Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · РОЖДЕНИЕ ИМПЕРИИ · СВЯТАЯ РУСЬ ПРОТИВ ВАРВАРСКОЙ ЕВРОПЫ ·
    В. Е. ШАМБАРОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото

    От автора.

    1.  Мир и европейское иго.
    2.  Россия в окружении врагов.
    3.  Государь Алексей Михайлович.
    4.  Испытания на прочность.
    5.  Москва златоглавая.
    6.  Скоморохи и “ревнители благочестия”.
    7.  Соляной бунт.
    8.  Европа в руинах.
    9.  Бунташная Англия.
    10.  Бунташная Франция.
    11.  Богдан Хмельницкий.
    12.  Соборное Уложение.
    13.  За веру и волю!
    14.  Сабли и дипломатия.
    15.  Шведская угроза.
    16.  Польша берет реванш.
    17.  Культура западная и восточная.
    18.  Фронда и фрондеры.
    19.  Край и конец земли Сибирской.
    20.  Семен Дежнев и Ерофей Хабаров.
    21.  Церковный Раскол.
    22.  Накануне большой войны.
    23.  Воссоединение.
    24.  На разных континентах.
    25.  Королевские забавы.
    26.  Русские атакуют.
    27.  Патриарх Никон.
    28.  Падение Вильно.
    29.  Казачьи струги на Балтике.
    30.  Воеводы и гетманы.
    31.  Что выше, священство или царство?
    32.  Украинская измена.
    33.  Кому верховодить в Европе?
    34.  Снова измена.
    35.  Даурия.
    36.  Медный бунт.
    37.  Дело патриарха.
    38.  Одолели!
    39.  Канцлер Ордин-Нащокин.
    40.  Царь-батюшка.
    41.  Как переделить мир?
    42.  «Золотой век».
    43.  Ну сколько можно измен?
    44.  Стенька Разин.
    45.  Артамон Матвеев.
    46.  Там русский дух…
    47.  Турция поворачивает на север.
    48.  Запорожское письмо султану.
    49.  Пираты, монархи и олигархи.
    50.  Химеры Версаля.
    51.  Государь Федор Алексеевич.
    52.  Пушки Чигирина.
    53.  Ромоданский шлях.
    54.  Годы реформ.
    55.  Страшные гари.
    56.  Хованщина.
    57.  Пушки Албазина.
    58.  «Священная лига».
    59.  Правительница Софья Алексеевна.
    60.  Крымская авантюра.
    61.  Перекоп.
    62.  Патриоты против западников.
    63.  Острова сокровищ.
    64.  Правительница Наталья Кирилловна.
    65.  К Черному морю!
    66.  Эпоха Просвещения.
    67.  На грани веков.

    Заключение.

    Список литературы.

  • Книги автора

    ОТ АВТОРА

    Помните, как начинаются сказки? В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь… Впрочем, нужно ли говорить о некоторых? В истории были времена, которые нам, из сегодняшнего дня, и впрямь могли бы показаться сказочными. Времена, когда Россия не озиралась на иностранцев, а иностранцы озирались на Россию – с восхищением, почтением, страхом. Когда чужеземных гостей поражало благосостояние простых русских людей. А мудрые властители считали главным своим долгом обеспечить правду и справедливость для всех подданных.

    Таким был, например, Иван Васильевич Грозный, заложивший основы православного «народного» царства, отстоявший его под ударами восточных завоевателей и западных держав, наметивший и распахнувший пути для расширения русских земель. Завершать начинания Грозного выпало другому царю – как ни парадоксально, носившему противоположное прозвище. Алексею Михайловичу Тишайшему. Он и в самом деле был Тишайшим. Но только до тех пор, пока никто не обидит русских и Православную Веру. А обидели – не взыщите, сами виноваты…

      Мчались быстрые гонцы с царскими распоряжениями, открывались ворота богато украшенных городов. С барабанным боем и развернутыми знаменами маршировали полки стрельцов, расцвечивая дороги колоннами алых, синих, малиновых кафтанов. Горделиво вышагивали копытами великолепные лошади. Сверкая кирасами и шлемами, текли потоки государевой конницы. Молодецки гарцевали драгуны, рейтары, гусары, колыхались в строю и поблескивали на солнце начищенные стволы солдатских мушкетов. Содрогалась земля под повозками и лафетами мощной артиллерии. Русские неудержимо наступали. С полей сражений, бросая оружие, бежали разгромленные польские армии. Горели и рушились шведские твердыни. Устилали трупами степь турецкие и татарские полчища. Меткие залпы отшвыривали прочь лавины китайцев и персов.   

    А под грозный рев пушек, под деловитый перестук топоров строителей, под благовест церковных колоколов и благодать молитв преобразовывалась и сама Русь. Воплощались пророчества о Третьем Риме, златоглавое Московское царство превращалось в несокрушимую и необозримую Российскую империю…

     1. МИР И ЕВРОПЕЙСКОЕ ИГО.

    Какой народ родился не генетическим путем, от общих предков, не юридическим – по законодательным актам, а духовным? Наш с вами, русский. Родился в купели Крещения из десятков славянских, финских, балтских, угорских племен, из германских и тюркских добавок – все они, принимая Православие, становились русскими. Какая страна несколько раз умирала и воскресала? Наша с вами, Святая Русь. Она погибала в грязи раздоров, в ярости усобиц, в пожарищах иноземных нашествий. Она искупала грехи смирением и молитвами, жертвами и доблестью, воинскими и созидательными трудами, прошла через кровавое покаяние Куликова поля и множества безымянных подвигов. В XVXVI в. она вновь поднялась над Восточной Европой…

    Хотя встать на ноги и окрепнуть ей было очень не просто. Ведь в это же время на юге наливалась могуществом Османская империя, раскинула владения от Алжира до Ирака, поглотила Балканы, Причерноморье, Крым, тянулась к Поволжью. Бурлил энергией и европейский Запад. Из феодального хаоса одна за другой возникали новоиспеченные державы – Франция, Испания, Англия. Римские папы одним росчерком пера делили земной шар, и в моря выплескивались хищные эскадры. Итальянцы монополизировали Средиземное море. Испанцы крушили древние цивилизации Америки, перехлестнули на Филиппины. Португальцы прибрали к рукам Бразилию, окружили петлей своих баз берега Африки, захватывали порты Аравии, Персии, Индии, Цейлон, Малакку, внедрились в Индонезии, Японии, Китае.  

    Началось повальное ограбление мира. В прежде нищую и темную Европу хлынули потоки богатств со всех континентов. Рим торжествовал. Папы считали, что исполняется их давняя мечта о мировом владычестве, причисляли все новые страны в число подданных «святого престола». Но эти же потоки богатств меняли облик западных стран. Наступила эпоха Возрождения с разгулом роскоши, изысков, излишеств. Рушилась католическая мораль. Зашаталась и католическая церковь. Она и раньше имела слишком сильную “мирскую” составляющую – папы, архиепископы, епископы, выступали не столько духовными сколько светскими властителями, а должности аббатов и священников оценивались только по размерам доходов. Соблазнов нового времени церковь не выдержала. Ее верхушка разлагалась, заражалась стяжательством и развратом.

    Европейская знать откровенно отбрасывала стесняющие ее христианские ограничения. Иконы заменяли картинами голых венер и аполлонов, евангельские истины – философскими умствованиями, магией, астрологией. А многих, наоборот, возмущало падение веры. Не заставили себя искать учителя, взявшиеся по-своему домысливать религиозные вопросы, и возникло несколько течений Реформации. Впрочем, проблемы веры оказывались при этом второстепенными. Выбирались те учения, которые казались выгоднее.

    Кого-то вполне удовлетворяло, что католические священники за мзду отпускают любые грехи. Так почему же не сохранить католицизм? Лютер отвергал верховенство пап, монашество, церковную собственность – что ж, германские и скандинавские дворяне с энтузиазмом приняли лютеранство, расхватали церковные земли. Анабаптисты проповедовали: если не признавать церковную власть, то зачем признавать светскую? Этим увлеклись крестьяне, громили и грабили всех подряд. В Англии бабник Генрих VIII всего лишь хотел жениться и разводиться по своему усмотрению. Поэтому ввел англиканскую церковь, сохранившую все обряды католической, но подчиняющуюся не папе, а королю. А Кальвин поучал, что каждый человек, вне зависимости от его земных дел, заведомо определен Богом к спасению или осуждению. Отличить “избранных” от “неизбранных” очень просто: тех, кого полюбил Господь, Он отмечает богатством. Участь “неизбранных” – повиноваться им и работать на них. Да и власть должна принадлежать не королям, а советам “избранных”.  

    Теории Кальвина очень понравились французским дворянам, они позволяли не повиноваться королю и бунтовать. Кальвинизм пришелся по душе и ростовщикам, купцам, банкирам. Они-то получались ох какими «избранными»! Особенно вольготно их каста устроилась в Нидерландах. Эта страна входила в состав Испании. Испанские дворяне захватывали колонии за океаном, погибали в боях, умирали от тропических лихорадок, но торговать и заниматься промыслами им категорически запрещалось. Их добыча перевозилась на голландских кораблях, продавалась на голландских рынках и утекала в кошельки голландских толстосумов. А когда они достаточно разжирели, то призадумались – нужны ли им испанский король, уплата церковной десятины и прочие помехи? Не лучше ли править самим как они сочтут нужным? Под знаменем кальвинизма Нидерланды восстали.

    Но и католицизм не собирался сдавать позиции. Рим развернул Контрреформацию. Точнее – Католическую Реформу. По сути, она тоже стала разновидностью Реформации, вылившись в кардинальные преобразования церкви. Руководство занялось ее “лечением”, исправлением нравов священнослужителей. Разрабатывались масштабные пропагандистские программы, на это нацеливались квалифицированные проповедники,  литература, искусство, система просвещения. А наряду с «пряником» совершенствовался кнут. Была реорганизована инквизиция, введена жесточайшая цензура. Возник орден иезуитов – фактически первая в мире разветвленная спецслужба, раскинувшая щупальцы на разные государства. Инакомыслящих тащили на пытки и казни, а по Европе заполыхали религиозные войны.

    В протестантском лагере оказались Швеция, Дания, Англия, Голландия, Венгрия, швейцарские кантоны, Германия разделилась на лютеранские и католические княжества. А главными защитниками католицизма объявили себя две ветви Габсбургов, испанские короли и германские императоры. Правда, и на международной арене религиозные противоречия становились не более чем поводом для чисто «мирского» соперничества. Например, во Франции удержался католицизм, но она издавна боролась за первенство с Габсбургами, поэтому приняла сторону протестантов [17].

    Дрались за верховенство в Европе, полезли и на другие континенты. Если Испания с Португалией покоряли страны и народы под предлогом обращения в христианство, прикрывались грамотами, полученными от римских пап, то их противники обходились без подобных формальностей. Причем тут христианство и папы, когда открылась возможность поживиться? Англичане утвердились в Северной Америке и Суринаме, учредили Ост-Индскую компанию, ее корабли ринулись на восток. Британцы охотно помогли персам и индусам воевать с португальцами, а за это получили право открыть фактории в иранских городах, построить первые крепости в Индии. Хотя они далеко не всегда играли в друзей. В Китае англичане сочли, что удобнее действовать напролом. Бомбардировали из пушек приморские города, вынудили правительство открыть порты для торговли.

    Нидерланды еще не завершили “освободительную” войну с испанцами, но собирали войска и корабли не для собственного освобождения, а для порабощения чужих земель. Голландские тузы тоже создали Ост-Индскую компанию, предоставив ей беспрецедентные права. Она имела свою армию, флот, получила право объявлять войны, приобретать территории, казнить и миловать. В общем, само государство превратилось в придаток компании. Ее директора входили в правительство, пользовались ресурсами всей страны, а в дела компании не мог вмешиваться никто. Голландцы активно взялись завоевывать Индонезию, возникла сеть портов и крепостей на Яве, Суматре, Борнео. У португальцев отняли Малакку, ряд островов, часть Бразилии, заняли о.Тайвань.

    Кроме Ост-Индской, Нидерланды основали еще и Вест-Индскую компанию. Взялись прибирать «бесхозные» острова в Карибском море. Заинтересовались меховой торговлей с индейцами, которую вели англичане, и на Гудзоне появилась колония Новые Нидерланды с центром в Нью-Амстердаме (ныне Нью-Йорк). Франция застолбила владения севернее, в Канаде. Колониальной державой решила стать и Швеция, в Америке образовалась Новая Швеция на месте нынешнего штата Делавэр. «Легальные» захваты перемешивались с пиратством. Английские, французские, голландские «джентльмены удачи» свирепствовали на морях, устраивали базы, где получалось зацепиться.

    Но и Рим не оставлял проектов мировой «католической империи». Военные операции широко дополнялись тайными. В католических странах папские уполномоченные пристраивались советниками к королям и вельможам, направляя их политику. В протестантских государствах иезуиты вели подрывную работу, устраивали заговоры, неугодные деятели погибали от рук убийц. А в страны Африки и Азии отправлялись десанты проповедников, попутно с религией внушали преклонение перед европейцами, готовили почву для дальнейших завоеваний.   

    России в полной мере пришлось столкнуться с западной экспансией. Причем итог борьбы сперва выглядел однозначным. Наша страна была совсем не большой и не такой уж могущественной, а врагов у нее хватало. От берегов Балтики на русские земли нацеливались Швеция и Ливонский орден, новгородцам и псковичам то и дело доводилось отражать их атаки. Сразу за Можайском начинались владения Литвы, а ее прочно подпирала Польша, оплот воинствующего католицизма. Пограничными городами были и Тула, Калуга, Рязань, за ними лежало Дикое поле, где хозяйничали крымские татары и ногайцы, подданные Османской империи. Поволжье принадлежало казанцам и астраханцам, союзникам крымцев и турок. Где уж тут было уцелеть Русскому государству?

    Но оно уцелело. Великие князья Иван III и Василий III сплотили вокруг Москвы удельные осколки, сдержали напор татар и католиков. Граница с Литвой начала вдруг сдвигаться не на восток, а на запад, до Смоленска и Чернигова. А первый русский царь Иван Грозный, поднял Россию в полный рост. Она сокрушила и присоединила Казанское и Астраханское ханства, в битве при Молодях наголову разнесла турок и крымцев, надолго отбила у Османской империи охоту наступать на север. Наоборот, теперь русские стали продвигаться на юг, строить гигантские оборонительные системы, Большую засечную черту от Алатыря на Ряжск, Орел, Новгород-Северский. Под ее прикрытием осваивались плодородные черноземные края, до сих пор лежавшие нетронутыми. От Астрахани русские ратники выдвинулись на Северный Кавказ, встали на Тереке. Подданными царя признали себя донские, запорожские, терские, яицкие казаки. Поморские моряки добрались за Урал, построили город Мангазею, а казаки Ермака одолели Сибирское ханство. Следом за ними двинулись новые воины, купцы, охотники, землепашцы. Государство прирастало новыми землями [130]…  

     

    2. РОССИЯ В ОКРУЖЕНИИ ВРАГОВ.

    Наша страна никогда не была изолированной от Европы. В Москве, Новгороде и других городах издревле гостили и торговали итальянцы, немцы, венгры, скандинавы, наезжали западные посольства [35, 90]. В XVI в. пожаловали и англичане с голландцами. Причем британцы, потерпевшие крушение в северных морях и спасенные русскими, объявляли, будто они “открыли” Россию – так же, как европейцы “открывали” Америку, Индию, Китай. Но держава Ивана Грозного была не настолько легкой добычей, как индонезийские или африканские султанаты, западным странам пришлось налаживать с ней нормальные взаимовыгодные отношения.

    Царь Иван Васильевич повел войну за балтийские порты, чтобы русские сами смогли включиться в международную торговлю. Под ударами государевых войск обрушился Ливонский орден. Но вот тут-то против России общим фронтом выступила половина Европы – Литва, Польша, Швеция, Дания, Трансильвания, их поддержали германский император и папа. В арсенале Запада, кроме мечей и пушек, нашлось и другое оружие, пропагандистское: соблазны европейских «свобод», нравов, образа жизни. Это оружие было совсем не безопасным. Под чужеземное влияние попадала знать, бояре завидовали положению польских панов, сильная власть царя раздражала их. То и дело они изменяли, составляли заговоры.  

    Рим не только вдохновлял, но и деятельно организовывал антироссийскую коалицию. Папская агентура блестяще провела операцию по слиянию Литвы и Польши. В этих странах был общий монарх Сигизмунд II, но поляки избирали короля, а у литовцев корона передавалась по наследству. Сигизмунда опутали иезуиты, при нем невесть откуда вынырнул проходимец Юрий Мнишек. Этот тип сосредоточил усилия на том, чтобы овдовевший король не женился и не заимел потомства, непрерывно поставлял ему на забаву самых симпатичных девиц. А когда Сигизмунд, истощенный чрезмерными удовольствиями, умер бездетным, польские магнаты заодно с католическим духовенством объединили два государства в одну республику, Речь Посполитую. Высокопоставленный иерарх иезуитов Антонио Поссевино посетил протестантскую Швецию, добился обращения в католицизм короля Юхана и заключения союза с поляками.     

     Тот же Поссевино побывал и в России. Предполагалось, что поражения на фронтах вынудят Ивана Грозного к уступкам, он согласится подчинить папе Православную церковь. Но здесь папские эмиссары успеха не достигли. Наша страна выдержала массированное наступление западных держав, неприятели захлебнулись кровью под стенами русских крепостей. А на “заманчивые” предложения церковной унии Рим получил твердый и однозначный отказ. Ну что ж, не получилось обработать царя – враги пошли иным путем. Очередной заговор организовал приближенный Грозного Богдан Бельский, связанный с поляками, подключил государева родственника Бориса Годунова. Бельский ввел ко двору нового врача Иоганна Эйлофа, который, кстати, неоднократно общался с Поссевино и другими иезуитами [76, 130]. Иван Васильевич был отравлен.     

    Но и эти темные дела не принесли католикам ожидаемого результата. Годунов сам рвался к власти и избавился от Бельского, отправив его в ссылку. Царь Федор Иоаннович оказался таким же ревностным поборником Православия, как его отец, и Россия ничуть не ослабела, готова была дать отпор любым захватчикам. Тем не менее, Рим очень уж разохотился распространить свое влияние на всю Восточную Европу. Чтобы сокрушить русских, возник проект объединить Речь Посполитую еще и со Швецией. Короля Стефана Батория, как и Грозного, извели ядом, и протащили на польский престол шведского принца Сигизмунда III. Он целиком пел с голоса папских советников, на Украине, в Белоруссии и Литве развернулась бешеная атака на Православие. Удалось перекупить нескольких православных епископов, и в 1596 г. была принята Брестская уния.  

    Правда, польско-литовско-шведская сверхдержава так и не сложилась. Шведские протестанты не захотели терпеть над собой ярого католика и лишили Сигизмунда III своего престола. Зато как нельзя лучше удалась диверсия в России. Горючий материал для нее накопило правление Годунова. Был зарезан царевич Дмитрий, обрушились репрессии на аристократов, способных стать соперниками Бориса в борьбе за власть. Получив вожделенную корону, Годунов взялся за реформы по европейским образцам, закрепостил крестьян, задумал ликвидировать казачество. А родственники и клевреты нового царя пустились во все тяжкие, безоглядно хищничали. Тогда-то и появилась фигура Лжедмитрия.

    Откуда? Достоверной информации об этом нет до сих пор. Но вокруг самозванца обнаружились те же самые личности, что и раньше были задействованы в тайных операциях Рима. Первооткрывателем” и главным покровителем Лжедмитрия выступил не кто иной как Юрий Мнишек. В свиту “царевича” вошла группа иезуитов – причем они заранее прошли солидную подготовку, свободно говорили по-русски и маскировались под православных священников. Когда отряды авантюриста вступили в Россию, в Италии было издано сочинение о “чудесном спасении царевича Дмитрия”, в точности повторявшее легенду, которую рассказывал о себе он сам. Книгу мгновенно перевели с итальянского на немецкий, французский, испанский языки и латынь, распространяли большими тиражами, а автором являлся… все тот же Поссевино [50, 71]. А в Москве был организован переворот в пользу самозванца, и возглавил его еще один наш “знакомый”, Богдан Бельский…

    Народ был сбит с толку, видел в Лжедмитрии сына Ивана Грозного, продолжателя его политики. Следом за ним появились другие самозванцы и авантюристы, страна взорвалась Смутой. А уж дальше открылась дорога и для интервентов. Рухнули структуры государственной власти. Города и села превращались в пепелища, по разным оценкам было уничтожено от четверти до трети населения. В Москве, Смоленске, Чернигове, хозяйничали поляки, в Новгороде шведы, по разоренным уездам свободно разгуливали банды татар и просто разбойников. В Риме пышно праздновались польские победы над “еретиками”, а при дворе Сигизмунда III открыто провозглашалось, что Россия должна стать “польским Новым Светом”. Соответственно, русским людям отводилась судьба американских индейцев.

    Однако праздновали слишком рано. Россия снова воскресла. Сохранилось Православие – оно и стало знаменем, собиравшим людей на борьбу. Высокую жизнеспособность показала система земского самоуправления, созданная в свое время Иваном Грозным, она смогла подменить государственные органы. Формировались рати, в 1612 г. они освободили Москву. На Земском Соборе наши предки сумели преодолеть внутренний раздрай, отбросить все личные счеты и избрали на царство Михаила Федоровича Романова. Тяжелая война продолжалась еще 6 лет. Но противники постепенно выдыхались.   

    Первой согласилась мириться Швеция. Подсуетились англичане, их посол Джон Меррик выступил посредником в переговорах – отнюдь не бескорыстно, за дипломатические услуги он получил право беспошлинной торговли в русских городах. Но шведы вернули Новгород. Они удовлетворились, отобрав у России Карелию и земли, прилегающие к Неве, Финскому заливу и судоходной р. Нарове. Удовлетворились не из-за того, что малонаселенные леса и болота представляли особую ценность. Нет, Швеция видела выигрыш в том, что отрезала русских, своих основных конкурентов, от моря. А в 1618 г. удалось заключить Деулинское перемирие с поляками. За Речью Посполитой остались все области, которые она сумела захватить и удержать к окончанию войны – Смоленщина, Черниговщина, Северщина.

    После 14 лет крови и хаоса Россия получила долгожданный мир. Фактическим властителем при молодом царе Михаиле стал его отец, мудрый и дальновидный патриарх Филарет. Под его руководством истерзанная страна выходила из разрухи, восстанавливала хозяйство, возрождала вооруженные силы. Филарет несколько лет находился в плену у поляков, и не по наслышке, а лично знал, что угроза с Запада никуда не исчезла. Его самого во время пребывания в неволе усиленно склоняли обратиться в унию. Филарет сумел схитрить – попросил, чтобы ему выделили лучших иезуитских преподавателей, разъяснили католическое богословие. Но от этих же “наставников” он собрал исчерпывающую информацию о замыслах католического руководства относительно России и Православия.

    Перемирие с русскими поляки рассматривали только в качестве временной передышки, паны постоянно бряцали оружием, не признавали царем Михаила Федоровича, сохраняли царский титул за своим королевичем Владиславом. Решающая схватка была впереди, и Филарет готовился к ней. В Европе в это время заваривалась крутая каша. Чехия восстала против германского императора. Сразу сцепились между собой немецкие католики и протестанты, подключились Испания, Нидерланды, итальянские княжества, Венгрия, Франция, Дания, Швеция. Грянула Тридцатилетняя война. Поляки в ней приняли сторону Габсбургов. Для России было вполне логичным поддерживать их врагов.  

    Филарет трезво оценивал возможности России. В сложившихся условиях возобновлять борьбу за выход к Балтике было бессмысленно. При тогдашних европейских порядках право на морскую торговлю требовалось подкреплять большим военным флотом, а строить его ослабленная страна все равно не могла. Поэтому патриарх взялся налаживать дружбу со шведским королем Густавом II Адольфом. Швеция стала первым государством, с которым Москва обменялась постоянными дипломатическими представительствами. А причины дружить были весомыми. Густав II Адольф был великолепным военачальником, создал лучшую в Европе армию. Громил немцев, датчан, испанцев, громил и поляков, отнял у них Ригу.

    Патриарх тоже начал военную реформу. В апреле 1630 г. был издан указ о формировании полков “иноземного строя”. За образец брались шведские войска, солдаты вооружались и обучались по шведским методикам, на должности офицеров и инструкторов приглашались иностранцы. Было образовано 10 таких полков – 6 солдатских, 2 рейтарских и 2 драгунских. Международная обстановка, вроде бы, обнадеживала. В Польше не прекращались гонения на Православие, украинские казаки и крестьяне поднимали восстания, присылали делегатов к царю, просили принять их в подданство. Филарет заключил союз с Турцией и секретное соглашение с Густавом II Адольфом: русские должны были ударить на Польшу с востока, а шведы с запада. А в 1632 г. умер Сигизмунд III, в Речи Посполитой настало “бескоролевье”. Россия объявила ей войну…

    Увы, расчеты не оправдались. Турция оказалась слишком ненадежным “другом”. Вассал султана, крымский хан, получил щедрую плату от поляков и ударил не на них, а в спину русским, сорвав все планы. В Речи Посполитой избрали на трон королевича Владислава, а украинские казаки уважали его, связывали с ним надежды на улучшение своего положения, ожидаемых восстаний не последовало. В боях Тридцатилетней войны пал Густав II Адольф. Власть в Швеции перешла к регенту, канцлеру Оксеншерне, врагу России, и наступление на поляков с запада он отменил. А в октябре 1633 г. скончался Филарет. В Москве пошел разброд, управление нарушилось.  

    Король Владислав собрал все силы, окружил армию Шеина, осаждавшую Смоленск. После тяжелых боев она согласилась на почетную капитуляцию, остаткам воинов разрешили уйти, сдав врагу артиллерию и обозы. Но и поляки, пытаясь развивать наступление, потерпели серьезные поражения. 3 июня 1634 г. был заключен “вечный” Поляновский мир. Россия все же выиграла войну, хотя и с минимальными результатами. Владислав IV отказался от претензий на русский престол, признал Михаила Федоровича “царем и братом”, Польша возвратила русским г. Серпейск с уездом. Но остальные утраченные земли остались под властью панов.

    В мирные годы продолжилось бурное развитие и укрепление нашей державы. Первые крупные предприятия мануфактурного типа в России появились еще в XVI в., примерно в то же время, что и на Западе. А при Филарете развернулась настоящая промышленная революция – попозже, чем в Голландии и Англии, но намного раньше, чем во Франции, Испании, Польше. После смерти патриарха правительство возглавил один из его ближайших помощников, двоюродный брат царя Иван Борисович Черкасский. Полезные начинания не заглохли, а получили дальнейшую поддержку.   

     В Москве был реконструирован Пушечный двор, иностранцы называли его “литейным заводом… где льют много пушек и колоколов”, были построены две “пороховых мельницы”, новый Печатный двор. Расширялись казенные предприятия – Оружейная, Серебряная, Золотая палаты, ткацкая Хамовная изба, появилась шелковая мануфактура – Бархатный двор. В полной мере действовала частная инициатива русских купцов, дворян, монастырей, крестьян. По всей стране организовывались красильные и белильные мастерские, кирпичные заводы, кожевенные, поташные, суконные, ткацкие, солеваренные предприятия, судоверфи.

    Речное судоходство на Руси вообще было очень интенсивным. Строились разные типы судов: челны (большие лодки), дощаники, насады, будары (грузовые баржи), струги – довольно крупные суда, достигавшие 30-35 т водоизмещения, были струги “с чердаки и чуланы” (с каютами и трюмами). В Холмогорах и Архангельске строились морские суда, кочи. А продукция здешних канатных дворов шла на экспорт, русскими канатами оснащались британские и голландские корабли. К подъему промышленности царская власть привлекала и иностранцев. Голландцы Марселис и Виниус получили лицензию на строительство Тульских “железоделательных” заводов, а итальянцы – Духанинского стекольного завода. В 1630-х гг эти предприятия вошли в строй, стали выдавать продукцию.

    Правительство Черкасского обратило внимание и на ошибки, проявившиеся в войне с поляками. В первую очередь они касались союза с Турцией. На него возлагались колоссальные надежды, а вместо пользы он обернулся бедствием. Как только царские войска ушли на запад, орды крымцев пожгли русские города, угнали множество пленных, на них пришлось перебрасывать все резервы. Словом, доверия такие «союзники» никак не заслуживали. Прежде, чем затевать новую схватку с Польшей, требовалось прочно прикрыть южные рубежи.

    Михаил Федорович и его бояре обратились к опыту Ивана Грозного. Его Большая засечная черта показала высокую эффективность, но обветшала, валы оплыли от времени. Был принят смелый план не ремонтировать ее, а строить новую, Белгородскую черту на 200-400 км южнее, от Ахтырки на Белгород, Новый Оскол и Тамбов. На пути татарских набегов вставала мощная преграда, а Россия прирастала новой широкой полосой плодороднейшей земли. Там смогли бы селиться крестьяне, росло производство зерна и доходы казны, царь получал возможность увеличить войско, наделить землей дворян, стрельцов, казаков.    

    Правда, в Москве понимали, что столь масштабное продвижение в Дикое поле, в Крыму и Турции воспримут отнюдь не восторженно. Неизбежны столкновения, а то и война. Но Михаилу Федоровичу и Черкасскому неожиданно подыграли донские казаки. Они верно служили царю, хотя при этом сохраняли почти полную самостоятельность, жили по собственным законам. В 1637 г. у них вызрела идея захватить турецкий Азов. Государю стало об этом известно, но и правительство задумало сыграть тонко. Делало вид, будто ничего не знает о решении казаков, что они промышляют сами по себе, хотя тайно помогло им, прислало дополнительные боеприпасы, деньги, специалистов-минеров, позволило набирать добровольцев. Азов был взят, донцы провозгласили его “вольным христианским городом”.

    Четыре года крымцы и ногайцы напрягали все усилия, чтобы отбить его, в 1641 г. султан прислал 180-тысячную армию. Османы рассвирепели и не собирались ограничиваться Азовом. Строили перспективы вообще оккупировать Дон, изгнать казаков, а потом развивать наступление на Астрахань и Казань. Но 6 тыс. казаков выдержали 4 месяца осады, 24 штурма и прогнали врага. Однако после перенесенных испытаний и донцы осознали, своими силами им город не удержать. Обратились к Михаилу Федоровичу, просили принять Азов «под государеву руку». На Дон поехала столичная комиссия, осмотрела крепость и выдала заключение – башни и стены совершенно разрушены, быстро восстановить их невозможно.

    А царь созвал Земский Собор. Делегаты от разных городов и сословий взвесили все «за» и «против» и постановили: Азов в подданство не брать, но и казаков в обиду не давать. В 1642 г. к развалинам прибыла свежая турецкая армию. Казаки на этот раз не пытались отстоять их. Разрушили остатки укреплений и ушли. Но за то время, пока они отвлекали на себя крымцев и османов, по русским границам удалось беспрепятственно возвести цепь крепостей, между ними протянулись сплошные валы, рвы, засеки. А на Дон по решению Земского Собора были направлены воеводы с отрядами стрельцов. Великая река и ее притоки окончательно вошли в состав России.

    Отношения с Турцией и Крымом после этого серьезно испортились. Но и со Швецией они стали совсем не блестящими. Победы на европейских фронтах кружили головы стокгольмским политикам. Канцлер Оксеншерна, правивший от лица малолетней королевы Христины, размечтался о создании обширной “Балтийской империи”. Еще не выпутавшись из Тридцатилетней войны, шведы напали на Данию. Косились и на Русский Север, на новгородские земли, начались пограничные конфликты. А трения с турками и шведами чрезвычайно возбудили Польшу. Здесь образовалась скандальная антироссийская партия во главе с Иеремией Вишневецким. Шумела, что не признает Михаила Федоровича царем, не намерена считаться с мирными договорами, призывала к новому походу на Москву. Паны устроили провокацию, перебили крымское посольство, возвращавшееся из России. А польские дипломаты в Стамбуле осаждали султана и великого визиря, предлагали союз.

    Над Россией нависла угроза войны с целой коалицией агрессивных соседей. Государь и бояре наращивали оборону. Солдатские полки, созданные Филаретом, были сохранены, их разместили возле шведских границ, в Олонце и Старой Руссе. А кавалерийские части расположили на южных рубежах, только рейтарские полки преобразовали в драгунские – тяжелой бронированной коннице было трудно гоняться по степям за татарами. Но и крестьяне приграничных районов привыкли жить в условиях постоянной опасности, хорошо владели оружием. Из них было сформировано еще 4 драгунских полка.

    Покойный патриарх Филарет стал автором не только военных и промышленных реформ. Он и его преемники в правительстве организовали отличную дипломатическую службу и разведку. В опасной ситуации 1640-х гг она сыграла свою роль. В Молдавию был заслан молодой дворянин из Пскова Афанасий Ордин-Нащокин. Для видимости он поступил на службу к господарю Василию Лупулу, но имел секретные задания. Образованный и обходительный, он сумел добиться искренних симпатий господаря и молдавских бояр, склонил их к сотрудничеству с русскими, передал через них в Стамбул истинную информацию об убийстве крымских послов.

    Среди православных подданных Османской империи и Польши Ордин-Нащокин навербовал агентов, через них досконально выяснил, что “партия войны” в Варшаве не так сильна, как хочет казаться, что паны всего лишь стращают русских и силятся натравить на них Турцию, а сами рассчитывают остаться в стороне. Удалось разузнать и о том, что творится в Стамбуле – у султана Ибрагима Безумного и великого визиря положение шаткое, население недовольно, бунтует, янычары волнуются. “Цифирными письмами” (шифровками) эти сведения пересылались в Москву, помогли выработать правильную линию.

    В Варшаву поехало посольство Львова, в Стамбул – Милославского. Как с поляками, так и с турками русские заняли твердую позицию, не позволили взять себя «на пушку». Такой тон оказался вполне действенным. Поляки подергались-подергались и пошли на попятную, отказались от претензий на спорные территории, подтвердили обещание соблюдать титул царя. Да и великий визирь Мухаммед-паша смекнул, что Россия жертвовать Доном не намерена, а на Польшу надеяться нечего. Ну а еще одно поражение, как под Азовом, обошлось бы ему слишком дорого – запросто лишишься власти вместе с головой. Для марки поломался, поспорил и подписал договор о “мире и дружбе”. Армию и флот Мухаммед-паша предпочел перебросить на другое направление – начал войну с Венецией, наметил отобрать у нее остров Крит.

    Перевели на другое направление и Ордина-Нащокина – на западное. Его направили в родной Псков, поручили создать разведывательную сеть в Литве, Прибалтике, скандинавских странах. Швеция по-прежнему вела себя беспокойно, и Михаил Федорович решил несколько охладить ее воинственный пыл, заключить союз с Данией. Возникло даже предложение скрепить его браком, выдать царскую дочь Ирину за датского принца Вольдемара. В общем-то в этом не было ничего необычного, русские государи издревле вступали в родство с западными и византийскими властителями, при Иване Грозном и Годунове зарубежные королевичи считали за честь жениться на царских родственницах.

    После Смуты авторитет России заметно упал, попытки Филарета сосватать за Михаила Федоровича датскую и бранденбургскую принцесс встретили высокомерный отказ. Но сейчас-то обстановка была иной. Наша страна опять вышла в число великих держав, а датчан шведы лупили в хвост и в гриву. Они с восторгом ухватились за русские предложения. Соглашались на любые условия, даже на то, чтобы их принца перекрестили в Православие. Вольдемар прибыл в Москву, был встречен с чрезвычайными почестями. Но произошло непредвиденное. Принц вдруг отрекся от всех договоренностей и наотрез отказался перекрещиваться. А браков с иноверцами русские законы не допускали.

    Впрочем, религиозные воззрения Вольдемара не играли никакой роли. Перемены объяснялись тем, что вмешалась Франция. Спохватилась, не желая упускать протестантские страны из-под своего влияния. Пока посольства ездили между Москвой и Копенгагеном, обсуждая женитьбу, французский кардинал Мазарини выступил в роли посредника и примирил Данию со шведами. А сейчас датчане панически боялись, как бы союз с русскими не рассердил Стокгольм, искали повод расстроить его.

    Разумеется, союз-то расстроился, но вдобавок разразился международный скандал. Королевич требовал отправить его на родину. Но ведь о свадьбе было уже объявлено, по понятиям той эпохи отказ Вольдемара наносил страшное “бесчестье” царю, царевне и всему государству. Принца задержали в Москве, пытались нажимом и уговорами все-таки склонить к согласию. Он упирался, дело зашло в полный тупик. Датчане возмутились таким обращением с принцем, принялись угрожать. В Польше немедленно воспрянула партия Иеремии Вишневецкого, требовала вступить в союз с Данией и вместе с ней бить русских… Но распутывать эти проблемы Михаилу Федоровичу уже не довелось.

     3. ГОСУДАРЬ АЛЕКСЕЙ МИХАЙЛОВИЧ.

    Царевич Алексей родился 19 марта 1629 г. Как велось на Руси, до пятилетнего возраста он воспитывался на “женской” половине дворца под опекой мамок и нянек, потом перешел на “мужскую”. Обучением Алексея занимались боярин Стрешнев, дьяк Прокофьев, подьячий Львов. Мальчик получил прекрасное для своего времени образование, освоил чтение, письмо, географию, арифметику, историю, церковное пение. Много читал, уже в 10 лет его личная библиотечка насчитывала 13 томов – там была православная литература, вышедший при Филарете русский учебник, “Букварь” Василия Бурцева, изданные в Польше на русском языке “Грамматика” и “Космография”. Позже эта библиотека непрестанно пополнялась.

    А “дядькой” Алексея, руководившим его воспитанием, назначили боярина Бориса Ивановича Морозова. Он был одним из богатейших людей России, считался “западником”. Охотно общался с иностранцами, обставлял свой дом по европейским образцам. Выписывал импортную мебель, книги, механические диковинки, украшал стены картинами голландских мастеров. Впрочем, в Москве в XVII в. жило и служило много чужеземцев, и “западничество” Морозова не представлялось чем-то предосудительным. Иначе разве назначили бы его воспитывать наследника? Боярин заказал и для царевича немецкий костюмчик, игрушечные доспехи европейского образца. Это тоже не считалось грехом.

    Но импортные вещи, обычаи, взгляды, не считались и идеалом, который надо непременно перенимать. Пользовались какими-то удобными предметами, и не более того. Наши предки отдавали себе отчет, что за границей своя жизнь, у русских своя. Само собой подразумевалось, что немецкое платье – лишь игра, маскарад. Алексею и в голову не пришло бы пойти в таком костюмчике на официальное торжество или в церковь. Ну а Морозов не только развлекал наследника, а учил его военному делу, основам дипломатии, русского права. Придумал специальные беседы – ставил те или иные вопросы и обсуждал их вместе с царевичем, добиваясь, чтобы он сам находил правильные ответы.

    Алексей был умным, энергичным и здоровым юношей. Он, как и его отец, любил верховую езду, охоту. Вера царевича в Бога была глубокой и искренней. Другом его детства стал постельничий Федя Ртищев – он был на два года старше Алексея и рос вместе с ним. Современники называли Федора “священномудрым” и “евангельским” человеком. Он и впрямь был необычной личностью – не имел врагов, прощал любые обиды, был начисто лишен честолюбия и какой-либо корысти. Через Федора Алексей приглашал к себе странников, паломников в святые места, ученых священников и монахов, слушал их рассказы.

    1 сентября 1643 г., на праздновании Нового Года, Михаил Федорович официально объявил народу сына в качестве преемника. А с весны 1645 г. царь начал прихварывать. Тогдашняя медицина помочь ему не смогла, государю становилось все хуже. В ночь на 13 июля он отошел в мир иной. В его браке с Евдокией Стрешневой родилось 10 детей. Но пережили отца лишь Алексей и три его сестры. 16-летнему наследнику пришлось принимать на свои плечи всю тяжесть государственной власти, сложные структуры управления, огромную державу.

    Даже полный титул, который отныне должен был носить Алексей Михайлович, был длинным и громоздким, расписывался на целую страницу: “Великий государь, царь и великий князь, всея России самодержец, Владимирский, Московский, Новгородский, царь Казанский, царь Астраханский, царь Сибирский, государь Псковский, великий князь Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский, и иных, государь и великий князь Новагорода Низовыя земли, Рязанский, Ростовский, Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондинский и всея северныя страны повелитель, государь Иверския страны, Карталинских и Грузинских царей и Кабардинския земли, Черкасских и Горских князей и иных многих восточных, западных и северных государств и земель отчичу, дедичу и наследник, государь и обладатель”.

    Впрочем, это не было чисто русской особенностью. Титулам во всем мире придавалось первостепенное значение, от титула монарха зависел авторитет его государства. Казалось бы, мелочь на сегодняшний взгляд – имя какого правителя в договоре должно стоять первым, а какого вторым? Чей посол сидит “выше”, а чей “ниже” на приемах? А в XVII в. на подобных “мелочах” строилась вся система международных отношений. Уступить кому-то первенство в “чести” понималось как признание чужого превосходства, автоматически вело к скатыванию государства вниз по лестнице дипломатической иерархии.

    Титул был неотъемлемой частью политики. Так, владетель крохотного Шлезвиг-Гольштейна именовался “герцог Шлезвигский, Гольштейнский, Стормарнский и Дитмарсенский, граф Ольденбургский и Дельменгорстский”. Пропустить в официальном документе, например, “графа Ольденбургского” означало усомниться в правах на обладание Ольденбургом. Это было смертельное оскорбление, подобного повода вполне хватало для войны. Аналогичным образом у французского короля титул включал все его провинции – он был одновременно дофином Дофинне, герцогом Валентинуа, графом Прованским, графом Барселонским и т.д. и т.п.

    У русских царей титул сложился исторически – он рос по мере присоединения к Москве Твери, Новгорода, Рязани. Когда начали подчинять сибирские племена, добавлялись “Обдорский”, “Кондинский”. Потом поняли, что уж слишком длинно получается, и закруглили общей фразой насчет “иных восточных и северных земель”. Некоторые части титула не означали реальных владений, а были символическими или выражали претензии государств. Отсюда осторожная формулировка насчет “западных земель”. А властители Грузии при Федоре Иоанновиче уступили царю титулы в обмен на денежную помощь. В обозримом будущем Москва никак не собиралась присоединять Грузию, но титулы приняла – запас карман не тянет, авось пригодится.

    Разумеется, молодому государю было невозможно сразу же подхватить колоссальную массу свалившихся на него дел. Потеряв отца, он не находил себя от горя. А мать, Евдокия, была женщиной скромной, незаметной, всегда держалась в тени, но настолько любила мужа, что утрата совсем сломила ее. Она пережила супруга всего на пять недель. Юный Алексей почти в одночасье остался круглым сиротой. Вторая трагедия вслед за первой потрясла его душу. Вместо положенных 40 дней он решил принять траур по родителям на целый год.  

    Но царю и незачем было самому вникать во все проблемы. По русским традициям, его опорой являлась Боярская дума. Она очень отличалась от собраний французской или немецкой знати, британской палаты лордов. На Руси боярство было не наследственным титулом, а чином. Его присваивали за службу. Представители аристократических родов начинали служить в званиях новиков или стряпчих, достойных производили в стольники. Следующей ступенью были окольничие – они находились “около” царя и входили в Думу. А уж дальше за те или иные отличия их могли пожаловать в бояре. Правда, иногда боярство давали родственникам царей и цариц. Но за особые заслуги выший чин могли получить не слишком знатные особы. А кроме них, в Думу входили думные дворяне, выходы из мелких помещиков, и думные дьяки – из служилых чиновников и простонародья. Например, в середине XVII в. в ней насчитывалось 29 бояр (5 не из знати), 24 окольничих, 6 думных дворян и 4 думных дьяка, и в целом Боярская дума была весьма копетентной и работоспособной.

    Конечно, собирать по любому поводу 60 с лишним человек было нецелесообразно, и при царе существовала более узкая “ближняя” или “малая” дума. Она-то и выполняла функции правительства, ведала текущими делами, а важные вопросы предварительно прорабатывала. Их выносили на обсуждение Боярской думы, которая принимала постановления, имевшие силу законов. Формула таких постановлений гласила: “Царь повелел, и бояре приговорили”.

    Структуру исполнительной власти составляли приказы, аналог министерств и ведомств. В разные годы их было от 30 до 50. Посольский приказ ведал иностранными делами, Разбойный – уголовными, Большой казны – финансами и т.д.  Штаты этих учреждений были минимальными: 2-3 дьяка (старшие чиновники), несколько подьячих (их помощников) и писцов. Весь центральный “бюрократический аппарат” составлял 600 – 1000 человек. И ничего, справлялись! В административном отношении страна делилась на уезды и волости. В уезды назначались воеводы, им подчинялись волостные тиуны.

    Но Россия не была абсолютистской державой. Еще Иван Грозный преобразовал ее в совершенно иной тип государства –  “народную” монархию. Православный царь опирался на своих подданных, а подданные видели защиту в лице царя. Сильная центральная власть дополнялась широкой земской демократией на всех уровнях. Деревенские общины, городские сотни, концы, слободы выбирали свои органы самоуправления. А в каждом уезде одновременно действовали три ветви власти – воевода, земский староста и губной староста. Земский староста и его помощники выбирались “всем миром”, ведали муниципальными вопросами , раскладкой и сбором налогов, разверсткой земли, строительством, торговлей. Губного старосту тоже выбирали – из служилых людей уезда, но он подчинялся Москве, Разбойному приказу, и расследовал уголовные дела. 

    А воевода являлся представителем государя, начальником гарнизона и судьей. Вмешиваться в дела выборных должностных лиц или смещать их он не имел права. Согласно Судебнику 1550 г., воевода не мог даже арестовать человека, не предъявив доказательства его вины земскому старосте и выборным целовальникам. Иначе староста был вправе освободить арестованного и вчинить воеводе иск “за бесчестье”. Хотя, с другой стороны, и назначаемая администрация контролировала “демократическую”. Ведь на выборах нередко побеждали местные толстосумы. Но если они начинали притеснять сограждан, те имели возможность обратиться к воеводе, который пересылал жалобы царю, назначавшему следствие. Впрочем, обратиться с челобитной непосредственно к государю имел право каждый житель России.

    Ну а в тех случаях, когда требовалось решить важнейшие вопросы государственной жизни, царь советовался со “всей землей”, созывал Земские Соборы. На них избирались делегаты от разных городов, разных сословий. Эту практику тоже начал Иван Грозный, и Земские Соборы обладали огромнейшими полномочиями: утверждали законы, определяли, стоит ли вступать в войну. Мало того, они имели право избирать царей! Этим правом пользовались четырежды – после смерти Грозного выбрали Федора Иоанновича (из двух кандидатур), потом Годунова, во время Смуты – королевича Владислава, и наконец – Михаила Романова.  

    Именно земские структуры, привычка русских проявлять инициативу, организовываться без приказов “сверху” спасли страну в хаосе Смуты – “вертикаль” власти погибла, но “горизонтали” уцелели, обеспечили сопротивление врагам. Те же самые особенности помогли России преодолеть разруху, снова достичь могущества и процветания – Михаил Федорович активно привлекал к работе правительства “всю землю”, при нем Земские Соборы созывались пять раз. Алексей Михайлович получил власть не по избранию, он был единственным претендентом на престол. Тем не менее, в Москве прошел Земский Собор, утвердил нового монарха на царстве и принес ему присягу от “всей земли”.

    Но в руководстве страны произошли значительные перемены. При юном царе главное место занял его воспитатель Морозов – Алексей Михайлович дружил с ним, привык внимательно воспринимать его советы. Прежние лидеры Боярской думы Иван Черкасский, Федор Шереметев, Никита Романов, Стрешневы, оказались оттеснены на второй план. Правительство возглавил сам Морозов, взял на себя управление приказами Большой казны, Стрелецким, Аптекарским и Новой чети (ведавшим доходами от винной монополии). Во главу Посольского приказа провел своего доверенного думного дьяка Назария Чистого, выдвинул князя Львова. А среди военных царь отметил Алексея Никитича Трубецкого. Он отлично проявил себя на воеводстве в Тобольске и Астрахани, умело организовывал оборону от кочевников. Потом командовал войсками на юге, прикрывал строительство засечных черт, готовил ратников к ожидавшейся схватке с Турцией. Алексею Михайловичу Трубецкой нравился, государь приблизил его, произвел в бояре. Что ж, хорошие военачальники были для России не лишними. Обстановка на границах оставалась тревожной…

     4. ИСПЫТАНИЯ НА ПРОЧНОСТЬ.

    Политическая карта мира в середине XVII в. очень отличалась от современной. Например, извечная соперница России, Польша, была огромной державой, включала в себя Украину, Белоруссию, Смоленщину, Литву, часть Латвии, Восточную Пруссию. Дании принадлежала Норвегия. Швеции – Финляндия, Эстония, север Латвии, захваченные у русских Карелия и земли возле Финского залива. Владения Турции охватывали Северную Африку, Ближний Восток, Ирак, половину Закавказья, Венгрию, Балканы, Северное Причерноморье. Турок называли “потрясателями вселенной”, они выставляли бесчисленные армии, имели первоклассную артиллерию и непобедимую пехоту – знаменитых янычар.

    Впрочем, русским больше досаждали не турки, а их вассал, Крымское ханство. Оно тоже было не маленьким, кроме Крыма, включало в себя южные степи, Кубань. А беда состояла в том, что крымские татары сделали главным промыслом охоту за невольниками. Их загоны непрестанно налетали то на Русь, то на Польшу. Москва была вынуждена каждый год откупаться от татар богатыми “поминками”, но и это не помогало. Если хан сам не шел на нашу страну, он отпускал “подкормиться” своих царевичей и мурз. Иначе он поступить и не мог – если бы он попытался запретить столь выгодные набеги, его свергли бы собственные подданные. А турецкий султан даже в те времена, когда заверял русских в дружбе или вступал с ними в союз, тоже не мог приструнить Крым. Татары отстегивали ему 10 % добычи, на работорговле гребли прибыли османские купцы, на их взятках и подношениях кормились султанские приближенные и советники.

    На юге существовало еще несколько полунезависимых образований. На территории нынешнего Ставрополья кочевала Малая Ногайская орда, она зависела от крымского хана. Между Волгой и Яиком (Уралом) обитала Большая Ногайская орда. А Северный Кавказ делился на десятки мелких княжеств – черкесских, осетинских, кабардинских, в Дагестане существовали ханство Аварское, княжество Эндереевское, шамхальство Тарковское, уцмийство Кайтагское, мойсульство Табасаранское, княжество Тюменское, владение Цахурское. Горцы западной части Кавказа подчинялись туркам и крымцам, нередко присоединялись к татарским набегам. А князья Восточного Кавказа приняли подданство царю. Условия им были предоставлены самые что ни на есть мягкие – они полностью сохраняли внутреннее самоуправление, обычаи, веру, не платили дани, к ним не назначалась царская администрация. Зато горцы получали право торговать в русских городах, нередко поступали на службу.

    Еще одним соседом России был Иран. В XVII в. он усилился, реорганизовал свои войска и начал войны с Турцией, пытаясь отобрать у нее Закавказье и Ирак. Персидские шахи старались дружить с Москвой, они закупали у русских огнестрельное оружие. Но и для нашей страны торговля с персами была крайне важной. Иран в это время стал главным мировым производителем шелка. А он очень дорого ценился на Западе – европейцы тогда мылись редко, и шелковая одежда была единственным эффективным средством от насекомых. Шелк везли по Волге, через Москву, и перепродавали через Ригу или Архангельск. Прямая торговля между иностранцами по русским законам запрещалась, на перепродаже богатели русские посредники, а в казну текли немалые пошлины. Англичане, голландцы, датчане, французы неоднократно уламывали царя дозволить им транзитную торговлю с Персией через Россию. Но государи строго блюли отечественные интересы и неизменно отказывали чужеземцам.

    Однако и с Ираном приходилось держать ухо востро. Персидские властители лелеяли надежды покорить Северный Кавказ. Периодически выбирали подходящие, как им казалось, моменты, посылали войска. В таких случаях царское правительство реагировало жестко, а при угрозе разрыва отношений иранцы, как правило, отступали. Шах Аббас II пробовал действовать и другими методами, исподтишка. Влезал во внутренние дрязги дагестанских и кабардинских князей, стравливал их между собой, чтобы поддержать ту или иную сторону и привлечь под свое покровительство. Но и эти потуги были почти безуспешными. Жители Кавказа знали, какие налоги дерет шах со своих подданных, и предпочитали держаться русских.

    В царствование Михаила Федоровича наша страна значительно расширила свои восточные пределы. Государевы служилые люди и “охочие” добровольцы закрепились в бассейне Енисея, здесь возникли русские города и остроги. Отважные землепроходцы перешагнули на другую великую реку, Лену, установили связи с монголами, казак Петлин “со товарищи” побывал даже в Китае. Но в степях Центральной Азии случилось грандиозное переселение. В Джунгарии кочевал многочисленный народ калмыков (ойратов). У них выделился энергичный вождь, хунтайджи Батур, объединил разрозненные племена в сильное государство, обрушился войнами на владения Бухары, Хорезма, казахских ханов. Но далеко не всем калмыкам понравилось подчиняться Батуру. Четыре племени, 40 тыс. кибиток, отделились и двинулись на запад. Эта масса добралась до Урала и соединилась с Большой Ногайской ордой. Калмыки с ногайцами принялись нападать на русские сибирские города, вторгались в Поволжье.  

    В общем, во всех приграничных районах России жизнь была весьма беспокойной. Деревни строились и земля возделывалась только вблизи крепостей, чтобы крестьяне по первому сигналу опасности могли укрыться за стенами. Строительство Белгородской засечной черты в значительной степени обезопасило южные рубежи, но сами по себе валы и засеки могли только задержать, а не остановить степняков. Оборонительные системы надо было защищать. Каждую весну сюда направлялись дополнительные войска. Из Москвы, Владимира, Рязани, Твери и других городов выходили стрельцы, отряды дворянской конницы, текли за сотни километров на юг. Дежурили до холодов, пока не минует самое удобное время для набегов, потом возвращались по домам.

    Гарнизоны стрельцов охраняли и Кавказ, несли службу в Терском городке. Крепостями были поволжские города – Астрахань, Царицын, Самара. Южный Урал прикрывала Уфа, низовья Яика – Гурьев. В Сибири неоднократно отражали врагов Тобольск, Тара, Туринск, Тюмень, Красноярск, Кузнецк, Ачинск, в плодородных районах на границе степей люди селились укрепленными слободами. Ну а передовым поясом обороны России служили казаки. Правительство привлекало их для участия в войнах, они выставляли в степи дозоры, сообщали воеводам ближайших городов об опасности. Нападали на татарские отряды, возвращавшиеся из набегов, отбивали полон. За это из Москвы на Дон ежегодно высылалось хлебное, денежное жалованье, сукно, порох, свинец. Перевалочным пунктом был Воронеж. Еще Филарет повелел основать там пристани и верфи, на них строились ладьи для перевозки грузов казакам.

    Запорожское Войско на Днепре числилось в подданстве Польши. Тем не менее, донцы и запорожцы считали друг друга братьями. Да и то сказать, те и другие казаки главной своей задачей видели защиту христиан от “басурманского” хищничества, противник у них был общий и нередко они действовали вместе. В ответ на нашествия крымцев стаи запорожских и донских челнов выходили в море, громили турецкие и татарские прибрежные города. Султанские и ханские жалобы сыпались в Варшаву, в Москву. Но русское правительство было себе на уме. Оно в полной мере использовало возможность поддерживать мир со Стамбулом и Бахчисараем, а «неофициально» сурово наказывать их за нападения. Бояре вежливо заверяли турецких послов, что казаки люди вольные, царя не слушают, в свою очередь вываливали жалобы на крымцев, а при этом на Дон отправлялось “государево жалованье”.

    Кроме Донского, по границам России сформировались Гребенское (Терское) и Яицкое (Уральское) Казачьи Войска. Как уже отмечалось, в 1643 г. Дон окончательно вошел под власть Москвы, туда были направлены отряды царских войск. Но Михаил Федорович полностью сохранил традиции казаков, их особые законы «войскового права», власть выборных атаманов. Воеводам было предписано действовать “за одно с казаками под атаманским началом”. А в Сибирь посылали служилых казаков. Их набирали из добровольцев, главным образом, на Русском Севере – из поморов, жителей Устюга, Вологды, Вятки, Перми. Они получали оружие, жалованье, но атаманы у них были не выборными, а назначаемыми – чин атамана соответствовал командиру над пятью сотнями.

    Смерть Михаила Федоровича сразу же сказалась на отношениях России с ее соседями. Правда, траур в Москве стал удобным предлогом замять затянувшийся скандал с Данией. Принца Вольдемара без лишнего шума выпроводили на родину – теперь свадьба царевны Ирины отменилась как бы по “уважительной причине”, без “урона чести”. Но поляки решили испробовать: вдруг у русских начнутся разборки, власть ослабеет, молодой царь растеряется? В Москву прибыл посол Стемпковский, повел себя нагло и высокомерно. Снова вспомнил о спорных территориях, предъявил ультиматум – уступить их, выдать православных перебежчиков-украинцев. Недвусмысленно намекал, что отказ будет означать войну. Однако в Посольском приказе было известно, что Польша сражаться не готова и не собирается. Сделали должный вывод, что Варшава блефует, пробует что-нибудь урвать нахрапом. Стемпковскому дали от ворот поворот.

    Оживились и Турция с Крымом. Договор о «мире и дружбе» заключали с Михаилом Федоровичем, а сейчас его не стало. Может, все-таки получится ликвидировать досаждающую помеху, донских казаков, расквитаться за Азов? В июле, когда еще звонили погребальные колокола по государю, крымский царевич Девлет-Гирей Нуреддин решил нанести неожиданный удар. На Дону в это время отстраивалась казачья столица, Черкасск, находились воеводы Кондырев и Красников со стрельцами, царское правительство поручило воеводам вербовать и “новых казаков” из желающих вольных людей. 5 тыс. татар скрытно подобрались к Черкасску и ночью налетели на город. Об этом им пришлось пожалеть. Сторожевая служба у стрельцов и казаков была налажена отменно, захватить себя врасплох они не позволили. Штурм отразили, многих атакующих положили на месте, и Нуреддин отступил на Кагальник. 

    Атаманы Петров, Васильев и воеводы обсудили положение и сошлись во мнении, что врагов надо проучить покрепче, иначе и впредь житья не дадут. Собрали 7100 казаков и царских ратников, пеших посадили на струги, конница пошла берегом. Спустились по Дону, оставили лодки, отыскали в степи лагерь Нуреддина. Вот у них-то атака получилась внезапной, разбитые крымцы покатились к Азову, послали туда гонцов с просьбой о подмоге. Из города выступил паша с 6 тыс. янычар и спагов (отборная турецкая конница). Теперь противники превосходили почти вдвое, навалились на атаманов и воевод, теснили их. Часть стрельцов была необстрелянными новичками, а “новые казаки” набирались кто откуда. Они запаниковали, побежали. Примчались к стоянке стругов, отчалили удирать, а «лишние» порубили, чтобы неприятели не погнались.

    Но настоящие казаки и опытные стрельцы устояли. Сомкнулись строем, упорно отражали атаку за атакой. Все больше татар и турок падали под меткими пулями и ударами сабель. Наконец, Нуреддин не выдержал, развернул своих всадников и повел к Крым. После этого и паше оставалось только отходить назад в Азов. А казаки и воеводы бросили конницу в преследование, трепали крымцев до самого Перекопа. С донесением о победе в Москву поехала станица во главе с атаманом Васильевым. Алексей Михайлович одобрил действия черкасских начальников, пожаловал “нашему Донскому Войску, атаманам и казакам, нашего царского величества знамя”. Похвалил “бившихся честно”, а дезертиров велел бить кнутом, “чтоб такое воровство другим было не в повадку”.

    На будущее казакам ставилась задача: “Крымцев и ногаев воевать, а с турскими людьми под Азовом жить мирно”. То есть, избегать столкновений с Османской империей, но ее разбойничающим вассалам государь больше спускать не намеревался. Хотя поражение ничуть не образумило татар. В декабре стало известно, что царевичи Калга и Нуреддин со значительными силами приближаются к русским пограничным городам. Царь назначил большим воеводой (главнокомандующим) Алексея Трубецкого. Он немедленно выехал в Тулу, быстро собрал войска, расставляя их на опасных направлениях. Крымцы узнали, что их уже ждут, и на рожон не полезли, ушли прочь.

    Алексей Михайлович и его бояре прекрасно понимали, почему султан и хан так настойчиво стремятся завладеть донскими землями. Понимали и то, насколько важно удержать их – это был стратегический плацдарм всей южной обороны России, а если понадобится, то и наступления. Но казаков в Войске Донском насчитывалось не так уж много, 10 – 15 тыс. Было решено подкрепить их. В 1646 г. Алексей Михайлович издал указ, официально дозволивший вольным людям всех сословий уходить на Дон. При этом молодой царь, как и его отец, не покушался на традиции казаков и их самостоятельность. Негласно признал даже право принимать беглых: “с Дона выдачи нет”. Эмигрант Котошихин писал: “А люди и крестьяне, быв на Дону хоть одну неделю или месяц, а случится им с чем-нибудь в Москву отъехать, и до них впредь дела не бывает никому, потому что Доном от всех бед освобождаются”.

    Конечно, далеко не все беглые и пришлые добровольцы пополняли ряды казаков. Они могли селиться на Дону, и не более того. Да и казаки взяли бы к себе не каждого. С одной стороны, кому интересно, если незнакомый человек подведет товарищей в бою, как уже случилось с воеводскими “новыми казаками”? С другой, присылаемое царем жалованье было ограниченным. Делить его на возрастающее количество людей казакам тоже не улыбалось. Но пришлые помогали осваивать донские края, платили подати в войсковую казну. А некоторые из них действительно приживались в казачьей среде, хорошо проявляли себя в караулах, в боевых действиях – таких на кругу верстали в Войско.

     На Дону были усилены и контингенты царских войск. В Астрахани для этого собирал ратников князь Семен Пожарский, по городам южной окраины – стольник Григорий Ромодановский. А в Стамбул отправилось посольство для непростых переговоров. Великий визирь, как и поляки, учитывал, что царь в Москве уже другой, молодой. Почему бы не попробовать воспользоваться? Грозно наехал на русских, принялся требовать «свести» казаков с Дона. Но ему дали понять, что новое правительство отнюдь не настроено сдавать позиции. Мало того, будет отстаивать их более решительно, чем прежнее. Послы твердо заявили, что об изгнании казаков даже речи быть не может, а вот с Крымом Москва поддерживает отношения только благодаря “дружбе” с султаном, и на все враждебные вылазки отныне будет отвечать.

    Слова подкрепили делом – летом 1646 г. Алексей Михайлович повелел готовиться к походу на Крым. Приказал “быть в сходе” дворянскому ополчению, стрелецкиим частям, полкам “нового строя” – “и драгуном, и солдатом”. В походе собирался участвовать и сам государь. Боярин Трубецкой был назначен «большим», а также «дворцовым» воеводой, под его начало передавался личный царский полк. На судоверфи в Воронеже развернулось строительство челнов и стругов. Турки об этом узнали от пленного казака, под пыткой он сообщил, что в Воронеже сооружают 500 стругов и 300 в Черкасске.

    Возможно, он преувеличил, запугивая своих мучителей, но в Стамбуле пришли в ужас. Струг брал на борт 50 – 70 человек, и 800 судов могли перевезти армию в 40 – 60 тыс. Великий визирь разбушевался. Велел посадить русских послов в Семибашенный замок, кричал на них – если хоть одна казачья лодка выйдет в море, “сожгу вас в пепел”. Требовал, “если хотите живыми быть”, послать гонцов и остановить нападение. Но положение самой Турции было сложным. Война с венецианцами за Крит оказалась не такой легкой, как сперва представлялось. Венеция была богатой республикой, нанимала солдат по всей Европе, османы завязли в боях. Поссориться еще и с Россией было для них совершенно некстати.

    Но на самом-то деле и Москва не испытывала никакого желания сражаться. На пути к Крыму пришлось бы преодолевать сотни верст безводных степей, полуостров защищали мощные укрепления Перекопа. Завоевать его в условиях XVII в. было невозможно. Поэтому подготовка похода являлась лишь масштабной демонстрацией, и своей цели она достигла. Турки покипятились-покипятились и… согласились подтвердить мир. Признали включение Дона в состав России, султан послал крымскому хану приказ прекратить провокации. А царь, соответственно, “смилостивился”, отменил поход.  

    Испытать русские границу на прочность решился и иранский шах Аббас II. А вдруг получится реализовать давние планы, влезть на Северный Кавказ? В качестве плацдарма для дальнейших захватов шах наметил Кайтаг. Отправил большое войско, оно погромило Дагестан, изгнало Кайтагского уцмия Рустам-хана, верного России, и на его место посадило ставленника персов Амир-хан Султана. Аббас распорядился построить крепость в селении Башлы, разместить в ней персидский гарнизон. Но другие горские правители сразу обратились к царю. Эндереевский князь Казанлип заверял его: “Яз с кизилбашскими (т.е. персидскими) и с Крымом и с турками не ссылаюсь, холоп ваш государев крепкий». Молил, если на него начнут посягать иранцы, «дать на помощь астраханских и терских ратных людей”.

    Алексей Михайлович тут же принял должные меры. К терскому воеводе полетел приказ привести войска в боевую готовность и выступить при первой необходимости. На Терек двинулись полки из Астрахани и Казани. А шаху был предъявлен ультиматум – немедленно очистить Дагестан. Аббас понял, что перемены в Росси ничуть не сказались на ее обороноспособности, предпочел отозвать своих воинов. Это чрезвычайно подняло авторитет нового государя среди кавказских жителей. Ему принесли присягу Тарковский шахмал, Аварский хан, Эндереевский князь, абазины, князья кумыков, Большая, Малая и Анзорова Кабарда. А поставленный персами а Кайтаге Амир-хан перетрусил, заверял терского воеводу, что готов быть “под его царскою и шах Аббасова величества рукою в опчем холопстве”, а ежели шах не будет возражать, то и в царском “неотступном холопстве”.

    Из Волго-Уральских степей России по-прежнему досаждали набегами калмыки с ногайцами. Алексей Михайлович и правительство Морозова наметили пресечь их безобразия. Способ выбрали такой же, как на юге – засечные черты. На р. Барыш была заложена крепость Корсунь, а на Волге – Симбирск. Между ними протянули Корсунь-Симбирскую линию протяженностью 165 верст. В лесах рубились сплошные засеки, непроходимые для конницы, на открытых местах копался ров и насыпался десятиметровый вал с частоколом. Через каждые 20-30 верст ставились острожки для дежурных подразделений, а в районе Тамбова Корсунь-Симбирская черта смыкалась с Белгородской. Таким образом, густонаселенные районы Центральной России оказались опоясаны единой системой укреплений.  

    Смена государя стала горячим временем для Посольского приказа. По дипломатическому этикету, о его восшествии на престол требовалось официально известить державы, с которыми регулярно контактировала Россия. Посольства с такими объявлениями были отправлены в Англию, Голландию, Данию, Швецию, Польшу, к германскому императору Фердинанду III. К восточной ветви калмыков, в Джунгарскую державу хунтайджи Батура, поехала дипломатическая миссия дьяка Грибова. Переговоры были успешными. Алексей Михайлович прислал Батуру грамоту, даровал ему право беспошлинно торговать в городах Сибири, пригонять лошадей для продажи в Астрахань, в Томске калмыцким купцам выделялось специальное место. А Батур, в свою очередь, согласился поддерживать добрые отношения с Россией, запретил своим подданным задевать ее владения.

     5. МОСКВА ЗЛАТОГЛАВАЯ.

    Венгерский путешественник Эрколе Зани писал о тогдашней Москве: “Я удивлен громадностью города. Он превосходит любой из европейских или азиатских… пешком ходить невозможно, и надо ездить. Для этого почти на каждой улице стоят наготове извозчики с санями и повозками. В городе живет несчетное множество народа – иные насчитывают миллион, а иные, более сведущие, более 700 тысяч. Без сомнения, он втрое больше виденных мною Парижа и Лондона. … Хотя большая часть строений там из дерева, однако снаружи они довольно красивы и вперемежку с хоромами бояр представляют чудесный вид. Улицы широки и прямы, много обширных площадей; выложен он толстыми круглыми сплошными бревнами… При каждом жилище или боярских хоромах дворы, службы, баня и сад”.

    Насчет 700 тыс. жителей иностранцы явно преувеличивали, но Москва и впрямь была одним из крупнейших городов замного шара. Павел Алеппский оценивал ее окружность в 30 верст, Таннер – в 45. Койэтт сообщал, что в городе насчитывалось 95 тыс. домов, “не считая дворов и церквей”. Отмечали и то, что русская столица была “богатейшим и прекраснейшим в мире городом” (Перри). “Климат в ней довольно мягкий и местоположение ее весьма красиво, она поражает своими приблизительно 2 тысячами церквей, которые придают городу великолепный вид” (Рейтенфельс). Голландский художник Корнелий де Бруин расхваливал “чрезвычайно красивые деревянные постройки” и множество “красивых каменных зданий”.

    Москва делилась на пять частей – Кремль, Китай-город, Белый город, Замоскворечье и Земляной город. Вид Кремля отличался от нынешнего. На гравюрах той эпохи перед нами предстает настоящий “сказочный” город – из-за стен видны многочисленные терема, фигурные кровли, башенки, флюгера. Но Кремль еще сохранял свое прямое назначение – крепости. Его стены были окружены глубокими рвами и “снабжены великолепными орудиями и солдатами”. Подступы к шести воротам прикрывались предмостными укреплениями (из них сохранилась только Кутафья башня). Водовзводная бышня играла роль водонапорной, в ней находился колодец и насосы для подачи воды. На Набатной башне висел сигнальный колокол. А на Спасской были часы с боем. Циферблат их делился не на 12, а на 24 часа, они вызванивали на колоколах “музыкальную гамму… наподобие чешских” (Таннер).

    Олеарий описывал: “Внутри Кремля находится много великолепных построек из камня: зданий, дворцов и церквей, которые заселены и посещаются великим князем, патриархом, знатнейшими государственными советниками и вельможами”. Хотя Кремль посещался не только “знатнейшими”, сюда мог зайти по своим делам любой простолюдин. Здесь располагались царские палаты, Грановитая и Золотая. В них принимали послов, заседала Боярская Дума. Но жил царь не в палатах, а в деревянном Теремном дворце. Он возвышался пятью ярусами, лучшие мастера вложили в постройки свое искусство и фантазию. Именно этот дворец придавал Кремлю “сказочный” вид фигурными маковками и башенками.

    Убранство государевой резиденции вызывало у посетителей не меньшее восхищение, чем ее внешний вид. “Изнутри дворцы настолько изукрашены и обвешаны персидскими коврами, столь восхитительно выработанными золотом, серебром и шелками, что не знаешь от удивления, куда направлять свои взоры. Там можно видеть такое собрание золота, драгоценных камней, жемчуга и великолепных предметов, что нет возможности всего описать” (Айрман). Комнаты обивались атласом, тисненой кожей, стены украшались затейливой росписью. Печи топились в подвалах, а горячий воздух шел по трубам и подовался в помещения через хитро устроенные “душники”. Охрану царя несли 2 тыс. стрельцов. В одну смену на посты выставлялось 250 человек. Это были отборные, вышколенные воины. Коллинз писал: “Телохранители и стража при его дворе стоят, как безгласные неподвижные истуканы”.

    Главной  площадью Кремля являлась Соборная. Ее окружали Успенский собор, собор Михаила Архангела (где была усыпальница царей) и Благовещенский (он считался семейной, “домовой церковью” государей). Второй площадью была Ивановская – названная по колокольне Ивана Великого. На ней находился самый крупный в мире колокол – 70-тонный Успенский. А всего колокольня Ивана Великого имела 37 колоколов – и “дискантовые”, и “альтовые”, и “теноровые”, и “басовые”, вместе они “составляют между собой музыкальную гармонию” (Таннер). На Ивановскую площадь выходило несколько приказов. Тут же, с крыльца, подьячие зачитывали указы и решения (отсюда и поговорка “орет на всю Ивановскую”). Кроме того, в Кремле располагались аптека, Оружейная палата, храм Ризоположения, Чудов и Вознесенский монастыри, подворья 8 других монастырей. В Чудовом действовала школа. В ней готовились квалифицированные священники, кадры для дипломатической работы.

    К Кремлю примыкал Китай-город. Его границы проходили примерно по нынешним Китайгородскому проезду, Старой и Новой площадям, Театральному проезду и Охотному ряду. Тут жили князья, вельможи, богатейшие купцы. Вокруг Красной площади находилось большинство приказов и Земская изба – центр городского самоуправления. Для оглашения указов и различных торжественных мероприятий служило Лобное место. Иностранцев удивляли огромные пушки – в обоих концах площади стояло по два орудия, в которых “человек может сидеть” (Павел Алеппский).

    Ну а сама Красная площадь была “полна торговцев, мужчин и женщин, рабов и праздношатающихся”. Она и прилегающие к ней улицы служили столичным рынком. Для разных товаров предназначались особые ряды. На Западе такого порядка не существовало, и европейцы хвалили его как очень удобный – “каждый, благодаря ему, знает, куда ему пойти и где получить то, что надо”. Торговых рядов было более 120. Хлебный, Калашный, Пряничный, Ветчинный, Сальный, Мясной, Просольный, Свежий (торговавший рыбой), Охотный, Капустный, Луковичный, Чесночный, Огуречный, Яблочный, Дынный, Кафтанный, Шубный, Кушачный, Шапочный, Рукавишный, Зеркальный, Фонарный, Иконный, два свечных.

    В других рядах торговали шелком и сукном, чулками, коврами, церковными облачениями и утварью, изделиями золотых дел мастеров, шорников, сапожников, скорняков. Особое место было отведено даже для старого тряпья – Ветошный ряд. Существовал и Книжный ряд “длиной в целую милю” (Айрман). То есть, спрос на интеллектуальную продукцию был немалый. А в Зелейном ряду, торговавшем лекарственными растениями и прочими медицинскими снадобьями, можно было нанять “лечьца”, “зубоволока”, “костоправа”, “кровопуска”, “бабичьих дел мастера”. Некоторые ряды были открытыми, из столов с навесами. Другие представляли собой шеренги и целые улицы каменных лавок.

    Русские изделия считались очень качественными. Павел Алеппский расхваливал котлы, сковороды, умывальники “превосходной работы”, Кильбургер – Лоскутный ряд  “где продают всякие вещи, а между оными прекраснейшие и дорогие, так что по справедливости можно считать его между лучшими рядами и назвать иначе”. Таннер высоко оценивал деревянные ложки и кубки “изящной формы”. Земская изба и городские чиновники наблюдали за чистотой на рынках, взимали пошлины. В отдельном месте цирюльники стригли и брили желающих – его называли “Вшивым рынком”. Разумеется, в насмешку – с насекомыми у чистоплотных москвичей обстояло куда благополучнее, чем у парижан и лондонцев. А неподалеку от Красной площади располагалось 200 винных и яблочных погребков. Это были не кабаки – тут продавали дорогие импортные вина, выдержанные меды, напитки из вишни и малины. Продавали оптом, в бочонках. Но желающий мог взять и в склянках, на пробу, тут же продегустировать разные сорта, закусывая наливным яблочком.

    На базаре осуществляли телесное наказание преступников – их так и называли “торговой казнью”. Но более серьезных преступников, осужденных на смерть, в центре города не казнили. Для этого был отведен пустырь на отшибе, на Козьем болоте. Центральная тюрьма располагалась в Кремле, в подвале Троицкой башни. В ней содержали подследственных. А в двух тюрьмах за Неглинной помещали тех, кто ждал отправки в ссылку.

    В Москве единовременно проживало до тысячи иностранных купцов. Для них предназначалось два двухэтажных гостиных двора, немецкий и персидский. При немецком, где продавались европейские товары, находились склады, большие городские весы, взимались пошлины, там же была биржа, где заключались крупные сделки. Персидское подворье было “просторно и имело резные деревянные палаты” (Бурх). По периметру, под сводом, устроилось 200 лавок, конторы менял, готовых поменять европейские, азиатские, русские деньги.

    Айрман описывал пестрые сборища “персиян, татар, киргизов, турок, поляков… лифляндцев, шведов, финнов, голландцев, англичан, французов, итальянцев, испанцев, португальцев, немцев из Гамбурга, Любека, Дании”. Отмечал, что рядом с их лавками постоянно околачивались “многие” русские, знающие иностранные языки, поэтому покупатель здесь “в любое время найдет переводчика, который быстро сумеет навязать свои услуги”. А всего в городе насчитывали до 40 тыс. лавок и магазинчиков. “В городе Москве помещается больше торговых лавок, чем в Амстердаме или хотя бы в ином целом княжестве” (Кильбургер).

    Чужеземцев поражало изобилие товаров, стекавшихся на рынки нашей столицы. Удивляли их и цены. Мясо было настолько дешево, что его продавали не на вес, а тушами или рубили на глазок. Кур и уток продавали “сороками”. Восточные товары попадали на Русь напрямую, без посредников, и стоили на порядок меньше, чем в Европе. Таннер писал: “Мелкие граненые рубины до того дешевы, что продаются на фунты – 20 московских или немецких флоринов за фунт”. Женщины из простонародья носили золотые и серебряные украшения, на праздники наряжались в шелка и бархат, для русских в этом не было ничего необычного. Пряности на Западе стоили баснословно дорого, а на Руси их могли себе позволить люди скромного достатка, добавляли в выпечку, делая пряники. Австриец Гейс, рассуждая о “русском богатстве”, констатировал: “А в Германии, пожалуй, и не поверили бы”.

    В Китай-городе находился и комплекс дипломатического ведомства – четыре больших корпуса Посольского приказа, а по соседству – Посольские подворье для иностранных делегаций. Это было внушительное строение, рассчитанное на 400 человек, с кабинетами, залами, жилыми и складскими помещениями. По углам подворье украшали башенки, а у входа высилась башня с тремя балконами на разных уровнях, чтобы чужеземные послы могли полюбоваться на Москву. Неподалеку располагались  “великолепнейшее здание” Печатного двора и Греческое подворье – для зарубежных православных делегаций. Парадными воротами в Китайгородской стене служили Неглинные. Они были покрыты позолоченной медью, а над воротами находилось помещение, из которого царь и царица “неофициально” наблюдали за торжественными въездами иностранных послов.

    На юг от Китай-города лежало Замоскворечье, стрелецкие и ремесленные слободы. От Красной площади туда вел “живой мост”. Вообще в Москве было несколько деревянных мостов на сваях, а этот был “на судах”, понтонный. Писали, что он “возбуждает большое удивление” – широкий и просторный, как улица. Настил был сделан из больших деревянных брусков и поддерживался на канатах, крепившихся к башням на берегах. “На этом мосту есть лавки, где происходит бойкая торговля; на нем большое движение; мы постоянно ходили туда на прогулку. По этому мосту идет путь в Калугу, Путивль, а также в Смоленск и страну ляхов; по нему беспрестанно движутся взад и вперед войска” (Павел Алеппский). До воды от настила было невысоко, и москвички использовали мост для стирки, здесь “каждый день видишь много женщин с бельем” (Таннер).

    А с трех других сторон, западной, северной и восточной, Кремль и Китай-город опоясывал Белый город. Его тоже окружала неприступная стена. Павел Алеппский описывал ее как чудо фортификации: “Она больше городской стены Алеппо и изумительной постройки, ибо от земли до середины высоты она сделана откосом, а с повышением до верху имеется выступ, и потому на нее не действуют пушки”. Бойницы имели наклон вниз, что позволяло простреливать “мертвое пространство” у стен. “Таких бойниц мы не видели ни в Антиохии, ни в Константинополе, ни в Алеппо”. Ворота прикрывали могучие башни с артиллерией.

    По берегам Неглинной и Яузы выстроилось множество мельниц, и в Белом городе был центр хлебной торговли, мучные лабазы. Тут располагались и скотный, мясной рынки. А с внешней стороны вокруг стен Белого города лежал Земляной город. Там находилось еще несколько рынков, торговали зерном, лошадьми, лесом. Можно было купить и готовые разобранные дома – только покажи, где ставить, и вмиг поставят. Земляной город и Замоскворечье защищал мощный вал из деревянных срубов, заполненных камнями и землей, он проходил примерно по линии Садового кольца. Коллинз писал об этой стене: “В ней бревен столько, что можно выстроить из них ряд лондонских тонкостенных домов в 15 миль длиной”. Но даже деревянные укрепления русские мастера постарались построить “весьма красивые”. Ворота и башни украшались декоративными надстройками. “Главные ворота велики и роскошны; близ них высится небольшая деревянная башня, где постоянно стоит часовой и на случай пожара и для означения деревянной колотушкой по доске ночных часов по захождении солнца”.

    Точнее, это был не только способ “означения часов”, но и переклички часовых – чтобы знать, все ли в порядке на постах (и что караульный не спит). Стрелец у Спасских ворот, услышав бой часов, ударял в специальную доску столько раз, сколько пробило часов. Другие, услышав его, били в свои доски, и так от центра прокатывалось до окраин. Русские вставали очень рано. Завтракали редко, ели дважды в день. Первым делом шли к заутрене. Иноземцы, расшифровывая русское выражение “сорок сороков”, пишут, что в Москве было 1,5 – 2 тыс. храмов и монастырей. А Павел Алеппский, гостивший по церковным делам, называет цифру 4 тыс. Среди них были и “домовые” церкви вельмож, богатых купцов, и большие храмы.

    Проспать службу было для москвича физически невозможно. Первым подавал голос патриарший колокол. По его сигналу начинали звонить колокола Чудова монастыря. А за ними созывали прихожан все остальные церкви. По воскресеньям и праздникам все утро стоял оглушительный перезвон, “от гула которого дрожала земля” (Павел Алеппский). Храмы являлись центрами не только духовной, но и общественной жизни. В каждой слободе, ремесленной общине, квартале, действовали “свои” главные церкви, в них народ собирался для выборов старост, сотских, десятских, сообща решал другие важные дела. В подвалах каменных храмов купцы хранили дорогие товары, земские власти – общественную казну, иногда и частные лица отдавали на хранение свои ценности.

    После молитвы начинался рабочий день. А после обеда русские укладывались на часок вздремнуть (просыпались-то ни свет ни заря). Если находились на базаре, то устраивались спать прямо на лавках, на телегах, а то и на земле. Хотя правильнее сказать, на “полу”. Вся Красная площадь и основные улицы были вымощены деревом. На них настилали бревна, а сверху накрывали слоем плоских плах. Правда, со временем на мостовую наносилась пыль, при дождях образовывался слой грязи. Но за состоянием улиц следили городские власти, собирали “мостовые деньги”, и когда грязи становилось много, улицу мостили снова – прямо поверх старого покрытия.

    По Москве шла “большая езда из одной части города в другую” (Таннер). Рейтенфельс сообщал, что “на каждом перекрестке и у каждых ворот стоит… наготове много извозчиков, то есть возниц, которые, договорившись за весьма малую плату, быстро доставят приезжего к месту, им указанному. ” Невилль отмечал, что их было около тысячи – с “маленькими тележками, запряженными в одну лошадь”. Были и экипажи “наподобие паланкина”, в них ездили по 5-6 человек. Чтобы пройти всю Москву пешком (иностранцы засекали), требовалось три часа. Но и в карете от центра до земляного вала добирались за час. Причем извозчиков вплоть до 1670-х – 1680-х гг иноземцы описывали в качестве диковинки, подробно разъясняли, что это такое. Потому что на Западе городского транспорта еще не было – если нет собственной кареты или телеги, топай пешком.

    Впрочем, европейские города во многом отличались от русских: размерами, обликом. Они застраивались очень тесно, ширина улиц не превышала 2 - 4 м, двух- и трехэтажные дома заслоняли солнце, на уровне первых этажей всегда было темно и сыро. Большинство улиц не мостились, а посреди делались канавки, куда прямо из окон выплескивались нечистоты. Большой город путешественники чуяли издалека – по смраду. Ну а русские любили жить просторно. Московские улицы достигали в ширину 6 – 16 м, во дворах были большие сады и огороды, весной столица утопала в цветах, летом в зелени. В Земляном городе и Замоскворечье улицы представляли собой эдакие “микрорайоны” из 30-40 домов, а пустыри между ними специально не застраивались, зеленели рощицами и полянами. Тут пасли скот, проводили всякие “народные гуляния”.

    Павел Алеппский писал:“При каждом доме есть непременно сад и широкий двор, оттого говорят, что Москва обширнее Константинополя и более открыта, чем он; в этом последнем все дома лепятся один к другому, нет открытых дворов, и дома в связи между собой. Поэтому, когда случается пожар, его не могут погасить. В Москве же много открытых мест и ее улицы широки, и когда случится в ней пожар, его быстро гасят”. Но тут он ошибался, справиться с огнем было совсем не легко. Ведь Москва была в основном деревянной (и оставалась таковой вплоть до 1812 г). Поэтому власти уделяли первостепенное внимание противопожарной охране. В кварталах назначались объезжие “для осмотру огня и воды”. Контролировали во всех дворах правила обращения с огнем, наличие средств пожаротушения. А если город где-то заполыхал, на ликвидацию бросали стрельцов. Уже существовали пожарные команды с помпами, обозами повозок, лошадьми. Но дома, охваченные пламенем, не гасили, это было бесполезно. Огню преграждали путь кожаными щитами, поливали их водой, ломали здания по соседству с загоревшимися – потом на лесном рынке можно было дешево купить новые.

    Стрельцы играли и роль полиции. Кроме боевого оружия, им выдавали короткие плетки, они использовались как нынешние милицейские дубинки. Государство высоко ценило службу стрельцов. Им выдавали красивую форму, платили жалованье, а вдобавок разрешали торговать и заниматься ремеслами без пошлин и налогов. В Москве существовало несколько богаделен для престарелых и увечных стрельцов, их содержали с женами и детьми за царский счет! Вот такого уж точно ни в одной европейской стране не было. А наряду с государственной, действовала общественная служба охраны порядка. Во всех кварталах и слободах земские власти наряжали жителей в караулы, по очереди дежурить по ночам.

    Москва славилась и своими банями. Во дворах строились частные, а по берегам Москвы-реки и Яузы целыми шеренгами дымили “государевы”. Их подробнейшим образом описывали все иностранцы, оставившие воспоминания о нашей стране. Для них бани выглядели особой достопримечательностью. Но относились к ней по разному. Шведы любили париться и отзывались о русских обычаях восторженно: “Ни в одной почти стране не найдешь, чтобы так умели мыться, как в этой Москве”. Но в других западных странах люди почти не мылись. Англичане, например, доказывали, что купание портит цвет кожи и вызывает болезни. Они специально шли в бани, как на экскурсии, поглазеть на экзотику, а главным образом, конечно, на голых “московитянок”.

    У русских мужчины и женщины раздевались и парились отдельно, но не стеснялись выбегать в чем мать родила за водой, окунуться в реке, а зимой в проруби или снегу.  Это не считалось неприличным и не предполагало какого-либо разврата. В бани ходили не реже двух раз в неделю, часто целыми семьями. Летом из-за опасности пожаров личные бани топить запрещалось, и все население мылось в общественных. А если посторонние увидели чьи-то прелести, ну что ж – баня есть баня, к такому относились спокойно. Не будешь же купаться, закутавшись в одежду. Но голландцы, англичане, немцы, австрийцы лезли именно на “пикантные” зрелища, после чего глубокомысленно рассуждали в своих сочинениях о “варварстве” и “безнравственности” русских. Хотя тут, разумеется, можно поспорить, что более “нравственно”, мыться или подглядывать за моющимися?

    Валами Земляного города защита Москвы не ограничивалась. Внешним поясом обороны служило кольцо укрепленных монастырей. А на дорогах, на дальних подступах, стояли заставы, шлагбаумы, рогатки. Но и жителям было уже тесно в замкнутом пространстве валов и стен. За их пределы выносились ремесленные слободы, где производство было связано с огнем – гончарные, кузнечные. За чертой стен раскинулись и мусульманские слободы с мечетью. Кроме того, Алексей Михайлович вынес “в поле” кабаки. Напившийся гуляка мог отлежаться где-нибудь под кустиком, не оскорбляя взоров прохожих.

    Окрестности Москвы были очень живописными, изобиловали лугами, дубравами. Среди них там и тут виднелись многочисленные деревни, загородные дома вельмож. Несколько сел являлись царскими резиденциями – Измайловское, Преображенское, Коломенское. Их украшали пышные сады, “наподобие итальянских” (Таннер). В Преображенском все было устроено для соколиной охоты. В Измайлове находился зверинец, “или, лучше сказать, лес, обнесенный забором  и наполненный стадами разных животных, а близ него изящное здание для приготовления лекарств из садовых врачебных растений” (Рейтенфельс). Рядом с Москвой располагались и ямские станции, “помещения ямщиков как бы опоясывают город” (Рейтенфельс). Аналогов ямской почты на Западе тоже не существовало, а на Руси государь и правительство имели возможность в любой момент направить распоряжения в другие города, и гонцы на сменяющихся лошадях мчали их в самые отдаленные уголки обширной державы.

    6. СКОМОРОХИ И “РЕВНИТЕЛИ БЛАГОЧЕСТИЯ”.

    Простым русским людям в XVII в. жилось не в пример лучше, чем это будет в последующие времена, когда верхушка общества начнет ориентироваться на Европу, без счета транжирить деньги на балы, карты, привозные дорогие вещи. Современники отмечали, что на Руси царил достаток всего необходимого, Хуан Персидский удивлялся: “В этой стране нет бедняков”. Налоги по сравнению с другими государствами были довольно низкими. Царь вовсе не стремился выжимать из подданных последние копейки. Только в особых случаях (например, для войны) собирался чрезвычайный налог, “десятая деньга” или “пятая деньга”, когда все имущество оценивалось, и в казну вносилось 10 или 20 % стоимости. Но такой налог вводил Земский Собор, если он решал, что дело важное, и требуется раскошелиться “всем миром”.

    А если острой необходимости не возникало, русские властители не мешали людям наживаться и богатеть. В конце концов, это оказывалось выгодным и для царя. Народ развивал собственные хозяйства, торговал, занимался промыслами, а тем самым укреплял и обогащал всю державу. Даже разорившимся старались помогать. Олеарий писал: “Государь… не желает допустить, чтобы хоть один из его крестьян обеднел. Если кто-нибудь из них обеднеет вследствие неурожая или по другим случайностям и несчастьям, то ему, будь он царский или боярский крестьянин, от приказа или канцелярии, в ведении которых он находится, дается пособие, и вообще обращается внимание на его деятельность, чтобы он мог снова поправиться, заплатить долг свой и внести подати начальству”.

    Денежки у русских водились. Они любили принарядиться. Мужчины носили расшитые сорочки, долгополые, до земли, кафтаны разных видов: зипуны (более легкие), однорядки (вроде легкого пальто), праздничные терлики, ферязи. Шапки делались в виде колпака с меховой опушкой. В холодное время или для красоты надевали шубы, их шили мехом внутрь, покрывали сукном или бархатом. Женщины поверх исподних и “красных” рубах наряжались в сарафаны, дополняли их курточками – летниками, душегреями, телогреями. Носили и шубки. Замужняя баба должна была убирать волосы под сетку-волосник и платок-убрус, “опростоволоситься” считалось позором. А девицы сооружали сложные и замысловатые прически, вплетали в косы не только ленты, а золотые нити и кисти, жемчужные цепочки. Выходное платье, мужское и женское, и даже голенища сапог, женские башмачки, украшались золотым шитьем, тиснением, мелким жемчугом. Все было ярко, нарядно, жизнерадостно.

    Наши предки любили и вкусно покушать. В документах того времени сохранилось немало рецептов блюд, от которых потекли бы слюнки у сегодняшних гурманов. Но выпивали гораздо меньше, чем сейчас. Хмельные напитки являлись государственной монополией, гнать их самим воспрещалось под страхом тяжелых наказаний. Продавали их только в кабаках, количество которых было ограниченным. Спиртное употребляли в праздники, на семейных, городских или государственных торжествах. А человек, в будни шатающийся пьяным по удицам, запросто мог попасть в бражную тюрьму и получить для протрезвения батоги. Разумеется, были и пьяницы. Но их считали отщепенцами, деревенская или ремесленная община брали их на поруки, старались как-то повлиять и поставить на путь истинный. Если же не помогало, община могла просто изгнать позорящих ее людей.

    На Руси было закрепощено не более половины крестьян, и само крепостное право весьма отличалось от тех форм, какие оно примет в XVIII - XIX вв. Человека никто не мог продать или купить, распоряжаться его судьбой. Он был только “прикреплен” к земле. Соответствующим юридическим статусом обладала именно земля, а не крестьяне. Если деревня была “черносошной”, владелец земли платил подати в казну. Если “обельный”, он “обелялся” от обязанностей по отношению к государству и нес подати и повинности в пользу помещика-дворянина, вотчинника-боярина, монастыря. Причем крестьянин, как свободный так и крепостной, считался хозяином своей земли! Мог распоряжаться ею в завещании, подарить, продать. Но… тот, кто купил землю, приобретал вместе с ней “тягло”. Отныне обязанности перед государством или помещиком должен был исполнять он, а продавший землю освобождался от них.

    В стране насчитывалось 923 города. Они тоже делились на “черные” слободы и сотни – то бишь, платившие налоги, и “обельные”, принадлежавшие частным лицам или монастырям. В городах жили служащие, ремесленники, купцы. Часто лавочки открывались прямо дома, при мастерской – приходи покупать продукцию в любое время. Но вообще торговля была очень развитой, уже сформировался общероссийский рынок, разные города и уезды специализировались на тех или иных видах товаров. Кроме Москвы, важными торговыми центрами являлись Архангельск, Астрахань, Казань, Новгород, Псков, Ярославль, Устюг, Брянск, Нижний Новгород. Действовали оживленные ежегодные ярмарки – Макарьевская, Ирбитская, Тихвинская, Свенская, Ямышевская.   

    Выделились и крупные купцы, промышленники, ничуть не уступавшие по деловому размаху западным воротилам: Строгановы, Светешников, Шорины, Патокины, Филатьевы, Босые, Ревякины, Балезины, Панкратьевы, Усовы, Стояновы, Емельяновы. Но на Руси считалось, что человек, сумевший нажить большое состояние и распоряжаться им – ценный специалист, его опыт надо использовать. Таким предпринимателям жаловался чин “гостя”, они получали прямой доступ к царю, освобождались от податей, становились советниками и финансовыми агентами правительства. Через них велась казенная торговля, им передавали подряды на строительство, поставки для армии.

    Следующими по рангу за гостями являлись около 400 купцов гостиной и суконной сотен (гостиная вела торговлю со странами Востока, суконная – Запада). Они также пользовались значительными привилегиями и льготами, играли важную роль в государственных и городских делах. Но торговлей и предпринимательством на Руси занимались все без исключения сословия – бояре, военные, посадские (горожане), крестьяне. Даже Церковь ничуть не уступала в инициативе мирским собственникам, в ее владениях возникали большие и развитые по тому времени предприятия, продукция ее хозяйств шла на эскпорт, монастырские корабли бороздили реки и моря.

    Впрочем, Церковь обладала в нашей стране особым статусом. Она не относилась к государственным учреждениям, но и не отделялась от них. Она была душой государства. Разве может организм существовать без души? Православие являлось основой жизни. Оно пронизывало каждый день, каждый шаг русского человека. Слова “русский” и “православный” подразумевались синонимами. А обходиться без веры в Бога – такой нелепости никто попросту не понял бы.

    Католик Кампензе в докладе римскому папе отмечал, что “они (русские), кажется, лучше нас следуют учению Евангельскому”. Павел Алеппский описывал, как вели себя в храмах прихожане: “Люди стоят, будто к месту приросли, в продолжение всей службы – кто совершенно неподвижно, кто непрестанно склоняясь в молитве. Видит Бог, сколько длинна их молитва, песнопения и богослужения. Привычка сделала их нечувствительными к усталости… Удивительнее всего было видеть, как отроки и малые дети, сыновья высших государственных сановников, часами стоят с непокрытой головой, ни одним движением не выдавая своего нетерпения”.

    На Руси числилось 13 тыс. храмов, 1200 монастырей, 150 тыс. священников, 15 тыс. монахов. Патриарх, митрополиты, епископы располагали обширными землями, многочисленными селами и слободами, у них имелись собственные аппараты чиновников, финансовые и хозяйственные органы. В Церкви действовала отдельная система суда. Все лица, относящиеся к церковным структурам, светскому суду не подлежали – за исключением уголовных преступлений. Хотя сущность и предназначение церковной собственности разительно отличались от западных понятий. Еще св. Владимир Креститель ввел апостольское правило, что достояние Церкви – “нищих богатство, церквам, монастырям, пустыням подъятие, живым прибежище, а мертвым памяти”. Эта собственность служила не для обогащения отдельных лиц и семей, а являлась как бы резервом государства и народа, неприкосновенным запасом, который расходовался в годы стихийных бедствий, голода, тяжелых войн.

    Но в Церкви успели накопиться изрядные проблемы. Богослужебная литература долгое время была рукописной. Печатание книг началось в XVI в., однако их не хватало, по-прежнему ходили рукописные издания, с них делались копии. А оригиналы отличались друг от друга, были переводы с греческих, южнославянских книг, они выполнялись в разное время, разными переписчиками, при этом вносились искажения. Кроме того, греческая и русская церкви в значительной мере развивались независимо. Когда Русь принимала крещение, в Византии было принято совершать крестное знамение двумя перстами (что символизировало единство божественной и человеческой природы Христа), а позже у греков утвердилось знамение тремя перстами (что символизировало единство Святой Троицы). Существовали различия в направлении движения крестного хода – “посолонь” (по солнцу) и “противосолонь”, в служении литургии на семи или пяти просфорах, в двукратном или трехкратном славословии Аллилуйя (“хвалите Бога”).

    А сама Россия вырастала из многих земель, обломков удельных княжеств и покоренных царств, раскинулась на тысячи верст, попробуй-ка доберись в каждый уголок! Священнослужители требовались всюду, но далеко не везде их подготовке уделялось должное внимание. Отец-священник обучал сына, наставник ученика, те ехали сдавать экзамены в епархию, а уж насколько строго проверялись их знания, зависело от епископа и его чиновников. Попадались и необразованные служители, непригодные для своих постов по характеру или склонностям, подверженные пьянству. Правда, на Руси прихожане избирали священников, об этом составлялись особые договоры, где перечислялись их обязанности и статьи доходов, нерадивых и негодных выгоняли в три шеи.

    Но такой порядок имел и обратную сторону. Священникам никак нельзя было ссориться с паствой. Поэтому в народе сохранялись остатки древнего язычества – всевозможные колядки, гадания, купальские игры, хороводы, масленицы. О религиозной подоплеке давно было забыто, подобные праздники успели превратиться в безобидные обычаи, и священнослужители смотрели на них сквозь пальцы. Однако бывали и так, что языческие учения маскировались христианской символикой, разносились по стране “каликами перехожими”, всякими ложными “пророками”. Православие засорялось еретическими “евангелиями”, “житиями” и пр. Засорялось и домыслами, когда народные приметы и суеверия, порой чисто местные, признавались установлениями “от Бога”.   

    Ереси проникали и из-за рубежа – протестантские, каббалистические. В Италии развернулось печатание книг для униатской церкви на славянском языке. Они попадали и в Россию: попробуй-ка найди отличия. Были и случайные посторонние влияния, вроде бы, не еретические. Например, новгородские и псковские мастера научились создавать иконы “фряжского письма”, перенимали манеры западной живописи. Но они не соответствовали православному канону, вносили разброд и споры в духовную жизнь.

    Попытки унифицировать православные обряды начались еще при Иване Грозном. Стоглавый Собор выработал общие церковные правила, осудил троеперстное крестное знамение и утвердил двоеперстие. Развернулась борьба с лжепророками, “жидовствующими” и другими сектами. Царь и митрополит святитель Макарий собирали образованных богословов, выправлявших и готовивших к печати духовную литературу. Эту работу продолжил Филарет. При Печатном Дворе он организовал службу квалифицированных “справщиков”, открыл школы для обучения священнослужителей.

    Но на Украине процесс шел иначе. Активно действовали католические и протестантские проповедники, стараясь перетянуть к себе людей. Иезуиты открывали по разным городам великолепные школы. Туда бесплатно принимали всех – православных, протестантов. Эти школы давали лучшее светское образование, а католицизм никому насильно не навязывали. Считалось, что “семена”, зароненные в души учеников, будут прорастать сами по себе, исподволь. Украинскому православному духовенству, чтобы противостоять врагам, требовалась серьезная подготовка. Нужно было уметь вести богословские дискуссии, изучать логику, риторику, философию, латынь. Православные братства создавали свои школы, не уступавшие иезуитским. Киевский митрополит Петр Могила организовал Киево-Могилянскую академию.

    Раз за разом поднимались и волны гонений на Православие. Многие украинские священники и ученые монахи эмигрировали в Россию. Политический вес Москвы очень вырос, на нее с надеждой поглядывали балканские народы. Царь и Московская патриархия оказывали покровительство единоверцам в Османской империи, оттуда приезжали греческие, сербские, болгарские, молдавские, румынские священнослужители. Но… веру-то считали единой, а при встрече вдруг всплывали упомянутые нестыковки в обрядах. Возникали сомнения, как же так? А Киевский митрополит, при всей своей приверженности Православию, не желал подчиняться Московской патриархии, ориентировался на Константинопольскую, поэтому украинские и белорусские священники тоже придерживались греческих правил.  

    Алексей Михайлович был набожным юношей, а смерть родителей настроила его еще теснее и глубже обратиться к Господу. Вместе с патриархом Иосифом государь решал вопросы о строительстве новых храмов и монастырей, посылал туда книги и утварь. По указу царя состоялось перенесение в Москву Страстной иконы Богородицы Одигитрии, на месте ее встречи у Тверских ворот был заложен храм, а позже устроен девичий Страстной монастырь. Но такими заботами Алексей Михайлович не ограничивался. Он приближал к себе людей, которые ему особенно нравились своей верой, богословскими рассуждениями, из них сформировался так называемый “кружок ревнителей благочестия”.

    В нем состояли сам государь, его духовник Вонифатьев, друг детства Федор Ртищев, протопоп Иван Неронов, священник Даниил, дьякон Иванов. При дворе появился и будущий патриарх Никон (Никита Минаев). Он был мордвин, родился в с. Вельдеманове Нижегородского уезда, сбежал от мачехи в Макарьевский Желтоводский монастырь, стал священником и принял постриг. Выделился грамотностью, религиозным рвением – иногда клал по тысяче земных поклонов, был учеником св. Никодима Кожеезерского, занял после него пост игумена. В 1646 г. Никон приехал в Москву и был представлен царю. На Алексея Михайловича он произвел хорошее впечатление, и его поставили архимандритом столичного Новоспасского монастыря.

    “Ревнители благочестия” регулярно собирались в государевых покоях, вели беседы. Но члены кружка считались персональными друзьями государя, имели к нему доступ в любой день. Обсуждали, что все беды происходят по грехам человеческим, а значит, надо укреплять веру. Тогда устроятся и все прочие дела, и внешние враги будут не страшны. В принципе, с этим трудно было не согласиться, но как именно добиваться укрепления веры, мнения расходились. Ртищев построил за свой счет богадельню, странноприимный дом, тратил огромные деньги на выкуп пленных у татар. Он привечал и ученых греческих, украинских монахов, считал необходимым перенимать их достижения в богословской науке, образовании. С ним соглашался горячий и увлекающийся Никон. Но другое крыло кружка относилось к грекам и украинцам настороженно, подозревало “ересь”, советовало оградить русскую церковь от их влияния.

    Хотя находились и вопросы, в которых окружение царя было единодушным – убеждало его, что народ погряз во грехах, и необходимо кардинальное исправление нравов. А результатом стал указ, где в одну кучу были свалены гадания, ворожба, суеверия, азартные игры, скоморошество, музыка, народные развлечения. Все это вместе объявлялось “бесовщиной” и попадало под запрет. Писалось: “…В воскресные господние праздники и Великих Святых приходить в церковь и стоять смирно, скоморохов и ворожей в дома к себе не призывать, в первый день луны не смотреть, в гром на реках и озерах не купаться, с серебра не умываться, олову и воску не лить, зернью, картами, шахматами и лодыгами не играть, медведей не водить и не плясать, на браках песен бесовских не петь и никаких срамных слов не говорить, кулачных боев не делать, на качелях не качаться, на досках не скакать, личин на себя не надевать, кобылок бесовских не наряжать. Если не послушаются, бить батоги; домры, сурны, гудки, гусли и хари сыскать и сжечь…”  За повторное нарушение полагалась ссылка.

    По Москве и другим крупным городам прокатились облавы, забирали скоморохов. Их отправили в Поморье, расселили там в качестве крестьян. Собранные музыкальные инструменты и личины сваливали в кучи и жгли. Впрочем, в “глубинке” указ и не думали выполнять. Например, в одно из поволжских сел пришли скоморохи с медведями. Местный священник, будущий расколоучитель Аввакум, бросился на них с оглоблей, одного медведя искалечил, второго прогнал в лес. Но возмутились крестьяне, их поддержал боярин Шереметев, проезжавший мимо на воеводство в Казань. Село сочло, что такой священник ему не подходит и выставило Аввакума восвояси. Он направился жаловаться в Москву. Царские приближенные оценили столь принципиального борца с грехом, обласкали, приняли в кружок “ревнителей благочестия”. Алексей Михайлович и патриарх взяли его под защиту, направили обратно в свой приход. Какое там! Крестьяне его не пустили. Священника избирал “мир”, и если уж отказал ему – все. Даже царь и патриарх были не вправе переменить народное решение.

     7. СОЛЯНОЙ БУНТ.

    На Руси имелся печальный опыт боярского правления: повальное хищничество временщиков в малолетство Ивана Грозного, развал при «боярском царе» Василии Шуйском, злоупотребления и грубые ошибки в первые годы властвования Михаила Романова. При Алексее Михайловиче повторилась аналогичная история.

    Борис Иванович Морозов всемерно поощрял увлечение государя духовными вопросами. Нашел себе занятие, вот и хорошо, пусть тешится, а “мирские” хлопоты оставит на попечение верного воспитателя, уж Морозова-то царь хорошо знает, он не подведет… Фактически он получил рычаги власти в полное распоряжение, а если требовалось решение царя, боярин умел подсказать и обосновать, какое именно. Он задумал ряд реформ. Изучил методы хозяйствования и управления в западных странах и наметил внедрить их в Росии. Цель выглядела оправданной, повысить доходы казны. А заодно и собственные доходы Бориса Ивановича, зачем же себя обижать?

    Например, русские крестьяне и посадские платили самые низкие в Европе подати. Почему, если с них можно взять больше? С подачи думного дьяка Чистого был введен дополнительный налог на соль. Она считалась государственной монополией и стоила 1 гривну (10 коп.) за пуд (16,4 кг). Это было совсем не дешево. Для сравнения, корова стоила 1 – 2 руб., овца – 10 коп. Теперь пошлину на соль повысили еще на 2 гривны. А два налога отменили, “стрелецкие” и “ямские деньги”. Было объявлено, что подорожание соли всего лишь компенсирует упраздненные подати. Хотя на самом деле соли потреблялось очень много, она служила единственным консервантом для мяса, овощей, рыбы. А в году насчитывалось около 200 постных дней, когда люди кушали соленую капусту, грибы, рыбу, огурцы. Рассчитывали, что реформа даст огромную прибыль.

    Еще одним нововведением стал табак. При Михаиле Федоровиче его упортебление и торговля им категорически запрещались, за это били кнутом. Правительство Морозова табак разрешило, но тоже сделало государевой монополией. Под особое покровительство Борис Иванович взял иностранцев. В стране как раз назрел конфликт между русским и британским купечеством. Уже отмечалось, что в свое время англичанин Мерик за помощь в примирении со Швецией получил право беспошлинно торговать по всем городам. За три десятилетия в компаньоны к нему, под одно “юридическое лицо”, поналезло множество его соотечественников, захватывая наши рынки. А когда русские повезли свои товары в Англию, у них демонстративно не стали ничего покупать и открытым текстом пояснили, что отобьют у них охоту ездить за границу. Продавайте у себя дома по тем ценам, которые навяжут англичане.

    В 1646 г. отечественные купцы подали царю челобитную, перечислив британские махинации. Но… до Алексея Михайловича их жалоба не дошла. Морозов принял сторону англичан и именно им предоставил подряд на поставки в Россию табака. А дальнейшие его реформы ударили не по иностранным, а по русским купцам. Им повелели “быть в посаде, в службе и в тягле”. Казенные обязанности с гостей, гостиной и суконной сотен отнюдь не снимались, они должны были по-прежнему выполнять государственные поручения, но все льготы отменялись, им предписывалось платить налоги наравне с простыми людьми, исполнять различные повинности – или дополнительно откупаться от них.

    Правительство изобретало, какими бы еще способами выкачать денежки? Для торговцев тканями ввели железный аршин с клеймом и потребовали заменить все старые на новые (за немалые суммы).  Стараясь увеличить доходы, Морозов взялся сокращать и расходы. Урезал оклады чиновникам, военным, дворцовым слугам, многих из них поувольнял. Установил правило – если стрельцы и пушкари занимаются мелкими промыслами и торговлей, имеют с этого годовой доход выше 50 руб., жалованья им не давать вообще, должны служить даром.

    Далеко не все руководство страны было согласно с реформами Морозова. Противодействовать пытался Черкасский, к нему примкнула значительная часть Боярской Думы. Но царю сумели внушить, что это всего лишь проявляется личное соперничество и недоброжелательство, доказывали, насколько полезными будут новшества. А Алексей Михайлович безоговорочно доверял своему наставнику. Не особо вникая, подписывал заготовленные указы. Но он пребывал в уверенности, что ему и незачем вникать в детали. Его внимание отвлекалось другими мероприятиями, как ему объясняли – именно главными, подобающими государю. В сентябре 1646 г., когда миновал год траура, прошла пышная церемония коронации царя. А сразу после коронации развернулась подготовка к его женитьбе.

    Это и впрямь было важно. По русским представлениям, совершеннолетним считался только женатый человек, а династию требовалось подкрепить рождением наследника. После конфуза с датчанами засылать сватов за границу не пытались. Применили древний византийский обычай выборов невесты – в свое время подобные выборы уже устраивались для Василия III, Ивана IV, Михаила Федоровича. По всей стране оповестили, что бояре и дворяне должны представить дочерей подходящего возраста, красивых и здоровых. По уездным городам разъехались особые комиссии, прошли “отборочные туры”, а в 1647 г. в Москву свезли 200 лучших кандидаток.

    Их осматривали медики, повивальные бабки, доверенные боярыни, и родственники царя выбрали шестерых – отсеянным вручили утещительные подарки и отправили по домам. Ну а из финалисток Алексей присмотрел дочь касимовского дворянина Ефимию Всеволожскую. Пятеро ее конкуренток в накладе не остались, царь выделил им приданое и выдал за своих придворных. Не повезло только… самой Ефимии. Старинный обычай давно изжил себя, и выборы были свободными разве что теоретически. Ведь речь шла о царице! Конкурсы невест всегда сопровождались жестокими интригами, закулисной грызней. Выбор Ефимии не устроил слишком многих, в первую очередь Морозова, и девицу устранили. Наряжая и причесывая перед помолвкой, так туго стянули волосы, что она упала в обморок. Тут же оклеветали, будто она “порченая”, больна “падучей”. А если родные скрыли изъян царской невесты, это считалось преступлением. Семью Всеволожских сослали в Тотьму.

     Ну а Морозов выждал некоторое время и порекомендовал государю другую девушку, Марию Ильиничну Милославскую. Добрую, умную, трудолюбивую, красивую. Ее отец служил в Посольском приказе, но жил очень бедно. Чтобы поддержать семью, будущая царица сама рукодельничала, ткала холсты, бегала за грибами и ягодами, продавая их на базаре. Однако на Руси это не было позорным, и невеста понравилась Алексею. Хотя Морозов вынашивал далеко идущий план – ни много ни мало как породниться с государем. У Марии имелась сестра Анастасия, и едва царь посватался к старшей, как овдовевший боярин испросил руки младшей.

    18 января 1648 г. сыграли довольно скромную свадьбу Алексея Михайловича, а через десять дней, еще более скромно, Борис Иванович обвенчался с ее сестрой. Правда, в браке повезло лишь одному из них. Государь и в самом деле нашел с Марией совет да любовь. А Анастасия почти сразу принялась погуливать на сторону от престарелого супруга. Об этом знала вся Москва. Ходили слухи, что Морозов пробовал “учить” жену плеткой, но и русские бабы умели за себя постоять, и боярину ничего не оставалось делать, кроме как смириться со сложившимся положением, а перед посторонними делать вид, будто у него все в порядке.

    Зато в политической деятельности брак с царской родственницей оказался для Морозова совсем не лишним – потому что его реформы быстро затрещали по швам. Люди попросту перестали покупать у государства вздорожавшую соль. Благо народ был смекалистым, нашлись охотники нелегально вывозить с промыслов и подешевке продавать “левую” соль. А оптовые покупатели, заготовители, схватились за голову от соляной пошлины, попытались сэкономить. В результате недостаточно просоленная рыба сгнила в огромных количествах, а в это же самое время нераспроданная соль лежала в пакгаузах, раскисла от сырости и стала некондиционной. Вместо прибыли казна понесла колоссальные убытки.

    Разорялись торговцы рыбой, солониной, гости, получившие подряды на соляную монополию. Другие правительственные меры по дополнительному обложению купцов тоже обернулись не лучшей стороной – упал объем торговли, а вместе с ним собранные пошлины. Тем не менее, вопиющие проколы сошли Морозову с рук, он же стал царским свояком! Но в бюджете возникла внушительная дыра, ее лихорадочно старались залатать. Наценку на соль отменили, вместо нее вернули старые налоги. При этом опять схитрили. Год, когда “стрелецкую” и “ямскую” подать не взимали, объявили недоимками и потребовали внести их за два года. А недоимки взялись выжимать сурово: судами, конфискациями, побоями на правеже.

    Но “официальные” безобразия – это было еще полбеды. Прибирая к рукам управление государством, Морозов позаботился расставить на ключевые посты своих сторонников и любимцев. Выдвинул и многочисленную родню жены, Милославских: государев фаворит выступал их благодетелем и полагал, что Милославские будут всецело преданными ему. Однако клевреты Морозова, дорвавшись до ответственных должностей, первым делом ринулись набивать собственные кошельки. С могущественным покровителем они чувствовали себя неуязвимыми, быстро наглели.

    Один из родственников Милославских, Леонтий Плещеев, был назначен руководить Земским приказом – заведовал охраной порядка в Москве, исполнял обязанности земского судьи, разбирал дела о нарушениях в торговле, имущественные и финансовые тяжбы. Словом, “золотое дно”! Плещеев совсем разошелся, вымогал взятки у обеих тяжущихся сторон и не успокаивался, пока не обирал их до нитки. Он завел целый штат лжесвидетелей. Невиновных купцов и других богатых людей оговаривали, арестовывали, а отпускали после основательного “выжимания”.

    Шурин Плещеева, Петр Траханиотов, стал начальником Пушкарского приказа. В его ведение попали Пушечный двор, арсеналы, артиллеристы-пушкари. Он бесцеремонно запустил лапу в финансирование заводов, прикарманивал средства, выделенные на производство артиллерии, задерживал жалованье пушкарям и рабочим. Прокручивал деньги через англичан и ростовщиков, наваривая прибыли. Скупал земли, дорогие вещи, устраивал кутежи. А подчиненные, если с опозданием получали хотя бы часть жалованья, могли считать, что им крупно повезло.

    Приближенные Морозова, а то и приближенные приближенных, их друзья, знакомые, слуги, принялись хапать все, что плохо лежит. Бесцеремонно расхватывали в окрестностях Москвы “ничейную” землю – хотя посадские использовали ее под огороды, под выгоны для скота. Перегородили частными владениями даже дороги в ближайшие леса, людям стало невозможно проехать за дровами. В самом городе и вокруг него разрастались “белые” слободы – они числились личными вотчинами, а их жители “захребетниками” хозяев, платили подати им, а не государству. Владельцы переманивали к себе хороших ремесленников, обещали им льготы.

    А мастеровые и мелкие торговцы из “черных слобод” стали разоряться. Их всячески притесняли, они не могли конкурировать с “белослободчиками”, продававшими продукцию дешевле. Люди нашли отдушину, начали сами переходить в “белые” слободы, записываться в холопы к власть имущим. Но другим приходилось еще хуже – число налогоплательщиков уменьшалось, а подати с каждой ремесленной или купеческой общины, города, конца, оставались прежними, взимались с оставшихся хозяев. Множились и иные беззакония, а управу на обидчиков найти было невозможно – в судах заправляли эти же обидчики или их приятели.

    В общем-то на Западе подобные вещи были обычными. Попробовал бы кто-нибудь судиться с любимчиком французского короля, польским магнатом или голландским олигархом, протестовать против их делишек! К этому привыкли, считали сложившиеся отношения само собой разумеющимися. Но русские жили иначе, верили, что власть должна действовать “по правде”. А для поисков “правды” существовал особый способ – подать челобитную непосредственно царю. При Иване Грозном для этого была учреждена Челобитная изба, при Михаиле Федоровиче чиновники собирали у людей письма во время выходов царя в храм. Из других городов челобитные можно было переслать даже по почте, и по ним принимались реальные меры. Например, в Якутске в 1640 г. власти незаконно отобрали у казака Дежнева добытую им пушнину. Он написал царю, и ему все вернули до последней шкурки.   

    Но реформаторы и здесь попытались подправить русские традиции на западные. Царя от народа ограждали, жалобы до него не доходили, а тот, кто подал их, наживал крупные неприятности. Нет, народ не смирился. Москвичи собирались на земских сходах, выработали общую челобитную от “всего мира”. Удобный момент подвернулся 1 июня 1648 г. Царь возвращался из Троице-Сергиева монастыря, а в Кремле его поджидала толпа выборных от “мира”, чтобы подать жалобу лично в руки. Они перегородили дорогу, оттеснили свиту. Почтительно, но твердо взяли под уздцы государеву лошадь и попросили, чтобы Алексей Михайлович их выслушал. Излили все, что у них наболело, вручили челобитную.

    Узнав, какие преступления творятся от его имени, царь был ошеломлен. Он велел людям успокоиться, пообещал разобраться. Москвичи благодарили, целовали ему руки и стремя, проводили до крыльца. Но едва Алексей Михайлович скрылся во дворце, как подручные обозлившегося Плещеева ринулись на толпу с нагайками, топтали конями, силились разогнать. Вот тут-то терпение народа лопнуло. Мужики выворачивали попавшиеся под руку колья, булыжники. Под градом камней “усмирители” удрали в государевы покои, а известие о столкновении молнией разнеслось по Москве, она забурлила.

    На следующий день потоки людей хлынули ко дворцу, требовали выдать им притеснителей. К посадским присоединились обиженные пушкари, стрельцы. На крыльцо вышел Морозов, пробовал уговаривать собравшихся, но они взревели: “Да ведь и тебя нам надо!”, боярину пришлось прятаться. Лезть во дворец мятежники даже не пытались, государь оставался для них священной особой. Но толпы разошлись по городу ловить своих врагов и грабить их дома. Ворвались к Морозову, убили не пускавшего их холопа. Жену пощадили из уважения к ее сестре-царице, только отобрали все украшения, выгнали на улицу, а дом разорили. Думный дьяк Чистый, один из авторов соляных и прочих “реформ”, лежал больной. При появлении мстителей он спрятался на чердаке, но мальчик-слуга выдал его, Чистого прикончили. Разнесли дворы Плещеева, Траханиотова, бояр Львова и Одоевского.

    Дворец оставался в окружении. Правительство вызвало служилых иноземцев, они явились строем, с барабанами и развернутыми знаменами. Многие бунтовщики были вооружены, но с иностранцами не задирались, пропустили их и говорили: “Вы честные немцы, не делаете нам зла”. К народу выслали двоюродного брата царя, Никиту Романова. Москвичи любили его, встретили вполне доброжелательно. Он, в свою очередь, повел себя дипломатично. Поклонился “миру”, снял шапку, хотя имел право не снимать ее даже перед государем. Сказал, что Алексей Михайлович скорбит о случившемся, просит успокоиться и разойтись. Люди в ответ заверили, что царем все довольны, никто не выступает против него. Но они требуют справедливости и казни преступников – Морозова, Плещеева и Траханиотова.

    В палатах государь заседал с боярами. Среди них тоже хватало недовольных Морозовым и его кликой. Раньше вынуждены были помалкивать, а сейчас был не тот случай – толпа возле дворца красноречиво показывала, к чему привело правление временщика. Подтверждали вопиющие факты из жалоб москвичей, добавляли другие. Посовещались и приговорили Плещеева к смерти. Вор ее вполне заслужил, а казнь удовлетворит народ. Обреченного вывели из дворца с палачом, но он не понадобился – разъеренный народ растерзал Плещеева.

    Посадским объявили, что остальных обидчиков нет в Кремле, а как только их разыщут, то непременно казнят. Тем не менее, люди не угомонились, разослали по дорогам свои разъезды. Траханиотова настигли у Троице-Сергиева монастыря, где он надеялся укрыться, привезли в Москву, он был приговорен к смерти и обезглавлен. Но Морозова Алексей Михайлович все-таки спас – не забыл, сколько добра сделал ему боярин, как опекал его в детские годы. Позволил Борису Ивановичу пересидеть опасные дни во дворце и тайно отправил в дальний Кириллово-Белозерский монастырь.

    А бунт стал расплескиваться в неуправляемом разгуле. От общей массы отделялись ватаги самых буйных, взламывали лавки, винные погреба, кабаки. В нескольких местах вспыхнули пожары. В пламя горящего кабака пьяная орава кинула труп “безбожного Плещеева”. Но большинству москвичей бесчинства совсем не понравились. Стрелецкие части, посадские сотни и слободы начали присылать делегации в Кремль. Царь и бояре вели с ними переговоры, записывали все претензии. Некоторые исправляли сразу же. Отстранили начальников, допускавших злоупотребления. Восстановили служилым прежнее жалованье, определили сроки выдачи. Патриарх и царь мобилизовали всех священников, разослали их по городу для увещевания. Стрельцы выразили готовность повиноваться, на улицах появились их патрули.

    Наконец, сам Алексей Михайлович известил, что хочет говорить с народом. Собралась вся Москва. Царь вышел к людям, подтвердил отмену соляных пошлин, простил недоимки по прочим налогам, пообещал назначить справедливых судей и чиновников. А потом со слезами на глазах поклонился “миру” и откровенно объяснил – он не желает оправдывать Морозова, но воспитатель был для него, как второй отец. Он, царь, еще ни никогда и ни о чем не просил у своих подданных, а теперь просит – помиловать боярина, а от государственных дел он будет отстранен. Это было невиданно и неслыханно! Государь, властный над всей державой, просил о прощении вельможи у простого народа! Москвичи растрогались. Конечно же, они уважили ходатайство: “Бог да сохранит на многия лета во здравие его царского величества. Да будет то, чего требует Бог да его царское величество”! Алексей Михайлович искренне поблагодарил их и заверил, что отныне за порядком и справедливостью в стране он будет следить лично.

    Отголоски мятежа прокатились и по другим городам. Если в столице расправились с лиходеями и добились правды, чем они хуже? У них имелись свои взяточники, недобросовестные или нелюбимые начальники. Конкретные причины и поводы были разными. В Курске и Воронеже взбунтовались стрельцы, которым задолжали жалованье. В Томске, Кузнецке и Нарыме люди возмутились из-за спекуляций с хлебом. Волнения и беспорядки случились также в Чердыни,  Сольвычегодске, Козлове. Распространялся слух, что бояре обманывали царя, а теперь он принял сторону народа и велел “выводить сильных”. Иногда этим пользовались проходимцы. В Устюге дьячок Яхлаков показывал всем “бумагу согнутую” и кричал, что “пришла государева грамота” разграбить 17 дворов. Желающих нашлось достаточно, разнесли не 17, а 50 дворов. На усмирение устюжан пришлось направить стольника Ромодановского с отрядом. Дьячок Яхлаков сбежал, а с остальных бузотеров Ромодановский взыскал штраф в 600 руб.

    Но постепенно жизнь возвращалась в нормальное русло. Преодоление кризиса царь и патриарх Иосиф ознаменовали символическим действом, 13 октября организовали пышный праздник, встречали список чудотворной Иверской иконы Божьей Матери, привезенный с Афона. По традиции, эта икона считалась “Вратарницей”, охранительницей города от недругов и напастей, и Алексей Михайлович распорядился построить для нее часовню у Воскресенских ворот Китай-города. В октябре случилось и важное событие в семье государя, у него родился первенец Дмитрий, наследник! Родился он в праздник Казанской иконы Пресвятой Богородицы. Прежде его отмечали только в Казани и Москве, а Алексей Михайлович на радостях повелел, чтобы отныне он праздновался по всей стране. Это тоже было символично. Ведь Казанская икона прославилась в 1612 г., при выходе России из Смуты. В 1648 г. назревала та же угроза, но государственное устройство оказалось прочным, а царь, большинство бояр и простые русские люди достаточно мудрыми, новой Смуты не допустили.

     

     8. ЕВРОПА В РУИНАХ.

     Западные страны в описываемое время все еще месились на фронтах Тридцатилетней войны. Этих фронтов пролегло несколько – в Германии, на севере Франции, во Фландрии, на Пиренеях, в Италии. А сама война в XVII в. выглядела довольно своеобразно. Единственная регулярная армия имелась была у шведов. У них полки были закреплены за городскими и сельскими округами, отвечавшими за снабжение и пополнение частей. В других государствах воевало дворянское ополчение и наемники. Их поставляли кондотьеры, мелкие немецкие и итальянские князья. Они набирали войска из всякого сброда, обучали и вооружали их и продавали любому, кто сможет заплатить.

    Никакой военной формы в помине не существовало. Солдаты ходили кто в чем. Грабеж и мародерство считались законным вознаграждением. За армиями тащились огромные обозы маркитанток, проституток, скупщиков добычи – командиры обычно были с ними в доле. Грабили даже на “своей” земле, для интернациональных наемников она не была родной. Поэтому войска старались побыстрее выпихнуть на территорию противника. Тут жгли и разоряли все подряд. Город мог уцелеть, сдавшись “на капитуляцию”, чаще всего это означало отдать все богатства и ценное имущество, сохранив лишь дома и жизни. Если же его брали штурмом, начинался погром. Распаленные солдаты тащили барахло, убивали всех подряд. Хозяев подвергали жутким пыткам, вымогая спрятанные деньги. Женщин, детей, юношей перед тем, как зарезать, насиловали – для бродяг-наемников пол особой роли не играл. Забавлялись изощренными способами умерщвления, забивали в людей заряды пороха, вешали за интимные части. Покидая город, солдаты оставляли дымящиеся развалины и груды истерзанных трупов.

    Особенно круто доставалось Германии. На ее земли вторгались французы, датчане, шведы. Но и сама Германская империя состояла из 350 княжеств, епископств, вольных городов, разделившихся на Католическую лигу и Евангелическую унию и свирепо дравшихся между собой. Власть императора Фердинанда III над немецкими землями уже давно была чисто номинальной. Его реальную силу составляли только наследственные владения Габсбургов – Чехия, Австрия, Западная Венгрия. А княжества Католической лиги старались держаться независимо и выступали, скорее, союзниками императора, а не его подданными.

    Самым могущественным звеном католической коалиции являлась не Германия, а Испания. Вот она-то оставалась мировой империей, над которой «не заходило солнце». Ее питали обширные заокеанские колонии, ей принадлежала изрядная часть Европы – две трети Италии, Сицилия, Сардиния, восточные и северные районы нынешней Франции, Бельгия (Испанские Нидерланды). Король Филипп IV деятельно поддерживал единоверцев в разных странах, пытался контратаковать протестантов и французов. Но получалось, что испанцы везут на себе основную тяжесть войны, союзники держатся только благодаря их помощи и за их счет.

    Надрываться 30 лет подряд – это было многовато. Испанцы стали возмущаться, законодательные кортесы все более настойчиво органичивали финансирование войны, отказывались увеличивать налоги. Королевское правительство пробовало переложить расходы на другие владения, но и это было опасно. Каталония взбунтовалась, перекинулась к французам. Трогать бельгийцев было и подавно нельзя – могли примкнуть к голландцам. А итальянцев и сицилийцев совсем разорили поборами. Они совсем обнищали, дошли до того, что многие люди питались почти одними фруктами: любые другие продукты были обложены непосильными для них налогами и пошлинами.

    Протестантская коалиция тоже выдохлась. Но ее подпитывала и поддерживала Франция. Разумеется, из собственных соображений. Политику Франции определял кардинал Ришелье. Он сумел вытащить страну из религиозных склок и дворянской анархии, наладил дееспособное управление. Но кардинал не считал самоцелью укрепление и благосостояние государства. Он намечал куда более глобальную задачу: Франция должна стать европейским лидером. А значит, и мировым. Для этого требовалось подорвать позиции Испании, германского императора, а второстепенные королевства и княжества втянуть под французское влияние. Война как нельзя лучше способствовала его планам.

    Хотя реализовать их было чрезвычайно тяжело. Франция была очень расточительной страной. Королевский двор и высшая аристократия привыкли жить на широкую ногу. А теперь требовалось нанимать армии, подкупать сторонников, выделять крупные субсидии шведам и германским протестантам. Но у Франции не было таких источников доходов, как испанские колонии, голландская или венецианская торговля. Ее промышленность оставалась совсем слабенькой, не имелось даже литейных мастерских, оружие покупали за рубежом.    

    Казна пополнялась только налогами. Причем дворяне и духовенство их не платили, подати перекладывались на “третье сословие” – купцов, горожан, крестьян. Налогов взималось множество. Прямой – “талья”, “габель” – пошлина на соль, пошлины на вино и ряд других товаров, десятина церкви, цензива (оброк) землевладельцу и др. Но и собирать их было слишком хлопотно, а деньги королю и правительству всегда нужны были срочно. Поэтому подати сдавались на откуп. Финансисты-откупщики отстегивали в казну наличными, а деньги с населения трясли сами, добавляя проценты в собственную пользу.

    Трясли сурово, с конфискациями имущества, продажами с торгов, недоимщиков отправляли в долговую тюрьму. Нередко крестьяне бунтовали, убивали сборщиков. Это было настолько обыденным, что восстания чаще всего даже не подавляли. Ведь правительство уже получило свое, и бунты были “личным риском” откупщиков и их служащих. А крестьяне побузят-побузят, да и вернутся к работе. Лишь в более серьезных случаях, когда мятеж не утихал, присылали войска. Зачинщиков вешали, остальных попавшихся под руку пороли. Но самым действенным способом получить недоимки были постои солдат. Для этого Ришелье создал специальные роты, они располагались в деревнях, жрали, пили, хулиганили и не уходили до тех пор, пока община не внесет задолженность [46].

    Тем не менее, денег не хватало, и во Франции придумали еще один способ добывать их: все должности в государстве, офицеров, чиновников, судей, продавались. Хочешь поступить на службу – покупай патент. Хочешь должность повыше – плати дороже. За дополнительную мзду можешь сделать должность наследственной, передать сыну. Теоретически стоимость патента должна была со временем вернуться владельцу в виде жалованья. Но его не платили почти никогда. Зачем какое-то жалованье, если у человека есть должность? Неужели судья или чиновник не найдет, где ему поживиться?  

    Должности пользовались немалым спросом. “Третье сословие” во Франции было совершенно бесправным, нищий дворянин мог безнаказанно отлупить богатого купца, если тот не имел высоких покровителей. Зажиточных крестьян сборщики налогов грабили подчистую. Развивать хозяйства или устраивать какие-то предприятия было бессмысленно. Вместо этого состоятельные люди покупали патенты. Судья и чиновник – уважаемые люди, прилично зарабатывают. А если добрались до должностей повыше, они получали “дворянство мантии”. Не родовое “дворянство шпаги”, но все равно попадали в привилегированное сословие.

    Правительство пускало в продажу дополнительные патенты, аппарат судейских и крючкотворов разрастался, тоже ложился нелегким бременем на народ. А налоги за годы войны выросли втрое. Перегрузки становились уже невыносимыми. Прокатились восстания на юге Франции и в Нормандии. А в 1642-43 гг один за другим умерли Ришелье и король Людовик XIII. Власть зашаталась, и тут уж мятежи заполыхали повсюду – в Туре, Марселе, Валансе, Монпелье, Клермон-Ферране, Анжере, Сен-Маре, Домфроне, Туле, Иссуаре, Манде, Гренобле, Тулузе. Королевские солдаты легко крушили бунтовщиков, уставляли виселицами проселки и городские площади, но не успевали усмирить в одном месте, как начиналось в другом.

    На французском троне оказался пятилетний Людовик XIV. Регентшей при нем стала его мать Анна Австрийская. Она, кстати, несмотря на прозвище, была не австрийкой, а испанкой, но всеми силами была готова отстаивать интересы сына, и уступать Испании не желала. А главным помощником и опорой королевы являлся премьер-министр кардинал Мазарини. Тоже не француз, а итальянец. Ришелье привлек его на службу и возвысил за исключительные дипломатические таланты. Но и он всецело связал себя с новой родиной: во Франции он фактически управлял государством, а кем он был бы без Франции?

    Трудности нарастали, и обе коалиции понимали, что войну пора как-нибудь завершить. Посредниками выступили папы римские Урбан VIII и его преемник Иннокентий Х. В 1644 г. в Вестфалии собрались два мирных конгресса, в Оснабрюкке, для переговоров с протестантами, и в Мюнстере – для делегаций католических стран. Но взаимопонимания достичь никак не удавалось, каждая из стран-участниц силилась вести свои политические игры.  

    Для Рима было важно любым способом примирить Европу. Рассчитывали, что это поднимет авторитет папы, он выдвинется на роль арбитра в международных делах. Строились далеко идущие планы – когда немцы, испанцы, итальянцы, французы прекратят резаться друг с другом, их можно будет втянуть в союз с Венецией против Турции. Разбить ее, а потом перенацелить западные державы помочь Польше, организовать новый удар по России.  

    Католические германские князья сражались плечом к плечу с императором Фердинандом III, но опасались, как бы он не укрепил власть над Германией и не ущемил их самостоятельность. Протестантские князья боялись союзников-шведов. А ну как они вздумают господствовать над Германией? Лучше уж слабый император, хоть он и противник. А Мазарини и Анна Австрийская полагали, что мир нужен, но после понесенных расходов и жертв его можно заключать только с выгодой для Франции. Их дипломатия разыгралась вовсю, стараясь заманить всех этих князей, протестантских вместе с католическими, под французское покровительство.

    В Нидерландах главой государства считался штатгальтер Фридрих Генрих Оранский. Но банкиры и купцы, победившие в “буржуазной революции”, не спешили делиться властью ни с кем. Штатгальтеру оставили всего лишь руководство армией, а реальным правящим органом были Генеральные Штаты и штаты провинций, в которых заседали сами купцы и банкиры. Территориальные приобретения их не интересовали – ведь купцы присоединенных городов стали бы их конкурентами. Мало того, олигархи враждовали с собственным штатгальтером. Постоянно подозревали его, а вдруг он, опираясь на военных, задумает отобрать у них власть? Во время войны авторитет штатгальтера возрос, народ видел в нем предводителя. Это казалось тем более опасным, и голландское правительство стремилось замириться как можно скорее.

    А самые непредсказуемые сюрпризы преподносила Швеция. По соглашению с Францией она должна была громить немецких католиков. Но канцлер Оксеншерна выполнял договор лишь до тех пор, пока это совпадало с его проектами “Балтийской империи”. Шведы захватили Померанию, еще ряд прибалтийских районов, и канцлер рассудил, что в Германии воевать больше незачем. Ни с того ни с сего он бросил войска на Данию. Мазарини возмутился, прекратил платить шведам субсидии, Оксеншерна не реагировал, его полки браво маршировали по датским провинциям.

    Но в Стокгольме подрастала королева Христина, девица весьма “проблемная”. Покойный отец Густав II Адольф мечтал о сыне и воспитывал ее, как мальчика. Легкомысленная мать Мария-Элеонора после гибели мужа бросила ребенка, укатила крутить романы в родной Бранденбург. Девочка была очень способной, получила превосходное образование, знала 8 языков, Оксеншерна самолично обучал ее искусству политики и дипломатии. Но Христина возненавидела канцлера за постоянную опеку, за нудные уроки, была грубой и развязной.

    А как только королева достигла совершеннолетия, она сразу проявила свой характер. Придумала своеобразную «игру», выслушивать советы Оксеншерны и назло ему принимать противоположные решения. Двор разделился на “старую” партию, канцлера, и “молодую”, Христины. Она привлекала на свою сторону дворян, раздаривая им коронные земли, вокруг нее собралась целая свора иностранных проходимцев. Вознаграждая себя за “скучное” детство, сумасбродка окунулась в пиры, танцы, грандиозные охоты. Ей намекнули, что чрезмерные траты не по силам казне, но Христина нашла способ сэкономить – если не хватает денег на развлечения, надо выйти из войны. Вступила в переговоры с датчанами и немцами, легко шла на уступки.

    О, Мазарини не упустил случая, блестяще разыграл хитроумную комбинацию. Вмешался с посредничеством, активно поддержал королеву, и с Данией мгновенно был заключен мир на самых легких условиях, из всех оккупированных территорий она отдала Швеции только два острова. Подданные Христины были ошарашены – старались, побеждали, и на тебе! Но королеве было наплевать. Она собиралась помириться и с императором, пожертвовать немецкими завоеваниями. Не тут-то было! Теперь Мазарини поддержал Оксеншерну. Посольство Христины в Германию провалил, а французские агенты при ее дворе растолковали вздорной девчонке – если она вздумает повторять глупости, шведы ее попросту свергнут. Но и Оксеншерна осознал: лучше не своевольничать и не ссориться с Францией. Мазарини возобновил финансирование, и шведские корпуса повернули на Германию.

    Между тем, в Вестфалии продолжали заседать мирные конгрессы. Они представляли собой фантастическую картину “пира во время чумы”. В прямом смысле. Немецкие земли были опустошены, на местах деревень лежали пепелища, поля не возделывались. Люди, сумевшие спастись от врагов, умирали от голода. От множества разлагающихся трупов началась и чума, косила уцелевших. Но государства, участвовавшие в переговорах, старались продемонстрировать, что у них все в порядке, запасов и денег в изобилии. В Мюнстере и Оснабрюкке закатывались непрерывные празднества, жарились на вертелах бычьи туши, на банкетах вино било из фонтанов, на представлениях сверкали телами лучшие балерины.

    Делегаты совсем не торопились прийти к какому-то соглашению. Зачем им было торопиться? Каждая страна прислала оравы вельмож, юристов, консультантов с толпами лакеев, слуг. Они получали высокие оклады, чудесно проводили время на дармовых балах и банкетах. Никто никому не намеревался уступать, и переговоры зависли на мертвой точке. Мазарини пришел к выводу – противников надо подтолкнуть к миру. Он значительно усилил французскую армию, привлек талантливых полководцев, принца Конде и Тюренна. Наметил сломить самое сильное из княжеств Католической лиги, Баварию.

    В 1646 г. на нее двинулись армия Тюренна и шведский корпус Врангеля. Заняли Мюнхен, полгода разоряли окрестные районы. Баварский герцог Максимилиан со своими войсками отсиживался по крепостям, но увидел, во что превращаются его владения, и не выдержал. Согласился замириться, обязался не помогать императору Фердинанду III. Тюренн предложил нанести решающий удар в сердце Германской империи, по Австрии и Чехии. Но Мазарини спутал его план слишком хитрой дипломатией. Кардинал не желал полного разгрома императора. Пускай сохраняется угроза для немецких князей, и они будут тянуться под защиту Франции. Тюренн получил приказ идти в другую сторону, в Испанские Нидерланды.

    Ничего хорошего из этого не вышло. Наемники уже раскатали губы поживиться в богатых неразграбленных городах, а шагать за тридевять земель им не улыбалось. Они забунтовали и разбежались. А император расстарался перекупить баварского герцога, пообещал отдать ему некоторые протестантские княжества. Максимилиан тут же нарушил мир и возобновил боевые действия.  

     Одновременно с Баварией Мазарини подготовил вторжение в испанские владения в Италии. В итальянских портах высадились французские десанты. Но сюда направлялись второсортные войска, их растрепали в первых же боях. Еще большим бедствием стала эпидемия малярии, уничтожала солдат целыми отрядами. Зато испанцы окончательно допекли итальянцев налогами. В 1647 г. их снова попытались повысить, и восстала Сицилия. За ней поднялся Неаполь, а это была “помойка” всей Италии. В городе насчитывалось 400 тыс. жителей, из них 100 – 150 тыс. составляли портовая рвань и бродяги, стекавшиеся кто откуда. Нищенствовали, перебивались случайными заработками, ночевали в пещерах и развалинах. Вот тут уж полыхнуло вовсю. Испанский вице-король успел укрыться в крепости Шато-Неф, а народ истреблял испанцев, чиновников.   

    Французские военные воодушевились. Указывали, что ситуация – лучше не придумаешь, надо немедленно посылать экспедицию, поддержать повстанцев, и Италия будет в кармане. Но Мазарини мудро воздержался и второй десант отменил. Он прекрасно представлял себе картину итальянского бунта и не возлагал на него никаких надежд. Действительно, мятеж вылился в погромы. Из тюрем вырвалось множество воров и бандитов, заодно с испанцами чернь резала итальянскую знать, богатых людей, жгла дома. Восставшие перегрызлись и между собой. Избрали вождем рыбака Мазаньелло, он пытался навести хоть какой-то порядок, “подчиненные” возмутились и убили его. Позвали командовать дворянина де Масса и тоже прикончили, выбрали оружейника Аннезе – его постигла та же судьба. Пошел полный раздрай, и испанцам даже не понадобилось направлять в Неаполь дополнительные контингенты. Вице-король вывел гарнизон из крепости Шато-Неф и разогнал распоясавшиеся толпы.

    Но пока Италия еще бурлила восстаниями, Мазарини подсуетился воспользоваться затруднениями Мадрида и забросил удочку к примирению. Соглашался вернуть оккупированную Каталонию, а взамен просил у испанцев Бельгию. Однако мадридские дипломаты очень лихо переиграли кардинала. О предложениях Мазарини они сообщили голландцам. Те переполошились, напуганные подобными планами. Проглотив Бельгию, агрессивная Франция стала бы их соседкой! На кого она полезет дальше, нетрудно было догадаться. Чтобы избежать этого, голландские правители экстренно подписали сепаратный мир с Испанией. Она признала независимость Нидерландов, уступила им приграничную полосу земли, даже пожертвовала интересами бельгийских купцов, закрыла для плавания устья рек, через которые они выходили в море.      

    Такой ценой испанцы высвободили из Нидерландов целую армию, рассчитывали переломить ход войны, бросили все силы на Францию. Да только жертвы и уступки оказались тщетными, принц Конде сумел остановить наступление. В свою очередь, армия Тюренна и шведы во второй раз ринулись на Баварию. В битве при Цусмаркхаузене разнесли войска баварского герцога и императора, устремились к Вене. Но залили проливные дожди, французы со шведами застряли у переправ через вздувшиеся реки, у них иссякло продовольствие, и полки разбрелись грабить ближайшие селения. И все-таки рывок на Вену не остался безрезультатным. Императора он вогнал в полную прострацию, Фердинанд III перенервничал, издергался и послал своим представителям на Вестфальском конгрессе приказ: быть сговорчивее. Переговоры наконец-то сдвинулись к миру.

    Но за оставшийся промежуток времени, пока уточнялись его условия, шведы задумали урвать еще один “приз” – богатейшую Прагу. Летучий отряд генерала Кенигсмарка оставил в тылу обозы, пушки, посадил пехоту на телеги и погнал к городу стремительным броском. Надеялись захватить его врасплох, высланные на дорогу разъезды убивали всех встречных, чтобы не предупредили об опасности. Шведы приблизились к Праге совершенно скрытно, из леса осматривали ее, заранее распределяли объекты для грабежа. В ночь на 26 июля отряд проник через обветшалые стены Страговского монастыря и ворвался в Мале място. Это был самый респектабельный район, тут жили знать, купцы, зажиточные мастера. Мале място потрошили и бесчинствовали три дня.

    Правда, шведов было маловато, на всю Прагу не хватило. Другие части города лежали за р.Влтавой, там люди изготовились к обороне. Упускать эти районы Кенигсмарку тоже не хотелось, к нему подвезли отставшую артиллерию, и после обстрела его солдаты пошли на штурм. Но пражане уже знали, какая участь ожидает их самих и их семьи, если они впустят врага. Они сражались отчаянно, и в схватке на Карловом мосту отбросили шведов. Постепенно к Праге подтягивались другие неприятельские корпуса, к осени тут собрались все шведские войска, командование принял принц Карл Густав. Обложили город, бомбардировали, подводили мины, раз за разом пробовали атаковать…

    Когда-то Тридцатилетняя война началась протестантским выступлением в Праге, а теперь все переменилось с точностью до наоборот. Прага еле отбивалась от протестантов, отчаянно взывала о помощи к императору, против которого бунтовала. А 24 октября 1648 г. в Вестфалии был подписан мир. В Чехии об этом узнали не сразу. Пражане уже голодали, у них кончился порох. К ним на выручку явилась имперская армия. Карл Густав был умелым военачальником, он сделал вид, будто отходит, пропустил германцев к Праге, а потом быстрым маневром прижал к городским стенам. Прикинул, что они укроются в крепости, число едоков увеличится, и голод заставит осажденных сдаться… И в этот момент подоспело известие, что война кончилась. Шведы разозлились, протестовали. Подозревали, что противник их обманывает. Но все оказалось верно, грабить и резать стало уже нельзя…    

    Вестфальский договор закрепил расчленение Германской империи. Входившие в нее княжества и вольные города стали по сути самостоятельными государствами. Пышное название “Священная Римская империя германской нации” свелось к формальной традиции. А императоров из дома Габсбургов начали неофициально называть не германскими, а австрийскими, по их настоящим владениям. Договор утвердил независимость Нидерландов и Швейцарского союза. Швеция отхватила значительные территории в Северной Германии – Померанию, Висмар, Бремен, Верден. Франция заключила мир только с императором, с Испанией осталась в состоянии войны. У немцев она отобрала часть Эльзаса и Лотарингии, департаменты Верхний и Нижний Рейн. Но главный выигрыш Мазарини видел в том, чтобы германские князья привыкали считать Францию своей покровительницей, и дипломаты кардинала вовсю постарались в пользу немецких властителей.  

    Баварский герцог получил Пфальц, саксонский курфюрст – Лужицкую землю. А самые обширные приобретения нежданным образом достались вдруг курфюрсту захудалого Бранденбурга Фридриху Вильгельму. Он и в войне-то почти не участвовал! Зато он был рачительным хозяином и умел ладить со всеми, ни с кем не ссорился. Поэтому Фридриху Вильгельму давали то, чего не хотели уступать другим – например, шведам, чтобы они слишком уж не усилились. Он не отказывался, принимал. Охотно брал и “неудобные” прирезки, которые по каким-то причинам не подходили остальным князьям. В итоге нагреб часть Восточной Померании, архиепископство Магдебургское, разбросанные клочки территорий в Центральной Германии, герцогство Клевское на Рейне.

    Впрочем, все эти земли являли собой печальную картину. За 30 лет бродившие туда-сюда армии превратили Германию в кошмарную пустыню. В руинах и пожарищах лежали и Бранденбург, и Пфальц, и Бавария, и Саксония, и Магдебург, и Померания. Чешские и саксонские рудники были заброшены, торговля прекратилась, пашни заросли кустарником. А по дорогам шатались банды мародеров и грабили то, что еще находили. В Чехии население сократилось более чем наполовину – с 1,5 млн до 700 тыс. В Германии, по разных оценкам, погибло от 2/3 до 3/4 жителей. После Тридцатилетней войны она заселялась заново. Армии расформировывались, у большинства наемников на родине и дома-то не было. А в Германии остались мертвые города и деревни, бесхозные поля, по лесам пасся одичавший скот. Вчерашние солдаты занимали пустые дома, женились на недорезанных немках, на полковых маркитантках и шлюхах. И как раз из этих наемников стал формироваться новый немецкий народ: из финнов, шотландцев, итальянцев, швейцарцев, французов, поляков, венгров…

     9. БУНТАШНАЯ АНГЛИЯ.

     XVII век в России прозвали “бунташным”. Действительно, он отметился Смутой, восстанием Разина, соляным, медным, стрелецкими бунтами – по сравнению с XVI в. это выглядело ненормальным.  Но если сравнивать с западными державами, то наоборот, Русь предстала бы вполне стабильной и благополучной. Куда ей было, например, до Англии!

    В отличие от Франции или Испании, Англия была государством не аристократическим, а купеческим. Родовое дворянство перебило друг дружку в средневековых усобицах. Его заменили джентри, “новые дворяне” из разбогатевших торгашей и ростовщиков. Сперва это выглядело удобным и прогрессивным. Джентри были предприимчивыми, заводили мануфактуры и фабрики, ширилась торговля. На них опирались британские короли, дали большие полномочия парламенту. Он состоял из двух палат, пэров и общин, утверждал законы, бюджет. Английские короли объявили себя покровителями всех протестантов. Это тоже казалось выгодным – британцы экспортировали конкурентам мятежи и революции.

    Но простонародья выгоды совершенно не касались. Джентри повели “огораживание”, сгоняя крестьян с земли. Бродяг обращали в рабов или вешали. Людям оставалось идти только на предприятия с нищенской оплатой и каторжными условиями труда, в городах разрастались трущобы. Найти защиту для простолюдинов было невозможно – мировыми судьями в графствах были те же толстосумы, они заседали и в парламенте: депутаты палаты общин в среднем были втрое богаче лордов. Со временем их аппетиты росли. Парламентарии всячески ограничивали сбор налогов, это касалось их собственных карманов. Урезали финансирование королевского двора и государственных нужд. Потом стали рваться регулировать королей.

    А покровительство протестантам заразило Англию всевозможными ересями, плодились секты. Для британских деляг, как и для их голландских коллег, самой удобной религией оказался кальвинизм с его установками о “богоизбранности” богатых. Англиканская церковь сохраняла многие атрибуты католической. Кальвинисты (в Британии они называли себя пуританами – “чистыми”) выдвигали программу ее “удешевлении”. Требовали уничтожить иконы, алтари, отменить крестное знамение, коленопреклонение. А епископов призывали заменить синодами пресвитеров, которых будет избирать паства. Естественно, подразумевалось, что в синоды попадут те же “богоизбранные”.

     Кальвинизм стал и идеологией политической оппозиции. Разрабатывались теории “общественного договора”. Утверждалось, что первые цари Израилевы избирались народом по воле Бога. Стало быть, и последующие монархи обязаны править в рамках этого “договора”, охраняя “народные свободы”. Иначе властитель преврашается в “тирана”, идет против Самого Бога. Поэтому его не только можно, но и нужно свергнуть. А диктовать, как ему себя вести и какие решения принимать, должны синоды пресвитеров. Карл I был неплохим королем, но мягким и нерешительным, и править ему стало абсолютно невозможно. Конфликты с парламентариями катились непрерывно, депутаты не давали правительству денег, придумывали законы, ограничивающие права монарха.

    Карл и его советники, граф Стаффорд и архиепископ Кентерберийский Лод, пытались как-то сгладить обстановку. Искали уступки, которые удовлетворили бы оппозицию, но она только воодушевлялась и наглела. Распускали парламенты, а новые составы получались еще хуже, чем прежние. А дополняли напряженность две страны, вошедшие в состав Великобритании. Шотландия соединилась с Англией сорок лет назад, но считалась самостоятельным государством. Король был один, но законы, правительства и парламенты оставались разными. Шотландские бароны испокон веков привыкли своевольничать, склочничать, с королями почти не считались. Им тоже понравился кальвинизм, обосновывавший “свободы” феодалов. В Шотландии его провозгласили государственной религией. Бароны превратились в пресвитеров, составили совет, прибрали к рукам всю власть, и лондонские сектанты получали из Шотландии действенную поддержку.

    Ирландию англичане покорили оружием, она находилась на положении подневольной колонии. С коренными жителями обращались как с “дикарями”, отбирали у них землю, обращали в рабство, заставляя трудиться на английских фермеров. Даже убийство ирландца англичанином наказывалось лишь небольшим штрафом. Конечно, ирландцы были совсем не в восторге, периодически поднимались против захватчиков. Их подавляли крайне жестоко. Чтобы удерживать страну в повиновении, в здешних крепостях постоянно стояли английские гарнизоны. Зато в Ирландии король имел право собирать налоги без парламента. Отчаянно нуждаясь в средствах, Карл I неоднократно пользовался этим. Но источник денег оказался отнюдь не безграничным. Когда подати очередной раз увеличились, терпение ирландцев лопнуло, в 1640 г. они восстали.  

    Одновременно забузила и Шотландия. Архиепископ Лод издал новый англиканский молитвенник и имел неосторожность послать его шотландцам. Местные пресвитеры восприняли его как оскорбление. Мало того, пришли к глубокомысленному заключению, что они обязаны бороться за торжество своей религии, объявили Англии войну. Точнее, молитвенник стал просто подвернувшимся предлогом. На самом же деле английская оппозиция тайно сговорилась с пресвитерами из Эдинбурга развернуть политическую атаку на короля.

    Фарс разыграли, как по нотам. Шотландцы вторглись в северные графства, кричали о походе на Лондон. А в Лондоне парламентарии кричали еще громче, стращали народ “шотландской угрозой”. Но при этом отказывались выделять деньги на армию и шантажировали короля – в обмен на финансирование требовали принять целый ряд их условий. С шотландцами заговорщики поддерживали связь, подсказывали им, когда притормозить наступление, а когда поднажать. Те нажимали, а депутаты парламента нагнетали истерию в столице. Наконец, взбунтовали чернь, окружили дворец и угрожали штурмовать его.  

    Карл совсем растерялся, чувствовал себя беспомощным и капитулировал, согласился на все пункты. Подписал закон, согласно которому парламент не мог быть распущен никем, только по собственному решению, а король лишался права на любые экстраординарные сборы финансов. Оппозицию страшно раздражали советники короля, их потребовали выдать на расправу. Карлу пришлось пойти и на это. Парламент судил их по сфальсифицированному обвинению в измене, Стаффорда обезглавили, епископа Лода посадили в тюрьму, позже его тоже казнили.

    Но денег на войска королю все равно не дали. Парламентарии просто заплатили шотландцам и купили мир. А Карлу предъявили новый список требований, о реформах церкви. Хотя он уже стал прозревать. Узнал, что его положение отнюдь не такое безвыходное, как ему внушили. Что многие графства, значительная часть народа и даже депутатов парламента не испытывают ни малейших симпатий к оппозиционерам. Узнал и о том, что его откровенно водили за нос, устроив “искусственную” войну с шотландцами. Король разгневался, решил разогнать изменнический парламент, арестовать пятерых главных смутьянов.  

    Не тут-то было! Депутаты уже почуяли свою силу и даже не думали повиноваться. Вместо крамольников повыгоняли парламентариев, верных Карлу, снова подняли толпы сброда в лондонских предместьях. Государя подобное положение совершенно допекло. Он не выдержал. Покинул столицу, уехал в Оскфорд и объявил о сборе своих сторонников. Парламент принялся формировать отряды милиции. Грянула гражданская война. Три года она тянулась без каких-то заметных результатов. “Кавалеры”(роялисты) были более дисциплинированными, били “круглоголовых”, парламентских ополченцев. Но британские дворяне не были военными, действовали неумело, плоды побед не использовали.

    А среди оппозиции начался внутренний разброд. В парламенте взяли верх умеренные пресвитериане. Но были и более радикальные секты. Индепенденты (“независимые”) рассуждали – если отвергать епископов в церкви, то зачем сохранять власть короля в государстве? Надо заменить монархию республикой. Еще дальше шли  левеллеры (“уравнители”). Они утверждали, что правительства вообще не нужно, пусть каждая община живет сама по себе по “божественным” установкам. Были и анабаптисты, браунисты, квакеры, считавшие “спасенными” только себя, а прочий мир погрязшим во грехах и уже погибшим, так что с ним можно и не считаться.

    В склоках и неурядицах выдвинулся Оливер Кромвель. Происхождения он был достаточно темного, его предки разбогатели в XVI в. на скупке конфискованных церковных земель. В юности он тяжело заболел, еле выжил, с этого времени страдал депрессией и “устойчивой боязнью приближающейся смерти” [47, 108]. Сошелся с какими-то загадочными проповедниками, обратившими его в свою веру. Кромвель избирался депутатом парламента, в войну возглавил отряд из 800 человек. Но его отряд был особенным. Кромвель сформировал его из крайних сектантов – индепендентов, левеллеров, анабаптистов. Ввел у себя общую молитву, институт проповедников-пропагандистов.

    Его полк стал идейным, в нем не было пьянства, грабежей, баб, ссор. Командир заботился о подчиненных, четко платил им жалованье, нарушителей дисциплины выгонял вон. Но сектанты вели себя крайне жестоко. Громили англиканские храмы, зверствовали над священниками. Кромвель требовал карать любых противников – роялистов, “папистов” (католиков) и даже тех, кто просто не желал участвовать в усобице. Объявлял, что они “все равно что паписты”. Сплоченный отряд начал выигрывать бои.

    А индепенденты сцепились в парламенте с пресвитерианами и надумали сделать ставку на Кромвеля. Его успехи в мелких стычках раздувались, преподносились “славными победами”, поражения замалчивались или сваливались на пресвитерианских начальников. Газеты стали писать о Кромвеле, как “об одном из спасителей (как ему было предназначено Богом) этого Израиля”. Но пропагандистская шумиха подействовала и на самого Кромвеля. Он без ложной скромности стал считать себя “избранником Божьим” для спасения страны, а то и всего мира. Мелкий командир проявил себя циничным и беспринципным политиком. Вместе с индепендентами он протащил через парламент “билль о самоотречении”, прежним парламентским военачальникам пришлось “самоотречься” от своих постов.

    Главнокомандующим был назначен Ферфакс, а Кромвель ловко увернулся от “самоотречения” и стал его заместителем. Им поручалось создать “армию нового образца” по таким же правилам, как отряд Кромвеля. Рождение этой армии из 22 тыс. солдат принесло перелом в ходе боевых действий. Роялистов стали громить в каждом сражении, в 1645 г. Карл I бежал к шотландцам, а они продали короля парламенту за  400 тыс. фунтов стерлингов. Его поместили под арестом во дворце Хэмптон-Корт и… не знали, что с ним делать. Пресвитериане полагали, что надо вернуть его на трон, вырабатывали условия, на которых можно это сделать. Вели с королем переговоры, но сами же боялись, вдруг он нарушит соглашения? Увязли в спорах, какими же гарантиями надо связать монарха, чтобы он не смог отказаться от договоренностей?

    Индепенденты отказывались возвращать Карлу корону, называли пресвитериан  “новыми тиранами”, а о себе говорили не иначе как о “святых”. Ратовали за республику, за “свободу совести” для всех сектантов. Левеллеры призывали к “народовластию”, прочие проповедники тянули страну вообще в анархию. Но и реформированная армия превратилась в самостоятельную политическую силу. Кромвель создал “Общеармейский совет” – противовес парламенту. Оттеснил от руководства войсками Ферфакса, провозгласил себя персональным покровителем сектантской “свободы совести”.

    Парламент осознал угрозу, начал предпринимать меры, чтобы навести хоть какой-то порядок. Посадил по тюрьмам нескольких лидеров индепендентов и левеллеров. Постановил часть армии отправить на усмирение восставшей Ирландии, а лишние войска расформировать. Куда там! Кромвель через своих комиссаров-проповедников сорвал демобилизацию. Полки не разоружились и в Ирландию не поехали. Формально придрались в недоплаченному жалованью, а на самом деле уже нацелились бороться за власть. “Общеармейский совет” принялся один за другим издавать трескучие политическое документы. Брал обязательства защищать “свободы”, контролировать работу парламента. Короля обвинил в измене – за то, что он в период боев обращался за помощью к французскому королю и лотарингскому герцогу. 

    Между тем, положение в Англии было плачевным. Гражданская война унесла более 100 тыс. жизней – большей частью из мирного населения. Страна была разорена, предприятия не работали, сельское хозяйство еле теплилось. Цены росли. Даже хлеб стал роскошью, люди умирали от голода. А победители спешили вознаградить себя. Расхватывали конфискованные владения роялистов, короля, церкви. Причем в хищничестве пресвитериане и индепенденты не уступали друг другу.

    Но простой народ такое правление совсем замучило. В июле 1647 г. взбунтовались жители Лондона. Толпа ворвалась в палату общин, орала на депутатов, чтобы вернули власть королю, при нем жилось не в пример лучше. Карлу теперь сочувствовало большинство англичан, даже из тех, кто раньше выступал под знаменами оппозиции. Он понадеялся, что в сложившихся условиях сможет выиграть. Помогли и охранявшие его офицеры, он легко скрылся из-под ареста и уплыл на остров Уайт. В общем-то, его прогнозы сбывались. На сторону Карла перешел британский флот. В Шотландии пресвитериане посмотрели на лондонские склоки и тоже пришли к выводу: лучше уж монархия, чем разгул сектантов. Решили воевать за короля. По всей Англии разгорались восстания.

    А “армия нового образца” стала ненадежной, ее разлагали левеллеры, взбунтовались четыре полка, требуя уравнять всех граждан в правах, переделить собственность. Тем не менее, Кромвель справился с недовольными. Он имел огромный авторитет среди солдат, привлек “святых”, то бишь собственных военных проповедников. Полки удалось усмирить без боя, кое-кого из зачинщиков расстреляли. Кромвель серьезно перешерстил войска, пересажал или поувольнял левеллерских активистов. Но и сориться с сектантами он не хотел, ввел негласное правило – веруй как хочешь, только не выступай против командования. А с “советом святых” в апреле 1648 г. провел совещание, на котором приняли секретное постановление – умертвить короля. Дисциплина в армии восстановилась, и ее бросили на повстанцев.

    Вторая гражданская война стала еще более страшной, чем первая. Кромвель объявил, что сама ее причина – “снисходительность” после первой войны. А вина противников вдвое больше, чем в первой. Ведь в прошлый раз Бог продемонстрировал Свою волю, даровал победу пуританам. Значит, мятежники поднялись против Бога. В приказах по войскам требовалось “мстить”.  Мстили сожженными фермами, разгромленными городками, массовыми казнями.

    Хотя восстания, распространившиеся на Норфолк, Суффолк, Эссекс, Кент, Уэльс, не были едиными. В одних местах выступили роялисты, в других пресвитериане, пытавшиеся защитить парламент от засилья армии, в третьих взбунтовались просто голодные крестьяне и горожане. Эти разрозненные очаги передавили за пару месяцев. Потом Кромвель повернул на шотландцев. В августе 1648 г. в сражении у Престона они были разбиты и согласились заключить мир. А после того, как со всеми противниками было покончено, военное руководство показало зубы парламенту. “Общеармейский совет” призвал “вычистить” оттуда пресвитериан.

     Палата общин была в шоке. Перепуганные депутаты наконец-то прекратили пустые споры, 140 голосами против 104 постановили, что надо договориться с Карлом I, пусть снова правит, если сохранит парламенту завоеванные им “свободы”. Короля пригласили в Лондон. Он был совсем не против примирения, приехал, готовился подписать предложенные ему документы и занять место на троне. Но выиграл тот, в чьих руках была сила. Кромвель отбросил уже и видимость законности. 2 декабря его армия вступила в Лондон, бесцеремонно захватила Карла в плен. Капитан Прайд с солдатами ворвался в палату общин, арестовал или повыгонял 150 депутатов. Другие парламентарии, возмущенные такими действиями, сами ушли прочь. От палаты осталось 50-60 человек, согласных безоговорочно голосовать за что угодно, в народе их прозвали “охвостьем”.

    Кромвель устроил грандиозную чистку и среди прочих горожан. Бунтовавшую чернь и всех, кого подозревали в симпатиях к роялистам или пресвитерианам, выселяли из Лондона – иди куда хочешь, замерзай на дорогах, подыхай от голода. Жертвы Кромвеля не смущали. Он занесся до того, что начал отождествлять собственные решения с волей Господа. Даже объяснять их не трудился, ссылался на «неизбежность». Разогнал депутатов? Ну и что ж, «неизбежность» вынудила. Значит, Богу так угодно.

    По указке “Общеармейского совета” и Кромвеля “охвостье” палаты общин приняло беспрецедентное в ту эпоху постановление: судить короля. Опять же, «неизбежность». Король сам виноват, слишком много нагрешил. Правда, палата лордов единогласно выступила против, но ее разогнали вслед за палатой общин. “Охвостье” столь же послушно проголосовало – ликвидировать верхнюю палату. Дело короля не принял к рассмотрению ни один из британских судов. Но и это не смутило. Клика Кромвеля собрала трибунал из армейских “святых”. Зачем “святым” какие-то формальности и условности?

    Карла признали “тираном”, изменником, убийцей, общественным врагом и приговорили к смерти. Не только судьи, а даже городской палач отказался участвовать в столь грязном злодеянии. Не беда, на его место добровольно вызвался фанатик-офицер Томас Ферфакс. 30 января 1649 г. Карлу I при всем честном народе оттяпали голову. Через две недели “охвостье” приняло новые законы, королевская власть вообще упразднялась, Англия провозглашалась республикой, вся власть передавалась “палате общин”. То бишь “охвостью”, не смевшему чихнуть без указания Кромвеля.

    Подтверждалась “свобода совести” для любых сектантов. Хотя в какого бога верил сам Кромвель, какие проповедники «обратили» его в свое время, остается скрытым во мраке. Во всяком случае, не пуританские, не индепендентские, не левеллерские или анабаптистские. Он не принадлежал ни к одной из известных британских сект и к их учениям был равнодушен. Он вообще не любил имени Христа. Даже 1649 год от Рождества Христова было решено переименовать в “Первый год свободы”.

    Факты говорят о том, что вера Кромвеля была близка к ереси «жидовствующих», разгромленных в России Иваном Грозным. К евреям диктатор был чрезвычайно благосклонным, при нем появился некий раввин Менессах бен Израэль, они совещались за закрытыми дверями [47, 108]. Беспощадно преследуя «папистов», Кромвель высказал вдруг предложение запустить в Англию иудеев, дозволить им открыто исповедовать свою религию. Доказывал, что они “принесут в республику много богатства”. Тут уж подивились даже ближайшие подручные Кромвеля. Для воинствующих сектантов поощрение чуждой веры выглядело слишком диким, они дружно выступили против. Однако Кромвеля это не остановило. Он открыл иудеям свободный въезд в Англию неофициально, единоличным распоряжением.

     10. БУНТАШНАЯ ФРАНЦИЯ. 

    Католицизм сумел остановить распространение Реформации довольно простым, но эффективным способом. Он негласно разрешил разврат. Протестанты в данном вопросе были непримиримыми, вводили страшные ветхозаветные законы. В германских лютеранских княжествах мужчин и женщин, уличенных в прелюбодеянии, выставляли нагими на площадях у позорных столбов, забивали камнями, сжигали. В Англии пуритане и индепенденты тоже рьяно взялись за исправление нравов. Парламент принял “Закон о супружеской неверности”, предписывающий смертную казнь обоим согрешившим. Этот закон неуклонно исполнялся, а сектантские “святые” получили право в любой час дня и ночи заходить в чужие дома для проверки поведения.

    Католические священники легко отпускали подобные грехи. Рим стал довольно лицемерным городом. На улицах строго соблюдались приличия, женщинам запрещалось даже сверкать голыми руками, их прикрывали особыми накидками. А за закрытыми дверями в домах кардиналов, епископов, в папском дворце устраивались балы с танцами, пиры, церковные иерархи окружали себя художниками, поэтами, содержали любовниц.

    А уж для Франции разница между католической и протестантской моралью сыграла решающую роль. Оппозиция могла считать себя кальвинистами (здесь их называли гугенотами), но суровые кальвинистские порядки не имели шансов стать популярными. Франция традиционно была самой развращенной страной Европы. Карьера, искусство, политика, все было густо замешано на половых отношениях, и высший свет целиком отдавался чувственным наслаждениям.

    Французские моды преднамеренно выставляли напоказ прелести. Декольте углублялись до предела, бюст оголялся так, чтобы при желании просматривались даже соски. А для тех, кто хотел показать себя вообще без одежды, достаточно было нанять художника и заказать свой портрет в облике “венеры” или “дианы”. Аналогичной цели служили придворные балеты. Во Франции в них выступали не актрисы, а знатные дамы, желающие прилюдно посверкать наготой “античных богинь”. Правда, западные критерии красоты очень отличались от нынешних – ценились женщины полные, рыхлые, расплывшиеся. Поэтому бедра специально расширяли фижмами – юбками на металлическом каркасе, который пристегивался к телу ремнями.

    Для заведения знакомств действовали разные системы “сигнализации”. Например, короткие локоны на висках назывались “кавалеристами”, длинные, спускающиеся до плеч – “мальчиками”, показывая, какого партнера предпочитает дама. Аббат Рино описывал, что использовались и шелковые бантики, имеющие “свои названия и значения, судя по цвету и месту, где они приколоты… перемещаемые в известном порядке, они без слов объявляют избраннику: “вы мне нравитесь”, “я вас люблю”, “следуйте за мной”, “я ваша”. Пресытившись обычным развратом, знать искала острые ощущения в извращениях и политических заговорах.  

    Французская оппозиция коренным образом отличалась от британской. Там против короля выступали купцы и ростовщики, жаждущие еще больших “свобод”. Во Франции эта публика поддерживала королевскую власть, способную хоть как-то защитить их от разгула дворян. Оппозицию составляли аристократы. Вот их-то тянуло выйти из-под опеки монарха, и они интриговали, изменяли, переходили на сторону враждебных государств. Но во Франции это не считалось предательством, входило в число дворянских “свобод”. Иногда для отстрастки казнили какую-нибудь мелочь, а высокопоставленные сановники оставались неприкосновенными, чем и пользовались.

    Вокруг трона собралась целая свора “принцев крови”, алчных и эгоистичных. О, это были фигуры весьма колоритные. Дядя короля Гастон Орлеанский, дурак и трус, всегда закладывавший своих соратников по заговорам. Лучший полководец Конде из рода Бурбонов – он числился вождем гугенотов, хотя на деле оставался безбожником и распутником. С ним могла соревноваться только сестра, по мужу герцогиня де Лонгвилль, она любила затаскивать к себе в спальню неопытных юношей и девушек и лично преподавать им постельную “науку”. Принц Конти родился горбуном, но и он славился “подвигами” по жеребцовской части. А принц Гонди пошел по церковной линии, в возрасте 9 лет стал аббатом, в 14 лет настоятелем собора Парижской Богоматери, а потом для него выпросили у папы сан архиепископа Коринфского. Гонди содержал сразу 3-4 знатных любовницы и резвился с ними одновременно. Эту компанию дополняли бастарды прежних королей принцы Вандомские, Бофоры, Буйонны, и каждого окружала толпа прихлебателей-дворян [24].

    Парламенты Парижа и провинций во Франции были не законодательными, а судебными органами. Члены парламентов не избирались, а покупали свои должности. Они становились “дворянами мантии”, освобождались от налогов, и выгодно играли на этом, организовывали “крыши” для торговых и ростовщических контор.  Но парламент обладал важной прерогативой – регистрировать правительственные акты, чем тоже выгодно пользовался. Если указ или распоряжение не нравились судейским, они придирались, что данный указ противоречит тем или иным законам, отказывались регистрировать.

    Франция победила в Тридцатилетней войне, но она продолжала войну с Испанией, а финансовое состояние зашло в полный тупик. Доходы казны составляли 12 млн ливров при расходах 200 млн. Недостачу покрывали внутренними займами – и только годовые проценты к выплате достигли 20 млн. Их выдавали с задержками, вместо денег навязывали облигации новых займов. Правительство придумывало и продавало новые должности, заключало соглашения с откупщиками-финансистами. Отдавало им на откуп сбор налогов, другие статьи доходов, и вливания от ростовщиков достигли 80 % бюджета.

    Но мыльный пузырь может расти лишь до определенного предела… В 1648 г. оказалось, что доходы казны за следующие 3 года уже “съедены”, откупщикам предложить больше нечего. А деньги требовались, как воздух! До сих пор правительство выкачивало их в основном из провинций. Многолюдный Париж сердить опасались, баловали его, чтобы не взбунтовался. Теперь пришлось взяться за столицу. Кардинал Мазарини изобрел несколько статей дохода – дополнительные налоги на богатых граждан, домовладельцев, повысил пошлины на ввоз товаров в город, выставил на продажу 12 новых должностей в парламенте.

    Однако его нововведения напрямую ударили по карманам парламентариев. Они-то и были богатыми гражданами, домовладельцами, торговали, а делиться доходами с новыми владельцами должностей не желали. Парижский парламент поднял бучу, скандалил, протестовал. Но ведь в это же время в Англии парламент уже захватил государственную власть. У распалившихся французских судейских вскружились головы, они размечтались, что смогут и для себя урвать права на уровне британских.

    Составили декларацию из 27 пунктов. Требовали передать им контроль над финансами, уменьшить налоги, запретить королю арестовывать и отстранять их братию от должностей созвать “палату правосудия” для расследования злоупотреблений чиновников, преследовать и наказать откупщиков. Некоторые пункты, содранные с британских образцов, оказались просто глупыми. Потому что во Франции парламентарии сами были чиновниками, крепко повязанными в злоупотреблениях, две трети из них участвовали в махинациях откупщиков, им пришлось бы судить самих себя.

    Но для разжигания смуты сгодилось. Взбудоражили парижан, устроили манифестацию к Лувру. Королева Анна Австрийская, чтобы успокоить страсти, подписала декларацию. Но ни к чему путному это не привело. Правительство осталось без денег, платить по займам стало нечем, и оно объявило о своем банкротстве. Все займы аннулировались, а вкладчикам неопределенно обещали, что долги им выплатят когда-нибудь позже. Но многие парижане вложили все средства в государственные облигации. Всплеснула вторая волна негодования. Опять подключились парламентарии. Королева попробовала припугнуть их, арестовала троих главных смутьянов, однако это стало искрой общего взрыва. Париж восстал, начал строить баррикады. Арестованных быстренько выпустили, но уже не помогло. Столица бушевала, гвардейцев, посланных навести порядок, прогнали градом камней. Так началась смута, получившая название “Фронда” (праща).

    Королева и Мазарини постарались побыстрее выбраться из эпицентра мятежа. Взяли малолетнего Людовика XIV, двор собрал пожитки и выехал в Сен-Жермен. Парижане сперва не придали этому значения – привыкли, что короли часто отправляются в загородные резиденции. Оставшись без властей, разбуянились пуще прежнего. Причем объединились и чернь, и чиновники, и знать. Парламент объявил Мазарини вне закона, освободил всех заключенных. А принц Гонди загорелся возглавить мятеж. Начал формировать армию и обратился за поддержкой к Испании. Сторонников короля избивали, дома грабили, разоряли даже могилы. Вслед за Парижем заполыхали провинции – Прованс, Гиень, Нормандия, Пуату. Бордо восстал как бы уже “по привычке” – за 50 лет в нем было 160 мятежей. Взбунтовались герцоги Лонгвилль, Буйонн, герцог Нуармутье перекинулся к испанцам. А маршал Тюренн кочевряжился, предлагал услуги обеим сторонам, кто больше даст?

    Хотя первая вспышка Фронды быстро выдохлась. Принц Конде и немецкие наемники одержали серьезные победы над испанцами, надежда на помощь извне рассеялась. Тюренна Мазарини перекупил. Бордо усмирили амнистией и обещанием снизить налоги. Королевские войска громили разношерстных повстанцев по провинциям. Рядовых бунтовщиков вешали. Высокородных не только простили, но и щедро приплатили. Нуармутье получил 150 тыс. ливров, де Ламотт – 200 тыс., Эльбеф – 300 тыс., Лонгвилль – 700 тыс.

    А армия Конде, высвободившись с фронта, двинулась к Парижу. Анна Австрийская встретила ее и объявила, что она и юный король отдаются под защиту военных. Это чрезвычайно польстило Конде, растрогало солдат и офицеров. Войска окружили столицу, разоряли пригороды. Перекрыли дороги разъездами. Парижан, попавшихся в руки солдат, топили в Сене. Но и настроения в столице менялись. Ведь значительная часть ремесленников и торговцев жили обслуживанием королевского двора и отирающихся при нем дворян. Источник доходов исчез, они разорялись, из-за блокады начали голодать.

    Ну а вдобавок ко всему, прокатилось потрясающее известие – в Англии казнили короля! Французы в ту эпоху глубоко почитали своего монарха, цареубийство у соседей буквально ошарашило всю страну. Анна Австрийская и ее подрастающий сын встряхнулись, сочли это грозным предупреждением для себя. Путь английских королей, путь уступок, они отвергли, от любых переговоров с парламентом отказались. Но раскололись и фрондеры. Самая отпетая шпана продолжала буйствовать, шумела, что надо отправить на плаху Анну. Но более благоразумных британские события протрезвили. Докатиться до такого беспредела, как англичане, они боялись. Ремесленики, дворяне, купцы, парламентарии стали перебегать в Сен-Жермен. Мазарини без труда достиг с ними соглашения, пообещал не беспокоить парламент и не задолжать слишком много. В августе 1649 г. двор вернулся в Париж, причем массы горожан восторженно приветствовали короля и королеву.

    Казнь Карла I ошеломила не только французов, но и всю Европу. Она вообще поставила британцев за грань тогдашнего “цивилизованного мира”. Дипломатов революционной Англии нигде не принимали, им не подавали руки как преступникам, двоих послов убили на дуэлях. Но и в самой Англии расправа над королем ничуть не прекратила разброда. Провозгласили республику, а никто толком не знал, что это такое. Ожесточенно спорили. Лилберн предлагал восстановить племенные законы древних саксов, Гаррингтон – строить идеальное “государство мудрецов”, описанное у Платона. Уинстенли требовал поделить поровну всю собственность, а радикальные сектанты во главе с Гаррисоном доказывали, что скоро состоится Второе Пришествие Христа, поэтому делать ничего не нужно. Земные власти должны лишь дождаться Бога и передать Ему полномочия.

    Развал углублялся. Шотландия возмутилась убийством короля и разгоном пресвитерианского парламента. Отложилась от Англии и провозгласила королем наследника казненного монарха, Карла II. Лондону не подчинялась и Ирландия. В свое время Карл I сумел послать лишь небольшие контингенты войск для ее усмирения. А потом разразилась гражданская война, короля не стало, и англичане-роялисты вполне нашли общий язык с католиками-ирландцами, мирно уживались друг с другом.

    Кромвель решил направить в Ирландию освободившуюся армию. Но она уже вошла во вкус диктовать свою волю властям, ее будоражили сектантские проповедники, и полки опять забунтовали. Заявили, что их преднамеренно хотят удалить из Англии, что сперва надо решить проблемы гражданского устройства. “Совет армии” расплескался очередными политическими петициями. Совсем недавно этого было достаточно, чтобы слабенькие парламентские политиканы испугались и отменили экспедицию. Однако с Кромвелем подобные штучки не прошли. Он свое уже получил, власть. Требовалось только закрепить ее, а “советы армии” и проповедники ему были нужны разве что в качестве послушного инструмента.

    Диктатор сохранил популярность среди солдат. Часть полков поколебалась, но все же подчинилась ему, и Кромвель с этими войсками обрушился на непокорных. Карал без жалости, расстреливал, сажал по тюрьмам. Как обычно, подкреплял свои действия откровенной демагогией. Восстали против него? Значит, восстали против Бога! Запутавшиеся солдаты каялись, выдавали предводителей, а подавление их мятежей вся страна должна была отмечать благодарственными молениями.

    Против взбунтовавшихся полков раздулась грандиозная пропагандистская компания. А Кромвель умело регулировал ее и постепенно поворачивал в другое русло. Пугал народ “католической угрозой”, рисовал жуткие картины, как Карл II с ирландцами и шотландцами ворвется в Англию мстить за отца, истреблять людей, приводить в подданство папе римскому, то бишь антихристу. Солдаты чесали в головах – выходило, что смертельная опасность нависла над их родиной, их близкими. Разве время для внутренних разборок?

    Экспедицию в Ирландию Кромвель провозгласил “крестовым походом”, назначил сам себя главнокомандующим. Впрочем, исход войны определился без него. В августе 1649 г. в Ирландию прибыл корпус Батлера, в первом же сражении войска “нового образца” разнесли местное ополчение, ирландцы с роялистами рассеялись на мелкие отряды или засели по крепостям. Но в сентябре явился Кромвель и в послании ирландскому духовенству откровенно объявил: “Вы – часть антихриста, царство которого, как ясно сказано в Священном Писании, должно лежать в крови, и вскоре все вы должны будете пить кровь; даже остатки в чаше гнева и ярости Бога будут влиты в вас” [47, 108].

    Войну он повел на полное истребление ирландцев. Осадил крепость Дрогеда. Ее гарнизон состоял не из католиков, а из англичан-протестантов, служил тут с дореволюционных времен. Тем не менее, Кромвель запретил щадить кого бы то ни было. Дрогеду взяли, перебив всех защитников. 200 человек сдались, но их казнили. Умертвили и захваченных жен, детей. То же самое случилось с крепостями Дендала, Треш. В Вэксфорде предали смерти все население, более 2 тыс. человек. Продвигаясь от Дублина на юг, армия стирала с лица земли фермы и деревни, жителей уничтожала поголовно, без различия пола и возраста. Топили, резали, вешали, сжигали, согнав в сараи. Самая жуткая смерть доставалась священникам, монахам, монахиням. Сектантские “святые” вешали их за ноги, поджаривали, издевались над распятием – приколачивали людей гвоздями за руки и за ноги на церковных воротах.

    Но и для карателей повальный террор обернулся неприятной стороной. Ирландцы и роялисты поняли, что терять им нечего, стали сражаться насмерть. Крепости Данкэнн и Уотерфорд отбили все атаки. Весной 1650 г. Кромвель осадил Клоунмел, а взять не смог. В его армии началась дизентерия, вовсю косила солдат. В общем, стало ясно, что триумфов больше не предвидится. Диктатор предпочел не расхлебывать кашу, которую сам заварил. Сослался на важные дела и уехал в Лондон.  Завершать войну пришлось другим начальникам. Они повели себя умнее, отказались от кровавого безумия. Повели переговоры с англичанами-роялистами, согласились не трогать их и откололи от ирландцев. Отдельно договаривались с католиками, объявляли амнистии, шли на ступки.  

    Такими способами Ирландию кое-как удалось усмирить. Она была разорена и обезлюжена, из 1,5 млн жителей уцелела половина, остальные погибли, многих продали в рабство в Америку. Но Кромвель был доволен. Он восторженно называл Ирландию “чистым листом бумаги”, где можно строить “общество будущего”. Хотя на деле “строительство” свелось лишь к тому, что две трети ирландской земли расхватали английские собственники.

     11. БОГДАН ХМЕЛЬНИЦКИЙ.

    Украина была раздольным и богатым краем. Хутора и села прятались в пышном мареве цветущих садов, плодородные поля колосились щедрыми урожаями пшеницы и гречихи. Над прудами и тихими речками разливались мелодичные народные напевы – хоть год слушать, и все равно не наслушаешься. По праздникам бурлило веселье. Накрытые столы манили к себе вкусными запахами, лилось терпкое пиво и огненная горилка, звенели струны бандур, и ноги сами пускались в пляс…

    Впрочем, термин Украина в XVII в. был еще чисто условным, он употреблялся только в прямом смысле – окраина. Разделяли Польскую Украйну, Русскую Украйну – южное порубежье царских владений, а земли за Уралом обозначали как Сибирскую Украйну. А украинцы и белорусы в то время называли себя “русскими”. Это подразумевалось по вере. Православные – значит русские, и само Православие именовали “Русской верой”. Чтобы не сбивать с толку читателя, я буду пользоваться словами “Украина” и “украинцы” в их современном значении. Ну а праздновать и усаживаться за обильные столы большинству местных жителей доводилось очень редко, и украинские напевы чаще всего были не веселыми, а печальными. Потому что Польская Украйна означала окраину Польши.

    Две соседки, две вечных соперницы, Россия и Речь Посполитая, в свое время выбрали разные пути развития. В Москве утвердилось самодержавие, в Польше – дворянская республика. Могущественные паны и шляхта (дворяне) пользовались почти неограниченными “свободами”, готовы были отстаивать их любой ценой. Главным государственным органом был сейм. Депутаты на него избирались шляхтой на местных сеймиках. Они выбирали королей, всячески старались расширить собственные “вольности”, получили даже право “liberum veto ”. Достаточно было одному депутату гаркнуть “Не позволям!” – и решение не проходило.

    Сейм принимал и законы. Разумеется, такие, которые подходили шляхте, и для народа подобные “свободы” стали сущим бедствием. Шляхта получила исключительное право владеть землей и недвижимостью. Не только крепостные, но и свободные крестьяне попадали в полную власть землевладельца, он обладал правом суда и расправы в своих имениях. Порядки устанавливал хозяин. В Галиции барщина была ежедневной. В Поднепровье крестьянин со своей лошадью должен был трудиться на землевладельца 3 дня в неделю.

    Поборы были самыми высокими в Европе. Если на Руси “десятая деньга” являлась чрезвычайным налогом, то в Польше крестьянин ежегодно отдавал 10% от всего имущества. Кроме того, он платил очковое (с ульев), рогатое (со скота), ставщину (за ловилю рыбы), спасное (за выпас скота), желудное (за сбор желудей), сухомельщину (за помол), дудок (при рождении ребенка), поемщизну (при заключении брака) и еще целый ряд податей. Если хозяину предстояло какое-то торжество или военный поход, он назначал отдельные разовые уплаты.

    Магнаты и шляхта привыкли жить широко, пышно принимать гостей, закатывать пиры, балы, охоты. Польский публицист Старовольский писал: “Никто не хочет жить трудом, всяк норовит захватить чужое; легко достается оно, легко и спускается; всяк только о том думает, чтобы поразмашистее покутить; заработки убогих людей, собранные с их слезами, иногда со шкурой, истребляют они, как гарпии или как саранча: одна особа съедает в день столько, сколько множество бедняков заработают в долгое время, все идет в дырявый мешок – брюхо”. Лучшим образцом, как наладить “добрые нравы” и строить отношения с подданными, Старовольский считал Россию. Но кого в Польше интересовали такие сравнения? Здесь даже жизнь простолюдина ничего не стоила, любой шляхтич мог ограбить его, унизить, убить. Французский инженер Боплан писал о польских крестьянах: “Их владельцы пользуются безграничной властью не только над имуществом, но и над жизнью своих подданных… положение их бывает хуже каторжников на галерах”. То же самое отмечал папский нунций Руггиери: “Паны, казня крестьян ни за что, остаются свободны от всякой кары… можно смело сказать, что в целом свете нет невольника более несчастного, чем польский кмет”.

    Паны разобрали себе воеводства, староства. В Речи Посполитой это были административные единицы. В России воевода занимал свой пост 2-3 года, а потом обязан был дать отчет. Но попробовал бы слабый польский король сменить вельможу и спросить с него! Должности воевод и старост стали наследственными. Большинство городов тоже попало в частное владение. Так, в Киевском и Брацлавском воеводствах из 323 городов и местечек 261 принадлежали магнатам. Они урвали себе права беспошлинной торговли, массу других привилегий. Винокурение, пивоварение, добыча руды, производство поташа считались монополиями короны, но и монополии короли уступили панам в обмен на те или иные услуги.

    Хотя магнаты никогда не занимались собственным хозяйством или промыслами, для них это было не интересно, да и унизительно. Им требовались только деньги. Для управления своими владениями они нашли удобный выход, сдавать их в аренду евреям. Иудеи были чужаками для населения, сговор и поблажки исключались. А в итоге получилось выгодно для обеих сторон. Арендатор выжимал подати, пан мог пускать их на ветер в свое удовольствие. Но и арендаторы себя не забывали, народ оказывался под двойным гнетом.

    Еще одним бичом Речи Посполитой были постоянные набеги татар. У короля не было средств возводить мощные оборонительные системы, как это делали русские цари. А постоянная армия была небольшой, “кварцяное войско” из наемников (содержавшееся на “кварту”, четверть доходов с коронных земель). На войну магнаты приводили собственные отряды (могли и не привести или уйти, когда им вздумается). Общее ополчение шляхты, “посполитое рушенье”, король имел право созвать только в случае крайней опасности, с согласия сейма. Как нетрудно понять, отразить стремительные рейды крымцев при таких порядках было невозможно.  

    При их нашествиях кто мог – прятался по крепостям и замкам, а единственными надежными защитниками населения были казаки. Они селились в днепровских городах, Каневе, Чигирине, Киеве, Черкассах, перехватывали татар, отбивая полон, сами совершали отважные вылазки в турецкие и крымские владения. Пограничные воеводы Вишневецкие, Острожские, Ляндскоронские, Заславские начали организовывать казаков, становились их гетманами (командующими). Таким образом, они получили серьезную силу, помогавшую оборонять их владения, а казакам предоставляли пристанище, кормили, снабжали их оружием, боеприпасами.

    При Иване Грозном днепровские казаки признали себя подданными Москвы. Но король Стефан Баторий сумел расколоть их. Ввел реестр из 6 тыс. человек. Казаки, записанные в него, числились на королевской службе, им платили жалованье, гетману пожаловали государственные “клейноды” – булаву, знамя, бунчук и войсковую печать. А те, кто не попал в реестр, переводились на положение простых крестьян. Но казаки, оказавшиеся обойденными, не подчинились. Они обосновались в еще незаселенном Запорожье, построили там Сечь (засеку, укрепление).

    Она стала центром “вольного” казачества. Жила по законам “лыцарского братства”, женщины сюда не допускались, в походах действовала строжайшая дисциплина, предательство, воровство, блуд наказывались смертью. В Сечь мог прийти любой желающий. Достаточно было ответить на два вопроса – верует ли человек в Господа Иисуса Христа, Пресвятую Богородицу, и готов ли он биться за христианский народ. Казаки принимали в свою среду даже ляхов (поляков) и татар, переходивших в Православие. На Днепр бежали и крестьяне от панского произвола, некоторые тоже становились казаками. Хотя выдерживали далеко не все. Жизнь в Сечи была трудной и опасной, одни погибали, другие уходили, а из оставшихся выковывались железные воины, запорожская “сирома” (волки).

    Вплоть до конца XVI в. запорожцы считали своим монархом русского царя, а не польского короля. Но потом панам все же удалось оторвать их от Руси. Украинцев втянули в Смуту и в Смоленскую войну на стороне Речи Посполитой. Казаки несколько раз спасали Польшу и в войнах с Турцией, не прекращали отчаянную борьбу с крымцами. На удары отвечали контрударами. Полыхали пожарами окрестности Очакова, Бендер, Аккермана, морские десанты громили Кафу, Керчь, Евпаторию, Трапезунд, даже предместья Стамбула.

    Но в XVII в. обстановка на Украине стала меняться. Как уже отмечалось, была принята Брестская уния, католики и польские власти принялись притеснять православных. Да и панский гнет стал заметно ужесточаться. Раньше хозяева пограничных земель так или иначе должны были считаться с народом. Вместе с подданными отбивались от крымцев, предоставляли большие льготы беглым крестьянам, зазывая их осваивать пустующие районы. Да и сами эти пограничные воеводы были русскими по крови, православными по вере.

    Но постепенно казачьими саблями и плугами переселенцев они сколотили себе огромные владения, потомки бывших казачьих гетманов стали крупнейшими магнатами в Речи Посполитой. Вишневецкому принадлежало 40 тыс. крестьянских хозяйств на Полтавщине, Заславскому – 80 городов и местечек, 2760 сел, Потоцкому – Нежинское староство и г. Кременчуг, Конецпольскому 170 городов и местечек и 740 сел на Брацлавщине, Жолкевским - значительная часть Львовщины. Теперь они чувствовали себя прочно, уверенно, и поблажки кончались. Вводились такие же порядки, как в центральных областях Речи Посполитой: непомерные поборы, барщина, полная власть пана над подданными.

    Связь с народом порывалась. Украинские магнаты были богаче короля, сверкали в Варшаве, задавали тон на сеймах и полностью ополячивались. Родной язык уже казался им недостойным, мужичьим. А католическое духовенство прилагало все силы, чтобы перетащить их в латинство. Если кто-то из вельмож упорно отстаивал веру дедов и отцов, обрабатывали его детей, внуков, и новообращенные становились еще большими врагами Православия, чем прирожденные католики.   

    Но ведь казаки считали себя в первую очередь защитниками веры. Заполыхали восстания. В 1595 г. – Косинского, в 1596 – Наливайко и Лободы, в 1601 – в Добровнице, в 1602 – в Остре, в 1607 – в Брацлаве и Корсуни, в 1625 – восстание Жмайла, в 1630 – Тараса Федоровича (Трясило). Полякам удавалось подавлять их, предводителей и пойманных мятежников подвергали жутким казням: четвертовали, вешали на крюках под ребро, сажали на кол, жарили в медном быке на потеху варшавским господам и дамам.

    Четырежды, в 1621, 1622, 1625, 1630 г. казачьи гетманы и украинское духовенство присылали делегации к царю, просили принять их в подданство. В Москве радушно встречали такие посольства, оказывали помощь повстанцам, но брать их “под государеву руку” не спешили. Это означало бы войну с Польшей, а мятежные казаки и крестьяне оказывались не слишком надежной силой. Обычно случалось так, что в Москве лишь начинались переговоры, а восстание уже ликвидировалось.

    А ликвидировали их не только воинскими контингентами, но и хитростью, обманами, уговорами. Для поляков не составляло особого труда задурить головы украинцам, потому что среди них не было единодушия. О воссоединении с Россией пока что задумывалась небольшая часть, а простонародье верило в “доброго короля”, который обуздает панское хищничество – так же, как это делает русский царь. Казачью старшину (начальников), наоборот, вполне устраивали польские “свободы”. Но при условии, если их самих допустят в число панов.

    Чаще всего, восставшие казаки и крестьяне не нацеливались отделяться от Речи Посполитой, а просто выдвигали требования улучшить их положение. Пусть казачьим депутатам предоставят право заседать в сейме, законодательно обеспечат неприкосновенность православной веры, увеличат реестр – то есть, переведут “вольных” казаков на положение королевских служащих. Но все потуги украинцев нормально устроиться в рамках польского государства магнаты и католики наотрез отвергали. А казачество решили вообще уничтожить.

    Оно было слишком беспокойным. Прежде это было полезно для пограничных вельмож, казаки были нужны для борьбы с татарами и турками, привозили из походов богатую добычу, перетекавшую к их покровителям. Но сейчас война с “басурманами” пугала тех же вельмож. Под удары попадали их владения, они несли убытки. На войну требовалось раскошеливаться. За поддержание мира королю приходилось платить Крыму ежегодную дань в 15 тыс. злотых, но это были деньги из казны, а не панские. Казакам сыпались суровые приказы не задевать татар и турок. Да и в каждом восстании они выступали ударной силой.

    Власти начали прижимать реестровых, вычищать тех, кого сочли неблагонадежными. А Запорожскую Сечь надумали разогнать, рядом с ней принялись строить крепость Кодак. Это вызвало цепь новых восстаний – Сулимы, Павлюка, Остряницы, Полторакожуха. Но поляки обманули реестровых, наобещали уравнять в правах со шляхтой. Раскололи мятежников и усмирили жесточайшим образом. Каратели оставляли после себя пустыню, казнили не только повстанцев, но и всех, кто просто попался под руку. 20 тыс. человек бежали в Россию.

    А сейм в 1638 г. принял “Ординацию” о новом режиме на Украине. Численность реестровых казаков не должна была превышать 6 тыс., отныне их гетманы и старшины становились не выборными, а назначаемыми. Все прочие теряли право называться казаками, должны были превратиться в подневольных “хлопов”. Уход на Сечь карался смертью. На Украине размещались коронные войска, управление передавалось польским чиновникам.

     Украинцы и впрямь надолго запомнили подавление восстаний. Их настолько круто вырезали и затерроризировали, что они покорились на целых 10 лет. Но лучше не становилось, только хуже. Поляки уверились в своем всесилии и вседозволенности. Ужесточались гонения на Православие. На Западной Украине православным вообще запретили вступать в ремесленные цехи, строить дома в городах, выступать в судах, торговать. В официальном обиходе отменили и украинский язык, во всех учреждениях должны были говорить и писать по-польски. Последние православные магнаты на Украине во главе с Адамом Киселем соглашались подчиниться Риму, завели переговоры о “новой унии”.

    А православные церкви, построенные на “панской земле”, считались панской недвижимостью. Хозяева, издеваясь над прихожанами, передавали их под контроль арендаторов-евреев. Под защитой поляков они чувствовали себя неуязвимыми, возгордились. Вошли во вкус оскорблять религиозные и национальные чувства. Кочевряжились и торговались, открыть ли церковь для службы и за какую сумму? Тешили самолюбие, заставляя христиан поунижаться перед собой. Арендаторы правдами и неправдами прибирали к рукам торговлю, прибыльные промыслы. Там, где пристраивался один, вскоре оказывались его сородичи и знакомые. Как писал современник, “жиды все казацкие дороги заарендовали и на каждой миле понаставили по три кабака, все торговые места заарендовали и на всякий продукт наложили пошлину, все казацкие церкви заарендовали и брали поборы” [59, 141].

    В народе жила вера в “доброго короля” Владислава IV, его считали другом и покровителем казаков. Но эти надежды рухнули. Владислав вообще стал игрушкой в руках магнатов. Сейм не давал ему денег, паны считали чуть ли не хорошим тоном вытворить что-нибудь в пику монарху, поизмываться над ним. Засилье вельмож привело к тому, что не только простолюдины, а даже мелкие шляхтичи оказались совершенно беззащитными. Магнат имел возможность разорить их судами, погромить “наездами” – послать на неугодного отряд вооруженных слуг. Например, Конецпольский округлял владения с помощью банды некоего Лаща. Тот нападал на соседей, убивал, калечил, бесчестил жен и дочерей. Суд 273 раза приговаривал Лаща к изгнанию и лишению чести, а он заявился в королевский дворец в шубе, обшитой приговорами. Слугу Конецпольского не посмел тронуть никто.

    Шляхта разделилась. Многие смирялись с таким положением, шли прислуживать панам, при их дворах жить было сытно и весело, куда лучше, чем в собственном нищем хозяйстве. Другие все еще цеплялись за “свободы” и полагали, что надо усилить власть короля. Он обеспечит законность, поддержит мелких дворян – теоретически-то они были равноправными с магнатами. Владислав исподволь приветствовал подобные настроения, при нем формировалась “королевская” партия в противовес “панской”.

    В это время к Польше обратилась Венеция. Приглашала вступить в союз против Турции, обещала выделить крупные суммы. Королю и канцлеру Оссолинскому идея понравилась. Государство могло освободиться от дани крымскому хану, Владислава поддержала бы шляхта, война ей сулила жалованье, добычу, захваченные земли. Но “панской” партии война совершенно не улыбалась. Король возглавил бы армию, укрепил свои позиции. Было заведомо ясно, что сейм отвергнет венецианское предложение, и Владислав с канцлером даже не стали выносить его на обсуждение. Вместо этого задумали ловкий маневр, использовать казаков. Напустить их на турок, султан рассердится, сам объявит войну, и Польше хочешь не хочешь придется вступить в нее.   

    В Варшаву тайно пригласили полковников Барабаша, Ильяша и войскового писаря (начальника штаба) Богдана (Зиновия) Хмельницкого. Король обласкал их, поручил строить “чайки” и совершить набег на османские берега, выдал на это королевский “привилей” (грамоту). Правда, в нарушение закона, скрепил его не государственной, а личной печатью. За верную службу пообещал увеличить реестр до 12-20 тыс., убрать с Украины коронные войска.

    Но казачьи начальники были себе на уме. Барабаш и Ильяш предпочли подстраиваться не к слабому королю, а к панам. Вернувшись домой, они заложили планы Владислава чигиринскому старосте Конецпольскому. Магнаты и по другим каналам разнюхали, что монарх пробует действовать самостоятельно, без их ведома. Разразился скандал. Короля заставили отказаться от альянса с Венецией, отменить любые приготовления. И только один из предводителей казачества занял иную позицию – Хмельницкий.

    Сам он был довольно зажиточным хозяином, владел богатым хутором Субботовым. Богдан получил блестящее образование, учился в школе Киевского православного братства, а потом окончил еще и иезуитскую коллегию в Ярославе. Был храбрым казаком и умелым командиром, отличился в сражениях с турками. Король Владислав заметил его способности, посылал со своими поручениями во Францию. Но Хмельницкий участвовал и в восстаниях 1637-38 гг., хотя сумел избежать расправы и сохранить видное положение. Первая супруга родила ему трех сыновей, а когда она умерла, Богдан полюбил красавицу-полячку, взял ее в дом как жену.

    Хмельницкий вознамерился все-таки поддержать короля. Заехал в гости к Барабашу, засел с ним за стол и подбил помериться, кто кого перепьет. Полковник захмелел первым, Богдан выманил у него королевский “привилей” и забрал с собой. Демонстрируя грамоту казакам, начал агитировать их собраться и ударить на турок. Барабаш и Ильяш узнали, обозлились, поссорились с Хмельницким. Несколько раз его пытались убить.

    Ситуация показалась удобной и для чигиринского подстаросты Чаплинского. Он давно положил глаз и на хутор Субботов, и на сожительницу Богдана, а теперь обратился к своему начальнику Конецпольскому. Расписал, что войсковой писарь их противник, мятежник, и просил передать хутор ему. Староста колебался – Субботов подарил отцу Хмельницкого его отец, наградил за доблесть. Молодому пану казалось неприличным нарушать отцовскую честь. Но Чаплинский разъяснил, что Хмельницкий казак, права на владение землей не имеет, документов на собственность у него наверняка нет. От старосты требуется всего лишь закрыть глаза на действия помощника, и он все обстряпает. В таком варианте совесть Конецпольского оказалась спокойной, староста дал добро.

    Чаплинский устроил обычный для Речи Посполитой “наезд”. С отрядом слуг налетел на Субботов. Богдан успел сбежать, поскакал в Чигирин за подмогой. Его 10-летний младший сын осмелился протестовать – его выпороли так крепко, что мальчик умер. Полячку Чаплинский увез и обвенчался с ней. А найти управу на откровенный разбой оказалось невозможно, для Речи Посполитой это тоже было в порядке вещей.

    Хмельницкий жаловался Конецпольскому, тот отослал казака судиться законным порядком. Судьи развели руками и вынесли решение: Субботов принадлежит староству, поэтому староста и подстароста вольны распоряжаться им как хотят. Богдан вспомнил про воинский этикет, вызвал Чаплинского на поединок. А шляхтич не принял вызов от “мужика”, выслал на него троих вооруженных мордоворотов. Хмельницкий уцелел лишь благодаря панцирю, который носил под одеждой. После драки, взбешенный, стал выкрикивать угрозы, но за это его мгновенно арестовали. Скорее всего, прикончили бы. Но молодая жена Чаплинского еще не забыла объятий казака, упросила мужа освободить его.

    Хмельницкий не успокоился, поехал в Варшаву. Там как раз собирался сейм. Он был бурным, на короля и канцлера катили бочки за попытку самовольно начать войну. Между основными делами выделили “радных панов” рассмотреть жалобу Богдана. Но кончилось ничем. Чаплинского вызвали в качестве ответчика, он не отрицал, что велел высечь сына Хмельницкого “за возмутительные угрозы”, но заявил, что мальчик умер не от побоев, а сам по себе, через три дня. Ограбленного хозяина тыкали носом в законы – сам виноват, надо было запастись документами на владение хутором. И жена была невенчанная, о чем же тут разговаривать?

    Хмельницкий встретился и с королем. Владислав отмахнулся от его жалоб. Посоветовал: если ты воин, то разбирайся как знаешь, польские “свободы” этого не возбраняют. В общем-то королю были совсем не интересны личные беды и переживания казака, он витал в собственных замыслах. Не терял надежды, что все-таки получится подтолкнуть казаков на турок. Барабаш и Ильяш изменили, но… Хмельницкий остался верным, сам к нему пришел! Увлеченный Владислав ухватился за него. Выписал еще одну грамоту, отвалил денег на строительство лодок.

    Вот тут он ошибся. Оскорбленный и поруганный казак уже разуверился в короле и вовсе не был настроен участвовать в его авантюрах. Он задумал совсем другое. По пути из Варшавы показывал людям королевский “привилей”, призывал браться за оружие – как бы за короля, но против панов. В Чигирине задержался, стал распродавать оставшееся имущество, но властям донесли о его речах, и Богдана снова схватили. Определили под надзор переяславского полковника Кречовского и доложили коронному гетману Потоцкому – то есть главнокомандующему, которому подчинялись казаки.

    Потоцкий распорядился казнить смутьяна. Но его приговор запоздал. Пока его везли до Чигирина, Хмельницкий сумел сагитировать Кречовского, и они с отрядом в 150 человек умчались в Запорожье. Сечи как таковой уже не существовало. В ней разместился польский гарнизон, неподалеку высились башни Кодака. Но на днепровских островах и притоках еще оставалось немало казаков и беглой вольницы. К ним и явился Богдан, разрозненные группы и курени стали стекаться к нему. В январе 1648 г. внезапно ворвались в Сечь, перебили и выгнали поляков. Не давая им опомниться, захватили Кодак.

    Потоцкий сперва пробовал покончить с мятежом без лишних хлопот – для этого нужно было только выманить Хмельницкого и поймать его. Коронный гетман слал гонцов, приглашал приехать на переговоры. Казачий предводитель не отказывался, но и не приезжал. Отвечал на письма, перечислял условия примирения – восстановить Сечь, казачьи вольности, вывести с Украины польских солдат. На самом деле Богдан прекрасно понимал, что его намереваются обмануть, и не верил, что поляки пойдут на какие-либо уступки. Он сам обманул Потоцкого. Ответы посылались от имени Хмельницкого, а его не было в Сечи. Он с сыном Тимошем тайно поехал в Крым.

    Здесь королевская грамота о нападении на турок еще раз сыграла свою службу. Богдан предъявил ее хану Ислам-Гирею III и предложил заключить союз против Польши. Хан уклонился от вступления в большую войну. Он невысоко ставил украинских повстанцев – побузят, и их опять передавят. Но участие в сваре сулило добычу, пленных, и Ислам Гирей отпустил к казакам перекопского мурзу Тугай-бея, как бы в частном порядке. Когда Хмельницкий вернулся в Сечь, запорожцы избрали его гетманом, он начал рассылать универсалы, призывая народ к восстанию.

    Владислав IV все еще был уверен, что Хмельницкий действует по его указаниям, готовит рейд на Крым. Писал Потоцкому, чтобы тот воздержался от боевых действий, продолжил переговоры. Но на Украине магнаты уже разобрались – беда им угрожает нешуточная. Чтобы не позволить мятежу разгореться, Потоцкий решил покончить с ним одним ударом, двинул все имеющиеся силы в карательную экспедицию. 5 тыс. реестровых казаков под командованием Барабаша были отправлены на лодках по Днепру. Сын Потоцкого Стефан повел по берегу авангард из 5 тыс. конницы и пехоты, а следом выступили основные силы под командованием Потоцкого и Калиновского – 7 тыс. шляхты и наемников с большим количеством артиллерии.

    Считали, что этого вполне хватит – у Хмельницкого было всего 3 тыс. казаков, 4 тыс. татар и 4 пушки. Предводители поляков были настроены легкомысленно, они легко разгонят толпу сброда! Ехали, как на прогулку, останавливались для пирушек, поджидали отряды других магнатов. Главный корпус далеко отстал от авангардов… Хмельницкий воспользовался их ошибками. К реестровым, плывшим по Днепру, он послал агитаторов, казаки взбунтовались, убили Барабаша и Ильяша и перешли на сторону повстанцев. 6 мая возле речки Желтые Воды войско Богдана обрушилось на лагерь Потоцкого-младшего и смяло его. Стефан был убит, победителям досталось 27 орудий.

    Известия об этом Потоцкий и Калиновский получили под Черкассами. Ошалели от неожиданности, стали откатываться назад. По дороге мстили, жгли украинские села, разорили г. Корсунь. Казаки ринулись в погоню. Поляки остановились, зняли сильную позицию, укрепились шанцами и рвами, ощетинились батареями. Но воодушевление повстанцев было настолько высоким, что один из казаков добровольно согласился пожертвовать жизнью – его нарочно отправили в плен, и он умер под пытками, наговорив, будто у Хмельницкого 50 тыс. воинов и вся крымская орда.

    Враги переполошились, бросили неприступные укрепления, снова начали отступать. Двигались грамотно, огородившись возами и пушками, готовые отразить атаки. Но Хмельницкий выслал наперерез отряд Кривоноса. Он выбрал подходящее место, где дорога спускалась в глубокий овраг, перекопал ее рвом и перегородил завалом. На спуске порядок польской колонны сломался – возы и пушки съезжали вниз, другие тормозили, создав пробку. Казаки из засады принялись расстреливать сбившуюся массу, а с тыла навалился Хмельницкий. После четырех часов рубки все было кончено. Потоцкий и Калиновский попали в плен, их отдали татарам. Их воинство было перебито или сдалось. И вот тут-то занялось по всей Украине. Десять лет копились страдания, унижения, ненависть к поработителям – и выплеснулись…

     

     12. СОБОРНОЕ УЛОЖЕНИЕ.

    Воеводы русских порубежных городов и вернувшиеся из-за границы купцы сразу же доложили в Москву о восстании на Украине. Сообщали и о том, что большинство украинцев хотело бы войти в состав России. А первым городом, освобожденным запорожцами, стала Корсунь. Хмельницкий созвал здесь раду – собрание казаков, горожан, крестьян, как бы представителей всей земли. Она постановила обратиться к русскому царю, просила помочь повстанцам и принять Украину под его власть. 8 июня 1648 г. к Алексею Михайловичу поехали гонцы с письмами Хмельницкого.  

    Но они прибыли в Москву в совершенно неподходящее время. Только что прокатился соляной бунт. Деятели, входившие в правительство Морозова, были отстранены от должностей, глава Посольского приказа Чистый погиб. С украинскими делегатами и заниматься-то было некому, а царь и его окружение решали более срочные вопросы.

    Алексей Михайлович сдержал слово, данное народу. Отныне он сам взялся за государственные дела. Советовался с боярами и дьяками, подбирал достойных работников, новый состав правительства возглавил Никита Одоевский. Еще патриарх Филарет, наводя в стране порядок после Смуты, создал специальный орган для борьбы со злоупотреблениями и должностными преступлениями, приказ Сыскных дел. Бунт показал, что он не выполнял свою функцию. Царь остановился на кандидатуре Юрия Долгорукова, он был воеводой в Путивле, отличался умом и высочайшей честностью. Долгорукова вызвали в Москву, пожаловали в бояре и назначили руководить приказом Сыскных дел.  

    Однако Алексей Михайлович счел, что этого органа недостаточно – любой человек должен иметь возможность обратиться лично к царю, минуя чиновников. Во дворце устроили “челобитное окно”. Каждый день из него на веревках спускался ящик, москвичи и приезжие могли опускать в него жалобы и просьбы. Заведовать окном государь поручил еще одному честнейшему помощнику, своему постельничему и другу Федору Ртищеву. Он разбирал письма и докладывал государю. Олеарий сообщал: “Кто бы ни подавал прошения его величеству, никому не было отказа, если хоть что-нибудь могло быть сделано”.

    Дипломатическое ведомство приняли князь Львов, Волошанинов, думный дьяк Алмаз Иванов. Дошла очередь и до обращения Хмельницкого. К нему сперва отнеслись осторожно. Слишком мало было известно о восстании, о предводителе, а политический узел вокруг Украины закручивался слишком сложный: война с Польшей обещала быть нелегкой, могли вмешаться крымцы, турки, шведы. Хмельницкому пока не дали ответа, но пограничным воеводам полетели приказы вести разведку, подробнее разузнать, что творится у соседей.

     Молодой Алексей Михайлович в этот период впервые проявил себя мудрым и дальновидным властителем. В стране восстановился порядок, но царь этим не удовлетворился. Он решил выявить и ликвидировать причины, которые способствовали разгулу безобразий. Государь пришел к такому же выводу, как когда-то Иван Грозный – необходимо срочно усовершенствовать законодательство. При Иване Васильевиче “всей землей” разрабатывали Судебник, но минуло сто лет, в дополнение к нему накопилось множество законов, указов, распоряжений по разным поводам. Иногда они противоречили друг другу, а судьям и чиновникам открывалось широчайшее поле для махинаций и произвола.

    Царь повелел готовить новый свод законов. Разрабатывать проект поручили комиссии из самых квалифицированных бояр и дьяков во главе с Одоевским. Через несколько месяцев вернули из ссылки и Морозова. Государь больше не давал ему ответственных постов, но считал ценным специалистом, включил в состав комиссии. Колоссальная работа по кодификации права занимала в тех или иных государствах десятки лет. В России ее смогли осуществить за полгода, причем на высочайшем уровне. Потому что Алексей Михайлович использовал лучший опыт Грозного и Филарета, привлек к важному делу “всю землю”.    

    Для окончательной отработки и утверждения Уложения он созвал Земский Собор. В уезды рассылались повеления выбирать депутатов, а кроме того, подготовить просьбы и предложения. Осенью 1648 г. кампания прошла в 121 городах. Земские структуры проводили свои сходы, разрабатывали наказы, которые будут представлены в Москву. А в январе 1649 г. в столицу прибыли представители от разных уездов и сословий, от духовенства, служилых, посадских людей. Народ собирался вокруг государя и принимал свои законы! Вот этого не было и не могло быть ни в одной стране, только на Руси.

    Заседали не один и не два раза, не спешили. Зачитывали каждую статью по очереди. Обсуждали ее сообща, вносили правки, потом ее утверждал царь, и переходили к следующей. 60 статей добавили приехавшие делегаты, и все они были приняты. А в целом Соборное Уложение составилось из 25 глав (967 статей). Это был полный свод российских законов, охватывал все стороны жизни – государственное, уголовное, гражданское, долговое право.

     Незыблемыми основами державы признавались самодержавие и Православие. Власть и авторитет царя стояли превыше любых частных интересов. В Уложение была введена особая глава “О государевой чести и как его государское здоровье оберегати”. Но устои веры считались еще более важными. Преступления против веры – богохульство, осквернение святынь, церковный мятеж карались даже строже, чем покушение на жизнь государя. Законы ограждали и права простых людей. Подтверждался прежний порядок, всегда поражавший иностранцев – на Руси ни один начальник не мог самостоятельно казнить хотя бы распоследнего холопа. Уголовные дела, грозившие обвиняемому смертной казнью, решались только в Москве, с санкции царя и Боярской Думы.

    Делегаты от дворян настояли, чтобы крепостное право стало жестче. Раньше существовали “урочные лета” сыска беглых крестьян. Если не сыскали в этот срок, помещик или вотчинник уже не мог вернуть крестьянина. Теперь “урочные лета” отменили, беглый возвращался к владельцу независимо от времени ухода от него. Но, еще раз стоит подчеркнуть, сам принцип крепостничества на Руси отличался от западного. Крестьянин значился не имуществом, а человеком. В частности, Уложение оговаривало – если беглый успел нажить хозяйство или вступить в брак, категорически запрещалось разлучать его с семьей и лишать собственности.

    Собор обратил внимание и на недавние злоупотребления с “белыми” слободами, жители которых записались в холопы к хозяевам. Эти слободы упразднили, их население перевели на положение обычных посадских. Отныне для свободных людей запрещалось поступать в холопы к кому бы то ни было. А наследственными частными вотчинами теперь могли обзаводиться только служилые люди – в награду за свою службу, и гости, крупные купцы. Торговцы и ремесленники внесли в Уложение и статью, возбранявшую им самим уходить в другой город. Впоследствии это удивляло историков, писали, что горожане закрепостили сами себя! Но уж наверное, они соображали, что для них хорошо, а что плохо. Сами-то они никуда не собирались переселяться. А уходы легкомысленных горожан, бегающих от уплаты податей, били их по карману – налоги раскладывались на оставшихся. Опять же, к посаду прикреплялись не конкретные люди, а “налоговые единицы”. Хозяева дворов, лавок, мастерских. Их родственников и работников ничто не удерживало. Да и хозяин, продавший мастерскую другому владельцу, мог отправляться куда угодно.

    Принятое Земским Собором Уложение было распечатано огромным для того времени тиражом 2000 экз., его разослали по всем городам, по государственным учреждениям, чтобы судьи, воеводы, чиновники, пользовались новыми едиными законами. Причем Уложение Алексея Михайловича оказалось великолепно проработанным, оно стало основным кодексом законов России почти на два столетия! Его лишь уточняли поправками, и оно действовало вплоть до 1832 г., когда его сменил 15-томный Полный Свод законов Российской Империи. Мало того, специалисты приходят к выводу, что Соборное Уложение превосходило этот Свод по юридическому качеству.

    На Земском Соборе поднимались и другие наболевшие вопросы. Русские купцы снова заговорили перед царем о засилье англичан, захватывающих рынки. Но “британская” проблема решилась сама собой – в Москве стало известно о казни Карла I. Алексей Михайлович был потрясен и шокирован. Подданные осмелились судить и лишить жизни собственного монарха! Это не укладывалось в сознании царя, выглядело вообще противоестественным. Он повелел выслать всех англичан. Сохранил им лишь право приходить для торговли в Архангельск, но оставаться и жить в России запретил.

    Подобный поворот порадовал было голландцев. Они так и эдак подъезжали к правительству, чтобы им предоставили британские привилегии, очередной раз закидывали удочки насчет транзитного пути в Персию. Но царь и бояре учли прошлые ошибки, удовлетворять аппетиты иностранцев не спешили. В Персию не пустили, торговать в наших городах дозволили, но, в отличие от англичан, голландцы должны были платить высокие пошлины.

    А в событиях, разыгравшихся вокруг революционной Англии, Алексей Михайлович принял живейшее участие. Наследник британского престола Карл II и вдовствующая королева Генриетта-Мария сумели выехать в Шотландию. Государь установил с ними связь, взял на себя их содержание, высылал деньги. В письмах передавал соболезнования “безутешной вдове достославного мученика короля Карла”. Кромвель тоже прилагал немалые усилия, чтобы нормализовать отношения с Москвой. Но его посла встретили крайне холодно, лишили элементарных дипломатических почестей и даже оставили “без места” за царским столом. То есть, во время обеда не предложили присесть. На все претензии давали один ответ: “Тебе в чужом государстве выговаривать не годится”, и отправили назад, не удостоив ответа на кромвелевское послание. Общаться с цареубийцами русские считали зазорным и неприличным.

     13. ЗА ВЕРУ И ВОЛЮ!

    Бунт в Москве не взорвал, а сплотил Россию вокруг царя. В Речи Посполитой картина была обратной. Повсюду крестьяне брались за косы и вилы, били помещиков, грабили усадьбы. Войско Хмельницкого двигалось на Белую Церковь и быстро росло. Житель Стародуба Климов, вернувшийся с Украины, сообщал: “Сколько де войска и того сказать не уметь, потому что далее идут, и в который город придут, и тут де у них войско прибывает многое, изо всяких чинов русские люди”.

    Паны и шляхта пробовали сорганизоваться. На Полтавшине князь Иеремия Вишневецкий собрал 8 тыс. дворян и вооруженных слуг. Рубил и разгонял мятежников, громил села, стараясь запугать население. Истреблял всех, кто подвернулся ему на пути, уставил колами и виселицами дороги от Лубен до Переяславля. Хмельницкий прислал гонцов – извещал князя, что армия коронного гетмана Потоцкого уничтожена, требовал прекратить резню и вступить в переговоры. Вместо ответа Вишневецкий посадил казачьих послов на кол. Но против него уже шел отряд Кривоноса, это был противник посерьезнее, чем крестьяне. Сразиться с ним князь Иеремия не рискнул, отступил с левого берега Днепра на правый.

    Здесь он тоже отметился страшными зверствами. Объявлял: “О, я накажу изменников так, что и свет не слыхал еще такой кары”. Его воинство опустошало Подолье, Брацлавщину, оставляя после себя пожарища и трупы. Восставший Немиров взяли штурмом, жителей сгоняли на площадь, и Вишневецкий сам распределял для них разные виды умерщвления. Женщин, детей, стариков распинали, распиливали пополам, обливали кипятком и горячей смолой, сдирали заживо кожу. А князь при этом подзадоривал палачей: “Мучьте их так, чтобы они чувствовали, что умирают”.

    Но кары и ужас уже не действовали. Они только подпитывали волну озлобления украинцев. Натерпевшийся и настрадавшийся народ мстил своим мучителям. Полякам, попавшим в руки повстанцев, пощады не было. Современник писал: “По весему Подолью до самой Горыни пылали замки, города, местечки лежали в развалинах, кучи гнивших тел валялись без погребения, пожираемые собаками и хищными птицами; воздух заразился до того, что появились смертельные болезни. Дворяне бежали толпами за Вислу, и ни одной шляхетской души не осталось на Подолье”.

    Хмельницкий разослал по Украине казачьи отряды Ганжи, Кривоноса, Небабы, Нечая, Павлюка, Половьяна, Морозенко. Они объединяли вокруг себя крестьян и разошлись самостоятельными загонами. Особенно умело командовал Кривонос. Организовывал разношерстных мятежников по казачьим правилам, формировал из них войско, обзавелся артиллерией. Отлично наладил и разведку, сваливался на врага внезапно, застигал врасплох. Поляки боялись его как огня, считали колдуном. Освободив Полтавщину и усилившись здешними жителями, Кривонос повернул вдогон за Вишневецким, настиг у Староконстантинова, крепко потрепал в трехдневных боях и заставил отступать дальше на запад.

    А положение поляков осложнилось тем, что они остались без главы государства. Владислав IV не перенес свалившихся на него потрясений, расхворался и умер. В стране пошла полная анархия, теперь магнаты ссорились еще и между собой: кому вручить корону? А канцлер Оссолинский в отчаянии додумался только до одного – обратился к Хмельницкому, умолял заключить перемирие и обсудить претензии украинцев полюбовно. Что ж, казачий гетман не отказался. В большой политике опыта он не имел, но был умным человеком, понимал: если уж восстание началось, его предстоит как-то завершить. А как?

    Идея воссоединения с Россией носилась в воздухе, но еще не вызрела окончательно, оставалась неопределенной. Опять же, как воссоединяться, на каких условиях, захочет ли царь? Наряду с этим всплывали и старые надежды, они казались вполне реальными. Если король будет защищать подданных от панов, а украинцев уравняют в правах с поляками, чего же еще желать? В Варшаву Хмельницкий отправил делегатов с весьма умеренным списком требований: увеличить реестр до 12 тыс. казаков, отменить церковную унию, допустить казачьих представителей к выборам короля. Высказывал и пожелания, что реальная власть в стране должна принадлежать королю, перед ним должны отвечать за свои поступки все подданные вплоть до магнатов.   

    Но панов и шляхту, съехавшихся в Варшаву на сейм, подобные запросы глубоко возмутили. Как это – беспородное мужичье хочет выбирать короля? И нужно подчиняться королю, отказавшись от “свобод”? Такие требования большинство делегатов восприняло как персональные оскорбления. Правда, признавали, что в восстании виноваты сами землевладельцы, и причиной стали “грехи наши да угнетение убогих”. Но Вишневецкие, Конецпольские и примкнувшее к ним большинство сейма видело выход в том, чтобы утопить Украину в крови, как 10 лет назад.

    Оссолинский с более осторожными вельможами пытались доказывать, что полезнее будут мягкие меры – пойти на частные уступки, перекупить Хмельницкого и других вождей. Куда там! Канцлеру заткнули рот. Вспомнили, что он и покойный король замышляли с казаками тайные интриги, Оссолинского едва не осудили за измену. Сейм отмел любые уступки. Направил повстанцам однозначный ультиматум – разорвать союз с татарами, выдать главарей и разойтись по домам. Постановили созывать войско.

    Но разгулявшиеся депутаты сразу же переругались: кому командовать? Самой подходящей кандидатурой был Вишневецкий, а его назначать не хотели. Опасались, что он потом захватит престол. Пошумели, что нельзя допускать “диктатуры”, и вместо одного командующего придумали “триумвират” из Заславского, Конецпольского и Остророга. Никто из них не был военным. Один славился ленью, другой был молоденьким, третий отличался книжной ученостью – Хмельницкий прозвал их “перина, детина и латина”.

    На призыв сейма поляки откликнулись дружно, армия собралась огромная  – 40 тыс. шляхты, 200 тыс. солдат и вооруженных слуг. Но споры не прекратились. В войске оказалось слишком много высокопоставленных персон – 7 воевод, 5 каштелянов, 16 старост. Каждый считал себя не ниже командующих, приказы не выполнялись. Знать поехала на войну, как на пикник. Кичилась друг перед другом богатыми одеждами и оружием, взяла с собой парадные кареты, возы с лакомствами и винами, роскошные шатры, охотничьих собак, любовниц. Огромный обоз тащился еле-еле. Паны задавали пиры приятелям, а гайдуки и солдаты сразу пропили полученное жалованье и принялись грабить на своей территории. Львовский архиепископ жаловался: “Королевские и шляхетские села опустошены до крайности; люди не в силах терпеть и разбегаются кто куда”.

     А Хмельницкий, получив ультиматум сейма, уже шел навстречу. У него было 40 тыс. казаков, татары Тугай-бея и неизвестное количество плохо вооруженных крестьян. Сошлись под Пилявцами, противников разделяла болотистая р. Иква. Через нее вела плотина, и Хмельницкий перехитрил врагов. Приказал казакам отступить с плотины. Поляки клюнули, ринулись через реку. Но 13 сентября, когда часть из них переправилась, на них навалились главные силы гетмана, опрокинули, погнали обратно. Польские начальники слали к ним подкрепления, они сталкивались с бегущими, на узкой плотине возникла давка. По ней открыла убийственный огонь казачья артиллерия, заранее пристрелявшая плотину. Схватка перешла в побоище.

     А тем временем местные проводники, знавшие тропы через болота, вывели в тыл неприятелю отряд Кривоноса. Он налетел на польский лагерь. Некоторые из казаков переоделись татарами, это усилило панику. Среди шляхты пронесся слух, что подошел крымский хан со всей ордой. Части вражеского воинства перемешались и устремились в бегство. Бросали оружие, доспехи. Казаки гнались за ними и рубили. Захватили 120.000 возов с припасами, 80 орудий, драгоценностей на 10 млн. злотых.

    Польская армия, превратившись в неуправляемые толпы, удирала 300 км, до самого Львова. Дисциплину сохранил только корпус Вишневецкого, отбился от преследования и отходил организованно. А Хмельницкий снова разослал своих атаманов загонами. Очищая от противников “русскую землю”, они прошли по Волыни и Полесью. Отряды Михненко, Небабы и Кривошапки двинулись в Белоруссию, заняли ряд городов. Сам Богдан подступал к Львову и Замостью, но брать их не стал. В грабежах богатых больших городов полустихийные казачьи формирования могли увлечься и разложиться. А западнее лежали чисто польские земли. Украинцы там не получили бы поддержки. Наоборот, вторжение и погромы католических костелов подняли бы против них польское население, мобилизовали и сплотили шляхту.

    Хмельницкий все это учел и выбрал другой вариант, политический. Удовлетворился тем, что Львов и Замостье уплатили приличный выкуп, остановился табором и возобновил переговоры с панами. Казалось, что это сулило больший успех, чем сражения. В Варшаве как раз открывался сейм, избирать короля. Разгром под Пилявцами должен был образумить поляков, а от Замостья до Варшавы казакам было не так уж далеко. Угрожая столице, Хмельницкий с полным основанием рассчитывал добиться решений сейма, нужных для украинцев.

    Действительно, выборные страсти разыгрались вовсю, претенденты на корону имелись на разный вкус. Выставили свои кандидатуры князь Трансильвании Ракоци, Вишневецкий – но делегаты его дружно отвергли, боялись, как бы властный и крутой командир не подмял “свободы”. Вмешалась и Москва, ее послы предлагали полякам избрать Алексея Михайловича или его сына младенца Дмитрия. Всерьез на  это не нацеливались, просто продемонстрировали, насколько изменилось положение двух держав – всего полтора десятка лет назад польский король объявлял, что царская корона принадлежит ему.

    А реальных претендентов было двое, брат покойного Владислава Карл и сын Ян Казимир. Оба стоили друг друга. Карл целиком отдался под влияние “панской” партии, католические епископы и магнаты стояли за него. Ян Казимир числился в ордене иезуитов. Но именно иезуиты не зря кушали хлебушек на службе Риму. Задолго до востания они трезво докладывали, насколько опасна ситуация в Речи Посполитой, начали готовить собственные ходы, чтобы взять ее под контроль. Еще при жизни Владислава Ян Казимир получил соответствующие наставления от орденского начальства, заигрывал с мелкой шляхтой, изображал из себя противника панов. В народе о нем распространялись слухи, как о грядущем “добром короле”. Теперь подобные меры сыграли свою роль.

    Шляхта на сейме орала за Яна Казимира, о нем говорили и среди повстанцев. А он направил тайных послов к Хмельницкому, сулил принять все условия. Но как раз этого Богдан и добивался, подыграл ему. Предъявил ультиматум: если изберут Карла, казаки возобновят наступление. Депутатов сейма его заявление встряхнуло еще как! Возьмут мятежники столицу или нет, но кому хочется, чтобы они разорили твои имения? 7 ноября 1648 г. королем провозгласили Яна Казимира. Правда, тут же выяснилось, что его избрание уже согласовано с римским папой Иннокентием Х. Он разрешил нового монарха от монашеского обета, дозволил вступить в брак.

    Однако договоренности с Хмельницким король начал исполнять. Официально утвердил его гетманом, предписал отвести войско на Украину, признал, что в трагедии виноваты поляки, обещал отменить унию, запретил своим вооруженным силам заходить восточнее реки Случь. В декабре 1648 г. полки Хмельницкого торжественно вступили в Киев. Впрочем, даже из украинцев далеко не все восприняли с восторгом победу повстанцев. Православные дворяне уже привыкли считать себя в первую очередь польской шляхтой. Киевский митрополит Сильвестр Косов тоже привык подстраиваться к знати, разрабатывал проекты “новой унии” с католиками, а казаков и крестьян воспринимал как бунтовщиков против законных хозяев. Хмельницкого он встретил кисло, пытался уклониться от благословения. Но в Киеве оказался проездом Иерусалимский патриарх Паисий, направлявшийся с визитом в Москву. Вот он-то порадовался успехам православных, благословил их.

    А Хмельницкий, вынудив Яна Казимира к соглашению, все же не доверял ему. Знал, как легко лгут в Польше. Знал и о том, как мало значит король, даже если захочет исполнить обещания. Гетман держал в уме разные варианты развития событий. Получилось что-то урвать у поляков – хорошо. Но надо пробовать и другое. Хмельницкий обратился к Паисию, просил ходатайствовать перед царем о помощи казакам и принятии Украины в подданство. В свите патриарха поехал полковник Силуян Мужиловский с грамотами для Алексея Михайловича.

    И на этот раз Москва откликнулась. Мужиловский числился всего лишь сопровождающим, но его приняли как настоящего посла суверенного государства. Переговоры с ним вели высшие бояре. Царь удостоил его особой чести, встретился и беседовал лично. В России еще не до конца определились, как относиться к Хмельницкому, ведь он не отказывался и от подчинения королю. Но Алексей Михайлович и его советники сочли, что украинцев надо поддержать. Согласились помогать оружием, деньгами, отпустить на Украину “государевых людей” – донских казаков. Послали группу дворян для разведки и консультаций.

    Ну а опасения Хмельницкого относительно “доброго короля” быстро подтвердились. Ян Казимир прислал к нему делегацию во главе с православным магнатом Киселем, она привезла гетманскую булаву, знамя. Король даровал амнистию повстанцам, увеличивал реестр до 15 тыс. Но за это требовал, чтобы казаки отступились от “черни”, усмирили ее, а потом шли воевать против крымцев. Об отмене унии вообще как бы забылось. Словом, тут уж самому неискушенному политику было ясно – поляки намерены всего лишь расколоть украинцев, чтобы снова скрутить в бараний рог. Возмущенные казаки показывали на блестящие гетманские регалии: “Зачем вы, ляхи, принесли нам эти цацки?” А Хмельницкий отрезал: “За границу на войну не пойду, саблю на турок и татар не подниму; достаточно дела и на Украине”.

    В Варшаву направили ответ: “Короля почитаем как государя, а шляхту и панов ненавидим до смерти и не будем им друзьями никогда”. Перечислили встречные условия: уничтожить унию, не восстанавливать на Украине разрушенных костелов и запретить “селиться жидам”, администрацию назначать только из православных. Пускай казачий гетман напрямую подчиняется королю, а Киевский митрополит заседает в сенате на равных правах с католическими епископами. Но могли ли польские паны и король-иезуит принять такие пункты?

    Москва, в отличие от Варшавы, громких обещаний не давала, зато действовала конкретно и последовательно. В марте 1649 г. на Украину прибыл официальный посол царя Григорий Унковский. Среди казаков это вызвало взрыв восторга – их признали, Россия протягивала им руку. Унковский привез для казачьей старшины “государево жалованье”. Вступлением в войну пока не обнадеживал, передал, что Алексей Михайлович готов принять Украину под свою руку, “если, даст Бог, вы освободитесь от Польши и Литвы без нарушения мира”.

    Хмельницкий остался этим очень недоволен, но жаловаться ему было, собственно, не на что. Лезть очертя голову в драку и рисковать жизнями подданных Алексей Михайлович не желал. А фактически Россия уже вступила в борьбу, хоть и негласно. Унковский докладывал: “Козаки донские обещались выступить немедля, и многие из них уже пришли”. Из Москвы рассылались инструкции воеводам давать повстанцам убежище на нашей территории, украинцам разрешили закупать “хлеб, соль и всякие запасы беспошлинно”. Но не только хлеб и соль. Поляки жаловались: “Москва… хотя и подтвердила мир (с Польшей) тайно все доставляла Хмелю: продовольствие, порох, пули и пушки”.

    Но интерес проявила не только Россия. События на Украине вызвали широкий резонанс по всей Европе, в Риме и Вене обсуждали, чем можно подсобить Польше, в Стокгольме – как получше воспользоваться ситуацией. Османская империя поспешила прислать к Хмельницкому посольство, заключила с ним договор о дружбе, стороны обязались не нападать друг на друга, развивать торговлю, турки открыли казакам доступ в свои порты. В Стамбуле считали договор крайне выгодным. Черноморским городам обеспечивалась безопасность от опустошительных запорожских набегов, а дальше кто знает? Почему бы не втянуть Украину в подданство султана?

    Даже Кромвель увидел в Хмельницком возможного союзника, прислал обращение к нему, накрутив пышный титул: “Богдан Хмельницкий, Божьею милостью генералиссимус греко-восточной церкви, вождь всех казаков запорожских, гроза и искоренитель аристократии, покоритель крепостей, истребитель римского священства, гонитель язычников, антихриста и иудеев”. Впрочем, англичан больше интересовал не военный союз, а торговля. А английский диктатор и гетман были фигурами совершенно разного масштаба. Кромвель толокся в партийных усобицах своего острова, командовал армиями по несколько тысяч бойцов, имел плохое домашнее образвание, на родном языке писал с ошибками, никогда не читал книг, и был человеком совершенно неотесанным – иностранным послам приходилось объяснять ему, что такое географические карты и какие государства существуют на Балтике. Хмельницкий же получил два образования, свободно владел пятью иностранными языками, водил в битву стотысячные полчища и правил обширной страной куда лучше Кромвеля.

    Но для кого освобождение Украины обернулось крупнейшей катастрофой, так это для евреев. Загоны повстанцев истребляли их наравне с поляками. Да и то сказать, одни были угнетателями, другие их пособниками. Никто ведь не заставлял притеснять, хищничать, оскорблять религиозные чувства. Теперь накопившиеся счеты выплеснулись. А уж в пожаре стихийного гнева не разбирали, где виноватые арендаторы, а где их родственники или работники. Было разгромлено более 700 иудейских общин, погибло 100 тыс. евреев. Конечно, за точность “круглой” цифры ручаться не приходится. Разве кто-нибудь считал перебитых и сумевших спастись? Но сами эти цифры свидетельствуют, какой размах приняло “арендаторство” на Украине, и как крепко успели насолить пришельцы населению.

    Множество еврейских беженцев хлынуло в турецкие владения. Были в таком ужасе, что сочли – для них настали “последние времена”. Но по учениям иудеев, когда их страдания достигнут предела, должен явиться избавитель, “мессия”. Таковым объявил себя каббалист Саббатай Цви. Он символически вступил в брак со… свитком Торы, создал секту саббатиан. Имел бешеный успех, его признало больше половины еврейских общин Европы, Азии, Африки. Саббатай занесся до того, что попытался обратить в иудаизм турецкого султана Ибрагима Безумного. Но тот оказался не настолько безумным. Посадил сектанта в тюрьму и поставил условие: переход в ислам или смерть. Саббатай, к ужасу иудеев, выбрал ислам. Сторонников у него сразу поубавилось, хотя самые стойкие даже такой шаг истолковали в его пользу – дескать, “мессия” должен сойти в “ад”, в самую бездну греха, что он и сделал.

    А второй поток беженцев с Украины, из Белоруссии, из Польши, куда вот-вот могли ворваться повстанцы, устремился на запад. Там лежала опустошенная Германия, где только что завершилась Тридцатилетняя война. Ближайшим соседом Польши был курфюрст Бранденбурга Фридрих Вильгельм. Одновременно он являлся и герцогом Пруссии, входившей в состав Речи Посполитой. Как уже отмечалось, он был и пронырливым дипломатом, рачительным хозяином, по Вестфальскому миру нахапал себе клочки владений по всей Германии.

    Обезлюженные земли надо было заселять, и в этом отношении Фридрих Вильгельм тоже действовал весьма энергично. Зазывал новых подданных отовсюду, предоставил переселенцам льготы, самые щедрые из всех германских князей. Большинство евреев потекли к нему: в Пруссию, Померанию, Бранденбург. После пережитых ужасов многие вообще старались “забыть”, что они евреи. Те, кто потерял семьи, заводили новые. Женились на немецких вдовах, выходили замуж за демобилизованных наемников всех мастей, и превращались в “немцев”. Так складывалась “нордическая” раса, которая через 300 лет будет изобретать теории о своем “арийском” происхождении. Впрочем, нацистское руководство даже от эсэсовцев требовало представить родословные только с 1648 г. Проследить их глубже немцы были не в состоянии.

     14. САБЛИ И ДИПЛОМАТИЯ.

    Польский король Ян Казимир заведомо не собирался о чем-либо договариваться с Хмельницким. Пересылались делегациями и обсуждали требования только для видимости. В это же время сейм санкционировал созыв посполитого рушенья, общего ополчения шляхты. А к Хмельницкому подослали шпионов, чтобы организовать заговор в его окружении. Их, правда, выявили и казнили, но сразу же открылись и боевые действия. Вишневецкий не стал ждать короля, самостоятельно вторгся на Украину. В Литве, по законам Речи Посполитой, был отдельный главнокомандующий, гетман Литовский Радзивилл. Он тоже начал операции раньше поляков, прошел по Белоруссии, отбил у повстанцев Пинск, Туров, Брест, Мозырь, Бобруйск.

    Тогда и Хмельницкий издал универсал: “Все, кто в Бога верит, чернь и козаки, собирайтеся в козацкие громады”. 31 мая 1649 г. он выступил на войну. На этот раз к нему присоединился крымский хан Ислам-Гирей – Тугай-бей вернулся из прошлых походов почти без потерь, с огромной добычей, теперь прикатила поживиться вся татарская орда. С неприятелем столкнулись у крепости Збараж. К Вишневецкому подтянулись еще пять магнатов с полками шляхты. Обнаружив массу казаков и крымцев, многие хотели отступать, но Вишневецкий удержал их. Построили укрепленный лагерь и изготовились держаться до подхода главных сил.

    Но дисциплина в Польше оставляла желать много лучшего. Посполитое рушенье собиралось вяло. Король двинулся было к фронту, надолго останавливался, не появятся ли его подданные, проигнорировавшие призыв. А тем временем под Збаражем казаки осадили лагерь Вишневецкого. Окружили валами выше польских, втащили на них пушки, простреливали расположение. Начали придвигать свои укрепления все ближе к неприятельским. Полякам пришлось строить внутри своего пояса обороны еще один. Но казаки были привычны к земляным работам, копали неустанно, придвигали вал еще ближе. Панские воины вынуждены были оттягиваться назад, насыпать новые внутренние кольца. Лагерь стеснился на узком пятачке. У поляков кончалось продовольствие, поели собак и кошек. В отчаянии слали гонцов к королю.

    Один их них пробрался через осаду, доставил письмо, что пороха хватит лишь на шесть дней, а еды нет совсем. Только тогда Ян Казимир ускорил марш к Збаражу, но население было на стороне Хмельницкого, он сразу узнал о приближении короля. Оставил под Збаражем пеших казаков и крестьян, а сам с конницей и татарами пошел навстречу и устроил засаду под Зборовом, в оврагах по берегам р.Стрыпа. Долина была болотистой, дожди превратили ее в месиво. Поляки навели мосты через Стрыпу, начали переправляться. А когда их разделила река, из густого тумана налетели казаки и татары.

    Возникла паника, телеги и пушки вязли в грязи, создавая пробки. Король метался со знаменем в руках, хватал под уздцы коней, кричал: “Не покидайте меня, панове, не покидайте отчизны, памятуйте славу предков ваших”. Да какая уж слава! В ужасе разбегались, прятались. Посол Кунаков описывал, как “на бой против казаков и против татар никто не поехал, и хоронились в возы свои, а иные под возы, в попоны завиваясь. И король де, ходя пеш, тех панят и шляхту из возов и из-под возов порол на бой палашом”. Разгром был полный, избиение поляков прервала только ночь.

    Ян Казимир уже и сам решил сбежать, но канцлер Оссолинский подсказал другой выход, “отлучить татар от казаков”. Король отправил его к хану, и договориться удалось очень легко. Ислам-Гирей рассудил, что полное крушение Польши для него совсем не выгодно, этим воспользуется Россия. Между поляками и украинцами лучше сохранять неустойчивое равновесие, чтобы вмешиваться самому. По заключенному соглашению король отстегивал хану 200 тыс. талеров и невыплаченную дань за прошлые годы. А секретным пунктом орде дозволялось на обратном пути “городы и уезды повоевать”, поживиться за счет Украины. Хан вызвал Хмельницкого и потребовал немедленно замириться, иначе татары повернут оружие против него. Куда было деваться казачьему гетману?

    Едва рассвело, битва возобновилась. Казаки рубили поляков на возах, в обозах, добрались до королевской кареты. Но в ставке Ислам-Гирея уже подписывался мир, и Хмельницкий, ворвавшись на коне в эпицентр побоища, остановил его. Впрочем, Зборовский договор закрепил полную победу Украины. Реестр казаков увеличивался до 40 тыс. Три воеводства, Киевское, Брацлавское и Черниговское, получали автономию: все руководящие посты передавались православным, запрещалось размещение польских войск, въезд иезуитов и евреев. Довольные казаки говорили: “Отак, ляше, по Случь наше!” Киевскому митрополиту предоставлялось право заседать в сенате, при его участии сейм должен был решить вопрос об унии, восстановлении православных церквей и возврате их собственности.

    Но для многих украинцев примирение обернулось бедой. Татары по пути в Крым разоряли села и местечки, угнали тысячи людей. На Хмельницкого посыпались упреки, пошли слухи, что он таким образом расплатился с союзниками. Однако бурная волна возмущения всплеснула и в Польше. Расшумелась та самая многочисленная шляхта, которая на войну так и не приехала, отсиделась по поместьям. Кричала, что договор унизителен для “польской чести”. Подхватили владельцы украинских земель – как им теперь хозяйничать в своих поместьях? Вмешался и Рим, папа предлагал 150 тыс. на продолжение войны. Сейм раскипятился. Королю угрожали рокошем (мятежом), договор объявляли недействительным.

    И тут-то впервые подала голос Россия. В Москву прибыло посольство Чеклинского, объявить о восшествии на престол нового короля – его вдруг отправили назад “без дела”, то бишь вообще не приняли. А на сейм пожаловал русский посол Кунаков. Об обстановке в Речи Посполитой он доложил: “Такова де злово несогласия и во всех людех ужасти николи в Польше и в Литве не бывало”. Присмотрелся, разведал что к чему – и неожиданно учинил громкий скандал по поводу “умаления чести” царя. Заявил: “Даже помыслить непристойно и страшно”, что “радные паны” в своей грамоте хотели написать сперва своего короля, потом архиепископа гнезненского, а уже третьим Алексея Михайловича.

    “Умаление чести” по тогдашним канонам дипломатии было совсем не мелочью. Да и сам царь в ответе Яну Казимиру выговорил, будто нерадивому школьнику – дескать, тот “непристойно” назвал покойного Владислава “великим светилом христианства, просветившим весь свет”, а в мире лишь “одно светило всему, праведное солнце – Христос”. В общем, было ясно, Россия ищет повод для ссоры. А хитрый Кунаков еще и подсуетился накупить в Варшаве книг с оскорбительными выпадами в адрес России и царя. На Западе во все времена издавалось немало подобной гадости, и посол рассудил, что теперь она пригодится

    На сейм приехала и украинская делегация во главе с полковником Несторенко и митрополитом Косовым. Конечно, митрополит был не лучшей фигурой для отстаивания казачьих интересов, но уж какой есть, сменить предстоятеля украинской церкви Хмельницкий не мог. Он лишь напутствовал Косова предельно красноречиво: “Ты, отче митрополите, если в тех наших речах заданных не будешь стоять на ляхов и на что новое изволите над нашу волю, то, конечно, будешь в Днепре”. А в Варшаве Кунаков сразу же сошелся с Нестеренко и принялся усиленно показывать, будто ведет с ним секретные переговоры. Поляки переполошились, поспешили отправить русского посла на родину.

    Но вмешательство Москвы заставило панов крепко нервничать и действовать осторожнее. Сейм все-таки утвердил Зборовский договор, хотя поляки при этом слукавили, утвердили “без внесения в сеймовую конституцию”, то есть, сохранили за собой право отменить его. Да паны и не скрывали, что считают договор позорным. Его сразу же нарушили, киевского митрополита в сенат не пустили. Зато от Хмельницкого требовали строгого исполнения условий – пусть он оставит 40 тыс. реестровых казаков, всех прочих повстанцев вернет в “хлопское” состояние, допустит хозяев вернуться в украинские поместья.

    Но и казачий гетман не хотел буквально соблюдать договор. Он отчетливо видел, поляки темнят, хотят перессорить украинцев между собой. Царским послам Неронову и Богданову он уверенно заявлял – война возобновится. Хмельницкий пресекал явные безобразия, казнил 20 человек за убийство шляхтича в Киеве, издал универсал, что люди, не записанные в реестр, обязаны подчиняться законным хозяевам. Однако польская пропаганда ловко на этом сыграла – стала распространять королевский манифест, что мятежников отныне будут усмирять совместно коронные и казачьи войска. На Украине это вызвало шквал негодования, казачьи предводители отказывались повиноваться Хмельницкому.  

    Да и то сказать, его положение было трудным. Раньше реестр в 40 тыс. показался бы казакам недостижимой мечтой. А сейчас против поляков поднялся весь народ. Получалось, что 40 тыс. человек обретут человеческие права, а остальные снова должны смириться с положением покорных рабов. Хмельницкий лавировал, искал какой-то выход. В свой, гетманский, реестр он вместо 40 тыс. вписал 50. Добавил еще один, как бы для персонального войска сына Тимоша – 20 тыс. Придумал и новое правило, что “наймиты”, работники казака, тоже должны пользоваться казачьими вольностями. Но поляки с такими нарушениями договора никогда не согласились бы.

    Впрочем, мир между украинцами и их поработителями в принципе не мог быть прочным. Он начал рваться почти сразу. Землевладельцы возвращались в свои имения, а крестьяне их знать не хотели, выгоняли вон. Магнаты посылали отряды слуг, пытались смирить подданных порками и виселицами – и тут же опять восстали Волынь, Брацлавщина, их поддержала Запорожская Сечь. Королевское правительство воззвало к Хмельницкому – раз уж он возглавляет власть на Украине, пускай подавляет бунтовщиков. Но гетман эти обращения проигнорировал. Панским орудием против родного народа он быть не желал.

    Хотя анархия тоже его не устраивала. Хмельницкий продумал и принялся вводить новое устройство Украины. Страну он разделил на 16 полков, полки делились на сотни. Это были как военные, так и административные единицы. В мирное время ими управляли полковники и сотники, а на войну они выставляли войсковые части и подразделения. Столицей гетманства стал не Киев, а Чигирин. Киев был центром духовенства, торгового сословия, а Чигирин – казачества. Хмельницкий ввел единые налоги с хозяйств и промыслов, пошлины на ввоз иноземных товаров, кроме военных. Оружие закупалось везде, где только можно, налаживалось его изготовление на месте.

    Вокруг гетмана теперь отирались дипломаты разных стран, каждый стремился перетянуть его в свою сторону. Полякам и Риму, чтобы раздавить Украину, требовалось оторвать ее от России, Турции и Крыма. Под видом венецианского посла появился эмиссар Ватикана Вимина, уговаривал Хмельницкого воевать с Османской империей. Турецкий султан выражал готовность принять Украину в подданство, приказывал крымскому хану помогать ей. Но Ислам-Гирей не обращал внимания на распоряжения из Стамбула. Польша была ослаблена, и главную опасность он видел в усилении России. Ханские послы отправились в Варшаву и даже в Швецию, предлагали вместе ударить на “московитов”. Ислам-Гирей надеялся привлечь к войне и украинцев, чтобы поссорить их с русскими. Для поляков такие проекты были совершенно несвоевременными. Государство развалилось, куда уж с царем воевать? Но варшавские посольства зачастили в Бахчисарай, со своей стороны подталкивали хана напасть на Россию.

    Украине предстояло выбирать, в какую сторону повернуть, и выбор зависел не только от Хмельницкого. На устах у простонародья была единоверная и единокровная Россия, справедливая власть царя. Богатую казачью старшину и киевское духовенство больше устроил бы другой вариант – автономия в составе Польши. Жить примерно так же, как Молдавия, Валахия или Крым в составе Турции. До поры до времени и сам Хмельницкий не терял надежды, что это возможно. Но чем дальше, тем более однозначно он убеждался: казачья православная автономия в Речи Посполитой – несбыточная химера. Католики и паны никогда не допустят ее. Оставался один путь, к России.

    Сам ход событий вел Украину к сближению с ней, а правительство Алексея Михайловича было достаточно мудрым, чтобы поддерживать естественный процесс. Украина была разорена войной, множество крестьян погибло или ушло сражаться. Поля остались невспаханными и незасеянными, над страной нависла угроза голода. Спасла Москва, поставляла продукты бесплатно или продавала по дешевым ценам. Воеводы докладывали царю, что из Севска, Рыльска, Белгорода, Комарицкой волости “весь хлеб пошол в Литовскую сторону”. А Хмельницкий горячо благодарил Алексея Михайловича за то, что “велел их в такое злое время прокормить и… многие души от смерти его царского величества жалованием учинились свободны и с голоду не померли”.

    Между тем, Польша скребла деньги, нанимала солдат, готовила в 1650 г. очередное наступление на Украину. Но в Варшаву пожаловали послы братья Пушкины и с ходу объявили – поляки нарушили “вечный мир” с Россией! Потому что в Поляновском договоре 1634 г. значилось, “чтобы титул царского величества писался с большим страхом и без малейшего пропуска, а вы этого не соблюдаете”. Вывалили и “бесчестные книги”, привезенные из Варшавы Кунаковым. Потребовали публично сжечь тиражи, казнить авторов, издателей, а также владельцев мест, где располагались типографии.

    Паны крутились, как на сковородке. Доказывали, что за книги правительство не отвечает, и по польским законам за это казнить не положено. Но русские не хуже их знали порядки в Речи Посполитой – там действовала жесткая цензура. Любые сочинения, которые королевские чиновники и духовенство сочли вредными, сурово преследовались. Насчет ошибок в царском титуле польские дипломаты возражали, что они допущены не в правительственных документах, а в обращениях и письмах частных лиц. Пушкины выслушивали, кивали и разводили руками – ну так в чем проблема? Казните этих лиц, и дело с концом. Сразу и представили перечень, кого казнить: Вишневецкого, Потоцкого, Калиновского…  

    В сенате сидели не наивные люди, демарши с книгами и титулами они восприняли как целенаправленные придирки. А потом, поспорив и поломавшись, русские послы выдали новый сюрприз. Согласились, что так и быть, можно поладить миром. Но за это поляки должны отдать Смоленск и прочие города, отнятые у России, и приплатить полмиллиона злотых. Иначе “вечный мир” будет расторгнут… Паны были в полном трансе. Москва определенно искала войны! Планы срочно перестраивались, войска перебрасывались к русской границе. Вторжение на Украину пришлось отменить.

    Но царское правительство добивалось именно этого. На самом-то деле оно не стремилось к столкновению, а только серьезно предупреждало поляков. В истории России Алексей Михайлович был одним из самых ответственных государей. Он твердо знал, что державу вверил ему Сам Господь – но Господь и спросит с него, не абстрактно, а персонально. Спросит, насколько царь обеспечивал правду среди своих подданных, как заботился о них. Война была крайним средством, когда людям придется идти на смерть и страдания. Ради помощи православным братьям они были бы оправданными. Тем не менее, царь считал войну преждевременной. Сперва надо было испробовать иные меры, вдруг их окажется достаточно?    

    Богдан Хмельницкий по своему складу был другим человеком. Горячим, порывистым, да и опыта у него не хватало. Он поставил на карту все и хотел, чтобы другие поступали так же. Осторожности царского правительства он не понимал, сердился. Ему казалось, что им пренебрегают, трусят. Гетман любил и крепко выпить, во хмелю порой срывался, даже как-то кричал на русского посла: “А я пойду изломаю Москву и все Московское государство, да и тот, кто у вас на Москве сидит, от меня не отсидится”. Конечно, эти слова тоже передавались в Посольский приказ, доходили до Алексея Михайловича. Но русские умели быть обидчивыми на “бесчестные словеса” только тогда, когда это требовалось. А к всплескам эмоций гетмана государь и его советники относились снисходительно. Просто делали вид, будто не знают о них.  

     15. ШВЕДСКАЯ УГРОЗА.

    Россия в данное время вообще не могла начинать большую войну с поляками. 1649 г. выдался тяжелым – недород, нашествие саранчи. На царя обрушилось и личное горе – умер годовалый наследник Дмитрий. На Терек напали ногайцы, “многих казаков побили и жен их и детей в полон поимали”. А вдобавок ко всему, резко ухудшились отношения со Швецией.

    В общем-то Швеция была довольно отсталой аграрной страной, в городах жило 5 % населения, в Стокгольме насчитывалось всего 30 тыс. жителей. Но крестьяне были отличными солдатами, а шведские дворяне – храбрыми офицерами. Из разграбленной Европы в Швецию хлынул поток добычи. На запах трофейного золота потянулись голландские купцы, повезли дорогую мебель, вина, ткани, картины. Шведы входили во вкус “красивой” жизни. Сейчас война завершилась, офицеры и солдаты остались без дела. Добыча быстро тратилась,и шведские военные были отнюдь не против еще где-нибудь подзаработать. А территориальные приобретения разожгли аппетиты канцлера Оксеншерны и его правительства. Присматривались, куда бы дальше направить полки – на Данию, Польшу или Россию?

    Но в Швеции существовали свои серьезные проблемы, и главной из них оставалась сумасбродная королева Христина. С канцлером она абсолютно не считалась, все ее внимание было поглощено тем, чтобы ее двор был самым пышным и веселым. Балы перемежались охотами, королева самозабвенно скакала верхом, стреляла в оленей. Театральные представления сменялись пирами, и придворные сутками подряд обжирались до блевотины и опивались до сваливания под стол. Хотя это ничуть не противоречило тогдашним европейским правилам приличия. Ну и что, если человек перебрал? Поваляется, очухается и прдолжит веселиться.

    Сама королева внешностью не блистала. Граф Коммэнти доносил в Париж, что она “небольшого роста, толстая и жирная”, носит мужской парик и мужскую обувь, “и если судить по походке, манерам и голосу, то можно биться об заклад, что это не женщина”. А умываться Христина крайне не любила, руки ее “всегда были так грязны”, что люди “затруднялись сказать, красивы они или нет”. Нетрудно понять, что кавалеров к ней привлекала совсем не внешность, и ее облепляла толпа фаворитов: француз де ла Гарди, немцы Штейнберг и Шлиппенбах, датчанин Ульфельдт, поляк Радзиевский, итальянцы Бурделла и Пимонтелли. Большинство из них по совместительству были шпионами, но на такие мелочи королева внимания не обращала.

    Желая приобрести громкую славу, она зазывала к себе видных ученых, литераторов. При ее дворе обосновались Декарт, Сальмазий, Гроций, Фоссий, поэты, музыканты. По сути они становились всего лишь экзотической коллекцией, которой можно похвастаться. Декарту, например, Христина даровала особую привилегию – право пропускать ее балы и пьянки. Но знаменитости получали солидные пенсии и добросовестно их отрабатывали, славили королеву как “северную Минерву”, “десятую музу”, “дочь полубогов”. Разумеется, к такой кормушке тянулись и шведы, и Христина не обманывала ожиданий. 8 человек возвела в графское достоинство, 24 в баронское, 428 в дворянское.

    Оксеншерна и его партия в риксдаге (органе сословного представительства) настаивали, чтобы она вышла замуж, авось угомонится. Подавали прошения, что государству требуется наследник. Однако королева тоже понимала, что муж станет помехой для ее забав, и проекты брака отвергла наотрез. Заявляла: “Даже самый лучший мужчина не стоит того, чтобы ради него жертвовать собой”. Чтобы отвязались, в 1649 г. объявила наследником кузена Карла Густава и решила “для блага народа остаться девственницей”. Хотя насчет девства никто не заблуждался, все интересы и разговоры Христины вертелись вокруг половой темы, а новые графы, бароны и дворяне получали титулы и земли отнюдь не за платонические комплименты.

    В Швеции настал “век аристократии”. Одни дворяне возвысились и разбогатели на военной службе, другие как любимчики королевы. Но казна опустела. Во время войны за неимением наличных правительство начало закладывать казенные земли. А уж Христина раздавала их направо и налево. В короткий срок львиная доля коронных владений перешла в помещичью собственность. Крестьянам это вылезло боком. По шведским законам, землевладелец обладал правом суда над ними, правом “домашнего наказания” – порки, мог сдавать в рекруты. В Эстляндии и Лифляндии шведы унаследовали от Ливонского Ордена самое жестокое в Европе крепостное право, крестьян тут приравнивали к рабам. Ну а дворяне теперь хотели сверкать при дворе, наряжаться по европейским модам, покупать импортные товары. Деньги выжимали из подданных, за аренду драли с них больше половины урожая, все шире вводили барщину.

    Крестьяне стали убегать за границу – в Россию. В царских владениях жизнь была не в пример легче. Вот к этому и придрался Оксеншерна. По условиям Столбовского мира 1617 г. переход подданных одной державы в другую запрещался, и канцлер объявил, что Россия нарушила договор. Он хорошо рассчитал международную обстановку. Ведь к нему приезжали послы из Крыма, предлагали союз. Значит, и хан ударит, отвлечет на себя часть сил. Врагами шведов были поляки, но у них бушевал внутренний раздрай, и царь с ними поссорился. Все складывалось как нельзя лучше, Швеция готовилась к войне.

    Для русских столкновение было совсем некстати. Правительство всеми средствами старалось предотвратить его. В Москве велись напряженные переговоры с Эриком Оксеншерной, сыном канцлера. Но одновременно Алексей Михайлович и его дипломаты продемонстрировали, что могут найти союзников, обратились к Дании. В Копенгагене тоже не на шутку опасались, как бы шведы не полезли на них. С радостью согласились восстановить дружбу, даже предали забвению недавний скандал с принцем Вольдемаром. А в Швецию приехали боярин Пушкин и дьяк Алмаз Иванов. Они прекрасно знали о противоречиях между канцлером и королевой, мастерски действовали при дворе Христины. Тут уж шли в ход и лесть, и соболя, и другие русские диковинки, сыпались взятки в карманы фаворитов.

    Королеве, как и раньше, война была ни к чему. Ей и без того не хватало денег на бурные забавы. А послы подсказывали, что Россия как раз не против приплатить. В результате удалось достичь соглашения – из подданных обеих стран, бежавших за границу со времени заключения мира, выдаче подлежат только те, кто удрал за последние два года. Но люди-то уходили в одном направлении, из Швеции в Россию, а не из России в Швецию. Чтобы компенсировать соседям убыль их подданных, царь платил 190 тыс. руб. В Москве шведскому комиссару Иоганну де Родесу отсчитали 150 тыс. наличными. А остальное договорились отгрузить зерном. Подряд на закупку ржи для шведов правительство передало псковскому гостю Федору Емельянову.

    Но случилось непредвиденное. Обращения Алексея Михайловича к народу после соляных бунтов, общие сходы, обсуждения новых законов, дали и обратный эффект. Кое-где земские низы разгулялись, возгордились, начали считать, что они-то и есть настоящая власть. Рассуждали, что раньше злые бояре обманывали царя, сейчас правда восторжествовала – но ведь могут опять обмануть! Кому за этим присматривать, как не простым людям?

     В Пскове Федор Емельянов привлек для закупки зерна нескольких субподрядчиков. Не скрывал, что рожь будет отправлена шведам. Новость стали обсуждать по кабакам, по базарам, и доморощенные “политики” доказывали, что бояре – изменники. Нарочно уступили “немцам” такую уйму денег и хлеба, чтобы те смогли напасть на Россию. Псковичи завелись, разбушевались, выгнали воеводу. Купцам и дворянам, участвовавшим в торговых операциях, удалось сбежать, но дом Емельянова разграбили, пытали жену, добиваясь, где спрятаны деньги. Отправили делегации в Москву и Новгород – поднимать народ, не допустить “измены”.

    В столицу из Пскова первым прискакал уже знакомый нам Ордин-Нащокин, сообщил царю про “бунтованье, отчего и какими обычаи то дурно учинилось”. Алексей Михайлович удивился, пробовал разъяснить недоразумение. Написал для псковичей свою грамоту. Куда-там! Горожане разбуянились и не слушали уже никого, грамоту с ходу объявили поддельной и “изменной”, а уполномоченных, которые ее привезли, избили и арестовали.

    В Новгороде события стали серьезным испытанием для нового митрополита. Царь недавно назначил на этот пост своего друга из “кружка ревнителей благочестия”, Никона. Когда горожане по псковским призывам начали бузить, Никон и воевода Хилков пытались утихомирить страсти, послали безоружных стрельцов навести порядок и закрыть кабаки. Это лишь озлобило нетрезвых “патриотов”. Стрельцов отмутузили и прогнали, перепились, разошлись пуще прежнего. Захватили “в плен” и ограбили ехавших через город датских послов, то бишь вообще потенциальных союзников. Какая разница, все равно “немцы”! Под стражу угодил и дворянин Соловцев, приехавший с царской грамотой. Никон со всем клиром вышел увещевать город – толпа смяла процессию. Митрополита избили, хотели расправиться с ним.

    Но святотатство отрезвило детей боярских и часть новгородцев. Они отбили Никона у буянов, взяли под охрану дворы воевод, митрополита, храмы. А царь действовал быстро, но и мудро. Он снова созвал Земский Собор. Лично рассказал делегатам от разных уездов о мятежах и их причинах. Собор осудил псковичей и новгородцев – и два города, прикрывавшиеся волей народа, оказались противниками “всей земли”. Шведам за непоставленную рожь доплатили 40 тыс. деньгами, а против восставших городов постановили собирать армию, ее возглавил боярин Трубецкой.

    Хотя большая армия не понадобилась. К Новгороду сразу же выступил полк Ивана Никитича Хованского, к нему присоединились 4 солдатских полка, расквартированных в Олонце и Старой Руссе. Новгородцы поняли, что за них берутся всерьез, и предпочли сдаться. Псковичи заперли было ворота, но обороняться от всей России было глупо и бессмысленно, быстро скисли и тоже принесли повинную. Правительство провело расследование. По пять главных смутьянов из Пскова и Новгорода приговорили к смерти, несколько сот сослали в Сибирь. А поведение Никона во время бунта царю очень понравилось. Алексей Михайлович жалел пострадавшего митрополита, вызвал в Москву, чествовал как героя, и с этого времени называл своим “собинным” (особенным) другом.

    На самом-то деле деньги в Стокгольм отправляли не напрасно. Мало того, со шведами и бунтовщиками разобрались очень вовремя. Еще не успела разрядиться обстановка на западной границе, а от южных воевод и казаков покатилась лавина тревожных сигналов. Ислам-Гирей поднял всю крымскую орду в поход на Россию. Хан расположился лагерем на притоке Днепра р.Орель, слал гонцов к Хмельницкому. Требовал, чтобы и он, как татарский союзник, присоединился к набегу. Но получилось так, что в это же время собралась армия Трубецкого для усмирения Пскова и Новгорода. Царь приказал ей спешным порядком выдвигаться под Тулу. Тут уж татарам пришлось задуматься – их ожидали не гарнизоны пограничных крепостей, а внушительная рать.    

    А Хмельницкий вел собственную игру. От ханских приглашений он уклонился – ссылался, что ему угрожают поляки. Но, в свою очередь, звал татар в другую сторону, на Молдавию. В гетманской голове вызрел очередной план, женить сына Тимоша на дочери молдавского господаря Лупула, Домне-Розанде. Таким образом сложится союз малых государств, он сможет быть самостоятельной политической силой, а родство с молдавской династией поднимет авторитет Хмельницкого на международной арене. Лупулу он отписал по-простому, по-казачьи: “Сосватай, господарь, дщерь свою с сыном моим Тимофеем, и тоби добре буде, а не виддашь – изотру, изомну, и остатку твоего не останется, и вихрем прах твий розмечу по воздуси”.

    Но молдавский властитель был совсем не в восторге от перспективы породниться с безродным “мужиком”. Его старшая дочь была замужем за литовским гетманом Радзивиллом, а руки Домны-Розанды добивались коронный гетман Потоцкий, его заместитель Калиновский, Вишневецкий. Лупул воззвал о помощи к этим женихам, они заверяли, что, конечно же, не оставят в беде господаря и его дочку. Хмельницкий получил высокомерный отказ. Но Лупул поступил опрометчиво. Грозный украинский вождь шутить не собирался. Он выделил сыну войско. А крымцы прикинули, что набрать пленных молдаван куда проще, чем сражаться с армией Алексея Михайловича, тоже повернули коней.  

    Польские женихи Домны-Розанды не успели предпринять ничегошеньки. Тимош Хмельницкий с 15 тыс. казаков и 20 тыс. татар бурей пронесся по Молдавии, захватил ее столицу Яссы. Перепуганноому Лупулу было уже некуда деваться. Согласился на все. Отстегнул немалую контрибуцию, официально объявил дочку невестой Тимоша. Да и для России угрожающая ситуация завершилась лучшим образом. Она избежала ненужной ей войны на два фронта, могла сосредоточиться на более важных делах.

       16. ПОЛЬША БЕРЕТ РЕВАНШ.

    Поляки делали все возможное, чтобы поссорить Россию и Украину. Паны “по-дружески” убеждали царских послов, что нельзя помогать восставшим, ведь они могут заразить мятежным духом русских крестьян. В Москву приезжали посольства из Варшавы – специально для того, чтобы “по-дружески” предостеречь, дескать, Хмельницкий союзник хана, вместе с крымцами горовит нападение на Россию. Привозили настоящие и поддельные копии переписки Хмельницкого с татарами и турками. За эти “услуги” просили, чтобы царь вместе с поляками ударил на украинцев, продал продовольствие для польской армии, разрешил ей в ходе боев заходить на русскую территорию.

    Но Алексей Михайлович и его бояре прекрасно знали истинное положение и задурить себе головы не позволяли. “Дружеские” предупреждения оставляли без ответа. Просьбы о содействии вызвали обратный результат – царь запретил любую торговлю с поляками, а с украинцев распорядился вообще не брать пошлин. В Москве знали и о том, кто именно натравливает крымцев на Русь. К Хмельницкому отправили царских доверенных Лопухина и Степанова, просили достать грамоты Яна Казимира, где он подстрекает хана к войне. Поясняли – нужно, чтобы “Яна Казимира короля неправда и вечному докончанью нарушение было ведомо подлинно”. Царю требовались доказательства, что Польша преступила мирный договор. Алексей Михайлович намеревался предъявить их Земскому Собору.  

    Эти меры предпринимались не случайно. Польский сенат уже принял тайное решение, воевать, а переговоры с Хмельницким всего лишь “симулировать”. Вдобавок умер осторожный канцлер Оссолинский, а при разборе его бумаг нашли письма к казакам покойного короля Владислава. Среди мангатов они вызвали бурю возмущения. Оссолинского заклеймили “здрайцей” – изменником. Стало быть, и Зборовский договор был заключен предателем. Новым канцлером паны провели своего ставленника епископа Лещинского, ярого врага Православия и России. Ну а Хмельницкий в это время прислал в Варшаву делегацию. Он в общем-то и хотел, чтобы новый канцлер подтвердил Зборовский договор, напоминал о пунктах, которые не были выполнены – отменить унию, возвратить Православной Церкви отнятую собственность, допустить представителей Украины в сенат и на сейм.

    Однако обращение казаков лишь подлило масла в огонь. Мятежные “хлопы” смеют указывать высокородным панам и дворянам! 15 января 1651 г. разбушевавшийся сейм постановил – поднимать посполитое рушенье. А Калиновский и Лянцкоронский с королевскими наемниками и собравшейся к ним шляхтой сразу же, без всяких объявлений войны, ринулись на Украину. Там догадывались об опасности. Возле границы, в Красном, сосредоточился Брацлавский полк одного из лучших командиров Хмельницкого, Нечая. Но казаки беспечно пировали, и их накрыли тепленьких. Нечай погиб, полк разнесли подчистую.

    Победители не отказали себе в удовольствии потешиться над побежденными. Жену Нечая признали колдуньей, вытащили обнаженную на площадь, дико пытали и посадили на кол. За ней пришла очередь и всех пленных, жителей Красного. Мучили детей, измывались над бабами, уродовали, и истребили полностью, от мала до велика. Таким же образом уничтожали по пути села, вырезали городки Шаргород и Ямполь. Но в Виннице стоял со своим полком еще один знаменитый повстанческий начальник, Богун. Он уже ждал нападения, укрепился и отразил атаки. А потом подоспела подмога, и врага отогнали.

    Россия отреагировала на возобновление кровопролития жестко и однозначно. Царь созвал Земский Собор о “литовском деле”. Он открылся 19 февраля 1651 г., и Алексей Михайлович повелел объявить делегатам “литовского короля и панов рады прежние и нынешние неправды, что с их стороны совершаются”, а также “запорожского гетмана Богдана Хмельницкого присылки, что они бьют челом под государеву высокую руку в подданство”. Высший орган России оказался единодушным. Судили и рядили недолго – высказались за разрыв с Польшей и принятие Украины под власть царя.

    Но Алексей Михайлович все-таки не вынес на Собор два окончательных вопроса – о сборе чрезвычайного налога на войско и о самом вступлении в войну. Он хотел узнать мнение “всей земли”, а полякам дать последнее, самое крайнее предупреждение. Неужели даже такое не подействует? Если нет, ну что ж, тогда и впрямь не грешно будет взяться за оружие. А делегаты, вернувшись по домам, расскажут, что говорилось на Соборе. “Вся земля” узнает о королевских и панских “неправдах”, будет настраиваться, что война предстоит справедливая.  

    Россия взялась помогать украинцам уже открыто. Черниговскому казачьему полку Шохова разрешили пройти через Брянский уезд, из Москвы было велено выделить ему проводников, “людей добрых и знающих”, мобилизовать крестьян для починки мостов. 6 тыс. казаков проследовали через российскую территорию, ударили в тыл литовцам, овладели Рославлем и Дорогобужем. В приграничные города направлялись дополнительные силы, и Радзивилл докладывал в Варшаву, что вблизи литовских рубежей “полно московских войск”, просил подкреплений.

    Но предпринять какие-то более серьезные меры русские не успели. События развивались слишком быстро. На этот раз панская и католическая пропаганда поработала ударно. Магнаты не опаздывали, не отлынивали, вовремя приводили свои отряды, подстегивали мелкую шляхту. Под Люблином в довольно сжатые сроки собралась 150-тысячная армия. А из Рима прислали золотой меч, освященный самим папой. 20 апреля папский нунций Торрес препоясал им короля, присвоил ему звание “защитника святой веры”, а всем участникам похода от лица папы отпустил любые грехи, как прошлые, так и будущие. Вытворяй что хочешь!

    У украинцев до такого сплочения и общего воодушевления было далеко. Некоторые казачьи предводители завидовали Хмельницкому. Считали, что они ничуть не хуже справились бы с ролью вождя. Другие были недовольны его политикой. Этим пользовались поляки, заводили среди казачьей старшины тайные связи, подкупали противников гетмана обещаниями, золотишком. Нашептывали – зачем заступаться за какую-то чернь? Без нее можно примириться с королем, он пожалует и наградит. Полковники не рисковали выступать против Хмельницкого, но митрополит Косов отказался благословить казаков на войну. Благословил грек, митрополит Коринфский, ехавший в это время через Украину в Москву.    

    К Богдану снова пришел Ислам-Гирей с татарами, собралось 200 тыс. казаков, татар, кое-как вооруженных крестьян. 20 тыс. под командованием полковника Небабы гетман отрядил в Белоруссию, прикрыться от литовцев, а с основными силами выступил навстречу королю. В июне сошлись в болотистой долине р. Стырь у г.Берестечко, Поляки успели занять удобные позиции, укрепились на высотах. Казаки расположились в речных низинах. И совсем некстати наложилась личная драма Хмельницкого…

    Очищая от шляхты Украину, он вернул себе хутор Субботов, сумел найти и красавицу-полячку, увезенную Чаплинским. Она, разумеется, заверила, что по-прежнему влюблена в Богдана. Ее католический брак получался насильственным, а стало быть, недействительным, она стала гетманской супругой. Но особа оказалась крайне легкомысленной. Муж теперь редко заглядывал на хутор, и женушка радушно распахивала объятия другим кавалерам. Скрыть это было невозможно, знали многие, доходило и до Хмельницкого, но он страстно любил свою “половину”, все слухи и доносы считал клеветой. Зато сын Тимош возненавидел молодую мачеху. К нему стекались сведения, что она позорит и обманывает отца, и он решил действовать сам. Когда Богдан уехал с войском, сын задержался, собирая подкрепления, и верные слуги сообщили – к полячке пожаловал любовник. Тимош нагрянул неожиданно, накрыл обоих в постели. Приказал связать их голыми и обнявшимися и повесил на воротах.

    Хмельницкий узнал об этом накануне битвы, и был настолько потрясен, что с горя запил. Казаки и татары начали сражение без него, под командой полковников и мурз. Атаковали без общего руководства, вразнобой, понесли тяжелые потери. Крымский хан взбеленился. Вместо легкой победы, как в прошлый раз, он лишился 6 тыс. всадников. Ислам-Гирей был ревностным мусульманином, презирал пьянство, орал на полковников: “Ну что? Проспался уже ваш Хмель? Он обманывал меня нелепыми баснями, будто польское войско слабо и неопытно. Ступайте к нему, пускай идет сперва сам выбирать мед у этих пчел, да пускай прогонит прочь такое множество жал!”

    А поляки, отразив натиск, перешли в контратаки, оттесняли украинцев в болота, вклинивались в боевые порядки. Когда стало совсем тяжело, наконец-то появился Хмельницкий, едва очухавшийся с похмелья, но в этот момен вдруг пронеслась весть – татары уходят. Ислам-Гирей без предупреждения снял орду и повел прочь. Хмельницкий передал командование полковнику Джеджалию и поскакал за ханом, надеялся вернуть его. Однако вышло еще хуже. Татары захватили его и силой увезли с собой. Поход они окупили с лихвой. Рассыпались загонами и набирали в полон украинских женщин и детей – боеспособные мужчины ушли на войну, села лежали беззащитные.

    Казаков ошеломил и уход татар, и исчезновение гетмана. Они дрогнули, стали откатываться к притоку Стыри Пляшевке. Командиры все же сумели сорганизовать их, они огородились таборами из телег, и сломить их поляки не смогли. Подступы к возам устлали трупы шляхтичей, солдат, и паны прекратили штурм. Задумали взять казаков измором. Обложили лагерь с трех сторон, с четвертой была речка и топкое болото. Масса измученных людей стеснилась на небольшом пространстве, запасов еды не было. Куда они денутся? Продиктовали условия – разоружиться и выдать начальников, рядовым пообещали амнистию. Хотя королевское окружение приняло другое решение: когда сдадутся, перебить всех до единого.

    Полковник Богун, сменивший в руководстве Джеджалия, все-таки нашел выход. Приказал собрать все подручные материалы – седла, тулупы, жерди, разобрать на доски телеги. Из них тайно строили плотины и гати через болото. В ночь на 30 июня осажденные начали выходить из ловушки. Полк Богуна выбрался благополучно. Но остальное войско было перемешано, командование утрачено, среди казаков хватало неопытных крестьян. Кто-то счел, что начальство хочет их бросить, кто-то боялись не успеть. Беспорядочные толпы хлынули к гатям, порушили их своей тяжестью, провалившиеся тонули в трясине.

    Поляки сперва не поняли, что происходит. А когда разобрались, ворвались в лагерь и принялись рубить мечущихся в панике людей. Бойня шла целый день, пока не стемнело. 300 казаков засели на острове, отбили все атаки. Ян Казимир, восхищенный их мужеством, объявил, что дарует им жизнь. Но герои отвергли королевскую милость и продолжали драться, пока не полегли. Из армии Хмельницкого спаслись лишь те, кого вывел Богун, и счастливчики, которым удалось пересидеть резню где-нибудь в зарослях и уйти под покровом ночи.

    Добить обескровленную Украину не составляло особого труда. Но… теперь-то сказалось традиционное польское разгильдяйство. Сразу после победы шляхтичи заговорили, что они устали, поиздержались, пора распускать ополчение. Посол Богданов доносил: “Посполитого де рушенья люди и день в обозе не стояли, все разъехались и без королевского повеления по домам”. Уехал и Ян Казимир – посверкать на победных торжествах. В армии остались только отряды магнатов и коронные войска. Возглавили ее Вишневецкий и Потоцкий, двинулись в глубь Украины. По дороге поголовно резали жителей, скот, поджигали селения. Шляхтич Мясковский описывал, что оставалось после них: “Ни городов, ни деревень, одно поле и пепел. Не видать никого живого: ни людей, ни зверей, одних разве птиц в воздухе”.

    А из Белоруссии наступали литовцы Радзивилла. Против него выдвинулся отряд Небабы, но в нем было много нестойких и неумелых крестьян. Радзивилл разгромил их под Репками, недалеко от Чернигова, и 26 июля занял Киев. Население в ужасе разбегалось куда глаза глядят. Но массовые расправы над мирными жителями дали и другой эффект – совсем не тот, на который рассчитывали каратели. Украинцы осознавали: пощады им все равно не будет. Ожесточались и дрались уже насмерть, с отчаянием обреченных. Вокруг казачьих командиров, даже рядовых казаков сами по себе возникали многочисленные отрядики. Радзивилл занервничал – как бы ему не очутиться в окружении. Оставил Киев и ушел на соединение с Потоцким, а киевляне сами сожгли свой город, чтобы в нем не расположились вражеские войска.

     Хмельницкий еще из плена послал в Москву своих доверенных Савича и Мозырю, очередной раз просил царя о заступничестве. А потом генеральный писарь Выговский привез хану большой выкуп, и гетмана отпустили. Казалось, все кончено – восстание разгромлено, войско погибло, страна залита кровью. Но в катастрофической ситуации Хмельницкий проявил железное самообладание. Личная трагедия, поражения, смерть товарищей – Богдан сумел перешагнуть через все это, взять себя в кулак. По сути надо было начинать заново, и он начал. Появившись на Украине, призвал людей к оружию, и под его знамена потекли группы, отряды.  

    Армия возрождалась в считанные недели. В каждом городишке паны встречали все более сильный отпор. Загоны повстанцев появились в тылу у них, отбили Винницу, Паволичи, Фастов. В опустошенной стране трудно было достать продовольствие и фураж, польскому войску приходилось подтягивать пояса. Подкреплений из Польши не было. Массы трупов отравляли воздух и водоемы, среди солдат началась смертоносная эпидемия. 10 августа умер самый непримиримый гонитель украинцев, Вишневецкий. Без его железной руки, удерживавшей подчиненных в узде, стала ломаться дисциплина. Шляхта и наемники требовали возвращаться по домам, вот-вот могли взбунтоваться, и панам пришлось согласиться на переговоры с казаками.

    Они открылись в Белой Церкви, шли долго и трудно. Польская делегация во главе с Киселем даже слышать не желала о подтверждении Зборовского договора. Настаиваивала на сокращении реестра, автономной украинской территории, урезании казачьих прав. Но в Белой Церкви, кроме делегатов, собралась масса казаков. Шумела и потрясала оружием, требовала вернуться к Зборовскому трактату, грозила расправиться и с послами, и даже с Хмельницким, если он согласится на панские условия. Полки и толпы повстанцев составляли отдельные делегации, вырабатывали собственные пункты. Переговоры несколько раз прерывались. Киселя и его коллег ограбили, едва не убили. Казаки кричали, что лучше уж воевать, бросались в атаки на стоявшее неподалеку польское войско. Но у них ничего не получилось. Потрепали неприятелей, но и самих побили, возобновили споры.

    Наконец, 18 сентября 1651 г. был подписан Белоцерковский договор. По сравнению со Зборовским, украинцы были вынуждены очень серьезно сдать позиции. Казачий реестр сводился к 20 тыс. Из трех воеводств, Киевского, Брацлавского и Черниговского, автономное самоуправление сохранялось только в Киевском. Гетман лишался прав сношения с другими государствами, на Украине располагались “на постой” королевские войска.

    Для народа это обернулось новой полосой испытаний. Польский командующий Калиновский, сменивший заболевшего Потоцкого, принялся приводить к покорности Брацлавское и Черниговское воеводства, лишившиеся самоуправления. Вешал, четвертовал, сжигал “бунтовщиков”. Под защитой солдат в поместья возвращалась шляхта. Мстила крестьянам порками и казнями, выколачивала из них разграбленное имущество. Невыплаченные подати за три года восстания объявляли недоимками, заставляли внести их. К бедам добавились голод и моровое поветрие.

    Украинцы во множестве потекли через границу, в Россию. Черниговский казачий полк Ивана Дзиноковского ушел от поляков в полном составе. Его приняли на службу, разместили в новой крепости Острогожске. Остальных селили на “Слободской Украине” – в районах Харькова, Оскола, Воронежа. “Слободской” – потому что села освобождались от налогов и получали статус слобод. Поляки возмущались, их послы в Москве жаловались, что беглых “хлопов” тепло встречают на русской земле. Но их протесты оставлялись без внимания. Ведь такое отношение к украинцам предписывал сам Алексей Михайлович.

    Выделяли землю, пособия. Под Ливны и Воронеж стольник Леонтьев привез лично от царя 2 тыс. руб., их требовалось раздать беженцам “всем налицо… сполна без вычету” – на обзаведение хозяйством. Тех, кто посмеет обидеть переселенцев или вымогать с них какую-то плату, правительство сурово предупреждало: “И буде кто чем покорыстуетца, и мы на тех людей за алтын велим доправить по рублю, да сверх тово велим тем людем учинить наказанье безо всякой пощады”. А воеводам из Москвы рассылались инструкции, что государь “тех черкас з женами з детями от гонения поляков велел принимать”, “держати ласку и привет добрый и ничем черкас не оскорбити и ничего у них из государева жалования и из животов не имати”. Напротив, обеспечить их всем необходимым “для их иноземчества и для их бедности, чтоб на вечное житье строились и государю служили”.

     17. КУЛЬТУРА ЗАПАДНАЯ И ВОСТОЧНАЯ.

     Европейцам было в общем-то еще нечем похвастать перед другими народами и континентами – кроме, разве что, агрессивности и наглости. Да, на западе существовала наука, система университетского образования. Но сам термин «наука» понимался иначе, чем сейчас. В университетах обучали пустой религиозной схоластике и запутанной юриспруденции. А те отрасли, которые мы с вами привыкли именовать наукой, к середине XVII в. только начинали формироваться. Причем нередко рождались случайным образом – из прихотей королей, богатых вельмож. Они платили ученым ради удовлетворения своих капризов, а попутно получалось и что-то более ценное.

    Астрономия стала “побочным продуктом” астрологии. Вся Европа была увлечена гороскопами, а специалисты, составлявшие их, замечали некоторые закономерности звездного неба. Повальная страсть к азартным играм породила заказ, вычислить вероятность выигрыша, и в итоге возникла теория вероятностей. Толчок к разработке машин дали вовсе не производственные нужды, а театр. В помпезных постановках при французском и итальянских дворах считалось шиком, чтобы сцена оборудовалась хитрыми механизмами, ездили колесницы “богов”, открывались раковины с голыми “нимфами”, и для этого привлекали изобретателей. При строительстве фонтанов вдруг выяснилось, что вода не может подняться выше определенной высоты. Чтобы разрешить загадку, последовали опыты Торричелли, Паскаля, и возникла гидродинамика. А математику преподавали в иезуитских колледжах, там профессорам хорошо платили, кандидаты состязались между собой и в борьбе с конкурентами совершили ряд важных открытий.

    Но никакого практического значения эта наука еще не имела. Она оставалась уделом горсточки энтузиастов. Гениальных ученых было 15- 20 на всю Европу: Галилей, Кардано, Тарталья, Бесон, Ферма, Торричелли, Декарт, Паскаль, Кавальери, Гюйгенс, Роберваль, Дезарг, Виет… Эксперименты производились кустарно, у себя дома. Результаты нигде не публиковались, о них извещали друг друга письмами. Центром всей европейской науки стал некий монах Мерсенн. Он связывал между собой разных ученых, пересылал письма другим адресатам. Впрочем, тогдашние ученые уделяли больше внимания не самим исследованиям, а поискам богатых покровителей [114].

    Впоследствии в исторические труды внедрились теории, будто широкую дорогу развитию науки и культуры открыли “буржуазные революции” и рождение капитализма. На самом деле, это не более чем легенда. В революционной Англии, например, любая культура сметалась начисто. Разрушались церкви, варварски уничтожалось убранство, иконы. Сжигались и светские картины, разбивались статуи. Музыку объявили “языческой”, композиторов заставляли публично отречься от нее, жгли ноты, ломали инструменты. Погибло и шекспировское искусство театра. Парламент категорически запретил “публичные сценические представления”. На актеров, режиссеров, сценаристов обрушились преследования, многие бежали за границу.

    Под запрет попали и песни, танцы, народные праздники, игры. Даже громкий смех признавался грехом и мог повлечь наказание. Пуритан и индепендентов, дорвавшихся до власти, все иностранцы характеризовали как темных и фанатичных неучей. Писали: “Миросозерцание индепендентов мрачно и уродливо”, “они всегда ходили с постными лицами” и в борьбе с якобы окружающими их “чертями” изгоняли из жизни все “греховное”, то есть яркое и веселое. Новоявленные английские дипломаты в официальных документах путали названия государств, городов, договоров, зато протестантские “ученые” занялись наиважнейшими исследованиями: сколько же в мире рассеяно чертей – и насчитали 2.222.222.222.222 [108].

    В Голландии революция победила уже давно, но официальной религией был тот же кальвинизм, признававший искусство грехом, а расходы на него “расточительством” – по кальвинистским понятиям это тоже было страшным грехом. Государство стало одним из основных промышленных центров Европы, покрылось мануфактурами, корабли голландского производства покупали все западные страны, годовой товарооборот нидерландских купцов достигал 100 млн гульденов.  

    Но технические новинки не внедрялись, здешние олигархи не считали нужным расходоваться на них. Зачем расходоваться, если они сами были правителями и законодателями? Барыши можно было выжать другими способами. Все государственные расходы перекладывались на крестьян, их душили налогами. Хуже всего пришлось территориям Брабанта, Фландрии, Лимбурга, которые Голландия присоединила в результате Тридцатилетней войны. Им присвоили статус завоеванных “генералитетных земель”, принялись эксплуатировать, как колонии. А на жителей не распространили никаких буржуазных “свобод”, вплоть до XIX в. крестьяне здесь оставались в полукрепостническом состоянии.

    Нидердандские фермеры разорялись, их собственность за долги уплывала с молотка, и для бездомного нищего люда открывался один путь, на мануфактуры. А там жизнь была еще хуже, современники сравнивали ее то с каторгой, то с “преисподней”. Грязные бараки, битком набитые мужчинами, женщинами, детьми. Процветали общий разврат, пьянство, людей косили болезни. Но правители и законодатели были еще и купцами. Цены на хлеб и прочие товары взвинчивались, их стоимость была самой высокой в Европе. А зарплата – самой низкой. Рабочие трудились на износ, их численность пополнялась не естественным воспроизводством, а притоком извне.

    В 1643-44 гг в Лейдене произошли первые в истории мануфактурные стачки, дальше они стали обычным явлением. Олигархи пока не обращали на них внимания. Прибыли, выжатые из подданных, они использовали не для развития и благоустройства родной страны, а для наваривания новых прибылей. В Голландии возникли фондовая биржа, крупнейшие мировые банки, они ссужали деньгами многих королей и князей. Нидерданды расширяли и свою колониальную империю, наращивали для этого флот. В данном отношении они сумели переплюнуть все западные страны – из 25 тыс. европейских военных и торговых кораблей, бороздивших просторы морей и океанов, 15 тыс. были голландскими.

    Из Тридцатилетней войны первая буржуазная держава вышла в неплохом состоянии. Ее не разорили, как Германию. Она не понесла таких затрат и потерь, как Испания. А Англия подорвала собственные позиции, свалившись в революцию. Аппетиты у нидерландских толстосумов разыгрались. Перед ними замаячила возможность ни больше ни меньше как захватить монополию на морях! А это значило подмять под себя всю мировую торговлю, диктовать остальным государствам цены, условия, регулировать их политику!     

    От руководства Ост-Индской, Вест-Индской компаний шли соответствующие указания морякам, и заключение мира их как будто не касалось. В эти годы голландцы вовсю разгулялись на морях. При удобном случае захватывали любые суда – будь то испанские, английские, французские. Разгромили несколько британских факторий в Индонезии, уничтожив весь персонал. Протестантская религия оправдывала эти злодеяния. Кальвинизм перенял от иудаизма теорию “богоизбранного” народа. Только теперь под ним подразумевались не евреи, а голландцы. Какое может быть милосердие, если кто-то противится Богу и его «избранникам»?  

    Успехи европейцев на мировой арене определялись не интеллектуальным превосходством и не “прогрессивными” социальными системами, а всего лишь слабостью или ошибками других держав. Например, Османская империя значительно превосходила западные страны и по уровню культурного развития, и по своему могуществу. Долгое время она наводила ужас на своих противников, теснила их и в Европе, и в Азии, и на Средиземном море. Но  туркам приходилось вести войны в основном с германскими Габсбургами, и еще в XVI в. с ними заключили союз враги Габсбургов, французы. Следом за ними сориентировались англичане, тоже вступили со Стамбулом в самый что ни на есть дружеский альянс. Султаны были готовы дружить искренне, предоставили союзникам режим “капитуляций”. Британские и французские купцы не платили пошлин, подчинялись только послам своих стран, устроились в Стумбуле, как дома, стали подбирать под себя торговлю, покупали взятками турецких вельмож.   

    В Турции происхождение не играло роли, чиновники и военные возвышались по своим личным качествам. Но эта особенность сыграла с турками злую шутку. Европейцы стали поступать на службу к султанам. Они ценили хороших военных, моряков, артиллеристов, организаторов, щедро платили. Французы, итальянцы, испанцы принимали ислам, продвигались по служебной лестнице, занимали видные посты при дворе, в армии, администрации. Хотя нетрудно понять, что интересы государства были для таких ренегатов безразличны, они старались только ради собственных благ.  

     Раньше твердый порядок в империи удерживала власть султана. Она почиталась священной, любой вельможа, преступивший закон, рисковал получить от монарха “подарок” – шелковый шнурок, чтобы удавиться. Но, опять же, наложились национальные традиции. Султаны имели огромные гаремы в сотни наложниц, они рожали сыновей. Сперва “лишних” принцев умерщвляли. Потом спохватились – очередной султан, едва взойдя на трон, мог погибнуть, прервется династия, покатятся смуты. “Запасных” родственников властителя стали щадить, но содержать в “клетке”, особом дворце-тюрьме. Они лишались связи с внешним миром, общались только с бесплодными рабынями.    

    Однако сам по себе гарем превратился в гнездо интриг, вовсю влиял на политику. Его возглавляла мать султана, она считалась очень важным лицом в империи. Когда умер Мурад IV, последний выдающийся султан-военачальник, его мать, великий визирь Мухаммед-паша и прочие царские приближенные озаботились одной и той же проблемой – все они хотели сохранить достигнутое положение. Сговорились, и в обход сыновей Мурада извлекли из “клетки” его младшего брата Ибрагима. За 17 лет заточения он деградировал и тронулся умом, но придворную верхушку это вполне устраивало.  

    Султан Ирагим Безумный отличался, мягко говоря, чудачествами. “Кормил рыб”, бросая в Босфор золотые монеты, приходил в экстаз от неимоверно толстых женщин, их искали по всей стране. Хотел осязать только меха. Пришлось ввести особый налог для закупки в России соболей, ими обивали покои Ибрагима. А Мухаммед-паша и его клика принялись заправлять от имени султана. Разошлись в полную волюшку, правдами и неправдами округляли собственные состояния. Тут как тут оказались англичане с французами, они с продажным правительством прекрасно ладили, урывали дополнительные выгоды. За высшими сановниками ударились во увсе тяжкие их подчиненные. Отстегнул начальнику, и греби сколько можешь. Без взяток теперь не делалось ничего. Дошло до того, что при казначействе возникла специальная “бухгалтерия взяток”, следившая, чтобы мздоимцы уделяли долю и государству.

    Это было не лишним. Прежде богатейшая османская казна разворовывалась и пустовала. Чтобы поправить положение, турки переняли у французов продажу должностей. Хочешь стать чиновником или судьей – плати. А потом возвращай затраты, как умеешь. Естественно, такая практика плодила новых хищников, при судьях кормились банды лжесвидетелей. Османское правительство переняло у европейцев и сдачу налогов на откуп. Для населения последствия стали самыми пагубными, откупщики разоряли его, захватывали за долги целые деревни. В 1648 г. Ибрагим Безумный отошел в мир иной, но его окружение постаралось удержать свои позиции и источники дохода. На трон возвели Мухаммеда IV. Он считал себя в первую очередь поэтом, витал в стихах, государственными делами не интересовался, и все катилось по-прежнему.

    Нарастало возмущение, вспыхивали бунты, зрели заговоры. Столичная клика, силясь удержаться у власти, всячески ублажала главную силу империи, 50-тысячный корпус янычар. Их задабривали денежными раздачами, дарили различные льготы. Ублажали и полководцев, начальников провинций, чтобы не взбунтовались. Но в результате янычары избаловались, требовали новых подачек, их боевая сила падала. Авторитет правительства и подавно упал. Война с Венецией тянулась год за годом без всяких успехов, только обогащала казнокрадов. Турецкие губернаторы, паши и вали, переставали считаться со Стамбулом, превращались в самовластных князей своих провинций, собирали налоги в свою пользу.

     В развале и беззакониях особенно доставалось христианским подданным, их положение резко ухудшилось. А этим умело пользовались венецианцы. Начали засылать эмиссаров к сербам, черногорцам, албанцам, грекам. На Балканах покатились восстания. Турки не только застряли на Крите, их противники перешли в контрнаступление. Венецианцы при поддержке повстанцев высаживали десанты на Адриатическом побережье, Эгейских островах.

    Оживились и другие подданные многонациональной султанской державы. Если Турция ослабела, имеет ли смысл ей подчиняться? Отпали сепаратисты Ливана, восстали арабы, изгнав турок из Басры. Крымское ханство, Валахия, Трансильвания начали себя вести самостоятельно. Господарь Молдавии Лупул сближался с Польшей. Тунис, Алжир, Триполи тоже забыли о турецком подданстве, жили пиратскими республиками, нападали то на чужие берега, то друг на друга. В общем, Османская империя затрещала по швам.

    На Востоке в ту эпоху существовали и другие великие державы. В сильные и воинственные королевства Индокитая – Лансанг, Сиам, Аннам, Таунгу, европейцы вообще не рисковали соваться. В Индии раскинулась империя Великих Моголов. Ее властители сумели соединить лучшие достижения древней индийской культуры с культурой ислама. Император Шах-Джахан покорил всех соседей, завоевал царства Ахмеднагар, Биджапур, Голконда, его владения охватили почти весь полуостров Индостан и часть Афганистана.

    Моголы выставляли полумиллионные армии. Но качество отнюдь не соответствовало количеству. Войска представляли собой толпы пехоты, вооруженной лишь копьями. Строя они не знали, в битвах давили противника беспорядочной массой. А ударной силой являлись слоны, закованные в броню, с установленными в башенках пушками. Эти армии могли побеждать лишь аналогичных противников внутри Индии. Флота у Моголов не было, и европейцы удобно расселись по берегам. Овладеть их базами император был не в состоянии, а торговля из Индии шла морскими путями. Хочешь-не хочешь, приходилось договариваться с португальцами, голландцами, англичанами.

    В нашей стране о далекой Индии хорошо знали. Индийские купцы добирались до Руси через Бухару, имели свои подворья в Москве, Казани, Нижнем Новгороде, а в Астрахани им даже разрешили построить особый квартал с храмом Вишну. Русские называли их “агрыжане” – от Агры, столицы империи Великих Моголов. Алексей Михайлович дважды пытался завязать с этой империей дипломатические отношения. В 1646 г. к Шах-Джахану отправилось посольство Никиты Сыроежкина. Но оно доехало только до Ирана. Шах Аббас II воевал с Шах-Джаханом, заволновался, что русские могут сговориться с его врагом и не пропустил миссию через свою территорию. Позже в Индию снарядили посольство Родиона Пушкина и Ивана Деревянного. Однако иранский шах и их повернул обратно.

    В Китае в XVII в. достигла высочайшего расцвета огромная и многолюдная империя Мин. Но ее подточили и разъели внутренние болезни. Китайский император давно уже стал чисто декоративной фигурой. Властью заправляла клика придворных евнухов, процветали коррупция, казнокрадство. Непомерно росли налоги, вводились изнурительные трудовые повинности. А север Ляодунского полуострова населяли маньчжуры. Народ был небольшой, всего 100 тыс. – ничтожная горстка по сравнению со 150 млн. китайцев. Никто не представлял, что они могут представлять серьезную опасность для империи. Но в Китае углублялся разлад, и маньчжурский хан Абахай начал набеги. Угонял людей, скот, разгромил союзников империи, монголов и корейцев. А потом, умножившись за счет пленных, маньчжуры принялись захватывать китайские территории.

    Еще одним бедствием для империи Мин стали иезуиты. Орден целенаправленно присылал сюда специалистов – механиков, инженеров, медиков. Они поступали на службу, проникли ко двору, выдвигались в советники императора. Христианство открыто не проповедовали, притворялись поклонниками Конфуция, но подспудно вели работу среди китайской интеллигенции, и возникли оппозиционные группировки, выступающие за реформы по европейским образцам. Это вызвало жесточайшие свары в правящей верхушке, они перекинулись на армию. Теории реформаторов подхватывались горожанами, крестьянами, додумывались по собственному разумению. А стихийные бедствия и голод подтолкнули народ к восстанию.   

    Грянула такая гражданская война, что по сравнению с нею все европейские катастрофы показались бы бледной тенью. За 15 лет сражений погибли миллионы людей. Повстанцы взяли верх, но плоды победы достались не им, а маньчжурам. Хан Абахай в полной мере воспользовался китайской междоусобицей, прибирал к рукам провинцию за провинцией. На его сторону начали переходить и китайские генералы, видя в маньчжурах меньшее зло, чем в мятежниках. В 1645 г. Абахай овладел Пекином и провозгласил новую империю, Цин. Первым императором хан поставил своего малолетнего племянника Шунчьжи (Ши-цзу), а сам стал при нем регентом.

    В общем-то маньчжуры контролировали только север страны. У китайцев оставались центральные и южные провинции, огромные города, многочисленные армии. Но их государство распалось. В одних районах расположились вожди повстанцев, истребляли помещиков, знать, чиновников. В других аристократы и военные решили восстановить империю Мин. Хотя при этом появилось сразу несколько претендентов на трон, передравшихся между собой. А маньчжуры громили противников по очереди. За сопротивление карали страшно. Взяв штурмом г.Яньчжоу, резали жителей в течение 10 дней. В Цяньине и его окрестностях перебили 175 тыс. человек, в Ганьчжоу 100 тыс., а 10 тыс. женщин помоложе продали в рабство.

    Некоторое время продержались приморские области. Китайцы располагали сильным флотом, у них имелись большие суда, способные перевозить сотни солдат. На стороне империи Мин выступили и пираты. А надо сказать, что европейские пираты, приключениями которых мы зачитывались в книжках, были сущими детьми по сравнению с китайскими. Их предводителю Чжэн Чжи-луну принадлежало 3 тыс. кораблей, он контролировал всю морскую торговлю у китайских берегов, взимал дань с купцов. Правда, маньчжуры обманули возгордившегося Чжэн Чжи-луна, соблазнили титулом императора Южного Китая, заманили в ловушку и казнили. Но отца успешно заменил его сын Чжэн Чэн-гун (Коксинга). С империей Мин торговали и португальцы с англичанами. Чтобы сохранить собственные выгоды, помогали китайцам, продавали пушки, прикрывали с моря.

    У маньчжуров кораблей не было. Прорвать прибрежную оборону они были не в состоянии. Но подсуетились голландцы. В свое время империя Мин отразила их от своих портов. В отличие от португальцев и англичан, они в Китай еще не внедрились. Теперь наверстали упущенное, предложили услуги Абахаю, начали поставлять ему оружие, боеприпасы. Голландские эскадры поддерживали с моря удары маньчжурских войск. К 1650 г. Китай был в основном покорен, сохранились лишь отдельные очаги сопротивления. Разумеется, выиграли и голландцы, получили вожделенные права и торговые льготы.

    Устраивая империю Цин, Абахай и его соратники не стали ничего изобретать. Они скопировали старые порядки империи Мин. Восстановили прежнюю официальную идеологию, конфуцианство. Культ почитания власти, родителей и строгого поддержания древних обычаев вполне устраивал завоевателей. Потомка Конфуция в 65-м колене демонстративно возвысили, пожаловав титул “продолжателя рода великого мудреца”. Требовалось возродить аппарат управления, для этого были нужны многочисленные чиновники, а значительная часть из них погибла. Маньчжуры возобновили традиционную китайскую практику сдачи экзаменов. К ним допускались все желающие, кроме выходцев из семей актеров, проституток и рабов. Сдавшие экзамены получали чиновничьи звания и попадали в “ученую прослойку”. Их вместе с семьями освобождали от трудовой повинности и телесных наказаний.

    Но маньчжуры формировали такие структуры власти, чтобы чиновники стали лишь послушными исполнителями. Контроль над ними устанавливался куда более строгий, чем в империи Мин. Особым указом всем служащим под страхом смерти запрещалось письменно или устно высказываться по вопросам управления страной, по военным и гражданским делам. Начальники персонально отвечали за подчиненных и за тех, кому они протежировали. Если чиновник провинился, то равное наказание получало лицо, рекомендовавшее его на службу.

    Любое инакомыслие пресекалось. Отклонение от конфуцианской морали признавалось “развратом”. А основной задачей китайских ученых провозглашались “сбор и упорядочение литературного наследия”. На деле это вылилось в подтасовки истории. Редактировались летописи, древние исторические труды, в них вписывались абзацы, восхваляющие маньчжуров. События и комментарии, по каким-либо причинам не угодные победителям, начисто удалялись. Под запрет попадали даже упоминания о предыдущем царствовании, если о нем имели неосторожность отозваться положительно.

    Участь нелояльных авторов была печальной. Ученый Чжуан Тин-лун написал “Краткую историю Мин”. На него донесли, арестовали. Пыток он не выдержал, умер под следствием, но за совершеное “преступление” расчленили и сожгли его труп и казнили 70 человек – его родственников, помощников вместе с семьями, издателей и продавцов книги. А казни в Китае были жуткими. Обезглавливание считалось самой мягкой, его применяли лишь к второстепенным преступникам.

     Литератор Дай Мин-ши в своих работах всего навсего назвал годы правления минских императоров. Но и этого оказалось достаточно, его четвертовали, предали смерти всех родных и друзей. Историк Люй Лю-ляна, оплакивавший гибель империи Мин, уже успел умереть. Нет, и его в покое не оставили. Вырыли останки из могилы, изрубили на кусочки, казнили потомков, учеников, их жен и детей. Нескольких поэтов приговорили к смерти за “двусмысленности”. Запрещались и преследовались труды, сами по себе не “крамольные”, но содержащие ссылки на запрещенные книги.

    Абахай заново вводил старые китайские законы, административные системы. Но, опять же, устанавливал куда более жесткий контроль над подданными. Перемешавшихся и разошедшихся по стране крестьян прикрепляли к деревням. Возвращались трудовые повинности, прежние налоги. Крестьян делили на тысячи, сотни, десятки дворов. В десятидворках устанавливалась круговая порука как за сдачу налогов, так и за проступки. Нарушил один – накажут всех, если не донесут. Каждый хозяин должен был под страхом смерти вывешивать на воротах табличку со списком проживающие в доме. Если вдруг обнаружат постороннего, это стоило жизни всей семье. Законы империи Цин регламентировали все до мелочей: условия труда, быта, одежду.

    Но по сравнению с империей Мин была еще одна существенная разница. Маньчжуры с китайцами не смешались, они превращались в высшую касту господ. Они поселялись в отдельных кварталах, служили в особом “восьмизнаменном” войске, их браки с коренным населением категорически возбранялись. Китайцы обязаны были повиноваться любому их приказу. Чтобы отличаться от маньжуров и выразить покорность, им предписывалось выбривать часть головы и носить косу. Ослушникам, сохранившим волосы, тут же на месте рубили головы и выставлять их на шестах. Под угрозой смертной казни китайцам запрещалось строить большие суда, чтобы не эмигрировали. Запрещалось разрабатывать руду, чтобы не изготовляли оружие. Запрещались контакты с иностранцами и торговля с ними, этим занимались специальные правительственные компании.

    Национальное унижение, закручивание административных гаек и крутые поборы всколыхнули народ. В 1651 – 1652 г. поднялись восстания. Китайские генералы, служившие Абахаю, начали со своими армиями переходить на сторону соплеменников. Семь провинций, весь юг страны, снова освободился от завоевателей. Но китайцы торжествовали недолго. Маньчжуры призвали на помощь союзную монгольскую конницу, голландцы охотно помогли силами флота. Подавляли не только оружием, старались парализовать ужасом. В больших городах, не пожелавших сдаться, Нанчане, Кантоне, Гуйлине, население уничтожалось до единого человека.

    Но Абахай пускал в ход и другие методы. Объявил амнистию повстанцам, их войска стали распадаться, многие предпочитали сохранить жизнь и складывали оружие. А генералов-перебежчиков маньчжуры взялись переманивать обратно. Тех, кто послушался, прощали и награждали, назначали губернаторами южных провинций. Это было выгодно во всех отношениях. Ведь генералы, приняв назначения, должны были сами подавлять непокорных. Обескровленный и затерроризированный Китай сломался. На трупах и руинах утвердилась маньчжурская империя.

     18. ФРОНДА И ФРОНДЕРЫ.

    Украинцы восставали за веру и человеческие права, китайцы против завоевателей, англичане бунтовали за барыши, а французы за свои амбиции. Первый всплеск фронды угас, жизнь, вроде бы, входила в нормальную колею. Государством снова рулил Мазарини, причем не стеснялся хапать в собственный карман – приписывал себе богатые аббатства, губернаторства, пристраивал на выгодные посты многочисленную родню. Но вслед за парижскими парламентариями начали задираться принцы крови. Щедрые подачки королевы лишь разожгли их аппетиты, хотелось еще. А Конде, усмиривший столицу, совсем обнаглел. Считал себя первым лицом во Франции, наезжал на Мазарини. Устраивал скандальные выходки с королевой, даже подослал к ней своего приближенного Жерве, чтобы тот объяснился в любви. Конде принялся в открытую сговариваться с другими принцами и угрожать мятежом, если ему не окажут очередные денежные “милости” и не отдадут города в Нормандии.

    Но принцы враждовали между собой, и королева тоже пустилась в интриги. Нашла общий язык с Гонди и Гастоном Орлеанским. Посулила что-нибудь отстегнуть не Конде, а им, они сразу выразили готовность поддержать Анну. Королева понадеялась, что приобрела достаточную опору, и арестовала главных крамольников, Конде, Конти и Лонгвилля. Однако аристократы расценили, что правительство намерено прижать их “свободы”, забузили по всей стране, собирали отряды. Тюренн со своей армией перешел на сторону испанцев. Прорвались к Парижу, разграбили окрестности. Правда, в разоренных городах и деревнях сами же остались без продовольствия и ушли прочь.

    Для успокоения Франции Анна и Мазарини попытались использовать авторитет короля. Весь двор снялся с места, поехал по стране – в Руан, потом в Бургундию, в Аквитанию, Бордо. Французы не отказывались повиноваться юному Людовику. Там, куда он прибывал, страсти и впрямь стихали. Но едва он уезжал, волнения бурлили с новой силой. Поколесили туда-сюда и без толку вернулись в Париж. Принцы, сохранившие “верность” королеве, откровенно шантажировали ее, Гонди пришлось дать ряд аббатств и сан кардинала, Нуармутье – г. Аррас, герцогу Вандомскому адмиралтейство. Тюренна уже в который раз перекупили деньгами.

    Но в общем раздрае снова возбудился Парижский парламент. Расшумелся, вспоминая прежние требования – предоставить ему такие же права, как у англичан, удалить Мазарини, расследовать “злоупотребления”. Гастон Орлеанский и Гонди, получив все возможное от королевы, решили половить рыбку и в смуте, объявили вдруг парламентариям, что готовы возглавить всех недовольных. При этом Гонди проявил себя незаурядным организатором бунтов. Сформировал целый штат платных подстрекателей. В любой момент они могли поднять и вывести на улицы чернь, воров и громил из городских трущоб.

    В 1651 г. по Парижу покатились беспорядки, а разошедшиеся парламентарии отбросили всякие тормоза. Провозгласили Гастона Орлеанского наместником престола и главнокомандующим, войскам предписывалось повиноваться только ему. Мазарини успел удрать, Анна с сыном тоже засобирались уехать, но не удалось. Парижане помнили, как в прошлый раз упустили королеву и чем это обернулось. Толпы мятежников окружили дворец, ворвались вовнутрь. Людовика, уже одетого для бегства, уложили в постель под одеяло, объявили, что он спит. Ему с матерью довелось пережить несколько страшных часов. Горожане бесконечной вереницей с великим почтением на цыпочках проходили через спальню, желая посмотреть на “почивающего” короля, а под окном в это же время митинговали и орали, обсуждая, каким способом лучше казнить королеву.

    Но лидеры удержали народ от крайностей. Им требовалась живая королева, которая будет подписывать нужные им указы. Она и подписывала, соглашалась на любые условия. Хотя на свободе остался Мазарини, а ума ему было не занимать. Покинув Париж, он заехал в замок, где содержались под стражей Конде, Конти и Лонгвилль. Выпустил их, униженно извинился – и не забыл свалить их арест на Гастона и Гонди. Освобожденные ринулись в столицу, и принцы немедленно перессорились между собой. Конде разругался и с парламентом, отдавшим его пост главнокомандующего Гастону. Гонди науськивал на него парижан, напоминал, как Конде подавлял их. А Мазарини обосновался в замке Брюле, установил связь с Анной и подсказывал ей, как правильнее лавировать между враждующими группировками.

    Политическая грызня раздирала в это время и “благополучную” Голландию. Когда завершилась Тридцатилетняя война, глава государства, штатгальтер Вильгельм II Оранский утратил почти всякую власть. Вильгельму такое положение, разумеется, не нравилось. Вокруг него сформировалась партия офицеров-дворян, “оранжистов”, стояла за расширение полномочий штатгальтера. Но правящая партия олигархов во главе с братьями Яном и Корнелием де Виттами уступать позиций не собиралась. Обвиняла штатгальтера в стремлении к диктатуре, силилась еще больше урезать его куцые права, сокращала финансирование на военные нужды.

    Добавились и разные взгляды на события в Англии. Вильгельм и оранжисты полагали, что надо поддержать Карла II. Вернувшись на трон, он будет благодарен, британцы станут надежными союзниками Голландии. Олигархи рассуждали, что выгоднее делать ставку на индепендентов и прочих сектантов – их правление усугубит развал в Англии, Нидерланды избавятся от британских конкурентов.

    Раздоры дошли до того, что терпение Вильгельма Оранского иссякло, он поднял военных и совершил переворот. Захватил правительственные здания, начал было сочинять новые законы. Но ведь его противникам принадлежали промышленные предприятия, порты, верфи, корабли. Хозяева взбудоражили против “диктатуры” работников и служащих, городские магистраты – горожан. Оранский и его соратники оказались в изоляции, народ им не подчинялся. Штатгальтеру пришлось вступить в переговоры с олигархами, по сути отказаться от своих замыслов. Хотя на самом-то деле голландцы могли только мечтать о военной диктатуре, власть толстосумов оборачивалась для них нищетой и страданиями. В 1651 г. в Бриле и Мидельбурге прокатились восстания мануфактурных рабочих, доведенных до отчаяния.  

    Но в отношении Англии политика голландской верхушки до поры до времени себя оправдывала. На словах индепендентов похваливали и поддерживали, а в это же время беспардонно топили и захватывали корабли британцев, вытесняли их с европейских и азиатских рынков. В самой Англии промышленность заглохла, не хватало необходимых товаров, и голландцы наводнили Лондон, подминали торговлю под себя.

     Новые правители страны не обращали внимания на нидерландские безобразия, им было не до того. Кромвель продолжал расправы с внутренними врагами. Через послушное “охвостье” парламента он провел закон о смертной казни для всех ирландцев, причастных к восстанию, а сам с двумя корпусами двинулся на Шотландию. Армия нового образца еще раз показала высокие боевые качества – шотландцы и ролисты собрали втрое большее войско, но их нестройное ополчение под Данбаром было разбито. Правда, Кромвель полководческими талантами не отличался. Из-за его ошибок следующие бои обернулись поражениями, и война приняла затяжной характер. Обе стороны несли суровые потери не в сражениях, а от зимних холодов и болезней. Ну а хуже всего, как обычно, приходилось мирному населению.

    Шотландцы были протестантами, и Кромвель карал их более “гуманно”, чем ирландцев. Английские солдаты истребляли их не поголовно, а только взрослых мужчин. А мальчикам от от 6 до 16 лет “всего лишь” рубили правую руку, чтобы не стали мстителями за отцов. И женщин не убивали, им резали груди, чтобы не рожали новых мстителей [108]. Шотландцы осерчали, опять стекались под знамена своих предводителей. Загорелись расквитаться с врагом, вторгнуться в Англию. Но тут-то командиры Кромвеля их перехватили. Зажали возле Ворчестера, вынудили к битве и разгромили подчистую. После этого шотландское правительство и парламент запросили пощады. Карл II бежал во Францию. Его помощников, неосторожно задержавшихся в Шотландии, англичане перевешали.

    Серьезных противников у Кромвеля не осталось, и он принялся еще круче закручивать гайки своей власти. Был принят “Закон о богохульстве”, по которому можно было казнить любого инакомыслящего, вводилась система надзора, ничуть не уступающая инквизиции. Хотя идеология оказывалась ширмой, за которой творились совсем не религиозные делишки. Сам Кромвель поселился в королевском дворце, без стеснения пользовался вещами покойного монарха, спал в его кровати. Нагреб себе множество богатых имений, зятя поставил наместником Ирландии. Не стеснялись обогащаться и его приближенные. Любые военные и политические победы сопровождались конфискациями земель и имущества. Вокруг них разворачивались невиданные по размаху спекуляции. Юристы сколачивали целые состояния, подводя под хищничества “законную” базу.

    Но теперь-то Кромвель и его подручные стали хозяевами Англии, престиж государства отождествлялся с их собственным престижем, прибыли и убытки касались их кошельков, и они озаботились разгулом голландцев. Кромвель был в общем-то согласен договориться по-хорошему, абы прекратили разбойничать. Предложил Нидерландам заключить союз, поделить сферы влияния в колониях и на морях. Куда там! Голландцам принадлежали две трети европейского флота, и им предлагали с кем-то делиться! Ведь таким образом сводилась на нет самая заманчивая цель, морской монополии. Сводились на нет проекты оприходовать британские колонии. Генеральные Штаты отвергли союз.

    Что ж, коли так, Кромвель издал “Навигационный акт”. Отныне ввоз товаров в Британию разрешался только на английских судах или на судах стран-производителей. Но у голландцев-то производилась лишь часть их товаров. Они наживались в основном на посредничестве – торговали тем, что скупали в Германии, Франции, Скандинавии, Бельгии, России. “Навигационный акт” резко перекрывал им доступ на английские рынки, и олигархи, естественно, возмутились. Потребовали отменить его, а получив отказ, объявили войну.

    Они были уверены в своем подавляющем превосходстве. Казалось, что война пойдет “в одни ворота”. Британский флот за время революции уменьшился, корабли не ремонтировались, экипажи поредели. Голландские эскадры начали громить их в каждом сражении. Но у Нидерландов нашлись очень уязвимые места. “Морская империя” жила на привозном продовольствии и сырье, богатела за счет колоний и перепродажи чужих грузов. А англичане стали выдавать частным судам каперские грамоты. Отряды корсаров вышли на океанские трассы, уничтожали разбросанные по всем морям голландские суда – торговые, рыболовецкие.

    Но если удавалось уцелеть в открытом море, требовалось еще и попасть в голландские порты. А британские адмиралы Монк и Блейк применили береговую блокаду. Мобилизовали массу мелких суденышек и лодок, они базировались по всем гаваням и бухточкам побережья Англии, выходили стаями в Ла-Манш и Северное море, подкарауливая суда противника возле их родных берегов. Для Нидерландов это оказалось гибельным. Мануфактуры останавливались без сырья, люди оставались без работы. Подвоз продовольствия нарушился, скакнули цены. По разным городам начались беспорядки. Голландские эскадры пытались разорвать блокаду. Разгоняли и топили лодки, а они ускользали, рассыпались и снова нападали. В 1652 г., очередной раз выйдя в море, флот попал в бурю, погибло много кораблей и 2 тыс. моряков. Кромвель не преминул раструбить, что это “знак свыше”, Бог на стороне Англии.    

    Ну а пока по морям гремели пушки, отправлялись на дно голландские и английские парусники, Франция все еще фрондировала. Однако Мазарини и Анна Австрийская разработали тайный план, как им вернуть утраченную власть. Людовику XIV исполнилось 14, и мать объявила его совершеннолетним. Гастон Орлеанский автоматически утратил полномочия наместника престола. В честь восшествия сына на трон Анна организовала пышные торжества. Принц Конде по своей натуре не смог обойтись без скандала. Считал, что с ним должны особо договариваться, что-нибудь отстегнуть, и вообще не явился на церемонию. Анна на этом сыграла – объявила, что он оскорбил короля. Парламент и прочие принцы, враждовавшие с Конде, дружно поддержали королеву, потребовали у него ответа.

    Да как же ему, презиравшему всех вокруг, было отвечать за свои поступки? Он смертельно обиделся, вспылил, уехал на юг в свою крепость Мострон и вознамерился воевать. Связался с Испанией и Кромвелем, испанцы прислали денег и пороха. По призыву Конде забузили многие города, к нему стали стекаться дворяне, четыре полка королевских войск. Но ведь Парижский парламент и прилепившиеся к нему принцы Гастон, Гонди, Конти, уже привыкли к роли правителей Франции. Получалось, что Конде выступил не только против короля, но и против них. А юный Людовик XIV по наущению матери вдруг вызвался лично возглавить подавление мятежа.

    Столичных смутьянов это нисколько не обеспокоило, и присоединяться к королю они не спешили – зачем оставлять Париж, терпеть неудобства? Но план Мазарини как раз и состоял в том, чтобы Людовик выбрался из-под опеки фрондеров. Он отправился в Пуатье, назначил там сбор войск. Туда же выехала Анна Австрийская, придворные. В распоряжении короля оказалось всего 4 тыс. солдат. Но Мазарини купил у курфюрста Бранденбурга и рейнских князей 8 тыс. немецких наемников, король с матерью сняли французские части с внешних фронтов. Из-за этого испанцы захватили Дюнкерк, Каталонию, зато Людовик получил значительные силы. Главнокомандующим был назначен талантливый Тюренн, давний соперник Конде. Прибыл и Мазарини, стал формировать правительство, а парижских политиканов послали подальше.

    Тут уж Франция посыпалась в полную неразбериху. Кто стоял за короля, кто за Конде, кто за столичную власть, кто бунтовал сам по себе. Отряды фрондеров устраивали чудовищные расправы над сторонниками Людовика, чиновниками, откупщиками – их варили в котлах, сжигали, резали. Королевские солдаты вешали фрондеров, по деревням разбивали винные подвалы, опустошали курятники, охотились за женщинами. А наемники грабили и убивали всех без разбора. Им-то какая разница, на чьей стороне их жертвы?

     Конде, понадеявшись на общее буйство, перешел было в наступление. Но его сбродное воинство сразу стало таять, примкнувшие дворяне и крестьяне разбегались. В апреле 1652 г. Тюренн взребезги разнес его под Тонне-Шаранте. Многие мятежные города тут же одумались, начали присягать королю. А Конде с небольшой свитой сумел улизнуть, проскакал через всю Францию и явился в Париж. Теперь вчерашние соперники сочли его ценным союзником, а легкомысленную столица уже забыла, как ссорилась с Конде, парижане устроили ему восторженную встречу. Принцы и парламент назначили себя временным правительством, Гастона вторично провозгласили наместником престола, Конде главнокомандующим.

    Но к Парижу уже подтягивалась армия короля и осадила его. Завязались упорные бои за предместья. Вдобавок ко всему к столице нагрянула третья армия, Карла Лотарингского. Это был герцог без герцогства, его владения поглотила Франция, а Карл превратился в профессионального кондотьера. Собирал полки, шатался с ними с войны на войну, и сейчас предложил услуги обеим сторонам. Принцы согласились было нанять его, но пока собирали наличные, Мазарини заплатил больше, чтобы Карл ушел. Незваный союзник получил денежки, и его орда удалилась, разорив и вырезав попутные села.  

    Конде сколачивал воинские части из парижан, в июле решил сокрушить осаждающих внезапным ударом. Но неожиданности не получилось. Тюренн зорко следил за противником, заметил сосредоточение и стянул к опасному месту свои контингенты. Как только фрондеры пошли на вылазку, их атаковали, прижали к городским воротам. Большинство уничтожили, остатки еле-еле спаслись за стенами. В Париже начался голод. Чернь выходила из повиновения, громила богатые дома, вспыхнули пожары. А знать перегрызлась друг с другом. Дошло до драк, свиты принцев сшибались со шпагами, только в одной потасовке полегло 300 человек.  

    Мазарини и Людовик пришли к выводу, что настало время для других методов. Запустили слух, что король созывает парламент в Понтуазе. Парижские парламентарии переполошились – наберут кого-то других, а они останутся без теплых мест? Один за другим стали переходить к монарху. Вслед за ними зачесали в головах горожане, прислали делегатов, изъявляли покорность. Конде понял, что безнадежно проиграл, в октябре 1652 г. уехал к испанцам. А парламент в Понтуазе очутился в руках правительства и королевской армии, по сути под арестом. Людовик XIV отменил все его фрондерские постановления и продиктовал условие – парламенту дозволят вернуться в Париж только после клятвы, что  “никогда в будущем он не станет принимать участия ни в делах государства, ни в финансовых делах”. Парижане встретили короля не менее восторженно, чем перед этим встречали мятежников. Плясали, пели – для них смута завершилась, жизнь возвращалась в нормальное русло.

    Но по Франции еще бушевали очаги Фронды. В одних провинциях бунтовали губернаторы, не желающие подчиняться правительству. В других парламенты выступали против губернаторов, ширились крестьянские бунты. В Бордо обосновались английские левеллеры, сбежавшие от преследований Кромвеля, заразили своими идеями горожан, принялись строить “справедливое” общество. Причем радикальные сектанты легко сговорились с католиками-испанцами, пустили в Бордо их войска. А в Орлеане возглавила восстание дочка Гастона Орлеанского, и обстановка там царила вообще фантастическая. Предводительница создала штаб из трех “женщин-маршалов”, графинь де Монбазон, де Шатильон и де Фьеси. Шумели – если во Франции не хватает настоящих мужчин, способных постоять за “свободы”, то найдутся женщины. Командирши перемешали буйный разврат с суровой дисциплиной. Любого, заговорившего о капитуляции, пытали и вешали на крепостных стенах, стойко отражали атаки королевских полков.

    Однако правительство Людовика и Мазарини чувствовало себя уже прочно, постепенно наводило порядок. По очереди давило восстания или договаривалось с мятежниками. Бордо блокировали с суши и с моря, среди голодающих жителей начались распри, в августе 1653 г. они сдались. По условиям мира рядовые граждане были прощены, а вожаков выдали для казни. Головы знатных матежников, как было принято во Франции, остались неприкосновенными. Гастон, орлеанские “амазонки” и лидеры Парижского парламента отделались ссылками. Гонди арестовали, но ненадолго – ведь он был кардиналом, и ему предоставили возможность сбежать в Италию. А Конти в знак покаяния согласился жениться на племяннице Мазарини, его просили и назначили наместником в Лангедок.

    За шесть лет гражданских войн Франция по степени опустошения почти “догнала” Германию, Украину и “перегнала” Англию. На ее территории разбойничали все кому не лень – немцы, испанцы, лотарингцы. Дезертиры и демобилизованные наемники сбивались в банды. Убивали путников на дорогах, захватывали фермы и деревни, подвергали жителей пыткам, вымогая спрятанные ценности и еду. Появился особый термин “шоферы” – “крутильщики”. Они привязывали нагого человека к вертелу и поворачивали, поджаривая у очага или костра.

    Крестьяне разбегались и прятались, бросая хозяйства. Аббатиса монастыря Пор-Рояль Арно писала: “Никто больше не пашет поля, нет лошадей, все украдено… Крестьяне доведены до того, что спят в лесу и счастливы, что можно там спрятаться и избежать печальной участи быть убитым солдатами”. Урожаи не выращивались и не убирались, страну охватил суровый голод. В некоторых районах дошло до людоедства. Добавилась эпидемия чумы. Только в Бретани и Анжу она унесла 200 тыс. жизней, потом прошлась по Лангедоку, Аквитании, Парижу. А беженцы из голодных и чумных мест, в свою очередь, умножали банды мародеров, грабили, мучили, а то и жрали соотечественников.

    По оценкам исследователей, в центральных провинциях погибло 25-30 % жителей, в некоторых приходах количество могил за несколько лет возросло в 5-10 раз. В Лотарингии население сократилось на 2/3. Но находились и такие, кто воспользовался общей бедой, и как раз в 1650-х гг во Франции изменились формы землевладения. Богатые горожане ссужали разоренным крестьянам и мелким дворянам деньги, зерно. Давали под залог имущества, назначали большие проценты, а итог был однозначным. Бедняки теряли все, превращались в арендаторов на собственной земле. Середняки попадали в зависимость от богатых, а богатые – от банкиров и ростовщиков.

    19. КРАЙ И КОНЕЦ ЗЕМЛИ СИБИРСКОЙ.

    Россия уже была огромной державой. За Уралом лежали земли, где о событиях на Украине, о “соляном бунте”, даже о восшествии на престол нового царя узнавали несколькими годами спустя. И эти земли непрестанно расширялись на восток. Поморы, утвердившись в Мангазее, продвигались вдоль берегов “Студеного моря” – Ледовитого океана. Они умели строить отличные суда, кочи, по своей конструкции специально приспособленные для плаваний во льдах. По размерам кочи не уступали европейским каравеллам, на парусах при попутном ветре проходили за сутки до 250 км.

    А дорогами сквозь дебри тайги служили реки. В состав экспедиций часто включали мастеров-корабелов, брали запас скоб, гвоздей, чтобы при возможности строить суда и передвигаться по воде. При Михаиле Федоровиче казачий десятник Василий Бугор доложил об открытии реки Лены, отряды атамана Ивана Галкина и сотника Петра Бекетова основали там г. Якутск. Он стал центром нового уезда. Экспедиция атамана Перфильева, построив кочи и спустившись по Лене, вышла в море и достигла р.Яны. Помощник Перфильева Иван Ребров с группой казаков совершил плавание еще восточнее, обнаружил р. Индигирку. Следом за ними отправились отряды Ивана Ерастова, Дениса Ерило, Дмитрия Зыряна, Михаила Стадухина, в долгих полярных плаваниях открыли Алазею, Колыму.

    Группа томских землепроходцев Ивана Москвитина, придя на Лену, двинулась по ее притоку Мае, перевалила хребет Джугджур и дошла до Охотского моря. А письменный голова Якутска (начальник воеводской канцелярии) Василий Поярков возглавил большой поход в Приамурье. Спустились на ладьях по Амуру, увидели берега Сахалина, по Охотскому морю доплыли до р.Ульи и по пути Москвитина вернулись в Якутск. Немало землепроходцев погибало в нелегких трудах, боях, от болезней. Но они привозили чертежи и описания новых земель, закреплялись строительством острожков. Возникали Усть-Кут, Киренск, Илимск, Братский острог, Жиганск. Местные племена облагались “ясаком” (данью).

    Впрочем, освоение русскими Сибири разительно отличалось от европейских завоеваний. Покорить силой многочисленные коренные народы было просто нереально. Русских тут было слишком мало, на всю Сибирь 2-3 тыс. служилых. У них не было мощных флотов с артиллерией. Якуты, буряты, тунгусы и другие сибирские жители умели делать прекрасное оружие, располагали конницей. А уж мелкие группы сборщиков ясака запросто могли уничтожить партизанской войной – ушли в тайгу, и ищи, куда исчезли.

    Но в нашей стране издавна выработались особые принципы отношений с подданными племенами. Русские не задевали их верований, уважали чужие обычаи, сохраняли власть родовых князьков, тойонов, старейшин. Сам по себе ясак был небольшим. Так, с рядовых якутов брали 1 соболя в год, с богатых – 1 соболя с 4 голов имеющегося скота. А с безлошадных вообще не брали, считалось, что без лошади человек не может охотиться. Причем ясак не был и безвозмездной данью. Он признавался “государевой службой”. Те, кто сдал его, получали “государево жалованье” тканями, топорами и другими товарами.

    К тому же, уплативший ясак получал право продавать излишки мехов по свободной цене, это тоже было выгодно. Наконец, «ясачные» получали защиту со стороны царской администрации и служилых. А в Сибири постоянно кипели межплеменные и межродовые свары, из степей местных жителей донимали набегами казахи и калмыки, на Дальнем Востоке маньчжуры. Нередко сибиряки сами просились в царское подданство, чтобы получить помощь против врагов, государевы воины и «ясачные» сражались плечом к плечу. Как тут было не сдружиться? Например, с бурятами у русских установились настолько хорошие отношения, что их называли “братами”, “братскими людьми”.

    Конечно, бывало и иначе – знакомства с теми или иными племенами начинались с жестоких столкновений. Но землепроходцы были умелыми воинами. Обычно в первых отрядах шли казаки: донские, уральские, служилые. Многократно превосходящих противников одолевали напором, железной стойкостью, блестящей выучкой, брали у них “аманатов”-заложников. Ну а потом сибирские племена постепенно привыкали к русским, осознавали, что жить вместе с ними не так уж плохо.

    Следом за землепроходцами на новые места приходили промышленники, охотники за пушниной или “рыбьим зубом” (моржовой костью). Это не возбранялось, на заработки отправлялись ватаги крестьян и посадских с Русского Севера. Сибирь считалась “государевой вотчиной”, и требовалось платить большую пошлину, 2/3 добычи. Но при удаче можно было разбогатеть, один “сорок” соболей (40 шкурок) стоил 400-550 руб., пуд моржовой кости – 15-20 руб., и желающих находилось немало. Приезжали и приказчики купцов, открывали фактории, выменивали пушнину на русские товары.

    Но царская власть строго охраняла права “ясачных”. Все воеводы получали государевы наказы действовать “ласками, а не жесточью и не правежом”. Тех, кто еще не объясачен, предписывалось “прежде уговаривати всякою мерою ласкою, чтоб они… были под высокою рукою и ясак с себя платили”. Только в случае крайнего упорства и сопротивления допускались военные действия “небольшим разорением”. Запрещалось отбирать родовые земли, “ясачных угодий не имать”. Русским дозволялось селиться только в “порозжих местах”, а нарушителей, “кто у ясачных людей угодья пустошает”, царь приказывал выгонять вон и “бить кнутом нещадно”.

    Хотя и простые казаки, стрельцы, охотники отнюдь не были склонны враждовать с местными жителями. Тут уж сказывалась исконная национальная черта – не задирать носа перед инородцами. Если для европейца любой африканец, индус, малаец и вообще человек, живущий не по западным меркам, однозначно признавался “дикарем”, то для русских коренные сибиряки были такими же людьми, как они сами. Отсюда напрашивалось и ответное отношение. Француз Лайоне писал: “Когда русский мужик… располагается среди финских племен или татар Оби и Енисея, они не принимают его за завоевателя, но как за единокровного брата, вернувшегося на земли отцов… В этом секрет силы России на Востоке”.

    Расстояния в Сибири были огромными, их мерили не верстами, а “днищами” или месяцами дороги. В путешествия отправлялись на годы. Воевод Василия Пушкина и Кирилла Супонева назначил в Якутск в 1644 г. царь Михаил Федорович. А добрались они до места в 1646 г., при Алексее Михайловиче, приняли дела у атамана Галкина, временно исполнявшего воеводские обязанности. Экспедиции Стадухина и Ерастова вышли в полярные льды при Михаиле Федоровиче, а в Якутск возвратились тоже при другом царе. Стадухина за открытие Колымы произвели из казачьих десятников в пятидесятники. А Ерастова, совершившего два отважных плавания и покорившего юкагиров на р. Чуван, сочли особо отличившимся. Как было принято в таких случаях, назначили ехать в Москву, сопровождать “меховую казну”. Алексей Михайлович самолично беседовал с мореходом, слушал его рассказы и пожаловал рядового казака в дети боярские.

    Конечно же, пригодилась и “меховая казна”, которую привозили в столицу Ерастов и прочие служилые. Сибирская пушнина была одним из главных русских богатств, она шла на экспорт, наполняя казну золотом и серебром, мешками пушнины вооружались дипломаты для подарков иностранным монархам, для подкупа полезных лиц за рубежом. Но освоение Сибири отнюдь не сводилось к охоте за мехами. Уже в XVII в. обращалось внимание на географические, геологические, биологические исследования. В Москве действовал приказ Рудного сыска, он рассылал воеводам запросы о полезных ископаемых, прилагал инструкции, как брать образцы, их пересылали в Москву для анализа специалистов. Таким же образом Аптекарский приказ собирал сведения о лекарственных растениях.  Воеводы, получив эти распоряжения “по государеву указу” поручали “бирючам кликать по многие дни” на площадях и базарах – тем, кто сообщит полезную информацию, полагалось вознаграждение.  

    Якутский воевода Пушкин, приехав из столицы с соответствующими наставлениями, продолжил работу своих предшественников. Он снарядил еще одну экспедицию на Охотское море. Казаки под командованием Семена Шелковникова заложили у устья р.Охоты Охотский острог, построили суда, прошлись вдоль берегов и составили первую лоцию Охотского моря – “Роспись от Охоты реки морем идти подле земли до Ины и Мотыклея реки и каковы те места и сколько где ходу и каковы реки и ручьи пали в море, и где морской зверь ложится и на которых островах”.

    Из донесений сибирских служилых в Москве узнали, что где-то в окрестностях Байкала находят серебро. Енисейскому воеводе поручили отправить отряд “для проведывания серебряной руды”. Возглавил его атаман Василий Колесников. К енисейцам присоединилась партия Ивана Галкина из Якутска. Вместе дошли до Байкала, построили Верхнеангарский острог. Но тут-то и сказалось, насколько важно поддерживать дружбу с местными жителями. Колесников повел себя заносчиво, вздумал собирать с бурят дополнительный ясак в свою пользу и поссорился с ними. Галкин пытался образумить енисейского атамана, но понял, что с ним каши не сваришь, и отделился. Колесникову пришлось отсиживаться в остроге, чтобы не перебили, совершили только вылазку по льду на южный берег Байкала. Галкин куда лучше умел договариваться с бурятами, и результаты стали весьма красноречивыми. Он обогнул Байкал с севера, заложил Баргузинский острог, а оттуда совершил поход на р. Шилку, все же добрался до серебряных месторождений.

    Тем временем места по Лене обживались, река превратилась в довольно оживленную дорогу. На ней появлялись селения, судоверфи. В 1647 г. таможенная изба Якутска зарегистрировала 404 человека, отправившихся на “дальние реки” для “торгу и промыслу”, и 15 кочей, отчаливших к морю. Дальними реками считались Яна, Индигирка, Колыма. На Колыме каждое лето стали собираться ярмарки, и оборот у них был весьма солидным для той эпохи. Только одна компания ленских купцов за три года вывезла туда товаров на 5.977 руб., выручив за них пушнины на 14.401 руб.

    Нашлись и желающие подзаработать иным образом. Все суда, следовавшие в Ледовитый океан и обратно, проходили через заполярный Жиганск. Начальство туда отродясь не добиралось, и предприимчивые людишки открыли в городке частные кабаки. Везти вино из России было слишком дорого, но его научились гнать из местной “сладкой травы” и “кислой ягоды”. Сюда приезжали на заработки якуткские, тунгусские, ламутские, ненецкие “гулящие женки”. Когда приходил корабль, в кабаках бурлило веселье, звенели домры, бубны, скрипки и гусли, в ходу были и запрещенные азартные игры – карты, “зернь” (кости), “тавлеи и лодыги” (шашки и шахматы). В общем, купцы и промышленники, наскитавшись по льдам и тундрам, получили отличную возможность “расслабиться” и расстаться с частью выручки.

    На русском “диком востоке” появились даже пираты. Одним из них стал Герасим Анкудинов. Он сбежал со службы, набрал ватагу в 30 человек и на коче начал безобразничать в море Лаптевых. Грабил встречные суда, обобрал служилых и охотников в Нижнеиндигирское зимовье. Вторым “джентльменом удачи” стал первооткрыватель Лены Василий Бугор. Он совершил несколько успешных экспедиций, но счел, что его заслуги недостаточно ценят, захотел погулять самостоятельно. Сговорился с пятидесятниками Реткиным, Ивановым и 19 казаками, угнал в Якутске коч и двинулся по реке. Захватили несколько судов, в том числе казанских купцов Акинфиева и Колупаева, которые везли товаров на 1200 руб. Нападали на якутские селения, отбирали скот, пушнину. Добычу лихо прогуливалась в кабаках Жиганска. 

    Потерпевшие жаловались воеводе, царю. Но военных сил в здешних краях не хватало, на весь Якутский уезд было 350 служилых. Поэтому правительство на такие “шалости” смотрело философски. По челобитным о выходках Бугра Сибирский приказ распорядился: “Буде те казаки впредь объявятся и про то распросить и про грабеж всякими сыски сыскать, а по сыску взятое без прибавки доправить на них, отдати истцам”. Словом, если одумаются и вернутся, пусть возвратят награбленное “без прибавки” и служат дальше…

    От местных жителей, якутов и юкагиров, землепроходцы давно уже знали, что восточнее Колымы существует еще одна большая река, “Погыча” – Анадырь. Воеводы записали сведения даже о том, что напротив устья “Погычи”, на “другом берегу”, лежит большая “новая земля”. То есть, русские успели узнать о проливе, разделяющем два континента, об Америке. Безуспешные поиски “Погычи” предпринимали Ерастов, Исай Мезенец, Семен Пустозерец.

    А в 1646 г. на ярмарку на Колыме собралось несколько кораблей. Приехал сюда и приказчик купцов Усовых Федот Алексеев Попов (т.е. Федот Алексеевич Попов, хотя в литературе его часто называют Алексеевым). Он уже совершил несколько путешествий по Заполярью, полюбил такую жизнь. Наслушавшись рассказов о “Погыче”, Попов загорелся найти ее. Приказчиком (начальником) на Колыме был в это время казачий десятник Втор Гаврилов. Попов обратился к нему, чтобы тот назначил в экспедицию целовальника (т.е. представителя государственной власти, принесшего присягу с целованием креста). В этом случае предприятие получало официальный статус, отряд мог действовать от лица государства.

    На должность целовальника вызвался Семен Дежнев. Он родился в Устюге, был рядовым казаком, но уже неоднократно зарекомендовал себя незаурядным воином и землепроходцем. Служил в Енисейске, Якутске. Письменный голова Поярков посылал его всего с двумя помощниками, чтобы уговорами образумить тойонов Огеевых, грабивших соседей. Когда восстал тойон Сахей, перебив сборщиков ясака и уничтожив посланный против него отряд, для переговоров снова направили Дежнева, и он сумел привести якутов к миру. Участвовал в экспедициях Зыряна и Стадухина. Впятером оборонял собранный ясак, попав в засаду сорока эвенов и выиграл бой, сразив их предводителя. Обеспечил казакам победу в тяжелой схватке с юкагирами-омоками, убил брата вождя, и омоки согласились покориться.

    В Якутске у Дежнева осталась жена, якутка Абакаяда Сичю, маленький сын. Тем не менее, он пожелал отправиться в неведомое. Взял обязательство – на тех землях, которые будут открыты, собрать для казны “семь сорок пять” (285) соболей ясака. Гаврилов без колебаний утвердил его целовальником. Нашлись и другие энтузиасты. Летом 1647 г. 64 человека на 4 кочах вышли из устья Колымы на восток. Но погодные условия оказались неблагоприятными. Даже два судна, следовавшие по освоенному маршруту, с Лены на Колыму, не смогли дойти до цели из-за льдов, зазимовали на Яне. Экспедиция Попова и Дежнева тоже встретила сплошные льды и повернула назад.

    Но и в Якутске Михаил Стадухин заинтересовал воеводу Пушкина поисками “Погычи”. Ему поручили сформировать отряд, и в 1648 г. он двинулся в путь. Этим летом погода установилась теплее, ледовая обстановка была лучше, чем в прошлую навигацию. Стадухин по дороге подчинил себе два коча, застрявшие на Яне. К нему присоединился и пират Бугор со своей ватагой – казакам надоело хулиганить и бражничать, потянуло к настоящему делу. Однако Стадухин опоздал. Пока он добирался до Колымы, Попов и Дежнев повторили свой замысел.

    На этот раз добровольцев собралась еще больше. Примкнули на двух кораблях приказчики купца Гусельникова, решившие поторговать на неизвестных землях. На Колыму прибыл и второй пират, Анкудинов – буйный, своенравный, он потребовал от Втора Гаврилова, чтобы предприятие возглавил он, а не Дежнева. Но начальник по понятным причинам отказал. В июне 7 кочей отчалили из Среднеколымского острога. На бортах находилось 105 человек, в том числе женщина-якутка, супруга Попова (ее имя осталось неизвестным). Снаряжение экспедиции было довольно хорошим для того времени. На судах имелись навигационные приборы – глубинные лоты, солнечные часы, компасы-“матки”. Русские мастера изготовляли их в больших количествах, и только у приказчиков Гусельникова имелось 13 “маток в кости”.

    Но кочи имели малую осадку. Их конструкция специально приспосабливалась для плаваний в прибрежной полосе, свободной ото льда. А Ледовитый океан своенравный. Его просторы освободились ото льда, зато заиграли свирепыми штормами. В Чукотском море эскадра попала в бурю. 2 корабля выбросило на берег, экипажи сумели спастись, но их перебили чукчи. Еще 2 судна унесло в неизвестном направлении – может быть, в Америку. В очередном шторме разбило и коч Анкудинова, он стал наполняться водой. Дежнев, рискуя своим кораблем, подошел к нему бортом к борту и снял экипаж.

    Когда море успокоилось, два уцелевших судна, Попова и Дежнева, причалили к берегу. Перераспределили оставшихся людей. Анкудинов, видимо, еще обижался, что целовальником назначили не его, а Дежнева, перешел к Попову. Путешественники начали было осматриваться, куда они попали, чинить корабли и снасти, но чукчи встретили их враждебно. Собрали соплеменников и напали на стоянку. Под градом стрел пришлось уходить в море.

    А через два с половиной месяца странствий два суденышка обогнули “Большой каменный нос”, который впоследствии назовут мысом Дежнева. Миновали пролив, позже названный Беринговым. Таким образом русские моряки обнаружили “край и конец земли Сибирской”. Они успели пройтись и по Берингову морю, открыли острова Диомида, Ратманова, Крузенштерна [27]. Но опять налетела буря и разбросала корабли. Коч Попова погнала на юг, а Дежнева долго носило по волнам и 1 октября выкинуло на берег южнее р.Анадырь.

    Уже наступила суровая полярная осень. 24 казака распрощались с обломками судна, сквозь снега пешком зашагали на север. Почему-то знали, река, которую они ищут, находится там. Брели шесть недель, голодали. Еле дошли, но и на Анадыри лежала ледяная пустыня. Тогда отряд разделился. Половина, из тех, кто послабее, взялась оборудовать избу-зимовье, а те, кто еще сохранил силы, отправились искать местных оленеводов. Проблуждали двадцать дней, никого не обнаружили, и из двенадцати возвратилось трое. Остальные совсем ослабели, отправили товарищей за подмогой и не дождались ее, погибли.

    Дежнев с товарищами обосновались в зимовье, кое-как подкармливались охотой и рыбалкой. За зиму голод и цинга унесли еще троих… Но все же выносливость и железная воля русских людей XVII в. могут показаться нам с вами просто непостижимыми! Их осталось всего 12 из 105! По сути они оказались “робинзонами”, потерпевшими крушение на диких полярных берегах. Однако они думали совсем не о том, как выбраться назад. Нет, они принялись выполнять задачу, ради которой прибыли сюда. Едва потеплело, едва люди оклемались от страшной зимовки, они построили лодки, начали обследовать реку.

    Наткнулись на юкагиров-оноулов, те пришельцам совсем не обрадовались, взялись за оружие. В завязавшейся схватке Дежнева ранило, но горстка казаков одержала верх, юкагиры признали себя побежденными и согласились платить ясак. Землепроходцы заложили Анадырский острог, стали совершать походы, приводить “край и конец земли Сибирской” под “государеву руку”. С местными жителями примирились, сдружились, некоторые даже взяли юкагирок в жены. Кстати, именно в жены, а не в наложницы – годами спустя, когда предоставилась возможность, их крестили и закрепили браки церковным венчанием.

    Ну а второй корабль экспедиции, Попова и Анкудинова, достиг Камчатки и причалил в Пенжинской губе. Во время зимовки оба руководителя, Попов и Анкудинов, “померли цингою”. Потом напали коряки, многих перебили, захватили в плен “якутскую бабу”, жену Попова. Впоследствии ее удалось освободить, от нее и узнали о печальной судьбе второго экипажа. От него остались “невеликие люди”, бежали от коряков на лодках и сгинули где-то в море.

     20. СЕМЕН ДЕЖНЕВ И ЕРОФЕЙ ХАБАРОВ.

    О том, что Дежнев дошел до Анадыри, никто в Сибири еще не знал, и в 1649 г. с Колымы туда отправились еще два отряда. Стадухин и Бугор с своими людьми отчалили морем, а казак Семен Мотора узнал от местных жителей, что существует сухопутная дорога, через Анюй, и выступил по ней с ватагой “охочих людей”. Но Стадухину и Бугру не повезло, уткнулись в ледяные поля, потом попали в бурю, один из кочей разбило. Высаживались на берег, каждый раз приходилось сражаться с чукчами, в итоге вернулись на Колыму.

    Мотора заплутал в горах и тоже возвратился. Однако он стал готовить новый поход и в 1650 г. получил официальное назначение государственным приказчиком на Анадыри. Стадухин и Бугор вместо морского плавания решили присоединиться к нему. Вместе собралось 39 человек, и дошли благополучно. Путь через горы оказался гораздо ближе и безопаснее морского. Обнаружили нужную реку, наткнулись и на острожек Дежнева. Но отношения между землепроходцами сразу испортились. Стадухин был человеком властолюбивым, крутым. Дежнев признал старшинство Моторы, а Стадухин-то был казачьим пятидесятником, служить под началом рядового казака не желал. К Дежневу, бывшему подчиненному, относился свысока. Встал отдельным лагерем, начал действовать сам по себе. Напал на поселения уже объясаченных юкагиров и пограбил их, поломав наладившуюся дружбу.

    А потом люди Стадухина схватили вдруг Мотору. Пятидесятник стал угрожать ему расправой, требовал письменно передать ему полномочия приказчика. Мотора для вида подписал требуемую бумагу, но улучил момент и убежал к Дежневу. Призвал казаков из лагеря Стадухина переходить к себе. Тот разъярился, едва не дошло до вооруженного столкновения. Но Мотора и Дежнев все же сочли, что надо любой ценой избежать кровопролития. Надумали со своим отрядом перебраться на другую реку, Пенжину. Их постигла неудача, сбились с пути. Блуждали три недели, измучились и вернулись обратно.

    Но в это время из-за притеснений Стадухина восстали юкагиры, перебили девятерых сборщиков ясака. Мотора и Дежнев пришли к выводу, что государево дело важнее личной вражды, надо поддержать русских. Два отряда вместе выступили на юкагиров. Они укрепились в острожке, разгорелся нелегкий бой. Четыре казака погибло, нескольких ранили, но острожек захватили штурмом, пленного вождя взяли в аманаты, и племя замирилось. Увы, племя-то замирилось, а раздоры между отрядами сгладились только до тех пор, пока грохотали пищали и свистели стрелы. А едва похоронили убитых, снова зажили разными лагерями.

    Людям Дежнева и Моторы пришлось туго. Потеряли время в походе на Пенжину, потом воевали – а припасов заготовили мало, зима стала голодной. Хорошо кормили только аманата, отдавали ему пойманную рыбу. Восстановить и поддержать доброе соседство с местными требовалось в любом случае, ради этого самим приходилось подтягивать пояса. Стадухин помочь и не подумал. А когда несколько казаков Дежнева отправились по окрестностям охотиться и выменивать еду у юкагиров, пятидесятник со своими подчиненными напал на них, избил и отобрал все, что удалось раздобыть.

    Тут уж даже самые миролюбивые схватились за ружья и топоры, собрались схватиться всерьез и насмерть. Но выходки Стадухина возмутили казаков в его собственном лагере. Василий Бугор с ватагой бывших пиратов покинул его и перешел к Моторе и Дежневу. С их противником осталось явное меньшинство. Он понял, что может крепко поплатиться, и предпочел удалиться прочь. Стадухинцы двинулись на р.Гижигу, построили суда, вышли в Охотское море и закрепились в Толуйской губе, построили там острожек.

    Ну а пока “край и конец земли Сибирской” был занят этими разборками, другие землепроходцы не сидели сложа руки. Полярное мореплавание к середине XVII в. достигло наивысшего размаха. Голландский географ Витсен сообщал, что русские постоянно путежествуют от Мангазеи вокруг Таймыра и далее до Лены. Морское сообщение между Леной и Колымой стало регулярным – садись на попутное судно и плыви. Около 1650 г. сын боярской Василий Власьев и целовальник Кирилл Колкин предприняли плавание на Чукотку, сумели завязать неплохие отношения с воинственными “чухоцкими мужиками”.

    А берега Лены вовсю обживались. Далеко не все промышленники, приезжавшие сюда за пушниной, добивались успеха. То ли повезет, то ли нет, можно было и прогореть, напрасно потратив деньги на далекую дорогу, припасы, снаряжение. Но охотники и купцы обращали внимание – чем дальше на восток, тем дороже цениись привозные русские товары. В Тобольске пуд хлеба стоил 1-2 коп, то в Якутске – 9-10 коп., а на “дальних реках”, Яне и Индигирке, он был деликатесом, продавался по 5-8 руб. Топор в Тобольске стоил 32 коп, а в Якутии – 1 руб. Производить такие товары на месте получалось столь же выгодно, как охотиться на соболей, и куда более надежно. На Енисее и Лене возникало все больше русских деревень.

    Правительство тоже полагало, что в Сибири надо создавать собственную хозяйственную базу, поощряло переселенцев. “Вольные люди”, желающие перебраться за Урал, получали 25 руб. от казны, 110 руб. от земских властей, а на месте им для обзаведения хозяйством предоставляли ссуды, семенное зерно, корову, лошадей. Монастыри и богатые предприниматели привлекали крестьян в свои владения дополнительными льготами. Крепостного права в Сибири не было, земля считалась “государевой”, и давали ее “по подати” – бери сколько можешь обработать, но выполняй государевы повинности и сдавай “пятый сноп” от урожая в казну.

    Устройством поселений часто занимались “слободчики” из деловитых крестьян. Выбирали места для деревень, подавали челобитную уездному воеводе, и он присылал чиновника для отмежевания земли. Правительство доверяло слободчикам управление деревнями, и в их дела не вмешивалось – если, конечно, не было жалоб от переселенцев и местного населения. Одним из таких предприимчивых людей стал Ерофей Хабаров. Он был устюжским крестьянином, в 1628 г. поехал в Мангазею, хотел разбогатеть на пушном промысле. Надежды не сбылись, но через несколько лет Хабаров опять ушел в Сибирь, обосновался у устья р.Киренги, нанял работников. Занялся торговлей, извозом, ростовщичеством, в 1640-х гг у него было 26 десятин пашни, собственные кузницы, мельницы, соляные варницы.

    А в Якутск из Москвы прибыл новый воевода Дмитрий Францбеков. Точнее – Ференцбах, он был ливонским немцем, перешел на русскую службу, принял Православие. Отличился на дипломатической работе, был очень деятельным администратором. Хабаров обратился к нему с проектом освоения Приамурья. Францбеков очень заинтересовался, поддержал инициативу. Увы, добавились и вещи не совсем красивые. Этот воевода был назначен правительством Морозова, принадлежал к его “команде”. Пока он был в дороге, Морозов и его присные лишились постов, а то и голов, а Францбеков с запозданием привез в Сибирь их методы рвачества и наживы.

    Воевода оформил предприятие не как государственное, а как частное. Вошел в долю с Хабаровым, вложил как бы личные деньги, но выгреб их из казны, задержав жалованье служилым. Выделил и хлеб для экспедиции – попросту отобрал его у приказчиков купца Гусельникова. Хабаров сформировал отряд в 70 человек. Поднялся по Лене и заложил г.Олекминск. Отсюда через притоки рек и волоки он добрался до верховий Амура, построил Даурский городок.

    Хотя Францбекову его махинации впрок не пошли – так же, как его покровителю Морозову. Он снарядил еще одну экспедицию на Анадырь, опять придал ей частный характер, под видом своих собственных дал землепроходцам “в долг” 3 тыс. руб., опустошив казну и оставив служилых без жалованья. Гарнизон и жители Якутска рассердились. Правда, тут до “соляного бунта” не дошло, события развивались по другому сценарию. Некий Никита Малахов начал всем рассказывать, будто во сне ему явился св.Алексий, Божий человек, и велел не пускать Францбекова в церковь, “пока не прекратит воровства”. В день св.Алексия прихожане дружно зашикали на воеводу и прогнали из храма. Он, оскорбился, докопался, откуда ветер дует, и арестовал Никиту. Но в его защиту встали стрельцы и казаки, Малахов прилюдно “обличил неправды” воеводы, в Москву отправили жалобу.

    А в столице купец Гусельников уже получил доклад своих приказчиков, пострадавших от Францбекова. Он обратился непосредственно к царю. Разыгрался скандал. Шведский посол Родес сообщал в Стокгольм о ходивших по Москве слухах – что Францбеков “ограбил всю Сибирь” и сбежал в Китай. Кстати, Родес доносил и о том, что русские достигли земель, близких к Америке. От Дежнева еще никто не возвращался, но в окружении царя об этом откуда-то узнали. Видимо, информация дошла до воевод от сибирских племен. Хотя насчет побега в Китай Родес ошибся. Францбекова сняли, взыскали с него огромную сумму, конфисковали имущество, и карьера казнокрада завершилась.

    Но скандалы и расследования шли своим чередом, а русские герои продолжали осваивать далекие восточные земли. В 1651 г. Иван Баранов с группой “охочих людей” прошел с Колымы на Гижигу, к Охотскому морю. Десятник Иван Меркурьев Рубец достиг Камчатки. А по следам Хабарова пошли 27 казаков Ивана Нагибы. С хабаровцами они каким-то образом разминулись. Построили судно и проплыли по всему Амуру, причем с непрерывными боями. Вышли в море, однако судно было раздавлено льдами у Шантарских островов. Экспедиции удалось спастись, и она сухим путем вернулась в Якутск, собрав большой ясак. Современники считали чудом, что отряд во всех передрягах не потерял ни одного человека.

    Хабаров из Даурского городка совершал плавания по Амуру, ставил острожки, приводил в подданство здешних жителей. Мужик он был крутой, при попытках сопротивления силу применял без раздумий. Когда взбунтовалась и попыталась бежать группа казаков, с ними тоже расправился безжалостно. Но другие казаки, наоборот, приходили к Хабарову, его силы росли. А здесь каждое ружье, каждая сабля были не лишними. На Амуре землепроходцы столкнулись уже не с разрозненными сибирскими племенами, а с огромной империей Цин.

    Приамурские племена платили дань маньчжурам, и появление русских у своих границ Абахай воспринял крайне враждебно. Он категорически запретил подданным любые контакты с казаками и в 1652 г. отправил на Амур корпус из тысячи солдат с ружьями и легкими пушками. У Хабарова к этому моменту собралось до 200 служилых и “охочих людей”. Но, как писали китайцы, в лице казаков они встретили бойцов “храбрах, как тигры, и искусных в стрельбе”. Корпус был разгромлен наголову. В 1653 г. Хабарова сменил на Амуре отряд Онуфрия Степанова, а Ерофей Павлович вернулся в Якутск, составил “чертеж реке Амуру”. Царь высоко оценил его успехи, пожаловал из крестьян в дети боярские.

    Довелось повоевать и горстке землепроходцев Моторы и Дежнева в заполярном Анадырском крае. Конечно, масштабы операций здесь были гораздо скромнее, но ведь раны казаков от этого были не менее болезненными, и дрались они не менее самоотверженно. Дрались так же, как их собратья на Амуре – за величие Русской державы, за государевы интересы. На объясаченные племена юкагиров, ходынцев и оноулов, то и дело нападали коряки, чукчи, юкагиры-чуванцы. Грабили стойбища, уводили пленных, обращая их в рабство. Ходынцы и оноулы обращались к русским. Они не отказывали, вместе с ясачными организовывали походы на обидчиков. В жарких схватках полегло шестеро казаков, в том числе Мотора. Командование отрядом снова принял Дежнев. Но чуванцев подчинили, остальных неприятелей наказали и разогнали, возвращали юкагирам награбленное, освобождали невольников. У коряков “отгромили” и “якутскую бабу”, жену Федота Попова. Единственную, кто уцелел из экипажа корабля, унесенного на Камчатку.

    Землепроходцы собрали много пушнины, моржовой кости. Задумали строить судно, чтобы везти добытые ценности на Колыму, но юкагиры подсказали, что в здешних краях нет надежных материалов для его оснащения, а плавания тут чрезвычайно опасны. Тогда сухим путем, налегке, отправили казака Филиппова с местными проводниками. Он дошел до Колымы, на попутном коче отчалил на Лену и в 1654 г. прибыл в Якутск. Привез образцы моржовой кости, мехов. Доставил и челобитные, где описывалось плавание Дежнева, природа Анадырского края, рассказывалось о населяющих его народах. Дежнев приложил карты, выполненные казаками, и докладывал, что люди вынесли много трудностей, устали, обносились. Просил выплатить жалованье и прислать на Анадырь нового начальника ему на смену.   

    Воевода Михаил Лодыженский, назначенный вместо Францбекова, счел полученные сведения очень важными, послал Филиппова в Москву. Действительно, открытиями Дежнева заинтересовался государь, сам распрашивал и наградил гонца. Из Сибирского приказа пошли указания в Якутск – развивать начинания на Анадыри. Воевода Лодыженский назначил сменить Дежнева сотника Михайлова. Но для суровой жизни землепроходцев он оказался человеком неподходящим. Добрался только до Индигирки и застрял там. Промышлял пушнину со здешними служилыми, прикидывал будущую выручку, а в дальнейший опасный путь не спешил.

    А Дежнев был казаком ответственным. Не было подмоги, не было смены – значит, надо было оставаться на своем посту. Если уйти – освоение Анадырского края, стоившее стольких лишений и жертв, может заглохнуть и развалиться. Он послал в Якутск новых гонцов, Емельянова и Лаврентьева. Наконец, не дождавшись ответа на свои просьбы, снарядил большой караван моржовой кости. Сопровождать его отправил Бугра и казаков из его команды – к этому времени из 21 уцелело лишь 5. Дежнев определил их нарочно, чтобы они могли “заслужить вины” за прежние “разбои”.

    В Якутск они попали в 1657 г. Тяжелые странствия и испытания, гибель товарищей, в самом деле изменили Бугра. Он остепенился, покаялся, все личные меха и моржовые клыки, добытые им за много лет, пожертвовал на строительство церкви. В это же время возвратился Стадухин – продвигаясь вдоль берега Охотского моря, он вышел к Охотскому острогу и уже по проторенной дороге прибыл в Якутск, привез большой ясак. С очередным грузом “меховой казны” воевода послал в Москву троих отличившихся землепроходцев, Стадухина, Бугра и Семенова. Их труды и свершения Боярская Дума отметила, Стадухина произвела в казачьи атаманы. Пятидесятника Бугра в звании не повысили, но его пиратство было прощено и забыто.

     От гонцов и возвращающихся промышленников якутский воевода узнал и о том, что сотник Михайлов два года живет на Индигирке, а к месту назначения не собирается. Отозвал нерадивого начальника, а приказчиком на Анадырь назначил сотника Курбата Иванова. Опять же, понадобилось пару лет, пока Иванов со свежим отрядом казаков плыл и шагал через горы на “край и конец земли Сибирской”. Он принял у Дежнева управление открытыми землями. Первооткрыватель смог отправиться домой. Да ведь и обратная дорога была не близкой и не простой. Пешком до Колымы, потом через ледяные моря…

    Дежнев возвратился в Якутск в 1662 г. А отправился на “дальние реки” в 1643 г. Странствовал 19 лет. Да, и такое бывало в Сибири: уходит человек, и неизвестно, когда вернется и вернется ли вообще. Жена-якутка уже умерла, сын вырос и стал казаком, как отец. Да и Якутск неузнаваемо изменился, разросся, радовал глаз новыми деревянными стенами, избами, строящимся Спасским монастырем. И воевода во главе уезда стоял незнакомый, Голенищев-Кутузов. Но о Дежневе он знал, радушно встретил его. Только на челобитную о выплате денежного, хлебного и соляного жалованья развел руками. Выплатить-то требовалось за 19 лет, а запасы денег и зерна в уезде были ограничены. Выдали только положенную соль.

    Но героя, как обычно, определили ехать в Москву с “меховой казной”, а уж в столице ему воздали по достоинству. Прославившегося путешественника захотел видеть Алексей Михайлович, пригласил в свои домашние покои, вместе с семьей несколько вечеров подряд слушал его рассказы. Дежнева произвели в казачьи атаманы, он сполна получил накопившееся жалованье, 126 руб. и 20 с половиной копеек, а за свою личную моржовую кость выручил 500 руб. По меркам того времени, Дежнев стал весьма состоятельным человеком. Он вторично женился на вдове, Кантеминке Арбутовой, и в дальнейшем служил начальником на Чечуйском волоке, Оленекском заливе и на Витиме.

    Впрочем, все это будет позже. По возвращении из заполярной глуши Дежневу предстояло узнать много нового не только о своих родных, знакомых, о якутских и сибирских делах. Ему предстояло узнать и о том, что в состав России вошла Украина, что велено по-иному служить в церквях и совершать крестное знамение, предстояло радоваться блестящим победам русского оружия над поляками. А мы с вами лишь приближаемся к этим событиям.

     21. ЦЕРКОВНЫЙ РАСКОЛ.

    Промышленная революция, начавшаяся в правление Михаила Федоровича, при его сыне развернулась в полную силу. “Железоделательные” предприятия, построенные в Туле голландцами Марселисом и Виниусом, приносили огромную выгоду как владельцам, так и государству – по договору, они отчисляли казне часть выплавленного металла и изделий. Царь и Боярская дума дозволили тем же предпринимателям расширить свою деятельность. Вслед за тульскими вступали в строй металлургические заводы под Каширой, Вологдой, на Ваге, Шексне, в Костроме. Но Алексей Михайлович, в отличие от многих будущих правителей России, строго охранял интересы страны и своих подданных. Лицензии иностранцам предоставлялись не навечно, а на 10-15 лет, с возможностью последующего пересмотра. Работников им разрешалось нанимать только “по доброте, а не в неволю”, “тесноты и обид никому не чинити и промыслов ни у кого не отнимати”.

    Чужеземцам дозволяли вкладывать в России свои капиталы, присматривались к их технике, но о том, чтобы они заправляли в отечественной промышленности, даже речи не было. Русские и сами были прекрасными хозяевами. Боярин Морозов организовал в своих имениях поташные предприятия, построил в подмосковном селе Павловском металлургический завод, внедрил на нем передовую “вододелающую” технику. Крупные железоделательные и другие заводы создавали у себя в вотчинах Милославские, Одоевские, Строгановы.

    Появились две бумажных фабрики. Первую построили на Пахре немцы, им в помощь были выделены русские мастера, освоили их технологии, а потом на Яузе была создана казенная фабрика. Таким же образом русские переняли секреты итальянцев на Духанинском стекольном заводе, и возник казенный Измайловский, его продукцию хвалили даже иноземцы. По всей стране действовали частные и казенные кожевенные, суконные, полотняные мануфактуры, винокуренные заводы. В Москве открылся часовой завод. Предпринимательством занимались даже сам царь и царица. Врач Коллинз описывал, что под патронажем государыни в 7 верстах от Москвы были построены “красивые дома” для обработки пеньки и льна, они “находятся в большом порядке, очень обширны и будут доставлять работу всем бедным в государстве”.

    Всего же при Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче возникло более 60 “дворцовых” мануфактур, и наша страна торговала не только мехами и воском. Златоглавая Русь, которую последующие историки бездоказательно, в дань зарубежным стереотипам, объявляли “отсталой”, поставляла на экспорт пушки. До 800 орудий в год! [10] Поставляла в “передовую” Европу. Впрочем, перепродажей занимались голландцы, и в революционную Англию, во Францию, где своего производства еще в помине не было, русские орудия шли под маркой “голландских”.

    Правительство поддерживало предпринимательскую деятельность, создавало благоприятные условия для торговли. В 1653 г. был принят Таможенный устав. Он отменял различные местные сборы с купцов, ряд мелких налогов, упразднял таможенные барьеры внутри страны (за исключением Сибири). Вводилась общая пошлина, 10 % с соли и 5 % с остальных товаров. Отныне вся Россия превращалась в “единое экономическое пространство”.

    Но политика поощрения деловых людей вовсе не означала, что государство намерено ориентироваться на модели Нидерландов, Англии или Венеции. Нет, Русь не ориентировалась ни на кого. Она держалась своих исконных традиций и оставалась сама собой, особенной, неповторимой. Идеалом для царя по-прежнему служила система «народной» монархии Ивана Грозного. Алексей Михайлович дорабатывал ее механизмы, доводил до совершенства. Очередным шагом в данном направлении стало создание приказа Тайных дел. Он занимался негласными проверками любых государственных и судебных органов, “чтобы его царская мысль и дела исполнялись и все по его хотению”. Бояре и прочие думные чины в приказ не допускались, его возглавил Федор Ртищев, а весь аппарат состоял из одного дьяка и десятка подьячих – но Алексей Михайлович отобрал их персонально, их доклады о непорядках или злоупотреблениях шли напрямую к государю.  

    Царь по-прежнему уделял большое внимание духовным вопросам. Для православной страны они были неотделимы от светских. Например, Дон стал необъемлемой частью России, и закреплялось это не только административными, но и церковными связями. Раньше казаки обходились часовнями, теперь решили возвести в Черкасске первый храм, Воскресения Христова. Алексей Михайлович горячо одобрил задумку и отправил им 50 руб. Правда, донцы не без юмора отписали ему: “Пятьюдесятью рублями церковь не построишь”. Но государь ничуть не обиделся, устыдился, послал в Черкасск еще 100 руб., а также священников, богослужебные книги и утварь.

    Но духовная жизнь оказалась тесно переплетенной и с внешней политикой. Возвысившаяся Россия превратилась в мировой оплот Православия. К Москве тянулось греческое, сирийское, болгарское, сербское, украинское духовенство. Царь Имеретии (Восточной Грузии) Александр слал посольства, упрашивал, чтобы и ему, как Хмельницкому, подсобили воевать против турок и персов. На такую авантюру правительство не пошло, но православным братьям помогали деньгами, слали церковную литературу. Для этого в Москве была создана вторая типография, “греческого языка”. А при ней, кстати, учредили центральную столичную библиотеку.

    Среди зарубежных священников и монахов было много образованных людей, квалифицированных богословов. Их способности старались использовать. В Москве переиздали “Малый Катехизис” Петра Могилы, выходили и другие богословские труды - “Кириллова книга”, “Книга о вере”. Из Киева специально пригласили ученых монахов Епифания Славинецкого и Арсения Сатановского “для риторического учения”. Ртищев при поддержке государя основал на Киевской дороге особый Андреевский монастырь, в нем Епифаний и еще тридцать специалистов должны были выверять готовящиеся к печати богослужебные книги, обучать всех желающих греческому языку, грамматике, риторике, философии. Не обязательно священников, но и других людей, кому могут пригодиться подобные знания. Светское образование тоже развивалось под эгидой церкви, при Заиконоспасском монастыре была организована первая государственная школа для целенаправленной подготовки чиновников-подьячих.

    Но одновременно нарастали разногласия среди русского духовенства. Ведь уже отмечалось, что обряды греческой и отечественной церквей имели некоторые различия. Часть высокопоставленных священнослужителей и государственных сановников увлеклась греческой образованностью. А попутно привыкала считать образцом для подражания и все прочее, исходившее от греков. Доказывала, что церковных реформ требуют и государственные интересы. Если Русь хочет стать всемирным центром Православия, она должна сблизить свои обряды с обрядами других стран, иначе даже украинцы и белорусы, перейдя в подданство царя, очутятся в положении иноверцев.

    Однако у “грекофилов” были серьезные противники. Утверждали, что чистота христианства сохранилась только на Руси, поэтому и поднялась Москва, “Третий Рим”. А первый Рим и второй, Константинополь, пали, потому что повредили свою веру, и сейчас греки несут эту поврежденную веру в нашу страну. Приходили к выводу, что греки с украинцами в самом деле иноверцы, еретики, и их надо перекрещивать. Разумеется, такое высокомерие никак не пошло бы на пользу России. Она попросту оттолкнула бы от себя дружественные православные народы, и ей оставалось бы замкнуться в старых границах “Московии”.

    Но “грекофобы” над подобными аспектами не задумывались. Их костяк составляли деятели упрямые, полностью убежденные в своей правоте. Например, Аввакум считал нормальным подтверждать духовные истины кулаками. Колотил не только скоморохов, но и домочадцев, по своему разумению дополнял побоями епитимью нагрешившим прихожанам. Стоит ли удивляться, что он нигде не мог прижиться? Когда его дважды выгнали крестьяне, царь и “ревнители благочестия” помогли, устроили Аввакума в Юрьевец-Поволжский. Но и там паства взбунтовалась против чересчур ретивого священника, хотела избить его, спас лишь воевода, подоспевший с отрядом пушкарей. Протопоп в третий раз явился жаловаться в Москву, и его оставили служить в столичном Казанском соборе.   

    Первая сшибка “грекофилов” с “грекофобами” разгорелась вокруг “единогласия”. Русские в ту эпоху ходили в храмы постоянно, на все службы. А они были долгими – каждый день отмечались праздники нескольких святых, добавлялись требы, заказанные прихожанами. Для экономии времени внедрилось “многогласие”. Священники и дьяконы вели по несколько служб одновременно и читали побыстрее – прихожане ценили таких священников, кто мог пробормотать несколько молитв, не переводя дыхания. Греки и украинцы критиковали эти “усовершенствования”, разъясняли, что сами службы превращаются в формальность. Царский духовник Вонифатьев согласился с ними. В подчиненных ему храмах установил единогласие, а к Литургии добавил проповедь – ее читали в греческой церкви, а в России проповедь еще не практиковалась.

    Нововведения вызвали бурный протест у поборников “неповрежденной старины”. Шумели, что Вонифатьев отступил от православной традиции. Многим священникам просто не хотелось удлиннять службу и усложнять себе жизнь проповедями. Патриарх Иосиф созвал церковный собор, и было решено восстановить прежний порядок богослужения. Однако Вонифатьев не смирился, обратился с апелляцией к патриарху Константинопольскому. Тот высказался за единогласие, его аргументы убедили Алексея Михайловича, и прошел еще один собор, постановил “по церквям петь в один голос”.

    Перед Россией стояла и давняя наболевшая проблема, привести к единому образцу богослужебную литературу. Партия Неронова, Аввакума, Даниила Костромского настаивала, что выверять книги надо не по греческим источникам, а по древнеславянским рукописям. Хотя даже с чисто технической точки зрения это было нереально. Именно такой работой занимались уже сотню лет, но рукописи отличались между собой, всплывали все новые разночтения. Ртищев, Вонифатьев, Никон отстаивали варианты, над которыми трудились киевские монахи, и царь принял их сторону.

    Впрочем, Алексей Михайлович никогда не дерзнул бы ввести в Православие какое-либо новшество. Наоборот, пребывал в уверенности, что не Неронов с Аввакумом, а он сам со своими сподвижниками возвращается к “старине”. Только истинная “старина” сохранилась не в России, а в Греции, еще от Византийской империи (хотя он ошибался, богослужебную литературу грекам завозили в XVI в. из Москвы, когда Иван Грозный устроил первую типографию). И все-таки в церковных спорах Алексей Михайлович держался достаточно осторожно, прислушивался к мнению патриарха. А Иосиф тоже вел себя взвешенно, не поддерживал ни крайних консерваторов, ни радикальных реформаторов. Понимал, что те и другие способны наломать дров, и предоставлял процессам идти самим по себе, постепенно.

    Но в 1652 г. Иосиф умер. На пост патриарха прочили Вонифатьева, а он вдруг сослался на преклонный возраст и отказался. Назвал лучшим преемником Никона – в расцвете сил, волевого, энергичного. В государевом “кружке ревнителей благочестия” половина была ярыми “грекофобами”, противниками Никона в его взглядах на церковную реформу. Несмотря на это, за его кандидатуру дружно высказались все. Размечтались – он станет патриархом, будет опираться на старых товарищей, продвигать их на высокие посты. Царь и подавно обрадовался, что во главе церкви будет его “собинный друг”.

    Но Никона сжигало крайнее честолюбие. В XVII в. имелись яркие примеры, как церковные иерархи становились правителями государств – Ришелье, Мазарини. Такой пример был и в России, Филарет Романов. Никон считал его образцом для себя, а власть патриарха видел как раз такой, как при Филарете. Еще за несколько месяцев до своего избрания он начал готовить для этого соответствующую почву. Предложил царю перенести в Москву мощи св. митрополита Филиппа, оклеветанного заговорщиками при Иване Грозном и убитого ими, когда государь повелел освободить его. Никон ездил за мощами на Соловки, их торжественно встретили в столице.

    Хотя его инициатива имела и подспудную подоплеку. Никон поднял клеветническую сплетню, запущенную в свое время в Польше, будто св. Филипп убит по приказу Грозного. Получалось, что царская власть должна чувствовать вину перед церковной, каяться перед ней. Ан не удалось, Алексей Михайлович на поводу не пошел. При Филарете Ивана IV тоже признали местночтимым святым, и царь не изменил памяти славного предка. Искренне почитал Филиппа и столь же искренне хвалил Грозного, наказавшего гонителей святого, приказывал иконописцам рисовать Ивана Васильевича как положено, с нимбом [65].  

    А сразу же во время избрания Никон в открытую постарался утвердить нужное ему положение. Когда освященный собор уже нарек его патриархом, он неожиданно учинил вызывающий демарш, отказался принять посох и прочие регалии. Его уламывали, упрашивали. Наконец, принялся умолять царь, встал перед ним на колени. Тогда Никон потребовал, чтобы Алексей Михайлович слушался его “как начальника и пастыря и отца краснейшего”. Тут-то можно было призадуматься, но государь верил, что он и в самом деле должен смирять гордыню, повиноваться главе церкви, быть с ним заедино. А “собинного друга” он любил, обсуждал с ним все важные дела, полагал, что сошелся душа в душу. Как будет замечательно управлять страной эдакой дружной парой, царь и патриарх! Алексей Михайлович согласился. Мало того, предложил Никону принять титул “Великого государя”, который в свое время носил Филарет. Его носил и сам Алексей Михайлович…

    Патриарх и впрямь стал для него ценным помощником. Зато членам “кружка ревнителей благочестия” быстро довелось почувствовать, насколько они ошибались в Никоне. Въехав во дворец патриарха, он резко обозначил дистанцию со вчерашними товарищами, их попросту не пускали дальше прихожей. А за реформу церкви он взялся единолично и размашисто. В 1653 г. издал и разослал “Память”, где требовал привести обряды в соответствие с греческими: исправить книги, креститься тремя перстами, служить Литургию на пяти просфорах, писать имя Иисус не через одно, а через два “и”…    

    Возмутился даже бывший покровитель Никона “грекофил” Вонифатьев – почему патриарх ни с кем не посоветовался? Грекофобы и подавно негодовали. Неронов подал царю доклад, обвинил Никона в ереси и многочисленных грехах. Но Алексею Михайловичу сами “ревнитель благочестия” успели надоесть бесконечными дрязгами и нападками друг на друга. Никону он полностью доверял и передал челобитную на его рассмотрение. А патриарх продемонстрировал, что властитель он крутой и шутить с собой не позволит. Велел сослать Неронова в монастырь на Кубенском озере и постричь в монахи. В его защиту выступили было Аввакум и Даниил, но и они немедленно отправились в ссылки, первый в Тобольск, второй в Астрахань.

    Так начался Раскол. Но на первых порах он еще не стал всенародной катастрофой. Неронова, Аввакума и Даниила никто не поддержал, о них мало кто и знал. “Память” восприняли спокойно, на Руси привыкли, что царю и патриарху виднее. А в большинстве храмов указаниям не придали особого значения, служили по-прежнему. Кто проверит в глубинке? Кому надо переучиваться, что-то менять? И где их взять, исправленные книги? Да и вообще русским было не до того. Их внимание занимали совсем другие события – надвигалась жестокая схватка с Речью Посполитой.

    22. НАКАНУНЕ БОЛЬШОЙ ВОЙНЫ.

    К середине XVII в. русская армия была неоднородной. Часть ее уже перешла на “новый строй”, часть организовывалась по старинке. Основой “старых” войск была поместная конница из дворян и детей боярских (мелкопоместные дворяне). Они получали от казны поместья, но не в вечное владение, а в качестве платы за службу, в походах им добавляли денежное жалованье. По призыву государя они обязаны были явиться “конно, людно и оружно” и привести вооруженных слуг – 1 пешего и 1 конного со 100 четвертей пашни. Московские дворяне считались выше “городовых”, земельные и денежные оклады у них были больше. Но они постоянно находились под рукой государя, должны были выполнять те или иные распоряжения. Вместе с ними в столице несли службу “жильцы” – дворяне из разных городов, их отряжали в Москву по очереди на три года.

    “Старую” пехоту составляли стрельцы и служилые казаки. Московские стрельцы были отборными воинами, гвардией царя. Они подраздеделялись на приказы (воинские части по 500 человек), сотни, полусотни, десятки. Командовал приказом стрелецкий голова, ему подчинялись полуголовы, сотники, пятидесятники и десятники. Стрельцам выдавали красочную форму: кафтаны, шапки, сапоги. Цвет формы отличался, у одного приказа красная, у других малиновая, желтая, голубая. Вооружены были мушкетами, саблями, бердышами – их испьзовали и в качестве подставок при стрельбе. В походах стрельцам выделялись слуги, лошади, по одной телеге на 10 воинов. В гарнизонах крепостей состояли городовые стрельцы и служилые казаки, набиравшиеся из вольных людей разных сословий.

    Полки “нового строя” были солдатскими, рейтарскими и драгунскими. В солдатских и драгунских числилось по 1600 бойцов, в рейтарском 2000. Они делились на роты, две трети солдат были мушкетерами, треть пикинерами, длинными пиками защищали стрелков от вражеской конницы. Рейтары были тяжелой конницей, носили латы, драгуны, легкая кавалерия, могли вести бой и в конном, и в пешем строю. Кавалеристов вооружали карабинами, пистолетами, палашами или шпагами. В России были уже введены генеральские и офицерские чины – полковники, полуполковники, майоры, ротмистры, капитаны, поручики, прапорщики. Они служили не с поместий, а за денежные оклады. Но полки размещались еще не в казармах. Их селили вдоль границ деревнями и слободами. Всем стрельцам, казакам, солдатам, драгунам, давали землю для хозяйства, освобождали от налогов, в свободное время разрешали заниматься крестьянским трудом, ремеслами, торговать.

    На войну царь привлекал отряды донских, терских, яицких казаков, татар, башкир. Если предстояли масштабные боевые действия, мобилизовывали посошных и даточных людей из крестьян. Посошных использовали в обозах, на строительстве укреплений, даточные составляли вспомогательную пехоту, после войны тех и других распускали по домам. Термин “полк” был неоднозначным. Он обозначал и воинские части, и корпуса. Передовым полком называли авангард, сторожевым – арьергард, Большим – основные силы. На границах, где было расквартировано значительное количество войск, их объединяли в округа – Белгородский, Новгородский, Псковский. Эти округа тоже сперва называли полками, потом ввели иное обозначение – разряды.

    Во главе полков назначались воеводы и их товарищи (заместители). Воевода Большого полка являлся главнокомандующим. При нем формировался штаб. Он включал в себя “у большого знамени воеводу”, судью, “посыльных воевод” (адъютантов), “у ертаула воеводу” (начальника разведки), “у большого полкового наряда и зелейной и свинцовой казны воеводу” (начальника артиллерии и обоза), а также штабных работников – “завоеводчиков”, “есаулов”, “сторожеставцев”, “обозных”, “заимщиков”, дьяков, подьячих, толмачей. Аптекарский приказ прикомандировывал к штабу “дохтура”, нескольких “лекарей” и “костоправов”.

    Правительство внимательно отслеживало передовые достижения военной науки. В 1647 г. в Москве была издана большим для своего времени тиражом 1200 экз. книга “Учение и хитрость ратного строя пехотных людей” – перевод учебника Вольгаузена “Военное искусство пехоты”. В 1650 г. перевели с голландского уставы по обучению рейтар.

    А к концу 1651 г. прояснилась ситуация после разгрома украинцев. Восстановились контакты с Хмельницким, к царю стекались сведения, что поляки не смогли окончательно раздавить православных, но и оставлять их в покое не собираются. Значит, предстояло вмешаться России. В ноябре-декабре шведский резидент (постоянный посол) Родес доносил в Стокгольм: “Понемногу и втихомолку совершают всякого рода военные приготовления”, “ все бояре приказали свои уборы и знамена обновить”.

    Однако Россия была еще не готова к большой войне. Численность ее вооруженных сил достигала 90 – 100 тыс.человек, но это были войска мирного времени. Значительная их часть служила по городам, наблюдала за порядком, тушила пожары, могла при необходимости оборонять стены, а каким-то иным действиям не училась. Среди гарнизонных воинов хватало людей в возрасте, увечных. Русская конница была в основном легкой, привыкла гоняться за крымскими или ногайскими бандами. А сражение под Берестечко показало, что Речь Посполитая сохранила серьезную силу, способна выставить крупные армии. Русским предстояли осады многочисленных крепостей, схватки с панцирной шляхетской конницей, с наемной немецкой пехотой.

    Для этого требовалось укрепить и реорганизовать войска. Началось формирование новых стрелецких, солдатских, рейтарских, драгунских частей. Рейтар набирали из дворян и детей боярских. Царь призвал в строй их сыновей, братьев, племянников, которые “не в службе” и “поместьями не наделены”. Обещал жалованье, приказал зачислять их “по московскому или жилецкому списку”, то есть выше городовых дворян. Но и предупреждал, если дворянские родственники уклонятся от службы, “то впредь их служилыми не называть, а быть в землепашцах”. В драгуны, стрельцы и солдаты принимали всех желающих “вольных людей”. В стрелецких семьях было велено мобилизовать “племянников, зятьев, приемышей, половинщиков, захребетников”, у боярской дворни – братьев и племянников, если они не холопы. В солдатские полки записали 8 тыс. крестьянских дворов на Онеге, набирали крестьян в Старорусском уезде.

    Новые части надо было вооружить. Эту задачу Алексей Михайлович поручил своему доверенному боярину, Юрию Долгорукову, поставил его начальником Пушкарского приказа. Проверив состояние дел, тот доложил, что “литых пушек сделать мочно сколько надобно”, поскольку производство отлажено, орудий оказывается даже “в лишке”, и они продаются “за море повольною ценою”. Лучшими мушкетами считались шведские, введенные при Густаве Адольфе. Они были втрое легче старых систем, из них можно было стрелять без подставки, а перезаряжались они быстро, бумажным патроном. Раньше такие ружья закупали за границей, сейчас их научились изготовлять и в России. Тот же Родес весной 1652 г. писал своей королеве: “Мушкетов делается все больше и больше, их заготавливается весьма большое количество”. Сообщал, что 10-12 тыс. мушкетов отправлены в Онегу, где создавались солдатские полки.

    Командирами и инструкторами приглашали иностранных офицеров. Среди них было много англичан и шотландцев, бежавших от революции. Как раз тогда перебрались в нашу страну Вилим Брюс, отец петровского фельдмаршала Брюса, Лермон – предок Лермонтова. Чужеземцев очень удивляло, что жалованье офицерам царь “ всегда уплачивает очень правильно”, за западными королями такой привычки не водилось. Но и отбор был жестким. Чинов и патентов, полученных за рубежом, было недостаточно, каждого экзаменовали, насколько он умелый военный.

    Прежде иностранцы проживали в самой Москве, протестантам дозволили иметь свою церковь. Но русское духовенство относилось к ней настороженно, как бы не соблазнили православных. А в начале 1650-х гг количество чужеземцев значительно возросло. Вступать в брак с русскими девушками иноверцам возбранялось, и приезжие офицеры женились на дочерях или служанках европейских купцов. Их супруги, став “благородными”, страшно гордились, задирали носы. Однажды две офицерши повздорили в церкви, кому занять более почетное место. Разорались, вцепились друг дружке в волосы. А мимо проезжал патриарх Иосиф. Узнал, что случилось, и придрался, вон что вытворяют еретики! Получил хороший предлог вынести церковь за пределы города. К ней переместились и дома иностранцев, между

    речками Яуза и Кукуй возникла Немецкая слобода.

    Впрочем, русское правительство не намеревалось допускать в армии засилья иноземцев. Оно привлекало ценных специалистов, а с их помощью развернулась подготовка своих командных кадров. В Москве было создано два особых полка, по сути офицерская школа. В них набирали “благородных дворян” и под руководством полковника Бухгофена обучали искусству конницы и пехоты. Родес докладывал в Швецию: “Думаю, что он их теперь так сильно обучил, что среди них мало найдется таких, которые не были бы в состоянии заменить полковника”.

    Наращивать военные силы приходилось не только против поляков. Границы России были длинными, а царь и его советники знали историю прошлых войн – как только завяжутся бои, этим могут воспользоваться другие соседи. Надо было оставлять войска по всем опасным направлениям. Систему обороны от калмыцких и башкирских набегов решили усилить. На Урале начали строить Исетский, Усть-Миусский и Комендантский острожки, крепость Челябинск. Северо-западнее, от крепости Белый Яр на Волге до Мензелинска на Каме, возводилась Закамская линия укрепленных острожков. Их заселяли служилыми казаками.    

    А на Кавказе был построен Сунженский острог, сюда направили стрельцов, их подкрепили терские казаки. Предосторожность оказалась своевременной. Иранский шах Аббас II все еще лелеял планы прибрать к рукам здешний край. Он внимательно отслеживал, чем заняты русские, и даже не дождался, пока они схватятся с Речью Посполитой. В 1653 г. получил известия, что вот-вот начнется, что царские полки потянулись к западным границам, и решил – пора. Бросил на Северный Кавказ армию Хосров-хана Шемахинского. Распорядился выбить русских с Терека и утвердиться самому, построить две крепости с гарнизонами по 6 тыс. воинов. Хосров присоединил отряды союзных горцев, без объявления войны ворвался на русскую территорию и налетел на Сунженский острог.

    Но крепостные пушки, казачьи и стрелецкие ружья существенно охладили его пыл. Взять острог персы не смогли, и наступать на Терский городок уже не пытались, он был куда более сильной крепостью. Зато земли терских казаков опустошили основательно, уничтожили 10 городков угнали 3 тыс. лошадей, 10 тыс. коров, 15 тыс. овец, 500 верблюдов. Воеводы доносили, что “казаки с женами, с детьми разбрелись”.

    Разумеется, Алексей Михайлович крепко разгневался, потребовал объяснений. Пригрозил, что он и сам может ответить иранцам так, что мало не покажется. Те заюлили. Начали было лгать, что поход был направлен только против кабардинцев, а “русским людям ни единому человеку и носа не окровавили”. На это им ответили, что кабардинцы тоже государевы подданные, и соваться к ним Москва очень даже не рекомендует. На Терек двинулись дополнительные контингенты стрельцов из Астрахани. Аббас еще не терял надежду, что пока идут переговоры, получится зацепиться крепостями в Дагестане. Потребовал от азербайджанских ханов, чтобы они занялись этим, собрали воинов. Но ханам отнюдь не улыбалось нести расходы и потери, они спускали приказы на тормозах. Аббасу пришлось навсегда распроспрощаться с мечтами о Северном Кавказе.

    Накануне войны с поляками Россия постаралась закрепить мир со шведами, урегулировать оставшиеся спорные вопросы. Была создана межевая комиссия во главе с Ордином-Нащокиным, вместе со шведскими представителями она уточнила прохождение границы на некоторых участках, разменялась перебежчиками.

    Но Посольскому приказу довелось в это время решать и совершенно необычную проблему – ловить по всей Европе… самозванца. Звали его Тимошка Анкудинов, и авантюры он закрутил такие, что мог дать фору самым знаменитым европейским проходимцам. Тимошка был из простой вологодской семьи, но отец смог дать ему приличное образование, он женился на дочке архиепископа. Тесть помог ему перебраться в Москву, устроил писцом в приказ Новой четверти. А в столице он загулял, увлекся игрой в карты и кости, завел любовниц и просвистел казенные деньги. Чтобы выкрутиться, одолжил у сослуживца украшения его супруги стоимостью 500 руб. и продал их. Но пришла пора возвращать украшения, дело запахло судом. А жена Тимофея была совсем не в восторге от его кутежей, скандалила, угрожала рассказать обо всем начальству.

    Тогда муж запер ее в доме и поджег, заодно инсценировал таким образом свою смерть и удрал в Польшу. Хотя к черному труду он не привык, денег не было, чуть с голода не подох. Решил, что у казаков более веселая жизнь, подался к Хмельницкому. Опять ошибся. Убедился, что и здесь хлеб и горилка на дороге не валяются. Тимошка помыкался-помыкался, да и додумался объявить себя сыном Василия Шуйского, царствовавшего на Руси в годы Смуты. Претендент на престол! Но времена ох как сильно отличались от Смуты. Казакам самозванцы были без надобности. Неужто Хмельницкий стал бы конфликтовать с царем из-за пройдохи? О нем сразу узнали русские послы, Анкудинов смекнул, что его выдадут, и сбежал в Турцию.  

    Там он выразил желание перинять ислам, обрезался. Это понравилось властям, его пристроили на неплохую работу. Но обойтись без приключений он и в Турции не сумел. Принялся активно шастать к чужим женам, а за такое прегрешение по османским законам полагалась кастрация или смерть. Тимошку уличили, он подцепил в компанию еще одного русского бродягу, Коську, и смылся в Италию.

    Очередной раз подольстился к местным правителям, перешел в католицизм. Латинское духовенство не оставило обращенного, поддерживало его. А самым выгодным оказалось ходить в гости по домам вельмож. Тимошка представлялся Шуйским, оказывался в центре внимания, его кормили, давали денег. Но количество вельмож было не бесконечным, небылицы Анкудинова приедались, интерес стал падать. Что ж, коли так, он решил путешествовать. Пожить за счет любопытных в одном месте, потом в другом – мир большой. Они с Коськой поехали в Австрию, потом в Трансильванию. Наконец, добрались до Швеции.

    При дворе взбаламошной Христины они пришлись как раз в пору. Ученые, поэты, и к ним новая “диковинка”, русский “царевич”! В толпе прихлебателей зажили в полное удовольствие – жри, пей, блуди сколько влезет. Но для России на пороге грозных событий были слишком опасно оставлять самозванца разгуливать по чужим столицам. Еще не забыли, как поляки забрасывали Лжедмитриев. В Москве уже давно установили личность авантюриста, отмечали его след по Европе. Русские купцы, торговавшие в Стокгольме, доложили о его появлении. Правительство официально потребовало выдать Анкудинова с Коськой, сослалось на тот самый договор о выдаче беглых, который заключили в 1649 г. по настоянию Швеции. Нарушать его было не в интересах шведов, от них бежало больше. Вроде, согласились, и все же Христина пожалела участников своих развлечений, негласно позволила им скрыться.

    Однако Посольский приказ развернул на них целенаправленную охоту. Дипломаты и купцы получали соответствующие инструкции, в разные государства рассылались предупреждения о “ворах”. Парочку перехватили в Ревеле. Арестовать сумели только Коську, а Тимошка улизнул. Он еще успел побывать в Брабанте, Лейпциге, Виттенберге, в третий раз сменил веру, перескочил в лютеранство. Лишь в Шлезвиг-Гольштейне его обнаружил купец Микляев, задержал, и по требованию купца власти взяли его под стражу. Царь по-дружески отписал к герцогу Голштинскому, и тот выдал “вора”. На суде Коська раскаялся, винился и отделался довольно легко, ему отрубили три пальца и сослали в Сибирь. А Анкудинова четвертовали. Впрочем, его казнили не в качестве политического преступника, а как заурядного душегуба – за убийство жены.

     23. ВОССОЕДИНЕНИЕ.

    Казалось бы, Белоцерковский договор был для поляков куда выгоднее Зборовского. Но сейм его не утвердил. Та самая шляхта, которая благополучно разбежалась из армии после битвы при Берестечко, катила бочки на своих товарищей, до последнего остававшихся в строю. Кричала, что надо было не заключать мир, а добить бунтовщиков. Ян Казимир согласился с разбушевавшимися дворянами. В начале 1652 г. собрался новый сейм. На нем заговорили о налоге на армию, созыве посполитого рушенья. Как бы не так! “Свободы” немедленно плеснули в обратную сторону. Идти на войну и раскошеливаться шляхте на самом-то деле ничуть не хотелось, она напрочь разругалась с королем и провалила его предложения.

    В ослеплении своих “вольностей” поляки теряли плоды побед. Украинцев сперва ошеломило возвращение магнатов, расквартирование коронных войск. Но началось не только бегство, возобновились бунты. Русские послы сообщали: “Крестьяне много перебили шляхты, панов своих”. А Хмельницкий укреплял пошатнувшуюся власть. Вот он-то с самовольством не церемонился. Разгромил и казнил корсунского и миргородского полковников, вышедших из повиновения. Для видимости призывал исполнять Белоцерковский договор, но в реестр внес не 20, а 40 тыс. казаков. Не прекращал запрещенные по условиям договора связи с Москвой, Крымом, Турцией. Не забыл и свою идею альянса с Молдавией. Напомнил господарю Лупулу – почему до сих пор не выполнил обещания, не отдал дочку за Тимоша?

    Снова позвал татар и дал сыну казаков, чтобы шел добывать невесту. Лупул понадеялся, что поражения отшибли свадебные настроения Хмельницкого. Поняв, что это не так, воззвал к полякам. Коронный гетман Потоцкий успел умереть, его замещал Калиновский. Господарь официально соглашался отдать ему руку Домны-Розанды, только бы избавил от напасти. Тот поднял солдат, разослал призыв к шляхтичам – вступиться за честь венценосной девицы. Собралось 20-тысячное войско. Калиновский привел его к горе Батог возле Брацлава.

    Но 22 мая 1652 г. подошли казаки с татарами, и защитники господаревой дочки заколебались. Поняли, что схватка предстоит нешуточная, и часть солдат заговорила, что им не заплатили жалованья. Взбунтовалась и ушла. У шляхты благородный порыв тоже выветрился, она засобиралась уезжать. Калиновский взбеленился, приказал верной ему немецкой пехоте открыть огонь по беглецам. Шляхта ответила тем же. А Тимош оценил ситуацию, ворвался во вражеский лагерь и перерубил тех и других. Под саблями полегли и Калиновский, и его перессорившееся воинство.

    Лупулу ничего не осталось делать, кроме как принять “сватов” и обвенчать дочь с Тимофеем. А Украину весть о победе окрылила, народ воспрянул духом. Ян Казимир гневно спрашивал, как казаки осмелились на такое, но Хмельницкий с издевкой назвал битву “шалостью, свойственной веселым людям”. Ответил, что сын с приятелями ехал на свадьбу, а по дороге повздорил с другой молодой компанией – с кем не бывает?

    Зато на панов и шляхту разгром подействовал, как отрезвляющий душ. Его восприняли как вызов, брошенный всей Польше. Склоки угасли, собрался внеочередной сейм, выделил королю финансы, дал ему право на посполитое рушенье. Подключились папа римский, Венеция, Австрия, слали деньги, по Германии развернулась вербовка наемников. А к Хмельницкому для отвода глаз опять отправили делегацию, обещали королевское милосердие и прощение, если украинцы повинятся, разоружатся, и вернутся к работе на помещиков. Тут уж Богдан не выдержал, возопил: “Милосердия! Прощения! Да за что? За что?… Так за этим вы приехали? Что вы в самом деле представляетесь простаками? Что вы строите со мною шутки? Долой шутки… Король готовится идти на меня войною, как ему угодно! Желаю, чтобы он был предводителем: я готов его встретить там и тогда, где и когда он захочет”.   

    Россия не прекращала попыток урегулировать конфликт без войны. Ее послы продолжали демонстративные придирки, давали понять, что царь не бросит на растерзание православных. Но осторожность и миролюбие Алексея Михайловича паны расценили по-своему. Утверждались в мысли, что русские только пугают их, а сражаться не осмелятся. На предупреждения обращали все меньше внимания, и в марте 1653 г. 15-тысячное войско Чарнецкого вторглось на Украину. Захватило Коростышев, Самгородок, Прилуки, истребляло всех без разбора, повстанцы или не повстанцы, взрослые или дети. Поляки открыто провозглашали, что необходимо истребить “русских” (т.е. украинцев) до последнего человека.

    Это было не частное мнение Чарнецкого и его подчиненных. В Бресте собрался сейм и официально принял постановление о геноциде. Рассуждали – казаки представляют для Речи Посполитой угрозу вечных бунтов, поэтому требуется полностью уничтожить их. Русские дипломаты доносили: “А на сейме ж приговорили и в конституции напечатали, что казаков как мочно всех снести”. Король сумел возбудить мелкую шляхту, манил предстоящими грабежами, раздачей украинских земель – их предстояло всего лишь очистить от украинских хозяев.

    Готовясь к схватке, Хмельницкий отправил к царю посольство Бурляя и Мужиловского. Очередной раз просил о помощи “думою и своими государевыми ратными людьми” и о принятии Украины под покровительство. Но еще до того, как посланцы добрались до Москвы, Алексей Михайлович решил: настала пора браться за оружие. Началась мобилизация. 19 марта по уездам были разосланы грамоты стольникам, стряпчим, московским дворянам, им было велено к 20 мая прибыть ко двору “со всей службой”. 23 марта государь издал указ воеводам, переписать по городам “старых солдат” – отслуживших опытных резервистов.

    В дополнение к 15 существующим царь распорядился формировать еще 6 солдатских и рейтарских полков, создавался и первый в России гусарский полк. Объявлялись наборы в эти части. Кроме того, последовал призыв “даточных”, в армию брали по 1 человеку со 100 крестьянских дворов из монастырских, церковных владений, из поместий, оставленных на прокормление престарелым дворянам, вдовам и детям. Кто сам не служит – выделяй людей. Развернулась усиленная работа на “пороховых мельницах”, генералу Лесли была поручена ревизия складов боеприпасов. Ствольный приказ докладывал, что в войска отпущено 31.464 мушкета, 5.317 карабинов, 4.279 пар пистолетов, и в приказе еще осталось 10 тыс. мушкетов и 13 тыс. стволов к ним. Это – отечественного производства.

    Но правительство полагало, что для большой войны надо иметь побольше оружия, боеприпасов, не будут лишними и командные кадры. В Швеции и Германии докупали 32 тыс. мушкетов, орудия, шпаги, латы. В Германию и Голландию был отправлен купец Виниус “навербовать и принять хорошее число иностранных офицеров”, приобрести большую партию пороха и фитилей. Посланцы Хмельницкого воочию смогли увидеть – Россия поднимается всерьез, и теперь-то от них не скрывали: ответ на их просьбы будет положительным.

    Тем не менее, Москва в последний раз пробовала образумить поляков. К ним прибыло посольство князя Репнина-Оболенского. Оно повторило массу претензий об ошибках в титуле царя, о “бесчестных” книгах, о неком шляхтиче, грязно бранившем Алексея Михайловича на варшавских улицах. А потом Репнин предъявил ультиматум – дескать, государь готов простить Яна Казимира и прочих виновников, но за это король и паны должны вернуться к условиям Зборовского мира с украинцами, возвратить православные храмы, “которые были оборочены под унию”, и впредь “не делать никакого притеснения православным”. Поляки отмахнулись, даже не стали обсуждать подобные пункты. Репнин узнал, что уже приняты противоположные решения, вообще искоренить украинцев и православную веру. Тогда он прервал переговоры и объявил, что “великий государь будет стоять за свою честь, сколько подаст ему помощи милосердный Бог”.

    Нет, даже и открытый вызов в Варшаве всерьез не восприняли. Раззадорили себя – царь блефует, боится Польши. А если и сунется, пусть попробует! Что же касается Хмельницкого, то польские дипломаты нашли у него очень уязвимое место. Его союз с Молдавией на самом-то деле обернулся серьезнейшей ошибкой. Уж какую помощь могли предоставить ему молдаване? Зато мелкие дунайские государства постоянно грызлись между собой, Лупул враждовал с воеводой Валахии Бессарабом и князем Трансильвании Ракоци. Поляки связались с ними и организовали в Молдавии переворот. Приближенный господаря Георгица получил трансильванские и валашские отряды и сверг Лупула, он бежал к Хмельницкому.

    Вместо того, чтобы бросить все силы на запад, гетману пришлось выручать родственника. Тимош и Лупул повели 20 тыс. казаков, за ними пошел сам Богдан с армией. Она не понадобилась, сын без особого труда вышиб Георгицу и вернул престол тестю. А отец постоял у границы и возвратился в Чигирин. Но здесь его ждали царские послы Матвеев и Фомин. Впервые уведомили – его просьбы о переходе в подданство России удовлетворены. А через некоторое время стольник Лодыженский привез грамоту: “И мы, великий государь… изволим вас принять под нашу царского величества высокую руку… А ратные наши люди по нашему царского величества указу збираютца и ко ополчению строятца”.

    Но отвлечение Хмельницкого на Молдавию позволило Яну Казимиру сосредоточить у Каменца 60 тыс. наемников, собирать ополчение шляхты. Он намечал сокрушить Украину одновременными ударами с нескольких сторон. Заключил союзы с Валахией, Трансильванией, мятежником Георгицей. Литовский гетман Радзивилл должен был идти на Киев с севера, вдоль Днепра. Однако эти планы сразу же поползли по швам. Радзивилл докладывал – вдоль границы накапливаются русские, и выступать отказался. Ему не верили, король слал повторные приказы, папа римский даже угрожал проклятием, но Радзивиллу и литовским панам никак не улыбалось уйти на Украину и оставить беззащитными собственные имения.  

     Зато как нельзя лучше удалось возобновить бучу в Молдавии. К Георгице, венграм и валахам подошел 8-тысячный польский корпус, они вторично выгнали Лупула. Господарь укрылся в крепости Сучава. Тимош с казаками полетел спасать его. Пробился в Сучаву, но окружение за ним замкнулось. Хмельницкий разрывался – куда идти? Навстречу королю или вызволять сына? Легко ли было пожертвовать наследником, кровиночкой, отцовской гордостью? Гетман разделил войско. Одну часть выдвинул прикрыть Украину, с другой поскакал в Молдавию. Он опоздал… В боях за Сучаву Тимош был ранен и скончался. Его подчиненные дрались отчаянно, враги согласились выпустить их из крепости, и Богдан на дороге встретил гроб с телом сына. Смог сказать только одно: Тимош умер так, как и подобает умирать натоящему казаку.

    Впрочем, так уж Господь устроил нашу жизнь – посылает испытания, но посылает и радость, светлые надежды. Авантюра в Молдавии провалилась, в Чигирине царило горе, а в это же время, 1 октября, в Москве открылся Земский Собор. Алексей Михайлович поставил перед ним два вопроса, об отношениях с Речью Посполитой и Украиной. Делегатов от русских уездов и сословий опрашивали “по чинам порознь”, но мнение оказалось единогласным. “Против польского короля войну весть” и “чтоб великий государь… изволил того гетмана Богдана Хмельницкого и все Войско Запорожское з городами и з землями принять под свою государеву высокую руку”. Почему Войско Запорожское? Напомню, термин “Украина” означал лишь окраину. А украинцы, освободившись от панов, причисляли себя к казакам. Вот и назвали их всех Войском Запорожским.

    Собор постановил собирать на войну “десятую деньгу”, исполчать рати. Предварительную подготовку провели заранее, и дальше пружина начала раскручиваться очень быстро. Уже 9 октября на Украину отправилось представительное посольство – боярин Василий Бутурлин, окольничий Алферьев, думный дьяк Лопухин, стольник Григорий Ромодановский, стрелецкий голова Матвеев с конвоем из 200 стрельцов и многочисленных дворян. А 23 октября в Успенском соборе было всенародно объявлено: царь повелел и бояре приговорили “идти на недруга своего польского короля” за многие его “неправды”.

    Тем временем сам недруг, польский король, действовал не лучшим образом. Шляхта, как обычно, съезжалась к нему медленно, в ожидании опоздавших он несколько месяцев простоял на месте. Упустил возможность наступать, пока Хмельницкий метался выручать Тимоша. Наконец, после падения Сучавы к Яну Казимиру подошел осаждавший ее польский корпус с венграми, валахами, молдаванами. Вроде, можно было ударить.

    Но Хмельницкого гибель сына не вышибла из колеи, а наоборот, будто разбудила в нем скрытые силы. Он снова был таким же народным вождем, как в начале борьбы – энергичным, собранным. По его призывам вставали казаки и крестьяне. Пришел и хан Ислам-Гирей с крымской ордой. Королевская армия все еще топталась на Западной Украине возле г. Жванца. Казаки и татары обрушились на нее лавиной. Теснили атаками, рассекли польский лагерь надвое, захватили часть обозов, казну, предназначенную для уплаты жалованья. Молдаване, венгры, валахи вдались в панику и укатились прочь. Поляки остались без денег, без продовольствия. Солдаты принялись грабить обозы панов, разбегались. Уже пахло полным разгромом. Но к Яну Казимиру примчались гонцы – Россия объявила войну. Король безотлагательно известил Ислам-Гирея…

    Он знал что делал. Для хана политический расклад в корне менялся. Он сразу прекратил атаки и заключил с поляками сепаратный мир. За это содрал 100 тыс. злотых, король разрешил ему пройтись набегом по Украине. Ислам-Гирей указал панам, что надо всеми силами удержать казаков от перехода к русским, поэтому заставил подтвердить старый, Зборовский договор. Но внесли и тайный пункт – заставить украинцев вместе с ханом идти на Россию, а если они откажутся, поляки и татары окружат их и перебьют.

    Хмельницкий в составлении Жванецкого договора не участвовал. Но цену крымским союзникам он хорошо представлял. Едва ему доложили, что Ислам-Гирей мирится с королем, он не стал ждать удара в спину. Снял казаков с позиций и повел на восток. Татары не рискнули задерживать его. Предпочли хлынуть по селам, за добычей и невольниками. Однако менялась не только военная обстановка, стала быстро меняться атмосфера на Украине. До Хмельницкого тоже дошли сведения о решении Земского Собора, о посольстве Бутурлина. И сейчас-то он почувствовал себя уверенно.

    С дороги рассылал грамоты, созывая в Переяславле раду, объявил “явку всему народу” (разумеется, не всем украинцам поголовно, а представителям всего народа). Раньше Хмельницкому приходилось закрывать глаза на бесчинства крымцев, теперь было иное. Гетман приказал проучить “друзей”, Богун со своим полком кинулся на хищников, побил загоны, разошедшиеся для грабежей, вызволил тысячи пленных. Татары совершенно не ожидали отпора, в страхе разбегались, а хан был настолько поражен, что принялся жаловаться на Богуна… Хмельницкому. Но гетман отписал хану однозначно, отныне он не позволит разорять страну.

    А навстречу ему ехало русское посольство. Украинцы смотрели на бодро марширующих стрельцов, на колонну конных дворян, рыдали от счастья.  31 декабря Бутурлина и его свиту торжественно встретили в Переяславле. Сюда стекались делегации большинства украинских городов и полков (а они, напомним, были и административными единицами), персонально были приглашены знатные и старейшие авторитетные казаки. Запорожская Сечь провела традиционный войсковой круг и проголосовала за воссоединение с Россией, 3 января прислала свое решение: “Даемо нашу вийсковую вам пораду”.

    6 января приехал Хмельницкий. При встрече послы вручили ему атрибуты власти, переданные Алексеем Михайловичем – знамя, булаву, ферязь и шапку. А 8 (18) января 1654 г. открылась рада. Перед ее началом гетман сказал пленным полякам: “Теперь мне кажется, что мы уже навек разлучимся… Не наша вина, а ваша, а потому жалуйтесь на самих себя”. На главной площади Переяславля собрались многочисленные делегаты, духовенство, горожане. Хмельницкий обратился к ним, перечислил все государства, с которыми могла бы пойти Украина: Польша, Турция, Крым, Россия. Пояснил: “Царь турецкий – басурманин… Крымский хан – тоже басурманин… Об утеснениях от польских панов не надобно вам и сказывать… А православный царь одного с нами греческого благочестия… Кроме его царской руки мы не найдем благоспокойнейшего пристанища”.

    Выслушав вождя, “весь народ возопил: волим под царя восточного, православного”. Полковники начали обходить ряды собравшихся и “на все стороны спрашивали: все ли тако соизволяете?”. Люди отвечали: “Все, единодушно”. Рада приняла постановление, “чтоб есми во веки всем едино быть”. Русские послы огласили царский указ о принятии Украины в подданство, зачитали текст присяги – “быти им з землями и з городами под государевой высокою рукою навеки неотступно”. Простонародье присягало на плошади, руководство в храме Успения Пресвятой Богородицы. При этом “было в церкви всенародное множество мужского и женского полу и от многия радости плакали”.

    Да и было чему радоваться. Алексей Михайлович своей жалованной грамотой даровал Украине все, чего она только могла пожелать и на что надеяться. Она получила автономию в составе России. За Казачьим Войском (т.е. Украиной) сохранялись все его права и вольности, в его дела его не дозволялось вмешиваться ни воеводам, ни боярам. Сохраняли свои права и вольности города, землевладельцы, крестьяне. Гетману разрешалось сноситься с другими государствами, кроме Польши и Турции. Он дожен был только извещать царя о переговорах с иностранцами. Украинцам предоставлялось судиться собственным судом – “где три человека казаков, тогда два третьего должны судить”. Они сами избирали гетмана и старшину. Утверждался реестр в 60 тыс. казаков, а если без жалованья, то можно было записывать сколько угодно. Подати собирали местные власти, львиная доля доходов оставалась на Украине, из них содержалась администрация и казачьи войска. Русские чиновники только наблюдали, чтобы налоги собирались правильно, и принимали для царской казны, что останется от местных нужд.

     После Переяславской рады дворяне Бутурлина разъехались принимать присягу по разным городам. “Летопись самовидца” рассказывала: “Присягу учинили гетман, старшина и чернь в Переяславле и во всех городах охотно с надеждою тихомирия и всякого добра”. 17 января царю присягнул Киев. Надежды православных всколыхнулись и в тех областях, которые остались под властью католиков. Монах Суханов описывал, что в Буковине “гораздо рады все, что казаки подклонились под царскую руку”. И все-таки нашлось немало противников присоединения к России. Отказалось присягать киевское духовенство во главе с Косовым. Ну что ж, его никто не принуждал, Киевская митрополия еще полвека просуществовала независимо, подчинялась не Московской, а Константинопольской патриархии.

    Некоторые полковники приносили присягу отнюдь не искренне, просто боялись идти против Хмельницкого и своих подчиненных. Зато двое самых боевых и отчаянных полковников, Богун и Сирко, встали на дыбы – зачем вообще идти в царское подданство, кому-то кланяться? Мы вольные казаки, а врагов сами одолеем! Яну Казимиру доложили о их настроениях, и король воодушевился. Вот он, долгожданный раскол повстанцев! Направил казачьим предводителям свой универсал: “Дошло до нас, что злобный изменнник Хмельницкий запродал вас на вечные мучения царю московскому под нестерпимое ярмо, противное вашим свободам, и принуждает вас присягать помимо воли этому мучителю”. Король радушно зазывал их перейти под королевские знамена и вступил с солдатами на Украину. Но тут он крепко ошибся. Если Богун и Сирко не желали повиноваться царю, то гораздо меньше они мечтали о кошмарах панских “свобод”, Ян Казимир получил от них крепкий отпор.

    Вот так Украина воссоединилась с Россией. Но учебники истории почему-то заканчивают описание этих событий Переяславской радой. На самом же деле радой ничего не завершилось. Правительство Алексея Михайловича отнюдь не случайно осторожничало, так долго взвешивало этот шаг, так тщательно готовилось к нему. Оно хорошо осознавало последствия. Принятие украинцев в подданство втянуло Россию в целую полосу войн, которым суждено было продлиться аж 27 лет...

     

     24. НА РАЗНЫХ КОНТИНЕНТАХ. 

    Европейцы все шире распространялись по планете. Хотя колониальная политика разных государств довольно сильно отличалась. Когда испанские солдаты завоевывали Америку и Филиппины, они действовали очень круто. Но после того, как тот или иной народ покорился, его обращали в католицизм, люди признавались подданными испанского короля, попадали под защиту законов. Испанские дворяне считали честью жениться на индейских “принцессах” – дочерях вождей. Дети от этих браков гордились своими родословными. Один из потомков “королевского рода Инка Гарсиласо де ла Вега создал “Историю государства инков”, ацтек Иштлильшочитль на основе архивов написал историю древней Мексики.

    Граждане колоний получали значительные привилегии, земли, слуг. Заокеанские владения Испании были главным источником ее доходов, американские рудники поставляли драгоценные металлы, с Филиппин шли пряности, восточные ткани, фарфор. И сами колонии жили чрезвычайно богато. Города соревновались в размерах и красоте церквей, дворцов. Когда архиепископ Мельчор де Наварра-и-Рокафул вступал в должность вице-короля Перу, он для парадной церемонии приказал вплести в гриву коня жемчуг, подковать его золотыми подковами и проехал по улице, где несколько десятков метров было вымощено серебряными плитками – ничем иным удивить местное общество было нельзя, оно привыкло к роскоши.

    Землевладельцы Мексики, Аргентины, Перу организовывали поместья на широкую ногу. Возводили дома-крепости, содержали отряды слуг, многочисленные гаремы из индианок, негритянок, мулаток – это отнюдь не считалось предосудительным. В хозяйствах трудились и крепостные, и свободные крестьяне, завозили рабов. Но для испанцев черные невольники обходились дорого, их приходилось покупали у португальцев или голландцев. Поэтому их берегли и даже за серьезные проступки смертную казнь почти не применяли. Придумали другое наказание – за побег, хранение оружия или за дерзость раба кастрировали. Негры считали такую кару хуже смерти, и угроза оказывалась весьма эффективной.

     Испанские католики научились относиться терпимо даже к языческим верованиям индейцев и африканцев. Поняли, что искоренить их невозможно, и махнули рукой – если справляют свои обряды втихаря и не выступают против христианства, то и шут с ними. В результате рождались причудливые симбиозы вроде культа “темнокожего Христа” в Лиме, “карнавалов смерти” в Мексике, а на Вест-Индских островах католицизм уютно соседствовал с культом вуду.

    Португалия надорвалась, разбросав свои силы по всему миру. Власть центрального правительства была слабой, и в колониях с ней мало считались. В Бразилии заправляли местные латифундисты. Так, одна семья застолбила в Амазонии поместье больше всей Португалии, другая смогла получить у короля имения, равные Англии, Шотландии и Ирландии вместе взятым. Лесные племена индейцев в качестве рабочей силы не годились – попробуй поймай их в джунглях. Из Африки завозили рабов. Хозяева были неограниченными владыками над невольниками и слугами. Чтобы удержать их в повиновении, нередко обращались очень жестоко. Но и побеги были распространенным явлением. Многие негры родились еще не в неволе, а в Африке, умели выжить в тропическом лесу. Беглые рабы создали в дебрях Амазонии даже собственную “республика Палмарис”, просуществовавшую несколько десятилетий.

    Португальские колонии опоясали и африканские берега. Они поставляли рабов в Бразилию, на испанские невольничьи рынки. Почти все здешние прибрежные государства попали в зависимость от Португалии. Они непрестанно воевали между собой, обращались за помощью к европейцам, цари и вожди ради этого принимали крещение, признавали себя вассалами португальцев. Те охотно продавали оружие, взамен получали пленных, привилегии. Но “помощь” оказывали обеим враждующим сторонам, обе обескровливали друг друга и втягивались в подчинение. Португальцы продавали африканской знати и предметы роскоши, спиртные напитки. За это тоже приходилось расплачиваться рабами. Чтобы добыть их, местные властители приучались торговать подданными, развязывали новые войны. Опустошались целые области, разрушались хозяйство и торговля, а прибыли гребли чужеземцы.     

    В Африке сохранялось и много независимых государств – королевство Бенин, Ойо, Нупе, Моси, Зимбабве, Канем-Борну. В середине XVII в. возвысилась могущественная Дагомея. Она создала сильную армию, держала в страхе всех соседей. Цари Дагомеи категорически не допускали европейцев в свои владения, и порядки у себя установили, мягко говоря, своеобразные. Окружали себя гвардией из свирепых женщин-воительниц, раз в два года устраивали “малый обряд”, приносили в жертву несколько сотен рабов и рабынь. А когда царь умирал, проводился “большой обряд”, вместе с ним отправляли на тот свет всех слуг, жен, телохранительниц, большинство придворных.

    Впрочем, и в тех странах, где угнездились европейцы, их владычество оставалось еще непрочным. Крещеная царица Анголы Анна Зинга-Мбанди-Нгела в один прекрасный день подняла народ, изгнала португальцев, отреклась от христианства, принялась восстанавливать африканские традиции. Аналогичным образом повел себя король Конго Антонио I, издал манифест об отказе от католичества и союза с португальцами. Но войны для захвата рабов уже поссорили Конго со всеми соседями, а вожди вошли во вкус европейских соблазнов. Португальцам оказалось достаточно 400 солдат, к ним примкнули местные вожди, Антонио разгромили и убили. А когда умерла Анна Зинга-Мбанди-Нгела, подчиненные ей племена передрались между собой, и португальцы восстановили власть над Анголой.

    Но даже независимые африканские страны привыкали считать само собой разумеющимся, что пленные – это товар. К побережью брели длиные караваны невольников, грузились в трюмы европейских кораблей. Цари привыкали пополнять таким образом свою казну, и уже не могли обходиться без работорговли. В том же Конго после смерти Антонио I вожди принялись бороться за власть, началась такая резня, что португальцам все-таки пришлось отсюда уйти. Но тут как тут очутились англичане, голландцы, предложили услуги африканским предводителям…

    Голландцы выступали самыми жестокими колонизаторами. Олигархов, в отличие от испанского короля, не интересовал территориальный размах своей империи, не интересовало увеличение числа подданных. Их занимала только прибыль. О каком-либо равноправии туземцев с голландцами даже речи не было и обращать их в христианство никто не пытался. Кальвинисты переняли иудейские понятия: “спастись” могут лишь те, кто принадлежит к “богоизбранному” народу. А “дикари” обязаны трудиться на “богоизбранных”, и жителей колоний бесцеремонно объявляли рабами. В случае неповиновения или восстаний их следовало истребить, как поступали ветхозаветные израильтяне с язычниками Палестины. В Индонезнии за такую “вину” голландцы поголовно уничтожили население островов Банда, Лонтор, Серам, Амгон, Рун. Для выращивания пряностей сюда стали завозить нидерландских колонистов и невольников из других мест.

    Но голландские тузы испытывали существенный комплекс неполноценности перед европейской родовой знатью. Реализовать его пытались тоже в колониях, особенно в Америке. На Гудзоне купцы и банкиры обзаводились крупными владениями (например, Ван Ренсслер хапнул 280.000 гектаров земли и лесов). На родине с пеной у рта отстаивали республиканские порядки, осуждали расточительство, приговаривали к смерти за разврат, а за океаном устраивались наподобие мини-королей. Строили замки с гарнизонами из наемников, содержали частные эскадры. Придумывали себе гербы, окружали себя немыслимой роскошью, огромными штатами слуг, индонезийскими и китайскими рабынями. А среди переселенцев насаждали чисто феодальные порядки. Фермеры и крестьяне, желавшие поселиться на чьей-то земле, приносили присягу на верность лично хозяину и числились его подданными.

    Англичане были еще слишком слабыми для серьезных завоеваний. Они влезали хитростью, пристраивались “союзниками” индийских, персидских, индонезийских, африканских властителей. Да и в Америке они не могли себе позволить таких походов, как испанские конкистадоры. Ублажали подарками и подпаивали вождей, выпрашивая разрешение поселиться. Скупали меха, продавали водку и оружие – воюющие между собой племена индейцев верили, что им помогают из искренней дружбы. В результате англичане пока не продвигались вглубь материка, зато по восточному побережью угнездилась цепь их колоний: Вирджиния, Массачусетс, Нью-Хэмпшир, Коннектикут, Род-Айленд, Вермонт, Мэн, Мэриленд.

    Но колонии отличались друг от друга. Одни в свое время основывались под эгидой британских королей и их фаворитов. В других селились беглые или сосланные сектанты. Причем каждая секта считала “богоизбранной” только себя. Колонии враждовали, вредили друг другу, натравливали индейцев. Охотники и скупщики пушнины, столкнувшись в лесах, приканчивали “чужих”. Когда Англия занялась пожаром гражданской войны, казалось, что в колониях он станет еще более страшным, и поселенцы перебьют сами себя. Но к этому времени и индейцы разобрались, каких “друзей” они пустили на свою землю. В полной мере оценили лживость, алчность “бледнолицых”, их высокомерное и презрительное отношение к себе. Смута в Англии давала возможность избавиться от таких соседей.  

    Сразу несколько племен вышло на “тропу войны”. Вот тут-то колонисты схватились за головы. На помощь с родины рассчитывать не приходилось, только на соседей. И в смертельной опасности колонии все-таки перешагнули через разницу вероисповеданий, стали договариваться о взаимовыручке. Прибрежное положение было выгодным для обороны – в лесах хозяйничали индейцы, но по морю города связывались между собой, присылали подмогу. Американские племена оставались разрозненными, ссорились. Трижды они кое-как сплачивались для наступления, но их отражали, и они снова рассыпались по одиночке. А из союзов английских колоний сложилась Конфедерация Новой Англии – прообраз будущих Соединенных Штатов.

    В британских, французских, голландских колониях тоже широко внедрилось рабовладение. Это считалось нормальным. Ведь рабы упоминаются в Библии, значит, по сектантским понятиям, иметь невольников вполне допускалось и не являлось грехом. Но большинство невольников в середине XVII в. было не черными, а белыми. В колониях продавали в рабство за те или иные нарушения законов, за долг в 25 шиллингов. Потом хлынули пленные гражданской войны, ирландцы. Причем участь белых рабов была гораздо тяжелее черных. Негры были дорогими, попадали в собственность навсегда, становились ценным имуществом. Белые стоили гораздо дешевле, обычно их обращали в рабство не пожизненно, а на определенный срок, в разных колониях от 3 до 7 лет. Из них старались выжать все что можно, изматывали непосильной работой, кормили впроголодь, избивали.

    Если невольники удирали, вся община выходила охотиться с собаками. За побег, сопротивление хозяину и прочие серьезные прегрешения раба ждала смерть. Например, в британских колониях в Вест-Индии провинившегося  привязывали нагим на площади, пороли, потом мазали раны смесью сала, перца и лимонного сока, оставляли на ночь, а окончательно добивали на второй или третий день. Голландский плантатор Бальтесте был знаменит тем, что собственноручно запорол насмерть сотню слуг и служанок, “но нажил столько, что его дети разъезжали в собственных экипажах” [138].

    Французские колонии в Северной Америке оставались малолюдными. Во Франции престиж связывался с близостью к королевскому двору. Король раздавал чины, пожалования, у него покупались должности, а в дальние края чаще всего ехали временно – подзаработать и вернуться на родину. В Канаде насчитывалось лишь 2,5 тыс. переселенцев (у англичан – 30 тыс., у голландцев – 10 тыс). Французы лучше, чем их соседи, умели ладить с индейцами, гораздо шире и выгоднее развернули пушную торговлю. Но она была единственным промыслом. А англичане пакостили конкурентам. С французами дружили племена гуронов, а британцы натравливали на них ирокезов. Индейцы схлестывались в войнах, и канадцам становилось вообще не на что жить. А американская Новая Швеция получилась совсем малонаселенной. Среди шведов хватало смельчаков и авантюристов, готовых ради наживы рискнуть головой, но для них открывалась другая дорога – в армию или в наемники. Воюй, грабь, продвигайся по службе, зачем ехать за тридевять земель?

    Англо-голландская война болезненно ударила по всем европейским колониям. По морям закипали жаркие схватки, плавания через Атлантику стали настолько опасными, что нидерландская Ост-Индская компания проложила в Индонезию другую дорогу, вокруг Африки. На мысе Доброй Надежды высадили отряд во главе с ван Рибеком, построили промежуточную базу, Кейптаун. А попутно доставалось и испанцам, португальцам, французам. Нарушились перевозки, связи колоний с метрополиями.

    Но Нидерланды сами себе вредили. Олигархи враждовали с главнокомандующим Оранским, в пику ему Генеральные Штаты не утверждали планов, не давали денег, срывали предложенные им операции. В Англии ситуация была иной. Против Кромвеля не смел поднимать голос никто. Парламентское “охвостье” предложило было ознаменовать окончание гражданской войны аминстией, издать “Акт всеобщего прощения и забвения”. Намекнуло, что и армию надо бы сократить, ее содержание влетает в копеечку, а для войны с голландцами она не нужна – боевые действия ведутся на море. Подняли вопрос, что пост главнокомандующего должен быть назначаемым.

    Кромвель воспринял такие предложения как открытый бунт. Явился в палату общин с мушкетерами и заорал: “Час ваш настал: Господь отступился от вас; он избрал для исполнения своей воли орудия более достойные… Вон! Вон! Я положу конец вашей болтовне!” Парламент, заваривший британскую смуту, окончательно прекратил существование. Он настолько всех достал, что народ отнесся к разгону совершенно равнодушно. Кромвель откровенно резюмировал: “Даже ни одна собака не тявкнула”. Британские газеты преподнесли события в более респектабельных тонах: “Вчера лорд-генерал представил парламенту разные причины, по которым он должен в настоящее время закрыть свои заседания, что исполнено. Председатель и члены разошлись”.

    Взамен Кромвель сформировал “новый парламент” – его депутаты “с одобренной верностью и честностью” вообще не избирались, а были назначены. По имени продавца кож Бербона этот парламент прозвали “бербонским”. Доверенные лица диктатора подсказывали парламентариям, что власть им в общем-то не нужна, надо попросту передать ее “Божьему избраннику”, Кромвелю. Но большинство депутатов оказались слишком непонятливыми. Отбирали “верных и честных”, а в результате парламент переполнили крайние сектанты: анабаптисты, милленарии, хилиасты.

    Они увлеченно взялись доказывать, что мир до Потопа просуществовал 1656 лет, а значит, в 1657 г. ожидается второе пришесткие Христа. Поэтому любое правительство будет незаконным, скоро грядет “пятая монархия”, миром начнет править Сам Бог “и Его наместник Христос”. А перед этим уже настало “царство святых”. То бишь, самих сектантов-парламентариев, они должны временно управлять “царством”, пока не придет Христос сменить их. Посыпались проекты, как устроить это “царство святых”: отменить налоги, суды, браки, частную собственность. В общем круши–ломай! Появились“рэнтеры”, проповедовавшие “отмену страха перед грехом”. Рассуждали – кому суждено спастись, все равно спасется. Истинная вера как раз в том и состоит, чтобы не бояться греха. Чтобы утвердиться в ней, надо воровать, хулиганить, извращаться, и чем круче, тем лучше.

    Тут уж и Кромвель схватился за голову, разогнал “верный” парламент вслед за “неверным”. Офицеры предлагали ему не мудрствовать лукаво – восстановить монархию и стать королем. Но диктатор “поскромничал”. Счел, что принимать королевский титул для него не совсем удобно. Придумал то же самое, но без титула. В декабре 1653 г. разыграли пышную комедию. По Лондону двинулось парадное шествие высших сановников, генералов. Они явились к Кромвелю и униженно просили принять “конституционный акт” - для него вводился пожизненный пост лорда-протектора над Англией, Шотландией и Ирландией, а “верховная и законодательная власть” сосредотачивалась “в одном лице и народе, собранном в парламенте”.

    Кромвель милостиво “удовлетворил” просьбу. Ему были отданы все королевские дворцы: Уайтхолл, св. Якова, Вестминистерский, Сомерсет-Хауз, Гринвич-Хауз, Виндзор-Касл, Хэмптон-Корт. На парадный обед он вышел при всех королевских регалиях, за исключением короны, возвел лондонского мэра в рыцари – по британской традиции так делали короли при восшествии на престол. Приближенных он начал назначать потомственными пэрами. В официальных документах и частных письмах отныне величал себя во множественном числе, “мы”, единолично издавал ордонансы, имевшие силу законов.

    Но ресурсы государства были теперь сосредоточены в одних руках, Кромвель мобилизовал их на войну. Англия быстро наращивала флот. Начала строиться огромные многопушечные корабли-крепости, голландские моряки не выдерживали схваток с ними. При попытке прорвать морскую блокаду погиб лучший адмирал Нидерландов Мартин Тромп. Успехами англичан воспользовались португальцы. Раньше голландцы теснили их не только в Азии, но и в Америке. Сейчас португальцы отыгрались, вышибли их из Бразилии. Внутреннее положение Нидерландов из-за блокады стало вообще катастрофическим, и Генеральные Штаты запросили мира.

    При переговорах олигархи не постестнялись свести собственные политические счеты. Глава голландской делегации Ян де Витт приватно попросил англичан о маленькой услуге – пусть они добавят требование никогда не допускать к военному командованию представителей дома Оранских. Кромвель не возражал. Как можно возражать, если соседи ослабляют свое государство? Пункт об Оранском включили в договор, и нидерландские воротилы были рады-радешеньки. За это они уступили по всем спорным вопросам. Признали британский “Навигационный акт”, обещали не помогать Карлу II, возместить ущерб, причиненный англичанам на морях и в колониях. Кромвель был доволен. Заверил голландцев, что “мир достаточно широк для нас обоих” и соглашался по-честному поделить его. Отдавал им Азию, себе предназначал Америку, а сферы влияния в Африке и Европе был готов разделить пополам.

     

     25. КОРОЛЕВСКИЕ ЗАБАВЫ.

    Европейские революции постепенно успокаивались. Кромвель, превратившись в “почти короля”, решил восстановить и парламентские структуры. Организовал выборы под строгим надзором. Никого, мало-мальски заподозренного в нелояльности, к ним и близко не допускали. Но парламент, даже избранный таким способом, выразил сомнение – а является ли пост лорда-протектора легитимным? Кромвель самолично явился в палату общин и предъявил ультиматум: подписать признание о законности его власти или идти вон. Сто депутатов удалились, остальные подписали. Но… между оставшимися и диктатором возник другой спорный вопрос. Тот же самый, по которому прежние парламенты ссорились с королями. Финансовый. Денежки-то касались и карманов депутатов! Они отказались утвердить предложенные налоги и пошлины, заговорили, что пора бы сократить дорогостоящую армию. Итог был закономерным, парламент приказал долго жить вслед за предшествующими.

    Кромвель надумал править без парламента. Сам вводил налоги. Тех, кто объявлял их незаконными, сажал. Адвокатов, бравшихся защищать таких подсудимых, тоже сажал. И судей тоже, если они выносили неугодные решения. А инакомыслящих давил под флагом “защиты религиозных свобод”. По его собственной инициативе лондонцы вручили ему петицию, просили предпринять решительные действия против “атеизма, гнусности, еретиков, папства, распущенности и богохульства”. Что ж, Кромвель всегда любил решительные действия, рьяно взялся исполнять “пожелания трудящихся”.

    “Папистов” и роялистов он заклеймил как “нехристей и не англичан”, гонения обрушились и на “епископалов”, сторонников прежней англиканской церкви. Им запретили занимать любые государственные должности, быть учителями и наставниками, за отправление католических или англиканских служб отправляли в тюрьму. Один католический священник, изгнанный из Англии еще 37 лет назад, при короле, на старости лет вернулся помирать на родину. Мирно завершить жизнь ему не дали, схватили и повесили. Досталось и сектантам. Правда, их Кромвель не объявлял врагами, не казнил. Принимал во дворце их лидеров, беседовал как “свой”, предлагал помолиться вместе и убеждал, что правит страной вынужденно, а в душе хотел бы удалиться от мира и стать пастухом. Но радикальная литература признавалась ересью и сжигалась, а сами сектанты могли исповедовать что угодно, только не идти против лорд-протектора и его политики, иначе оказывались в одних камерах с католиками.     

    Для контроля за единомыслием Кромвель создал специальную комиссию из 38 человек. А в графствах назначались особые “эжекторы”, они должны были шпионить за населением, держать под надзором служителей церкви и проповедников, арестовывать оппозиционных граждан, следить за “исправлением нравственного порядка”. Пресекать все, что не соответствует пуританской морали – песни, танцы, смех, привлекать к суду нарушителей. Но для себя лорд-протектор считал аскетизм совсем не обязательным. Жил так, как представлял себе “королевское” времяпровождение. В его дворцах играла музыка, закатывались балы и  буйные пиршества. На свадьбе своей дочери диктатор очень развеселился и изволил шутить с гостями. Хотя чувство юмора у него было далеко не утонченным, он “плескал вино на платья приглашенных дам и перемазал все стулья, на которых они должны были сидеть, растаявшими сладостями”. Дамы делали вид, будто не замечают, послушно опускали задницы на растекшиеся кремы и пирожные. Иначе вдруг лорд-протектор огорчится, обидится? Нет, лучше уж сесть.

    Под “единомыслие” не попадали и евреи. Их количество в Англии увеличивалось. От католических и англиканских храмов мало что осталось, но строились синагоги. Спорить с таким “исключением” не смели, иудеи находились под прямым покровительством Кромвеля. А он и впрямь набрал такую силу, какой никогда не имели британские короли. Издал закон о полном слиянии Англии, Шотландии и Ирландии, разделил государство на 11 округов, во главе их назначил генерал-майоров. Им предписывалось “обеспечение мира для нации” – подавлять мятежи, выколачивать подати. Попробуй-ка пикни! Бездомных, безработных и прочих праздношатающихся стали отлавливать и определять на принудительные работы. Их руками, почти дармовыми, Кромвель отремонтировал британские дороги. У него теперь имелся могучий флот, 60-тысячная постоянная армия – такой не было ни у кого в Западной Европе.

    В других странах начали “забывать” о недавнем презрении к англичанам, преступлении цареубийства. Наперебой искали дружбы, дипломатические связи с Британией восстановили Испания, Франция, германские княжества, Венеция, Генуя, Дания, Португалия, Швеция. Принципиальной позиции держалась только Россия. Лорд-протектора раздувало от гордости, он все больше уверял себя, что и в самом деле Бог избрал его для великих целей. Объявил себя покровителем сектантов во всем мире, наподобие протестантского “папы римского”. Заявлял: “Если бы я был на 10 лет моложе, не было бы короля в Европе, которого я не заставил бы дрожать”. Загорелся идеей создать союз, в котором объединились бы Англия, Нидерланды, шведы, датчане, германские протестанты, и Кромвель возглавит “крестовый поход против папизма”. Хотя это было чистейшими химерами. Ни голландские олигархи, ни немцы, ни скандинавы ничуть не мечтали плясать под его дудку.   

    Соседняя Франция была себе на уме. Наводила мосты с Кромвелем, но дала пристанище британским роялистам, пригодятся. Людовик XIV жестко наводил порядок в своем королевстве. Парижский парламент опять попробовал своевольничать, отказался зарегистрировать очередной указ. Король явился на заседание, учинил разнос и изрек свою знаменитую фразу : “Вы думаете, что государство – это вы? Нет, государство – это я!” Мазарини изречений для учебников не произносил, он действовал тихо, зато надежно. Попросту купил парламентских лидеров крупными суммами, и послушание восстановилось.

    К 1654 г. Людовик счел свое положение достаточно прочным и с запозданием решил торжественно короноваться. По французским традициям, церемония проходила в Реймсе, но она получилась бледненькой и скомканной. Не было большинства принцев и высших аристократов – кто бежал, кто пребывал в ссылке. А архиепископ Реймсский получил этот пост по знакомству, в качестве доходной должности. Выяснилось, что он вообще не знает церковной службы, ее пришлось проводить рядовым священникам.

    Но Францию измучила затянувшаяся война с Испанией. Сразу после коронации Людовик был вынужден отправиться на фронт. Причем испанцы назначили главнокомандующим перебежчика Конде. Правда, он был протестантом, зато блестящим военачальником, почему бы не использовать? Противостоял ему Тюренн. У каждого было около 15 тыс. наемников, маневрировали по Фландрии, периодически встречались в боях – одолевал то один, то другой. Денег не хватало, жалованье солдатам платили нерегулярно, и полководцы кормили их грабежами. Когда подводило животы, брали друг у друга французские или бельгийские города.

    Однако и внутренний разброд во Франции никак не удавалось преодолеть. Сбор налогов по-прежнему вызывал восстания. Возникла и новая оппозиция, “благонамеренные”. Под покровительством папы римского они создали легальную организацию, Общество Святых Даров, ее структуры распространились по многим городам. К ним примыкали ортодоксальные католики, выступали за укрепление церкви, борьбу с ересями и грехами. Мутили воду, устраивали столкновения с протестантами. В Бордо по обвинению в “дурном поведении” арестовали сотни женщин и девушек, заключили в монастыри. Но тайно “благонамеренные” установили связи с испанцами и подыгрывали им.

    Не угомонились и провинциальные дворяне, шумели о “вольностях”. Некоторые брали на себя защиту крестьян от сборщиков налогов, а за это крестьяне должны были им платить. Мазарини и Людовик додумались сыграть на понятиях чести и благородства. Разослали воззвание – король обращался к дворянству, требовал забыть о междоусобных дрязгах, сплотиться для победы над внешним врагом, Испанией. Это сработало, дворяне воодушевились, извлекли из сундуков побитые молью парадные камзолы, сняли со стен поржавевшие латы и шпаги, съехались к королю – располагайте нами, ваше величество! Но Людовик принял их весьма сухо, велел ехать обратно в поместья и ждать, когда он их призовет под свои знамена. Хотя так и не призвал. Большинство французских дворян эпохи Фронды никогда в жизни в армии не служило, пороху не нюхало, кому они были нужны?   

    Франция кое-как выползала из неурядиц, а в это же время на грани гражданской войны оказалась Швеция. Уже весь народ возненавидел Христину и ее окружение, разорявших страну. Крестьяне не выдержали поборов, вспыхнули восстания в провинциях Смоланд и Нерке. Их подавляли войсками, предводителей колесовали, рядовых бунтовшиков вешали. Тем не менее, справиться с мятежами не удавалось два года. Доведенные до отчаяния крестьяне поднимались снова. Но богатства, выжатые из провинций, королева продолжала пускать на ветер, транжирить на своих любимчиков. В столице нарастало возмущение. Христина встала поперек горла и мелкому дворянству. Оно надеялось подзаработать на войне, а войны не было, королева мешала начать ее. Заговорили, что ее кузен Карл Густав был бы куда лучшим королем – победоносный полководец Тридцатилетней войны, прогремел по всей Европе!

    Оппозиционные настроения подогревал канцлер Аксель Оксеншерна, а когда он умер, риксдаг провел на пост канцлера его сына Эрика, полностью разделявшего воинственные планы отца. Против королевы начали составляться заговоры. Их раскрывали, выявленных участников казнили. Но ведь только выявленных. А сочувствовали им почти все. Христина все-таки была умной женщиной. Она поняла, что рано или поздно ее свергнут или прикончат. Но и распрощаться с милыми забавами, превратиться в дисциплинированную и аккуратную правительницу, было выше ее сил. Королева предпочла вступить в переговоры с канцлером, и они нашли решение, удовлетворившее обе стороны.

    В 1654 г. Христина добровольно уступила трон Карлу Густаву. По официальной формулировке отреклась, “чтобы отдаться служению музам”. За это ей оставили часть завоеванных германских земель, несколько городов и балтийские острова. В личных владениях Христина сохраняла права королевы и получала доходы с них, но передавать их кому-либо не могла, после ее смерти они должны были вернуться под юрисдикцию шведского короля.

    А Христине больше ничего и не требовалось! Отныне она была свободна, располагала солидными средствами, и покатила путешествовать. Скакала верхом, в мужском костюме и ботфортах, с ней неслась толпа ее фаворитов, авантюристов, проходимцев. Буйное сборище устраивало театрализованные въезды в города, шокировало публику скандальными выходками, переворачивало вверх дном трактиры попойками и оргиями. Проехали таким образом через Данию, Германию, Голландию. В Брюсселе Христине предложили перекреститься в католичество, и она согласилась – это было новым, еще не испробованным развлечением.

    В Швеции известие о ее вероотступничестве немало порадовало нового короля и канцлера. Уж больно хороший предлог нарушить соглашение! Они постарались раздуть негодование в народе и лишили Христину королевской власти в оставленных ей провинциях. Но оговоренные доходы продолжали высылать, а то вдруг надумает вернуться, затеет смуту? Ну а власть ее не очень-то волновала. Из Бельгии она повернула в Вену. Немало удивила императора Фердинанда, явилась к нему на прием в турецкой чалме и шароварах. Император, правда, сделал вид, будто ничего особенного не произошло. Он еще не знал о переходе Христины в католицизм и загорелся идеей обратить в истинную веру столь высокопоставленную лютеранку.

    Да ей-то на веру было глубоко плевать. Она обрадовалась возможности побыть в центре внимания и в Вене крестилась по-католически во второй раз. Оттуда направилась в Италию. Поразила Венецию, въехала в город в совершенно невообразимом наряде с коротенькими панталонами. А в Риме папа Александр III встретил ее с распростертыми объятиями. Строил планы – вдруг получится вернуть окатоличенную королеву на шведский престол? Однако Христину политические проекты занимали меньше всего. Она поселилась во дворце Фарнезе и объявила, что собирается “изучать искусства”.

    “Искусства” ограничились тем, что она изучала тела натурщиков и собирала вокруг себя нищих художников. О, для них она оказалась сказочной благодетельницей! Можно было солидно подзаработать, рисуя голую королеву, получить подарки за труды в ее постели,  да еще и каждый день оттягиваться на дармовщинку. Христина каталась по Риму верхом в облике “амазонки”, выставив на общее обозрение обнаженные груди, по ночам врывалась со своей оравой в грязные таверны на Тибре и закатывала дикие гулянки, от которых шалели видавшие виды пропойцы с проститутками, а хозяева злачных заведений хватались за головы и считали убытки, как от погромов. Сам папа неоднократно приглашал Христину к себе, увещевал уняться. Не тут-то было, благие пожелания пропускались мимо ушей.

    Наконец, экс-королеве наскучил Рим, она ринулась в Париж. Здесь она тоже произвела фуррор. Французское дворянство славилось грубостью и распущенностью, но с Христиной не мог сравниться никто. Писали, что “не только скромные женщины не могут долго слушать Христину, но и порядочные мужчины стыдились разговаривать с ней”. “Северная Минерва” нарочито отвергала любые правила приличия. В театре развалилась в кресле, вывалив ноги на барьер ложи, выражалась так, что завяли бы уши у боцмана. Поведение сочли слишком уж вызывающим, и ее спровадили назад в Италию. Вскоре Христина снова заявилась во Францию, попросилась “изучать искусства”, ей дозволили остановиться в Фонтенбло. Но один из фаворитов, Мональдески, изменил ей с француженкой, экс-королева осерчала и приказала его зарезать на своих глазах. Людовику XIV очень не понравилось подобное самоуправство в его государстве. Мазарини передал Христине строгий выговор от короля. Она обиделась и нахамила. За это ее окончательно выдворили, и она осела в Риме. 

    26. РУССКИЕ АТАКУЮТ.

     Поляков подводила не только анархия их “свобод”, но и традиционный гонор. Шляхта испокон веков задирала носы, бахвалилась, как она била русских. Вспоминала одни победы и забывала, что уже 200 лет граница неуклонно сдвигалась на запад. Вспоминала, как их предки хозяйничали в Москве, и забывала, чем это кончилось. Хвастовство и гордыня туманили головы самим полякам, они не ожидали от царя чего-то серьезного.  

     А между тем, Русь не собиралась ограничиваться пограничными стычками. Воевать, так уж воевать. Сосредотачивались три группировки. У Великих Лук северная, 15 тыс. ратников боярина Шереметева. В Вязьме основная, 41 тыс. воинов Якова Черкасского, в Брянске южная – 20-30 тыс. воинов Алексея Трубецкого. Кроме того, к Хмельницкому направили 4-тысячный полк Бутурлина, а 7 тыс. конницы оставили в Белгороде прикрывать “крымскую украину”. Северная и центральная группировки должны были наступать по сходящимся направлениям, а южная во взаимодействии с украинцами нанести глубокий удар по польским тылам.

    Правда, неприятель опередил. Ян Казимир с 20 тыс. немцев и шляхты разметал казачьи отряды и прорвался к Белой Церкви. Встревоженный Хмельницкий обратился к ближайшему из воевод, Трубецкому, призывал срочно вести к нему русские полки. Писал и к царю, Алексей Михайлович согласился, велел южной армии “итить к Богдану Хмельницкому и промышлять вместе”. Но Трубецкой был опытным полководцем, а при дворе он занимал первое, самое почетное место. Он мог себе позволить не следовать буквально царским указаниям. Воевода правильно оценил, что силы врага не так уж велики, украинцы сами с ними справятся. Ломать планы и раздергивать раньше времени свои части он не стал. Отправил на подмогу лишь 4 тыс. бойцов и пушки, которых не хватало у казаков. А больше и не понадобилось, Хмельницкий с Бутурлиным остановили и попятили поляков.  

    Даже на войну с Россией Речь Посполитая раскачивалась не скоро. Только в мае собрался сейм, после обычных споров призвал посполитое рушенье, определил командующих. Коронным гетманом поставил сына прошлого гетмана, Станислава Потоцкого, его заместителем (польным гетманом) Лянцкоронского. Великим гетманом литовским остался Радзивилл, польным гетманом Гонсевский. Пошли распоряжения усиливать крепости, вербовали наемников. Но дворяне по привычке разгильдяйничали, Радзивилл писал королю: “И то наказанье и заслепление Божье, что шляхта не единые охоты к сбиранью и деянию отпору неприятелю не чинят”.

    А русские выжидали только до тех пор, пока подсохнут весенние дороги. 18 мая Алексей Михайлович провел смотр войскам. На поле у Девичьего монастыря выстроились “сотенные головы с сотнями, и рейтарские, и гусарские, и солдатские полковники и начальные люди с полками, и головы стрелецкие с приказами”. Колонны зашагали по Москве. Сотнями проходили через Кремль, из дворцового окна их благословлял и кропил святой водой патриарх Никон. Царь лично возглавил поход. Но пока он с отборными ратями двигался к границе, три русских армии уже перешли ее.

    На правом фланге Шереметев с ходу взял Невель, направился к Полоцку. Литовское ополчение решило было дать бой на подступах к городу, его раскидали одной атакой, и Полоцк капитулировал. На левом фланге Трубецкому сдался Рославль. А Хмельницкий разбил и выгнал польские отряды, оставшиеся на Украине. Подмоги он больше не просил, наоборот, отправил на помощь царю Нежинский, Черниговский, Стародубский полки и запорожцев – 20 тыс. казаков под началом наказного атамана Золотаренко.

    В центре армия Черкасского овладела Дорогобужем и Белой, ее догнал Алексей Михайлович. 28 июня государевы авангарды показались у Смоленска. Твердыня была сильнейшей, в свое время русские строили, потом поляки и литовцы совершенствовали. Гарнизон составлял 2 тыс. немецких солдат, 5,5 тыс. шляхты с десятком тысяч вооружунных слуг. Вооружилось 6 тыс. городского ополчения. Для защиты неприступных стен и башен этого было достаточно. Но горожане были русскими, воевать не желали. Многие начали перебегать к царским воинам. Литовский воевода Обухович и комендант Корф кое-как изворачивались. Ставили по башням немцев и надежных гайдуков с пушками, а горожан на менее ответственных участках. Размещали так, чтобы немцы и гайдуки могли держать их под прицелом.    

    Поляки использовали тактику, обычную для обороны крепостей. Гарнизон должен был сковывать и сдерживать русских, а поблизости встал Радзивилл с 15-тысячным корпусом – бить осаждающих по тылам, доставлять в город припасы и подкрепления, а когда своевольная шляхта все-таки сорганизуется, и наберется достаточное войско, навалиться на русских и заставить их уйти. Но и царские воеводы прекрасно представляли, как будет действовать неприятель. Позволять литовцам свободно разгуливать рядом со своей армией они не собирались.

    Вокруг Смоленска развернулись осадные работы. Ратники строили укрепленный лагерь, батареи, перекрыли все дороги к городу шанцами и острожками. А часть полков во главе с Черкасским выступила на Радзивилла. Хотя первое столкновение обернулось неудачей. Авангард состоял из необстрелянных новобранцев, шел легкомысленно, без разведки, на привалах не выставлял охранения. Радзивилл скрытно подобрался к нему по лесам и напал среди ночи. Пленных не брали, убивали и сонных, и сдающихся. Остальные в ужасе побежали, бросили обоз и орудия. Радзивилл растрезвонил о полном разгроме русских, о тысячах убитых. Хвастался, что жители Орши могут спать спокойно, русских к ним не пустят.

    Однако масштабы своей победы он беспардонно приврал. Большинство воинов из русского авангарда уцелело. Ошалелые и безоружные, они добрались до своего лагеря. Встретили их, разумеется, не поздравлениями. Иностранные советники предлагали царю ввести за бегство с поля боя смертную казнь, как в зарубежных армиях, и устроить показательную расправу. Но человеколюбие Алексея Михайловича проявилось даже на войне. Он с негодованием отверг суровые меры. Пояснил, что “трудно пойти на это, ибо Господь не всех наделил равным мужеством”, да и вообще – с каждым может случиться. Виновных командиров понизили в чинах, кое-кого выпороли, и незадачливых бойцов вернули в строй, за одного битого двух небитых дают. Что же касается утраченных пушек и обоза, то царь писал сестре “радуйся, что люди целы”.

    А литовцы торжествовали недолго. Разбили-то они лишь передовой отряд, за ним шел основной корпус Черкасского. Воинов научил горький опыт товарищей, они уже были бдительны. Узнав о их приближении, Радзивилл сразу забыл о собственных обещаниях жителям Орши, бросил город и отступил на юг, к Копыси. Но с юга двигалась и другая русская армия, Трубецкого. Ожесточенным штурмом она захватила Мстиславль, после чего Трубецкой связался с Черкасским и быстрым маршем бросил свои части на Копысь. Нет, “победитель” Радзивилл предпочитал не встречаться с русскими в открытом бою. Он и Копысь оставил, ушел к Шклову. Но теперь его ловили с двух сторон. Черкасский выслал ертаульный (разведывательный) полк Юрия Барятинского. Он был малочисленным, из легкой конницы, но храбро налетел на литовцев. Надеялся связать и удержать противника, но не получилось. Едва показались главные силы Черкасского, Радзивилл сразу прервал бой и откатился еще дальше, к Борисову.

    Русские развивали наступление по всему фронту. Северной группировке Шереметева одна за другой сдавались крепости Дисна, Друя, Озерище, Усвят. Южная армия Трубецкого форсировала Днепр, дружным приступом взяла Головчин. Но Трубецкой полагал, что важнее всего разгромить литовское полевое войско. Из Головчина он снова устремился за Радзивиллом. Русские воины преодолели за два дня 200 км и настигли врага на р.Шкловке неподалеку от Борисова. К Радзивиллу как раз привел пополнения Гонсевский, у них собралось 20 тыс. пехоты и конницы. А части Трубецкого поредели, кто-то отстал на марше, кого-то оставили в занятых городах. Литовский гетман прикинул соотношение сил и на этот раз не стал уклоняться от битвы.

    Она грянула 14 августа. Трубецкой построил в центре солдатские полки, на флангах рейтар и дворянскую кавалерию. Шляхетская латная конница ринулась в атаку, рассчитывала смять и раздавить русских неудержимым ударом. Но пехота приняла ее на пики, мушкетеры и легкие пушки расстреливали беглым огнем. Возникла мешанина побитых лошадей и всадников. В ней спотыкались и опрокидывались следующие ряды. А с флангов навалились русские рейтары. Литовцы сбились в кучу, утратили всякое управление, а потом понеслись прочь. Их преследовали, рубили “на семи верстах”. Русские потери оказались ничтожными – 9 убитых и 97 раненых. Врага же разнесли начисто. Взяли в плен 12 полковников, захватили обозы, знамена, даже карету, шатер и бунчук Радзивилла. Сам он был ранен и “утек с небольшими людьми”. Прискакав в Минск, сумел собрать всего 1,5 тыс. беглецов, остальные его подчиненные либо погибли, либо разбежались по лесам и своим поместьям.

    Почти одновременно Алексей Михайлович назначил штурм Смоленска. В ночь на 15 августа его воины скрытно подобрались к крепости, внезапным броском захватили часть стены и Лучинскую башню. Но защитники быстро опомнились, подкатили под башню бочки с порохом и взорвали ее. Днем начался общий приступ, ратники приставляли лестницы, лезли на стены. На них обрушились шквалы огня, кипяток, горячая смола. Царь видел, какой кровью оборачивается атака, и велел прекратить ее. Приступ стоил русским 300 погибших и тысячи раненных.

    Алексей Михайлович глубоко переживал неудачу, отстоял панихиду об упокоении павших. А для себя он сделал соответствующие выводы, от новых штурмов отказался. Решил брать Смоленск только осадой. От Вязьмы к нему медленно, с немалыми трудностями подтягивался “стенобойный наряд”, самые тяжелые орудия – 4 пищали голландского и несколько штук руского производства. Их установили на подготовленных батареях, и они подали голос. На город начали падать пудовые ядра…  

    Но Алексей Михайлович распространил собственный опыт и на воевод. Начал требовать от них беречь подчиненных. Шереметев в это время подошел к Витебску. В город набилось 10 тыс. шляхты и наемников, а у Шереметева осталось под рукой всего 3400 ратников. Тем не менее, Витебск окружили, блокировали со всех сторон заставами, предложили капитулировать на почетных условиях. Защитники гордо отказались, а от царя пришел приказ, запрещавший атаки: “Промышлять подкопом и зажогом, а приступати к Витебску не велено, чтобы людем потери не учинить”.

    Черкасскому без боя сдался Могилев, встретил хлебом-солью. Царь за это удовлетворил все просьбы жителей, сохранил им самоуправление, свободу веры, магдебургское право, дозволил носить привычную литовскую одежду, освободил от воинской службы. Но потом Черкасский подступил к сильной крепости Дубровна и надолго застрял, польско-литовский гарнизон и наемники-венгры стойко отбивались, а от царя последовал аналогичный приказ: “Промышлять зажогом и сговором, всякими обычаи, а приступати не велено”.

    Брать города с подобными ограничениями приспособился Трубецкой. Он осадил Шклов, солдаты и стрельцы пробовали залезть на стены среди ночи, но гарнизон оказался начеку и отразил их. Тяжелых орудий у Трубецкого не было, только легкие, разрушить укрепления они не могли. Но воевода распорядился бить из этих пушек “по хоромам” – по жилым домам, чтобы вызвать пожары, а всем воинам “из ружей стреляти беспрестанно”, наводить страх на защитников, сшибать их со стен. Это подействовало, горожане пали духом и открыли ворота.

    Но удар по тылам, который должен был нанести Хмельницкий, сорвался. Союзником поляков был теперь Ислам-Гирей, украинцам вместо рейдов на Польшу пришлось отражать татарские набеги. Однако самая страшная угроза обнаружилась не со стороны поляков или крымцев, а там, где этого никто не мог ждать – в самом сердце России, в Москве. Туда прибыло посольство из Грузии с подарками, грамотами, просьбами к государю. Но оно привезло с собой гостью невидимую и жуткую – чуму. Эпидемия поползла по столице, стала косить людей десятками и сотнями. Купцы, семьи бояр и дворян с прислугой начали разъезжаться из пораженного города кто куда, и зараза быстро разносилась по стране.  

    Во главе правительства на время своего отсутствия Алексей Михайлович оставил патриарха Никона, а управлять Москвой назначил бояр Пронского и Хилкова. От них поступали тревожные донесения, предлагали эвакуировать царскую семью. Государь ответил, что никого не неволит находиться в чумной столице, разрешил уехать и патриарху, и боярам. Но Пронский и Хилков в такой ситуации отказались покинуть свой пост. А Никон повел себя как светский, а не духовный властитель. Он решил спасать близких Алексея Михайловича и аппарат управления государством. Собрал царский двор, сотрудников основных приказов, и огромный обоз спешно укатил в Калязин монастырь.

    Но патриарх таким образом бросил в беде свою паству, ведь далеко не все москвичи имели возможность уехать. Поднялся “чумной бунт”. Точнее, бунта как такового не было. Люди ударили в набат, собрались к Успенскому собору. Там на службе находился Пронский. Встревоженный народ обратился к нему – спрашивал, почему глава церкви сбежал от гибнущих православных? Возмущались, что некому даже поставить священников взамен умерших, и покойных приходится хоронить не по-христиански. Боярин сумел успокоить столичный люд. Объяснил, что Никон уехал по царскому указу, обещал сообщить государю о страданиях и нуждах подданных, и люди разошлись. В бедствии москвичи оставались стойкими, по-православному смирялись со смертью родных, ждали своей. А Пронский и Хилков подавали пример, делали что могли, организовали санитарные кордоны, вывоз и захоронение тел, обеспечивали город продовольствием. Оба исполняли долг до конца, пока и их не унесла чума.

    Поляков моровое поветрие в России немало порадовало. Ждали, что оно охватит царское войско, Алексею Михайловичу придется отойти от Смоленска. В осажденном гарнизоне рассчитывали и на помощь Радзивилла – он пересылал в город трескучие письма, лгал, будто заманивает русских в глубь страны, разделается с ними, придет под Смоленск и заберет осаждающих “голыми руками”. Но царь не стал прерывать операции. Его воеводы отгородились от эпидемии кордонами по дорогам. В осадном лагере собралось уже 32 полка – подтянулись свежие части из России, казаки от Хмельницкого. Бомбардировка гремела непрерывно. В стенах возникали проломы, в городе занимались пожары. А в Смоленске кончался порох, ответный огонь слабел. Горожане прятались по погребам, укрепления не ремонтировали. Шляхта и солдаты тоже отказывались выходить на стены под таким обстрелом, бунтовали, кричали, что дальнейшее сопротивление только погубит всех. Наконец, узнали и о разгроме Радзивилла. Надеяться было больше не на что.

    2 сентября литовские начальники вступили в переговоры, а через неделю стольники Иван и Семен Милославские и стрелецкий голова Артамон Матвеев подписали акт о сдаче Смоленска. 23 сентября состоялась торжественная церемония возвращения города под власть России. “Воеводы и полковники из Смоленска вышли и государю челом ударили на поле и знамена положили перед ним”. Шляхте и иноземцам был предоставлен свободный выбор – выехать в Польшу со всем имуществом или остаться на русской службе. Большинство местных дворян этим воспользовались, принесли присягу государю. Алексей Михайлович, в свою очередь, почтил вчерашних противников, пригласил их за праздничный обед. Воевода Обухович и комендант Корф “с малыми людьми” предпочли уехать. Благодарности от короля и панов они не удостоились, Обуховичу за утрату Смоленска отрубили голову.

    А за падением главной твердыни посыпись и другие. Четыре крупнокалиберных “градобойных” пищали отправили из-под Смоленска на плотах к Дубровне. Гарнизон пытался помешать установить их, пошел на вылазку. Но Черкасский хорошо укрепил лагерь, врага отбили и загнали обратно в крепость. Открылась бомбардировка, под прикрытием огня солдаты и стрельцы рыли траншеи, приблизились вплотную к стенам. Видя, что деваться некуда, город капитулировал. Но тут уж царь на почетные условия не согласился. Приказал “Дубровну выжечь”, горожан выселили, а остатки защитников взяли в плен. Точно так же и к Шереметеву под Витебск подошли от Смоленска высвободившиеся войска, артиллерия. У него собралось 20 тыс. ратников с 20 тяжелыми орудиями. Жестокого обстрела оказалось недостаточно, все же пришлось штурмовать, и Витебск был взят.

    Радзивилл в Минске снова принялся собирать ополчение. Трубецкой выслал на него отряд Долгорукова – 2 солдатских полка, 3 тыс. рейтар, дворян и стрельцов. Литовский гетман не рискнул повторять сражений, увел свое воинство подальше. Украинские казаки Золотаренко тоже одерживали победы, захватили Пропойск, Новый Быхов. Хотя у них возникли и трения с русским командованием. Белорусским городам и шляхте, добровольно приносившим присягу, царь гарантировал неприкосновенность их прав и имущества. А казаки привыкли действовать в повстанческих отрядах, не особо разбирались, кто покорился, а кто нет, разоряли поместья, грабили. Посыпались жалобы, и государь приказал воеводам поддержать порядок. По селам и местечкам были раставлены караулы стрельцов “для обереганья людей”. Золотаренко сердился, спрашивал: “Что ж мы будем есть, если нам хлеба, коров и лошадей не брать?” На это ему намекали, что огромное количество припасов имеется в Старом Быхове, где засели поляки. Но они основательно укрепились, казаки дважды осаждали город, а взять его не смогли.

    Между тем, по России еще свирепствовала чума. Она охватила Нижний Новгород, Калугу, Тверь, Тулу, Суздаль, Рязань. Никаких средств для излечения болезни не было. Людей поддерживала только вера. По всей России служились молебны, устраивались крестные ходы, и вера в на самом деле помогала. В этом году прославились многие чудотворные иконы, защищавшие притекающих к ним людей – Теребинская икона Божьей Матери в Тверской епархии, Боголюбская в Угличе, Седмиезерская в Казани, Богородицы-Одигитрии в Шуе. В Москву из Красногорского монастыря была специально привезена Грузинская икона Пресвятой Богородицы. И моления были услышаны, осенью “моровая язва” пошла на убыль. Прекращалась так же быстро и неожиданно, как расплескалась по Руси. Даже заболевшие и прощавшиеся с жизнью начали вдруг выздоравливать, а когда ударили морозы, эпидемия совсем прекратилась.

    Урон она нанесла немалый, были вымершие деревни, улицы, слободы. Но большинство населения в зараженных городах и уездах все-таки сумело спастись. Кто-то разбежался на природу, в поля и леса, кто-то отсиделся в запертых дворах, никого к себе не пуская. Русь быстро оживала, приходила в себя. В Москву вернулось правительство. После взятия Смоленска возвращался и царь. Но его оберегали, упросили не ехать в столицу, на некоторое время остановиться в Вязьме, туда привезли и семью Алексея Михайловича.

    А русские отряды и без государя разошлись по Белоруссии, овладели Гомелем, Чичерском, Речицей, Жлобином, Рогачевом. Всего же в кампании 1654 г. царские ратники заняли 33 города! Но зимой в ту пору воевали редко. От холодов, непогод, болезней армии несли такие потери, что с ними не сравнились бы никакие битвы. Алексей Михайлович повелел разместить гарнизоны во взятых городах, а остальные части отвести на зимние квартиры, дворянам и детям боярским дозволил до весны разъехаться по поместьям. Фронт замер по линии Невель – Озерище – Витебск – Орша – Шклов – Могилев.

    По меркам XVII в. успехи царской армии были просто потрясающими. Варшава, Рим, Вена, были в шоке. От голландцев, шведов, датчан шли поздравления. А Константинопольский патриарх Паисий в ознаменование побед православного оружия прислал Алексею Михайловичу великую святыню, Влахернскую икону Пресвятой Богородицы, с которой византийский император Ираклий сокрушил в свое время Персию. Царь, в свою очередь, награждал отличившихся командиров. Как водилось на Руси, их повышали в чинах, прибавляли оклады, жаловали золотыми кубками или шубами с царского плеча. Иноземцы не понимали таких наград, удивлялись – как же это, за подвиг или взятый город дают всего лишь шубу? Но государевы шубы и кубки не были обычной одеждой или посудой, они служили аналогом орденов. Их записывали в разрядные книги, кубки выставляли в доме на видном месте, а шубы надевали в самых торжественных случаях, как наглядное свидетельство воинской доблести.

     27. ПАТРИАРХ НИКОН.

    После смерти царевича Дмитрия у государя рождались дочери – Марфа, Евдокия, а наследника не было. Алексей Михайлович с супругой истово молились, делали богатые вклады в монастыри, ездили в паломничества по святым местам. Никон обычно сопровождал царя, становился на молитвы вместе с ним, наставлял к покаянию во грехах. Но своими наставлениями подталкивал его в ту струю, которая требовалась самому Никону. Главными грехами оказывались недостаточное почтение к патриарху, те или иные дела, совершенные вопреки его мнению. “Собинный друг” прочно забирал государя под собственное влияние. Когда в 1654 г. наконец-то родился сын, Алексей Алексеевич, царь был искренне благодарен патриарху. Значит, правильно советовал, помог отмолить грехи.

    Никон прекрасно разбирался и в политических, в хозяйственных вопросах. Отправляясь на войну, Алексей Михайлович без колебаний передал ему все гражданские дела, предоставил почти царские полномочия. Патриарх все больше входил во вкус власти, да и сам вел себя как могущественный вельможа. Иностранцы отмечали, что он “живет хорошо и охотно шутит”. Остроумно любезничал с дипломатами, расплывался в улыбке перед перекрещенной лютеранкой, просившей благословения: “Прекрасная девица, я не знаю, должен ли я сначала поцеловать тебя или сначала благословить”.

    Но шутил Никон далеко не со всеми. Высокомерный, крайне самоуверенный, он имел обыкновение рубить сплеча, и тогда другим людям тоже становилось не до шуток. Война шла своим чередом, а патриарх развернул кампанию по “исправлению  нравов”. От каждого прихожанина требовалось ежедневно проводить в церкви не менее четырех часов, категорически запрещались пьянство, азартные игры, блуд, сквернословие. Патриарх значительно увеличил штаты своих слуг, они разъезжали по городам, рыскали по улицам, базарам. Доносили о замеченных непорядках, арестовывали нарушителей для наказания. Особенно досталось служителям церкви. Если попадался нетрезвый священник, его ждали тюрьма, ссылка или лишение сана. Настоятелей монастырей и монахов, уличенных в тех или иных проступках, заковывали в колодки, отправляли в сибирские обители.

    Эпидемия чумы добавила новые проблемы. Когда болезнь входила в дом, люди уже не надеялись остаться в живых, постригались в монахи, а то и принимали схиму. Многие жертвовали имущество церкви. Но осенью, как уже отмечалось, заболевшие стали выздоравливать. Мужья и жены, поспешившие постричься, хотели восстановить семьи, а у умерших остались наследники, оспаривали пожертвования. Но Никон, вернувшись в Москву, наотрез отверг все ходатайства. Что отдано церкви, должно принадлежать ей, кто постригся пусть уходят в монастыри. Москвичи взбунтовались, поднялись в защиту разлучаемых супругов. Кричали: “Кого Бог вязал, того и схима не развяжет!” Нет, патриарх был неумолим. Дворянские и купеческие пары, превратившиеся в монахов и монахинь, вынуждены были покориться. Простолюдины предпочитали другой выход, вместе с женами ударялись в бега.

    Никон не забыл и о церковной реформе. Соглядатаи доносили – его “Память” не исполняется, священники спускают требования на тормозах, служат как привыкли. Тогда он созвал Освященный собор. Знал, что многие иерархи не согласны с ним, и поставил вопросы довольно хитро. Не упоминал о перстосложении и других расхождениях в русских и греческих обрядах, а сформулировал в самом общем виде – надо ли исправлять книги и обряды по “старым славянским и греческим” образцам. На такой вопрос собор ответил положительно: разумеется, надо. Но Никон заодно не преминул показать, что никакого инакомыслия не потерпит. Коломенский епископ Павел начал было с ним спорить о земных поклонах. Патриарх пресек это мгновенно, прямо с собора отправил его в заточение.   

    Никон всех приучал, он – высшая власть, и перечить ему противопоказано. Но самого его заносило то в одну, то в другую сторону. В Москву стали прибывать пленные белорусы, они служили по греческим правилам, крестились тремя перстами, тем не менее, патриарх счел их веру “испорченной” и велел перекрещивать. А перед русским духовенством он теперь оперировал решением собора. Но регулировал церковь не по “старым славянским и греческим” образцам, а только по греческим. Открыто выступать против Никона иерархи уже не смели. Однако они попытались действовать в обход патриарха. Составили коллективное послание Константинопольскому патриарху Паисию и предложили ему выступить арбитром. Перечислили 28 основных пунктов, вызыващих разногласия, просили высказать по ним не только свое личное, а соборное мнение греческой церкви.

    Паисий оказался в затруднительном положении. Ведь нововведения Никона полностью соответствовали греческим канонам. Но партиарха встревожили методы московского коллеги. Паисий был мудрым и многоопытным пастырем, по роду нелегкого служения в Стамбуле ему постоянно приходилось контактировать со священниками разных народов, с иноверцами. Он хорошо понимал, насколько деликатна духовная сфера, и представлял, до какой беды может довести буря, поднятая Никоном. Паисий попытался быть миротворцем, смягчить страсти. Он собрал 24 митрополита, ряд богословов и архимандритов самых знаменитых монастырей. Выработали ответ не по конкретным пунктам, а по сути реформ в целом. Разъясняли, что Церковь требует единообразия, но только в главном, а в мелочах расхождения вполне допустимы и терпимы.

    Никона с его размахом и тягой к крайностям греческое заключение совершенно не устроило. Но он нашел себе другого арбитра. Россия традиционно помогала зарубежным православным церквям, и в 1655 г. в Москву приехал за “милостыней” Антиохийский патриарх Макарий. По своему складу он был скорее сановником от церкви, чем ее служителем – хитрым, льстивым, корыстолюбивым. Патриарха сопровождал племянник, епископ Алеппский, и его дневник заполнен сплошным нытьем, как русские таскали их с дядей по святым местам, монастырям, богадельням, какие долгие службы у русских, и приходится не сидеть, а стоять. “Если кто-то желает укоротить свою жизнь лет на 5 или 10, пусть отправится в Москву в качестве религиозного деятеля”. Но денежки-то получить хотелось, поэтому вслух нахваливали, терпели.

    А Макарий смекнул, что ради пущих щедрот надо подмазаться к