Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РОССИЙСКАЯ ГОРОДСКАЯ И ОБЛАСТНАЯ ГЕРАЛЬДИКА XVIII-XIX ВВ
    Н. А. СОБОЛЕВА


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • О книге
  • Введение
  • Территориальная геральдика XV в. Эмблемы, символы и петровская Россия
  • Учреждение Герольдмейстерской конторы и начало ее деятельности по созданию городских гербов
  • Развитие территориальной геральдики во второй трети XV в.
  • Реформы 70-80-х годов XV в. и городское герботворчество
  • Территориальная геральдика XIX в.
  • Правительственные мероприятия по реорганизации Герольдии
  • Деятельность государственных учреждений и частных лиц по созданию территориальных гербов
  • Территориальные гербы в системе символов царской России
  • Символика российских городских гербов
  • Символика эмблем XVI в.
  • Символика эмблем XVII в.
  • Символика эмблем XV-XIX вв.
  • Таблица 1. Территориальные эмблемы XVI-XVII вв.
  • Таблица 2. Территориальные эмблемы XVII в. сибирских городов и острогов.
  • Таблица 3. Территориальные эмблемы, фигурирующие в качестве «старых» российских городских гербов
  • Заключение
  • Принятые сокращения

    О книге

    Соболева Н.А. "Российская городская и областная геральдика XV-XIX вв".
    Академия наук СССР институт истории СССР
    Соболева Н.А. "Российская городская и областная геральдика XV-XIX вв". Издательство «Наука». Москва 1981
    Ответственный редактор Буганов В.И. С 10602-176 -53-81 0503000000
    042(02)-81
    Издательство «Наука», 1981 г.
    Надежда Александровна Соболева "Российская городская и областная геральдика XV-XIX вв".
    Утверждено к печати Институтом истории СССР Академии наук СССР
    Редактор издательства Левина С.А.
    Художник Дорохова Э.А.
    Художественный редактор Власик Н.Н.
    Технический редактор Кунина Э.Л.
    Корректоры Агапова Л.С., Лаврова О.В.
    ИБ № 22142
    Сдано в набор 09.01.81. Подписано к печати 28.05.81 Т-10217. Формат 60X901\16. Бумага типографская № 1
    Гарнитура обыкновенная новая. Печать высокая
    Усл. печ. л. 16,5. Усл. кр. - отт. 17,3. Уч. - изд. л. 19,5
    Тираж 27000 экз. Тип. зак. 156
    Цена 1 р. 30 к.
    Издательство «Наука»
    117864 ГСП-7, Москва, В-485, Профсоюзная ул., 90
    2-я типография издательства «Наука» 121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10

    В монографии рассматривается ряд специальных вопросов: изучается возникновение в России городских гербов, анализируются эмблемы, составляющие гербы, выясняется значение городского герба как исторического источника и т. д. Вопрос о создании городских гербов прежде всего увязывается с политикой самодержавия в отношении городов, значительно изменявшейся в течение XV—XIX вв. Широко затронуты вопросы идеологии, духовной жизни и культуры русского общества.

    Издательство "Наука"

    Введение

    В заглавии настоящей работы фигурирует термин «геральдика» который в существующей исторической литературе понимается неоднозначно, а поэтому заслуживает некоторого пояснения. Понятие «геральдика» ассоциируется в настоящее время с представлением о вспомогательной исторической дисциплине, предметом изучения которой являются гербы. Предполагается, что слово «геральдика» происходит от слова «герольд»*, в чью обязанность входило описывать герб рыцаря, участвующего в турнире. В результате герольдами выработались точные правила позволяющие не только четко «прочитать» герб, но и составить его, используя соответствующие приемы. Исходя из этого, в понятие «геральдика» должен, скорее, быть введен момент не столько изучения герба, сколько правильности (по особым правилам) его составления.

    *(Герольд - должностное лицо, состоявшее при дворах владетельных особ в средневековой Европе, которое выполняло ряд обязанностей дипломатического характера, в то же время было распорядителем придворных торжеств и церемоний, руководило рыцарскими турнирами, выступало посредником в поединках рыцарей, наблюдая, чтобы поединки проходили строго по правилам, и т. д. (Арсеньев Ю. В. Геральдика. М., 1908, с. 33).)

    Действительно, в традиционном понимании геральдика представляет собой единство двух дефиниций: геральдика — дисциплина, изучающая гербы, историю их возникновения и использования; в то же время геральдика — это еще и наука о составлении герба, предусматривающая систему специальных знаний о форме, композиции изображения, цветах герба и в соответствии с этими знаниями его художественное воплощение, наука, граничащая с искусством. Подобное определение термина «геральдика» не исключает употребления этого слова применительно к несколько иным понятиям, в основе которых находится определенный знак — герб. В частности, термин «геральдика», по нашему мнению, может быть употреблен в собирательном значении для названия исследования, посвященного систематическому изложению материала, содержащего сведения об определенной группе гербов («дворянская геральдика», «русская геральдика», «советская геральдика»). В таком аспекте использован термин «геральдика» и в заголовке настоящей работы, представляющей собой исследование территориальных гербов и института городского герба, существовавшего в Российской империи.

    До Великой Октябрьской социалистической революции геральдическое искусство, выражавшееся в составлении дворянских и территориальных гербов, превалировало в отечественной геральдике, наука же развивалась главным образом по линии сбора сведений о гербах и публикации отдельных гербов. Поскольку, с одной стороны, центральное место в дореволюционных геральдических работах отводилось личным гербам в силу господствующего в дореволюционной исторической науке дворянско-охранительного направления, с другой — основную роль играло все-таки непосредственное герботворчество, а герб воспринимался уже в XIX в. как архаичный институт, но санкционированный правительством и имеющий права гражданства в России, то по отношению к геральдике как научной дисциплине в русском обществе наблюдалось некоторое скептическое отношение. Однако в особенности после выхода книги А. Б. Лакиера* значение изучения гербов в их историческом развитии признавалось многими исследователями.

    *(Лакиер А. Б. Русская геральдика. СПб. 1855.)

    Для советской исторической науки в последние десятилетия характерно успешное развитие ряда вспомогательных исторических дисциплин, которое находится в соответствии с разрешением одной из важнейших задач, стоящей перед историками, — расширением источниковой базы научного исследования, в основе которого должна лежать исчерпывающая совокупность самых разнообразных источников. В этом плане изучение территориальных гербов, составляющих предмет вспомогательной исторической дисциплины — геральдики, отвечает потребностям исторической науки, в которой в настоящее время, в частности, чрезвычайный интерес и внимание ученых вызывает проблема русского города.

    Социально-политическая действительность, как известно, влияет на основные тенденции, наблюдающиеся в определенный период в исторической науке. В современной советской действительности большое распространение получили символы, эмблемы, различного рода знаки. Среди широких слоев нашего общества возник интерес к гербам городов, который выразился в стремлении ознакомиться с существовавшими когда-то городскими гербами, в выпуске и коллекционировании значков с дореволюционными гербами городов, в создании на общественных началах комиссий для утверждения герба того или иного города, в появлении многочисленных статей в периодической печати о городском знаке. В целом это, несомненно, положительное явление в нашей жизни, своеобразное проявление любви к прошлому своего народа, к истории края, города, которое свидетельствует о развитии духовной жизни, культуры нашего народа. Однако возрождение одной из наших традиций — создание городского символа — протекало стихийно. В результате составления гербов несведущими людьми возникали эмблемы, в искаженном виде трактующие русскую старину. Слепое увлечение стариной вело к тому, что широко пропагандировались дореволюционные гербы с монархическими символами и атрибутами на том только основании, что они «старые».

    Подобная стихийность в подходе к проблеме городского знака и столь вольное обращение с таким памятником прошлого, каким является городской герб, обязывали историков с научных позиций осветить в печати вопросы геральдики. Таким образом, возродившееся «геральдическое художество», возникшее независимо от научного состояния геральдики — вспомогательной исторической дисциплины, явилось толчком к развитию последней, определению аспекта геральдического исследования. В известной мере оно способствовало и постановке темы настоящей работы, поскольку степень изученности вопроса о территориальных гербах оставляла желать лучшего. Возникновение и существование в России городских гербов как явление в целом, анализ эмблем, составляющих гербы, изучение значимости городского герба как исторического источника — все эти моменты почти не привлекали внимания ученых. Между тем городские гербы, как и всякий герб, — это не только произведения искусства, так или иначе влияющие на наши эмоции; они часть нашей истории, и изучение их вкупе с документами, которые освещают возникновение и использование гербов, будет способствовать увеличению наших знаний по ряду вопросов социально-политической истории России (об истории развития городов, о деятельности центральных государственных учреждений, о политике верховной власти по отношению к местной). Исследование городских гербов представляет интерес в плане изучения явлений идеологического порядка, духовной жизни и культуры русского общества.

    Данная работа является первым опытом постановки в широком плане вопросов отечественной территориальной геральдики с момента возникновения в России официального учреждения, ведавшего созданием гербов, — Герольдмейстерской конторы в 1722 г. до 1917 г.

    Состояние источников позволяет автору сосредоточить основное внимание на освещении двух моментов: политики правительства в отношении городских гербов и практики их создания в Герольдии. Рассматривается вопрос и о статусе городского герба в общественной жизни России XV—XIX столетий.

    В работе также будет сделан анализ изображений всех известных русских дореволюционных городских гербов с целью выяснения времени их появления, проведена систематизация сюжетов изображений и выявлены мотивы, способствующие возникновению в гербе того или иного символа. На этой базе будет строиться и вывод о ценности данного герба как исторического источника. Вместе с тем на основе исследования гербовых изображений, архивных документов, относящихся к созданию и использованию городских гербов, а также в результате анализа русской и зарубежной литературы, посвященной эмблемам и городской символике, автор стремится реконструировать картину развития русских территориальных гербов в целом.

    Работа строится на самом различном Материале. В основе ее лежит архивный материал, отражающий деятельность Герольдмейстерской конторы, или Герольдии, впоследствии Департамента герольдии в области городской геральдики, в той мере, в какой он сохранился в фондах названных учреждений в архивных собраниях Москвы и Ленинграда.

    Наряду с неопубликованными источниками использовались всевозможные издания документов, прежде всего законодательные акты, фиксирующие внимание на гербах, печатях, деятельности соответствующих учреждений.

    Полноценным источником являлись также рисунки гербов, как опубликованные, так и хранящиеся в различных архивных фондах, изображения эмблем и гербов на всевозможных памятниках материальной культуры, а также их реестры, описания.

    * * *

    Научной литературы по геральдике России существует немного. Территориальные гербы в целом не составили предмета специального изучения. Уже вскоре после Великого Октября один из исследователей этих памятников прошлого справедливо отмечал: «История русских территориальных гербов остается до сих пор совершенно неисследованной»*.

    *(Тройницкий С. Н. О гербе смоленском. - Известия Российской Академии истории материальной культуры. Пг., 1921, т. 1, с. 345.)

    Основополагающий труд по отечественной геральдике, опубликованный в середине прошлого века Лакиером, впервые познакомил русского читателя с историей возникновения и создания национальных гербов, в том числе и городских. Общая историческая концепция автора этого труда вполне соответствовала уровню развития русской официальной исторической науки середины XIX в., что наложило отпечаток на постановку вопроса о российских гербах в целом. Отношение к истории русского города, базирующееся на утвердившемся к этому времени мнении о неорганичности городского развития России, по-видимому, может объяснить диспропорцию, которая наблюдается у Лакиера при изложении им материала по дворянской и городской геральдике: детальный разбор дворянских гербов и печатей противостоит краткому обзору в одной главе самых общих сведений о российских городских гербах. Автор ограничивается констатацией факта их существования в Российской империи, не придавая им значения института и не ставя процесс их возникновения и эволюции в связь с историческим развитием государства.

    Поскольку монография Лакиера явилась первым научным трудом по отечественной геральдике, последующие исследователи, приняв за исходные основные положения автора, продолжали работать в том же ключе, т. е. максимум внимания уделялось изучению дворянских гербов, историография которых довольно значительна по объему в отличие от прочих геральдических сюжетов.

    Дворянско-охранительное направление, занимающее привилегированное положение в официальном историческом исследовании XIX в., сыграло существенную роль в формировании общего направления геральдического исследования Лакиера. Рассуждая о гербах как знаках отличия, автор в определении герба исходит из ассоциации герба и дворянства: «Гербы суть знаки отличия дворянских родов»*, вместо того чтобы беспристрастно проанализировать этот знак и дать безотносительную к принадлежности герба формулировку, вскрывающую его суть.

    *(Лакиер А. Б. Указ. соч., с. 6.)

    В рецензии на работу Лакиера Н. Г. Чернышевский отмечал, что автор преследовал цель создать практическое руководство «для составления гербов тем лицам, которые вновь приобретают дворянство или, принадлежа к старинному дворянству, еще не имеют гербов»*. Действительно, значительное место в труде Лакиера отводится так называемой теоретической геральдике — правилам составления герба. Ратуя за отечественную геральдику, автор тем не менее не может не признать, что форма герба заимствована Россией из Западной Европы, и, излагая теорию геральдики, он перечисляет все те правила, из которых складывалось геральдическое искусство на протяжении ряда столетий в странах Западной Европы**. Его примеру следуют и другие русские авторы геральдических сочинений: почти все более или менее крупные работы по геральдике*** включают обязательное изложение теоретических моментов, что, несомненно, объяснялось практическими потребностями ввиду официально продолжающегося процесса герботворчества в Российской империи. Не случайно в одной из рецензий на работу «Русская геральдика» подчеркивалось, что хотя до Лакиера не было даже попыток «ученым образом» разрешить данный вопрос, однако «многим желалось бы свой герб внести в науку русской геральдики. При таком положении дела, труд г. Лакиера не может не заслуживать особенного внимания»****.

    *(Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1949, т. II, с. 652.)

    **(Эти правила предусматривали наличие в гербе определенных составных частей (щит, шлем, корона, нашлемник, намет, щитодержатели, девиз, мантия, украшения вокруг щита), из которых главной являлся щит, остальные элементы могли отсутствовать полностью или частично. Одно из правил геральдики — правую и левую стороны щита определяют от лица, якобы несущего щит, т. е. обратно зрителю. На щите, или на поле щита, целом, а также разделенном особым образом на различные части, располагались всевозможные гербовые фигуры, которые согласно правилам геральдики давались в условной трактовке. При всем разнообразии фигур они подразделялись на геральдические (их меньшинство) и негеральдические (огромное количество). По геральдическим правилам все живые существа должны изображаться в правую геральдическую сторону, т. е. влево от зрителя.

    Для изображения гербов в геральдике приняты определенные цвета (финифти), металлы, меха, рисуемые соответствующими красками. Цветов было в основном пять: красный, голубой, зеленый, пурпуровый, черный. Металлы: золото (изображалось золотой или желтой краской), серебро (изображалось серебряной, белой красками или не отмечалось никакими знаками). Меха: горностай, беличий. Одно из главных правил геральдики — металл на металл и финифть на финифть не накладываются.

    Особая терминология и правила существовали при описании герба. Таковы вкратце основные моменты теоретической геральдики.)

    ***(Винклер П. П. фон. Гербы городов, губерний, областей и посадов, внесенные в «Полное собрание законов Российской империи за 1649—1900 гг.» СПб., 1900; Арсеньев Ю. В. Указ. соч.; Лукомский В. К., Типольт Н. А. Русская геральдика. Пг., 1915.)

    ****(Попов А. Н. Разбор сочинения А. Лакиера «Русская геральдика». — Журнал Министерства народного просвещения, 1855, № 2, с. 63—64.)

    Другой аспект официального направления в русской историографии середины XIX в. — подчеркивание самобытности исторического пути России, исконности существования прежде всего такого института, как самодержавная власть государя, а также многих других, — нашел отражение у Лакиера в виде концепции древнего происхождения русских гербов, неразрывной связи древних печатей и появившихся впоследствии гербов*. Стремление автора во что бы то ни стало обнаружить в древней русской жизни «начала и основания» ряда гербов увело его от окончательного и всестороннего анализа понятия «герб», не позволило дать объективную оценку гербу как таковому и с этих позиций рассматривать эволюцию института герба в Русском государстве. Лакиер считал, что основные признаки герба, отличающие его от прочих символических изображений, заключаются в следующих положениях: 1) чтобы составление герба было подчинено строгим правилам науки, утверждено практикой и давностью употребления, 2) чтобы герб, правильно составленный, правильно переходил по наследству по прямой нисходящей линии**. Во-первых, как видим, в данном определении герба наблюдается все та же ранее отмеченная тенденциозность — имеется в виду конкретно дворянский герб. Во-вторых, настораживает нарочитость отсутствия в подобной трактовке понятия «герб» правового момента, а именно утверждение (возможно, лишь фиксация) герба верховной властью, что давало его владельцу (будь то индивид, территория и пр.) определенные привилегии. Признание этого аспекта в понимании герба означало бы, что гербы в России — явление позднее.

    *(Против этого утверждения Лакиера выступили рецензенты еще при жизни автора. А. Н. Попов, проанализировав материал книги «Русская геральдика», писал: «Что касается древних печатей наших, мы не можем не заметить, что между ими и гербами нашими нет никакой исторической связи» (Попов А. Н. Указ. соч., с. 70). Сомневался в преемственности древних грузинских эмблем и последующих гербов также М. И. Броссе (Несколько замечаний академика М. И. Броссе на книгу г. Лакиера «Русская геральдика». — В кн.: Двадцать пятое присуждение учрежденных П. Н. Демидовым наград. СПб., 1856, с. 103—105).)

    **(Лакиер А. Б. Указ, соч., с. 32.)

    Итак, определенная направленность, тенденциозность, соответствие официальной доктрине (возвеличивание русского дворянства, самобытности и исконности существующих в XIX в. государственных институтов, прежде всего самодержавия, великодержавные тенденции и т. д.) — главная причина отсутствия в монографии Лакиера четкого определения понятия «герб», его отличия от печати, анализа становления и эволюции в Русском государстве дворянских и городских гербов, формирования института герба, причин его возникновения и развития и др. Таким образом, эта внушительная монография, несмотря на ряд ценных фактических сведений, содержащихся в ней, по своей идейной направленности в настоящее время в значительной степени устарела, в силу чего не могла сыграть заметной роли при исследовании материала, изложенного в данной монографии.

    В последующих работах, освещающих вопросы геральдики, понятие герба раскрывается более детально. Так, Ю. В. Арсеньев предлагает следующую формулировку герба: «Гербами называются особые фигуры или символические изображения, представленные на основании известных, точно определенных правил и служащие постоянными отличительными знаками отдельному лицу, роду, сообществу или учреждению, а также городу, области или целому государству». Далее автор подчеркивает: «Такие изображения даже в том случае, когда они служат отличительными знаками, еще не соответствуют отсюда тому, что мы разумеем под словом герб; таковым отличительный признак становится лишь в том случае, если он утвержден за известным лицом, фамилиею, сообществом и т. д. высшею государственною властью как постоянный и неизменный, т. е. когда пользование таковым является известным исключительным правом»*. Несколько ранее этот аспект в определении герба выделял П. П. Винклер: «Гербом называется символическое изображение, составленное на основании точных законов и утвержденное верховной властью»**. В подобном понимании герб трактуется различными авторами во многих справочных изданиях, опубликованных как в дореволюционный период, так и в советское время***.

    *(Арсеньев Ю. В. Указ. соч., с. 100—101.)

    **(Винклер П. П. фон. Указ. соч., с. 2.)

    ***(Черепнин В. Герб. Геральдика. — В кн.: Энцикл. словарь/Гранат. 7-е изд. СПб., 1912, т. 13, с. 374; Лукомский В. К. Гербоведение и герб. — В кн.: Новый энцикл. словарь/Брокгауз и Ефрон. СПб., 1913, т. 13, с. 154; Он же. Геральдика. — В кн.: БСЭ [1-е изд.]. М., 1929, т. 15, с. 423; Дунин-Борковский К. И. Герб. — В кн.: Энциклопедия государства и права. М., 1925, т. 1, с. 413.)

    Рассматривая вопросы истории развития и становления геральдики как науки, старейшина советских геральдистов В. К. Лукомский констатировал, что научной истории происхождения и развития гербовых знаков как социального явления, порожденного условиями общего исторического процесса, пока не создано*. В этой связи Лукомский ставил вопрос об изучении генезиса и установлении этапов развития самых различных знаков, принятых на отдельных ступенях развития человеческого общества. На этом фоне четко должен был выделиться особый знак — герб, определение которого в том же самом плане, что и вышеприведенные, встречается в ряде его работ**. Лукомский без тени сомнения рассматривал герб как продукт средневековой эпохи; по его мнению, в Русском государстве о гербах можно говорить не ранее XVII в***.

    *(Лукомский В. К. Гербовая экспертиза: (случаи и способы применения). — Архивное дело, 1939, № 1/ /49, с. 46.)

    **(Лукомский В. К. Гербовая экспертиза, с. 47; Он же. Герб как исторический источник. — Краткие сообщения Института истории материальной культуры. М., 1947, вып. 17, с. 49.)

    ***(Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России. СПб., 1911, с. 6; Лукомский В. К., Типольт Н. А. Указ. соч., с. 1.)

    Несмотря на более или менее четкие представления о понятии «герб», а вследствие этого вывод о довольно позднем появлении гербов в России, утвердившиеся в отечественной историографии, в литературе бытует концепция о наличии русских городских гербов с глубокой древности. Эту точку зрения высказал А. А. Ураносов. По его мнению, говорить о городских гербах Руси можно начиная с XII в. Ссылаясь на работы известных советских ученых, Ураносов называл гербы древнейшими знаками собственности: «Гербами называются знаки собственности, т. е. особые эмблемы, имеющие наследственный характер и являющиеся постоянными отличительными знаками государства, города, учреждения, дворянского рода и т. д.»*. Ураносов смешал два вопроса: исторические корни городских гербов и время их реального появления. Ведь, разбирая вопрос о княжеских знаках собственности, Б. А. Рыбаков считает их знаками достоинства и лишь как бы «своего рода гербом», замечая, что княжеские знаки собственности «называют также гербами, родовыми знаками»**. А. В. Арциховский тоже далек от того, чтобы признавать наличие гербов на Руси в ранний период: «Нет пока оснований утверждать, что Владимирская Русь знала гербы в полном смысле этого слова, установленные и узаконенные»***; он пишет лишь о стойкости геральдических эмблем и выводит их из местных традиционных обозначений, сформировавшихся, по его мнению, в глубокой древности.

    *(Ураносов А. А. Русские областные и городские печати и гербы: Автореф. дис. ... канд. ист. наук. М., 1953, с. 25.)

    **(Рыбаков Б. А. Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси X—XII вв. — В кн.: Советская археология. М., 1940, кн. VI, с. 229—230, 235.)

    ***(Арциховский А. В. Древнерусские областные гербы. — Учен. зап. МГУ, 1946, вып. 93, История, кн. 1, с. 55.)

    Трактовка герба, предложенная Ураносовым, по-видимому, предполагает для городского герба (старых удельных городов) его аналогию с княжеским знаком собственности — с княжеской печатью, гербом. Подобный взгляд на гербы старых удельных городов не нов — его высказывал еще Винклер. Однако анализ конкретного материала опровергал это предположение*.

    *(Воронин Н. Н. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI в. — В кн.: Краеведческие записки. Ярославль, 1960, вып. 4, с. 91.)

    Разногласия о времени возникновения в России городских гербов усугубляются и нерешенностью вопроса о совпадении либо различии понятий «городская печать» и «городской герб». Н. Ф. Демидова утверждает, что они отождествляются в начале 20-х годов XV в.: «Именно с этого момента вопрос об изготовлении городских печатей стал частью вопроса о создании гербов городов»; изображения, помещенные в Титулярнике 1672 г., она рассматривает как печати городов и областей, геральдические эмблемы*. Напротив, в учебном пособии по сфрагистике и геральдике они названы гербами городов и областей, печати многих областей XVI в. также именуются гербами (например, «гербом Вятки является лук со стрелой»). Такой герб изображен на государственной печати Ивана IV с надписью: «печать вятьцкая»**.

    *(Демидова Н. Ф. Русские городские печати XV в. — В кн.: Города феодальной России. М., 1966, с. 518—519; см. также: Она же. Старинный герб города Уфы. — В кн.: Из истории феодализма и капитализма в Башкирии. Уфа, 1971; Она же. Отражение политики русского правительства в Башкирии в гербах и печатях ее городов XVII—XV вв. — В кн.: Южноуральский археографический сборник. Уфа, 1973, вып. 1.)

    **(Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Русская сфрагистика и геральдика. 2-е изд. М., 1974, с. 136, 148.)

    Недостаточная научная разработка понятийных моментов по проблеме монографии, к сожалению, не восполняется конкретными исследованиями гербов отдельных городов. Лукомский только однажды обратился к сюжетам городской геральдики*, хотя архивные материалы, сохранившиеся в его личном фонде, свидетельствуют о его намерении уделить городским гербам особое внимание**. Можно назвать лишь несколько статей, в которых гербы тех или иных русских городов разбираются с научных позиций***. В ряде случаев в разное время увидели свет небольшие информативного плана статьи, в которых констатировались факты наличия у того или иного города герба. Особенно характерны эти статьи и заметки для различных «Губернских ведомостей» второй половины XIX — начала XX в.

    *(Лукомский В. К. К вопросу о происхождении смоленского герба. — Труды Московского гос. историко-архивного института, М., 1946, т. 2.)

    **(Центральный государственный исторический архив Р, ф. 986, оп. 1, д. 31, 34, 41. (Далее: ЦГИА Р).)

    ***(Сахаров И. П. Записки о русских гербах. СПб., 1856, 1. Московский герб; Тихомиров И. А. О некоторых ярославских гербах. — Труды третьего историко-археологического съезда, Владимир, 1909; Тройницкий С. Н. О гербе смоленском; Некрасов А. И. О гербе суздальских князей. — В кн.: Сборник Отдела русского языка и словесности АН Р. Л., 1928, т. I, вып. 3.)

    Функциональная однозначность городского герба, отражающего определенное положение города в обществе и определенное городское устройство, исключает возможность рассматривать проблему возникновения и эволюции института городского герба в Русском государстве изолированно, в отрыве от общеевропейского процесса создания гербов, в частности городских. В этой связи представляется необходимым ознакомление с постановкой и решением вопросов о городских гербах современными западноевропейскими исследователями.

    В числе самых сложных и важных вопросов, возникающих в рамках изучения института гербов как исторического явления, современные западноевропейские исследователи называют вопросы времени появления, развития, функций городских гербов. Несмотря на обширную литературу, посвященную городским гербам, эти вопросы в достаточной степени еще не исследованы и в настоящее время ставятся на повестку дня историками ряда стран*. Изучение городских гербов становится актуальной проблемой отчасти как результат общего увеличения интереса к вспомогательным историческим дисциплинам и их роли в современном историческом исследовании (городские гербы, в частности, рассматриваются как важнейший источник при решении вопроса о начале возникновения городов и других населенных пунктов**, исследуются в связи с постановкой проблемы о «комплексной функции городов и их отдельных групп в средневековом обществе»***, при решении вопросов о правовых взаимоотношениях внутри города, а также между городом и его владельцем**** и т. п.), отчасти в связи с развивающейся в последние годы во многих странах мира тенденцией символизировать города при помощи геральдических знаков*****.

    * (Kuczynski S. К. Niektore zagadtnienia symboliki heraldycznej na tle funkcjonowania herbu jako znaku. — In: Problemy nauk pomocniczych historii. Katowice, 1973, II, s. 42; Hlavaсек I. К pocatkum mestskych erbu ve Stfedni Evrope. — Ibid., s. 45; Novy R. Pocatky znaku ceskych mest. —-In: Sbornik archivnich praci. Praha, 1976, c.2.)

    **(Novak J. Slovenske mestske a obecne erby. Bratislava, 1972, s. 5.)

    ***(Hlavacek 1. Op. cit., s. 46.)

    ****(Ruda V. a kolektiv. Znaky severoceskych mest. Most, 1970, s. 14—15.)

    *****(Vajay Sz. Varosi cimerek korszerü megujitasa. — In: Leveltari Közlemenyek. Budapest, 1972, sz. 1, s, 97—110.)

    В каком же аспекте рассматривается и как решается проблема городского герба? Имеющаяся в нашем распоряжении зарубежная литература позволяет познакомиться с постановкой этих вопросов.

    Городской герб — явление социальное; как и всякий герб, он развился в феодальном обществе. Это положение в настоящее время не вызывает сомнения у историков. Спор о том, что собой представляет городской герб — обычай, продукт культуры или в нем заложены и правовые начала, также более или менее разрешен. В новейших исследованиях герб рассматривается как символ городского самоуправления, а чехословацкий ученый Р. Новы считает, что это «привилегия, особый вид свободы в феодальном значении слова, признание которой входило в компетенцию верховной власти» *.

    *(Novy R. Op. cit., s. 412.)

    Дискуссионным в настоящее время является вопрос о хронологических рамках начального момента существования городского герба*. Представители старшего поколения геральдистов, отождествляющих городскую печать и герб**, относят их массовое распространение к X в., т. е. ко времени возникновения и широкого использования городской печати. Это положение вы зывает возражение у многих современных исследователей городских гербов. Расширение источниковой базы, привлечение широкого круга как письменных, так и вещественных источников с изображением городского герба позволяют им не связывать возникновение городских гербов с каким-то определенным промежутком времени, а рассматривать как временной процесс, неоднозначный для различных городов Западной Европы.

    *(См. об этой дискуссии: Novak J. Op. cit, s. 29—30; Hlavacek 1. Op. cit., s. 46—47.)

    **(См., например: Hildebrandt A. M. Wappenfibel. 14. Aufl. Gоrlitz, 1943, S. 30, 69; Galbreath D. L. Handbuchlein der Heraldik. Lausanne, 1948, S. 42; Gumowski M. Herby miast polskich. Warszawa, 1960, s. 11—13, 75-76.)

    Городской герб трактуется как явление, в целом возникшее позднее, а не одновременно с рыцарским гербом. Зарождение его наблюдается на том уровне развития индивидуального герба, когда последний из средства идентификации превращается в родовой знак, передаваемый исключительно по наследству (конец X и особенно XIV в.)*, т. е. когда формируется право герба**, предоставляющее его владельцу определенные привилегии. Единичные упоминания о гербе города относятся к самому концу X в. (о гербе Нюрнберга, например)***, от первой половины XIV в. известий о городских гербах также дошло немного (по-видимому, это отражение реального состояния дела)****, во второй половине XIV в. этот процесс набирает темпы, а от XV в. дошло довольно много известий о городских гербах Чехии, Словакии, Австрии, Германии*****.

    *(Delort R. Introduction aux sciences auxiliaires de l'histoire. Paris, 1969, p. 257; Meurgey de Tupigny J. Heraldique. — In: L' Histoire et ces methodes. Paris, 1961, p. 741; Szymanski J. Nauki pomocnicze historii. Warszawa, 1976, s. 538-543.)

    **(Большую роль в оформлении этого права сыграл ученый-правовед XIV в. Bartolus de Saxoferrato и его «Tractatus de insigniis et armis» (о нем см.: Арсеньев Ю. В. Указ. соч., с. 42).)

    ***(Schafer R. Die Siegel und Wappen der Reichsstadt Nоrnberg. — In: Zeitschrift fur bayerische Landesgeschicbte. Munchen, 1937, Jg. 10.)

    ****(Hlavdcek I. Op. cit., s. 51.)

    *****(Об этом сообщают: Ruda V. a kolektiv. Op. cit.; Novak J. Op. cit.; Baumert H. E. Die Wappen der Stadte und Markte Oberosterreichs. Linz, 1958, S. 12; Hauptmann F. Wappenkunde. München; Berlin, 1914, S. 42; Renkhoff 0. Stadtwappen und Stadtsiegel — In: Festschrift Edmund E. Stengel. Munster; Koln, 1952. S. 58—59; Blaschke K. Siegel und Wappen in Sachsen. Leipzig, 1960, S. 38.)

    По мнению большинства современных исследователей, городской герб появился позднее, чем городская печать. Печать как необходимый компонент делопроизводства появляется уже на ранних этапах развития города и знаменует развитие городской администрации. Печать, как правило, несла изображение, которое отнюдь не всегда оставалось неизменным, не всегда становилось постоянным символом города, т. е. не являлось гербовым изображением*. В качестве изображения на печати мог использоваться герб владельца города, фигура святого — покровителя города или его патрона, в стилизованной форме иногда изображались сам город, стены, башни, ворота и т. д. Иногда эти изображения полностью или частично входят впоследствии в герб города**, порой же не имеют с городским гербом ничего общего.

    *(Hauptmann F. Op. cit., S. 41—42. В северочешском городе Мосте с 70-х годов X в. до второй половины XV в. существовало 9 видов городской печати (Ruda V. a kolektiv. Op. cit., s. 12). Первая печать города Брно ничего общего не имела с позднейшим гербом (Znaky a peceti jihomoravskych mest a mestecek. Brno, 1979, s. 19).)

    **(В гербе города мог появиться и знак собственности (Galbreath D. L. Op. cit., S. 42), если город заимствовал часть или весь герб владельца, а в гербе последнего употреблялся Hausmarken — личный знак, связанный с каким-либо владением (о них см.: Арсеньев Ю. В. Указ. соч., с. 91).)

    Таким образом, гербовое изображение не всегда совпадает с том, которое имелось на ранее существовавшей городской печати, однако с момента создания герба его изображение всегда помещается на печати города, так же как и на городских знаменах, ратуше, городских стенах и др.

    Основу разновременности возникновения городской печати и городского герба составляют разные этапы развития городской организации. Появление у города герба — это качественно новый момент в его развитии. Он знаменует определенные взаимоотношения между городом и его владельцем, верховным сюзереном, предоставление городу определенных привилегий, тех или иных прав, часто завоеванных городом (в мирной или вооруженной борьбе), т. е. в целом процесс геральдизации городов объясняется ростом их роли в жизни средневекового общества. Своей кульминации данный процесс достигает в XV в. Отсюда не следует, что городской герб исчезает из жизни общества, теряет с этого момента свои права.

    Напротив, широко распространяется обычай жаловать городам гербы, и превращение населенного пункта в город почти всегда совмещается с правом иметь герб (а также печать). Вместе с тем в этот процесс вносится уже элемент моды. Города, которым никогда официально не был пожалован герб, сами вводят его, помещая изображение печати на щит, и рассматривают как старый городской герб*, так что с XVI в. понятия «городской герб» и «городская печать» зачастую сливаются. Многие исследователи пишут, что в XVI в. городская геральдика теряет смысл в связи с изменением «общественной структуры», и совмещают это явление с «инфляцией» геральдики вообще**, с исчезновением гербов из военного обихода, концом «живой геральдики» и наступлением «бумажной»***.

    *(Hauptmann F. Op. cit, S. 42.)

    **(Ruda V. a kolektiv. Op. cit., s. 25; Дунин-Борковский К. И. Указ. соч., с. 413.)

    ***(Novak J. Op. cit., s. 19, 63; Арсенъев Ю. В. Указ. соч., с. 117.)

    В XVI—XVII вв. во многих странах Западной Европы появляются в большом количестве геральдические трактаты, разрабатываются правила общей композиции герба, определяются его обязательные элементы, систематизируются фигуры, вырабатывается специфическая терминология, вводятся условные обозначения пветов при помощи штриховки, оформляется символика цветов. В соответствии со вкусом той эпохи геральдике свойственна пышность, помпезность. Основные принципы дворянской геральдики переходят в городскую: городские гербы приобретают щитодержателей, короны. «Гербовая лихорадка» буквально захлестывает Европу, так что для упорядочения пользования гербами во многих государствах Европы были созданы специальные государственные учреждения (во Франции, Бельгии — в XVII в., в Пруссии — в начале XV в. и т. д.)*. В этих условиях учреждение городских гербов все больше приобретает черты традиционности, престижа: герб — предмет гордости горожан, о котором слагаются оды, пишутся стихи.

    *(Арсеньев Ю. В. Указ. соч., с. 44.)

    Анализ отечественной и зарубежной литературы по истории гербов позволяет всесторонне рассмотреть герб как особый знак, а именно опознавательно-правовой, конвенциональный, но составленный по определенным правилам, фиксированный верховной властью. По отношению к городскому гербу, основная функция которого была идентична функции всякого герба как знака, можно отметить, что он — показатель определенного развития городской организации и символ городского суверенитета, знаменующий предоставление городу определенных прав. Таким образом, городской герб находится в тесной связи с развитием городской организации; следовательно, эволюция городского герба обуславливается закономерностями развития той или иной страны.

    * * *

    Если говорить о Руси, то следует признать, что здесь еще в домонгольский период существовали эмблемы, которые могли превратиться в городские гербы. Так, известно изображение льва как личного знака владимиро-суздальских и галицких князей*, которое впоследствии становится главной фигурой в гербах Владимира и Львова. Монголо-татарское нашествие затормозило развитие эмблем и символов на Руси, однако не уничтожило их совсем. Об этом свидетельствуют многочисленные эмблемы на русских монетах XIV—XV вв., еще слабо изученные, эмблемы княжеских печатей, а также изображения на сохранившихся городских печатях**.

    *(Некрасов А. И. Указ. соч.; Вагнер Г. К. К вопросу о владимиро-суздальской эмблематике. — В кн.: Историко-археологический сборник: К 60-летию А. В. Арциховского. М., 1962; Лаппо-Данилевский А. С. Печати последних галичско-владимирских князей и их советников. — В кн.: Болеслав-Юрий II князь всей Малой Руси: Сборник материалов и исследований. СПб., 1907.)

    **(Ильин А. А. Классификация русских удельных монет. Л., 1940, вып. 1, с. 23—42, таблицы; Духовные и договорные грамоты великих и удельных князей XIV—XV вв. М.; Л., 1950 (описание печатей); Лихачев Н. П. Печати Пскова. — Советская археология, 1960, № 3; Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси X—XV вв. М., 1970, т. I—II.)

    Монголо-татарское иго сказалось и на эволюции русских городов XIV—XV вв., политический строй которых «не достиг такой зрелости и полноты, как в городах некоторых стран Западной Европы»*. Русское городское население в XIV—XV вв. не получило привилегированного правового положения. Усилившаяся центральная власть ликвидировала даже зачатки самоуправления городов. В этих условиях городские гербы как символы муниципальной автономии и свидетельства каких-то особых привилегий не могли получить распространения. Следовательно, отсутствие на Руси городских гербов в период, когда во многих западных странах это явление начинает расцветать, обусловлено особенностями ее исторического развития.

    *(Сахаров А. М. Города Северо-Восточной Руси XIV—XV вв. М., 1959, с. 201—202.)

    Создание Русского централизованного государства повлекло за собой возникновение общегосударственных эмблем, символизирующих территориальное единство бывших княжеств, объединенных под властью московского князя, а также могущество и суверенитет нового государства. Эмблемы — всадник, поражающий копьем дракона, и двуглавый орел с распростертыми крыльями — помещались на государственной печати, из них сложился русский государственный герб*(рис. 1).

    *(Подробнее о возникновении русских государственных эмблем см.: Соболева Н. А. О методике изучения сфрагистического материала XV—XV вв.: (Историографические заметки). — В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1976, вып. V.)

    Рис.1.
    Рис.1. Государственная печать Ивана : а — лицевая сторона; б — оборотная сторона

    В XVI в. в Русском государстве существовали территориальные эмблемы*. Они изображались в основном на печатях, скреплявших международные акты. Эмблемы покоренных прибалтийских земель были использованы при изготовлении печати Ливонской земли**(рис. 2), сделанной по приказанию Ивана IV в 1564 г. и приложенной к трактату, заключенному между Россией и Швецией: «а на печати клейно: орел двоеглавный, а у орла у правые ноги герб печать магистра Ливоньского, а у левые ноги герб печать Юриевского бискупа; около же печати подпись: «царского величества боярина и Вифлянские земли боярина и наместника и воеводы печать»». Употребление этой печати строго регламентировалось: ею запечатывались «грамоты перемирные с Свейским королем... и грамоты в ыные государьства»***. Композиция рисунка (двуглавый орел попирает лапами эмблемы, символизирующие присоединенные прибалтийские земли) такова, что не может вызвать сомнения в предназначении печати, которая должна была иллюстрировать успехи русского царя в Ливонской войне. По-видимому, для создателей печати эта задача была основной, поэтому изображения гербов завоеванных областей не отличались большой точностью: эмблемы не соответствуют в деталях гербам Ливонского ордена и Дерпта. В 1565 г. по приказанию Ивана IV была сделана новгородская печать, на которой изображалось «место, а на месте посох, а у места с сторону медведь, а з другую сторону рысь, а под местом рыба». При этом подчеркивалось, что данной печатью «печатати грамоты перемирные с Свейским королем Новугороду о перемирии и грамоты посылные печатати о порубежных и о всяких делех ко Свейскому королю»****.

    *(Детально эмблемы XVI—XVII вв. разбираются в третьей главе настоящей работы.)

    **(Снимки древних русских печатей государственных, царских, областных, городских, присутственных мест и частных лиц. М., 1882, вып. 1, табл. 67. (Далее: Снимки).)

    ***(Полное собрание русских летописей. М., 1965, т. 13, с. 386. (Далее: ПСРЛ). О печати см.: Государственный архив России XVI столетия/Подг. текста и комментарии А. А. Зимина. М., 1978, с. 86, 452.)

    ****(ПСРЛ, т. 13, с. 398.)

    Рис.2.
    Рис.2. Печать царского наместника в Ливонии. 1564 г.

    С эмблемами других русских земель нас знакомит государственная печать Ивана IV (рис. 3, 4, 5). Она скрепляла, во-первых, документ, подтверждающий полномочия русских послов, которые должны были подписать договор 10 августа 1583 г. со Швецией, во-вторых, письмо царя шведскому королю, также датированное 1583 г.* 24 эмблемы (по 12 с каждой стороны) окружают изображение двуглавого орла со всадником (на обратной стороне — единорог), расположенным в центральном щитке. В литературе их принято называть гербами городов, хотя надписи вокруг эмблемы свидетельствуют, что изображены печати, и не городов, а земель, областей, княжеств, царств. Для герба, как уже указывалось, была характерна неизменность его рисунка, стабильность фигур и цветов (красок). Между тем анализ изображений, помещенных вокруг двуглавого орла на государственной печати Ивана IV, сравнение их с аналогичными изображениями XVII в.** показывают отсутствие стабильности*** и несоответствие подписей действительной печати или эмблеме, впоследствии считавшейся гербом****. Подобная «перепутанность» вряд ли была бы возможна, тем более на государственной печати, если бы в XVI в. в Русском государстве городские гербы официально существовали. Однако сочетание общегосударственной эмблемы и печатей различных областей, входивших тогда в состав России, конечно, не случайно, и оно не являлось простой иллюстрацией царского титула, а знаменовало собой единство земель, объединенных под эгидой московского государя. И сочинение эмблем, и композиция печати, типичная для государственных печатей многих европейских стран той эпохи, на которых также изображались в гербовых щитах эмблемы земель*****, имели свой смысл и включали русскую печать, скрепляющую важный международный акт, в круг обычных для Западной Европы атрибутов королевской или императорской власти.

    *(Государственная печать Ивана IV стала предметом специального исследования западногерманского ученого Г. Штёкля (Stоkl G. Testament und Siegel Ivans IV. — In: Abhandlungen der Rheinisch-Westfаlischen Akademie der Wissenschaften. Opladen, 1972, Bd. 48). На основании данных, присланных ему из архива города Стокгольма, ученый уточнил дату и характер документов, скрепленных печатью [в отечественной литературе фигурировали сведения о том, что печать привешена к двум трактатам 1583 и 1584 гг., заключенным между Россией и Швецией (Снимки, табл. 18—19) ]. Штёкль приводит ряд аргументов в пользу уточнения даты изготовления печати, указывая на возможность ее создания около середины 60-х годов XVI в. Однако анализ иконографической композиции печати, соотнесение эмблем с титулом Ивана IV, печатями и гербами завоеванных в Прибалтике городов позволяют назвать иную дату ее появления - вторая половина 1577 — начало 1578 г. Известна также прикладная печать, оттиснутая штемпелем лицевой стороны данной государственной печати. Ее использовал, в частности, Лжедмитрий I в 1605—1606 гг. для скрепления писем Ю. Мнишку [Центральный государственный архив древних актов, ф. 149, он. 1, д. 18с. (Далее: ЦГАДА)].)

    **(А. В. Арциховский приводит перечень предметов, на которых в различных комбинациях сохранились изображения, впервые встреченные на печати Ивана IV (в уменьшенном количестве или дополненные) (Арциховский А. В. Указ. соч., с. 44); расширяет список предметов с изображением отдельных эмблем Н. Г. Порфиридов (Порфиридов Н. Г. Новгородская вечевая печать. — В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1969, вып. II, с. 191).)

    ***(Например, эмблема Новгорода на печати Ивана IV изображена в виде вечевых ступеней, на которых лежит посох, около них — медведь, по другую сторону — зверь, внизу — две рыбы (Снимки, табл. 18); на саадачном покровце Михаила Федоровича та же эмблема представлена в виде двух медведей, поддерживающих трон, внизу — две рыбы (Древности Российского государства. М., 1851, Отделение 2, Рисунки, табл. 79); на золотой тарелке Алексея Михайловича изображены только два медведя, поддерживающие трон с положенным на него жезлом (Там же. М., 1853, Отделение 5, Рисунки, табл. 42); в дневнике И. Г. Корба рисунок новгородской эмблемы снова дан в несколько измененном виде: на трон положены два перекрещенных посоха, около трона — медведи (Корб И. Г. Дневник путешествия в Московию, 1698 и 1699 гг. СПб., 1906, с. 1).)

    ****(Надпись «печать великого княжества Смоленского» идет вокруг изображения княжьего места с лежащей на нем шапкой (т. е. позднейшего тверского герба); на тверской печати изображен медведь, а на ярославской — рыба, на кондийской — олень, на пермской — пушной зверь, на астраханской — волк в короне и т. д.)

    *****(Vossberg F. Siegel des Mittelalters von Polen, Lithauen, Schlesien, Pommern und Preussen. Berlin, 1854, S. 19—20; Seyler G. A. Geschichte der Siegel. Leipzig, 1894, S. 213; Stökl G. Op. cit.)

    Рис.3.
    Рис.3. Государственная печать Ивана IV (прорисовка) : а — лицевая сторона

    Рис.3.
    Рис.3. Государственная печать Ивана IV (прорисовка) : б — оборотная сторона

    Рис.4.
    Рис.4. Государственная печать Ивана IV: а — лицевая сторона

    Рис.4.
    Рис.4. Государственная печать Ивана IV: б — оборотная сторона

    Рис.5.
    Рис.5. Государственная печать Ивана IV, которая была приложена к письму Лжедмитрия I Ю. Мнишку

    В свете большого интереса к иерархии европейских государств, который характерен для русского правительства того времени, знакомство с институтами внешнего оформления верховной власти западноевропейских государей представляется вполне допустимым. И эмблемы, большая часть которых в силу особых исторических условий развития Русского государства не существовали в качестве изображений на реальных печатях и не являлись гербами, должны были играть роль таковых за пределами Русского государства. Показательно, что эти эмблемы имеют светский характер, типичный для подобных эмблем западноевропейских печатей.

    В жизни русского общества эмблемы светского характера получают более или менее значительное распространение в XVII в. Их можно встретить на знаменах иноземных полков, входивших в состав русского войска*, на личных печатях**, на печатях центральных правительственных учреждений — приказов***. Территориальные эмблемы также находят применение более широкое, чем в предшествующий период, во внутрирусской практике, прежде всего при создании печатей. Среди них выделяются печати со специфическими эмблемами анималистического плана, которые характерны для присоединяемых в это время к России земель, в основном различных областей Сибири (рис. 6, 7, 8). Территориальные эмблемы в виде рисунков крепостей помещаются на государственной печати Алексея Михайловича (рис. 9). Буквы над ними свидетельствуют, что крепости олицетворяют Великую, Малую и Белую Россию, а также восточные, западные и северные земли****. Эмблемы украшают предметы царского обихода, среди них широко бытуют и территориальные*****. Изображение эмблем на этих предметах носило характер орнаментировки, украшения в традиционном стиле. Они предстают перед нами в самой различной интерпретации.

    *(Арсеньев Ю. В. Указ. соч., с. 276-277.)

    **(Лакиер А. Б. Указ соч., с. 190—192.)

    ***(Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Указ. соч., с. 159.)

    ****(Лакиер А. Б. Указ. соч., с. 235; Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Указ. соч., с. 134.)

    *****(10 эмблем выгравированы на доспехах Лжедмитрия I (Кондаков Н. Императорский Эрмитаж: Указатель Отделения средних веков и Эпохи Возрождения. СПб., 1891, с. 299); 12 эмблем вышиты вокруг государственного герба на саадачном покровце, принадлежащем Михаилу Федоровичу (Древности Российского государства, Отделение 2, Рисунки, табл. 79: М., 1853, Отделение 3, с. 133—134) (рис. 10); территориальные эмблемы изображены на царских золотых тарелках XVII в. (Там же, Отделение 5, Рисунки, табл. 42—43; Опись Московской Оружейной палаты. М., 1884, ч. II, с. 16) (рис. 11).)

    Рис. 6.
    Рис. 6. Печать Енисейского острога, приложенная к грамоте 1671 г.

    Рис. 7.
    Рис. 7. Печать Красноярского острога, приложенная х грамоте 1644 г.

    Рис. 8.
    Рис. 8. Печать Якутского острога, приложенная к грамоте 1682 г.

    Рис. 9.
    Рис. 9. Государственная печать Алексея Михайловича

    Рис. 10.
    Рис. 10. Саадачный покровец XVII в. с вышитыми на нем геральдическими эмблемами

    Рис. 11.
    Рис. 11. Золотая тарелка XVII в. с изображенными на ней геральдическими эмблемами

    В последнее десятилетие правления Алексея Михайловича происходит геральдизация эмблем. В 1666 г. Алексей Михайлович приказал сделать в Оружейной палате знамя, на котором «написать живописцу Станиславу Лопуцкому разных государств четырнадцать печатей в гербах»* (вероятно, в гербовых щитах) (рис. 12). В 1669 г. живописцы Иван Мировский и Станислав Лопуцкий писали по повелению Алексея Михайловича для Коломенского дворца «клейма (гербы. — Н. С.) государево и всех вселенских сего света государств». В том же году С. Лопуцкий на холсте изобразил герб Московского государства «и иных окрестных государств и подо всяким гербом планиты, под которым каковыя»**. А в 1672 г. был составлен первый русский гербовник (Титулярник)***. В нем изображены 33 герба царств, княжеств и земель, названия которых входили в царский титул. По-видимому, лишь условно их можно отнести к гербам; скорее, это рисунки эмблем, ибо в них отсутствуют стилизация, присущая гербу, определенная геральдическая ориентация фигур, геральдическая цветовая гамма и т. д. Эмблемы Титулярника почти без изменений используются в создаваемых затем городских гербах.

    *(Опись Московской Оружейной палаты. М., 1884, ч. , кн. 1, с. 49.)

    **(Забелин И. Домашний быт русских царей в XVI—XVII столетиях. М, 1895, с. 215.)

    ***(Портреты, гербы и печати Большой государственной книги 1672 г. СПб., 1903.)

    фото
    Рис. 12. Знамя XVII в. с изображенными на нем гербовыми эмблемами

    Представленные в Титулярнике земельные эмблемы не выражали автономию областей и не свидетельствовали о самоуправлении. С этой точки зрения и по форме они не соответствуют понятию герба. Однако создатели гербовника, по-видимому, считали их таковыми. Само возникновение Титулярника было обусловлено все возраставшим интересом к западноевропейской культуре и обычаям. Распространение «бумажной геральдики» в странах Западной Европы, когда начинают возникать общегосударственные гербовники*, достигло и русских земель. Правительство России «состроило» официальный гербовник в соответствии, с существовавшей традицией: общегосударственный герб и печати — эмблемы отдельных областей, объединенных под властью единого государя**.

    *(Во Франции — это «Armorial de France», составлявшийся гербовым судьей д'Озье; в Германии — Гербовник Зибмахера; в Польше — «Orbis Polonus» (Арсенъев Ю. В. Указ. соч., с. 88, 113—114).)

    **(С 1672 по 1675 г. в Посольском приказе было создано еще несколько книг «в лицах» (с иллюстрациями), объединенных единой тематикой, возвеличивающих царскую власть, обосновывающих ее незыблемость, проводящих идею извечности и «сродства» с правителями других европейских держав (Дополнения к Актам историческим. СПб., 1857, т. VI, с. 198—199; Лукомский В. К., Типольт Н. А. Указ. соч., с. 2; Арсенъев Ю. В. Указ. соч., с. 45; Калишевич З. Е. Художественная мастерская Посольского приказа в XVII в. и роль золотописцев в ее создании и деятельности. — В кн.: Русское государство в XVII в. М., 1961, с. 399—401; Кудрявцев И. М. «Издательская» деятельность Посольского приказа: (К истории русской рукописной книги во второй половине XVII в.). — В кн.: Книга: Исследования и материалы. М., 1963, вып. V, с. 183—189).)

    Это чисто внешнее усвоение элементов такой западноевропейской традиции, как рисование гербов, при Алексее Михайловиче никак не отразилось на их действительном практическом существовании в качестве символов области или города. Лакиер, например, сообщает, что, несмотря на существование новгородской печати с эмблемой, изображающей вечевые ступени, воеводы употребляли для запечатывания документов свои личные печати*. Эмблема Пермской земли не помещается ни на одной из печатей пермских городов XVII в. Документы, исходившие от воевод этих городов, имеют личные печати воевод**. Примечательно, что в жалованных грамотах Алексея Михайловича украинским и белорусским городам, воссоединившимся с Россией, на подтверждение их прежних прав и вольностей, различных привилегий, магдебургского права, дарованного им польскими королями, нет никаких упоминаний о городском гербе***, что носит характер нарочитого умалчивания в силу отсутствия гербов у русских городов. На отсутствие гербов в русском обществе указывает Г. К. Котошихин****, который, вероятно, не преминул бы упомянуть о них, если бы города составляли в этом плане исключение.

    *(Лакиер А. Б. Указ, соч., с. 159.)

    **(Наменцева Е. И., Устюгов Н. В. Указ. соч., с. 150.)

    ***(Полное собрание законов Российской империи за 1649—1900 гг. Собрание 1-е. СПб., 1830, т. I, № 133, 137, 377—380, 396. (Далее: ПСЗ-1).)

    ****(Котошихин Г. О России в царствование Алексея Михайловича. 4-е изд. СПб., 1906, с. 28.)

    Таким образом, особенности исторического развития исключали возможность становления института городских гербов в русских землях в период, когда в странах Западной Европы городские гербы получили широкое распространение. Однако нельзя отрицать, что существовавшие в Древней Руси эмблемы могли лечь в основу городских гербов, если бы таковые возникли. В XV—XVI вв. территориальные эмблемы получают в Русском государстве право на существование в качестве изображений на государственных печатях, т. е. являются одним из компонентов внешнего оформления власти русских государей. В XVII в. можно наблюдать более широкое по сравнению с предшествующим периодом распространение территориальных эмблем. Наряду с другими эмблемами светского характера территориальные эмблемы хорошо известны русскому обществу. В правление Алексея Михайловича земельные, областные эмблемы называют гербами независимо от того, что по своему реальному содержанию, внешнему оформлению они не были таковыми и не употреблялись в Русском государстве в качестве таковых.

    Территориальная геральдика XV в.
    Эмблемы, символы и петровская Россия

    Распространение гербов в России историки относят ко времени Петра I, рассматривая их появление как одно из заимствований западноевропейских обычаев*. Впрочем, почти всегда это положение сопровождается оговоркой, что Петр I застал уже в России гербы и лишь санкционировал это общественное явление**, вызывавшее его симпатию и поддержку. Не вдаваясь в полемику по поводу данного положения, отмечу только, что сведений о создании дворянских гербов в правление Петра I чрезвычайно мало***. Говорит сам за себя и тот факт, что в официальном документе Петр I упоминает о дворянских гербах и утверждает принципы их создания только через два десятилетия после своего детального ознакомления с западноевропейским образом жизни. Между тем использование опыта Западной Европы в целом ряде областей русской жизни заметно сразу же по возвращении Петра после первого путешествия за границу. Это касается, например, проведения реформы монетного дела, выпуска памятных медалей, создания коллекций и т. д. Распространенность и популярность в Западной Европе XVII в. эмблем, символов и аллегорий**** также, видимо, не прошли мимо внимания Петра. И, как свидетельствуют факты, в отличие от индивидуальных гербов символы, эмблемы, аллегорические изображения в целом нe вызывали скептического отношения великого реформатора, а напротив, заслуживали его особого расположения.

    *(Лакиер А. Б. Русская геральдика. СПб., 1855, с. 200; Лукомский В. К., Типолът Н. А. Русская геральдика. Пг., 1915, с. 3.)

    **(Арсенъев Ю. В. Геральдика. М., 1908, с. 293; Филиппов А. Первые шаги в России в XV в. «геральдической науки» и граф Ф. Санти. — В кн.: Древности: Труды имп. Московского археологического общества. М., 1916, т. XXV, с. 1—2.)

    ***(В. К. Лукомский называет 6 человек, которым при Петре I были выданы дипломы (с гербами) на почетные титулы из Коллегии иностранных дел (Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России. СПб., 1911, с. 30). При аресте в 1727 г. Ф. Санти, который занимался в Герольдмейстерской конторе составлением гербов, в его бумагах вместе с двумястами рисунками территориальных гербов было обнаружено всего лишь 14 рисунков дворянских гербов: «копии с гербов, которые поданы были в прошлых годах при родословных росписях, в том числе вновь сочиненные барона Строганова и Демидова» (ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 87). Н. П. Лихачев по поводу возникновения дворянских гербов высказывался следующим образом: «Идея, что у всех дворян должны быть , родовые гербы, утвердилась именно перед Петром Великим, и дворяне кинулись было их сочинять, но были остановлены как раз Петром, которому в этот период было не до гербов. В сущности русской дворянской геральдики не существовало и при Петре» (Лихачев Н. П. Рецензия на кн. Ю. В. Арсеньева «Геральдика». — Известия Русского генеалогического общества, СПб., 1909, вып. 3, с. 367).)

    ****(Зарубежная литература, посвященная данной теме, многочисленна. Можно сослаться на одно из последних изданий, в котором приводится обширная библиография вопроса (Schone A. Henkel Arthur und Schone Albrecht. Emblemata. Handbuch zur Sinnbildkunst der XVI—XVII Jahrh. Stuttgart, 1967).)

    Если ранние действия Петра в плане использования эмблем, аллегорий и носят, может быть, подражательный характер (например, использование эмблем и девизов, взятых из иностранных изданий, для украшения строившихся в 1696 г. кораблей азовского флота*, организация под руководством иностранцев торжества по случаю победы под Азовом, когда «везде были видны непонятные для народа эмблемы и аллегории»)**, то в дальнейшем наблюдается вполне утилитарное использование символов, аллегорий и эмблем в целях пропаганды проводимой государством политики, прославления русского оружия, военной и политической значимости России, в целях воспитания патриотических чувств русских людей и т. д.

    *(Описание изданий гражданской печати, 1708 г. — янв. 1725 г. М.; Л., 1955, с. 529. Петр I принимал личное участие в выборе девизов кораблям и фигур, помещенных на их корме (ЦГАДА, Госархив, разр. IX, отд. 1, оп. 2, ч. II, кн. 40, л. 488).)

    **(Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII в.: Описание фейерверков и иллюминаций. СПб., 1903, с. 179.)

    Именно подобным пониманием роли символов объясняется стремление Петра I познакомить с ними русское общество. Одновременно растолковывались смысл и значение символов и аллегорий. Уже при триумфальном въезде царя в Москву 1696 г. аллегорические картины и надписи, гласившие о победе Константина Великого над Максенцием, о подвигах Геркулеса и Марса, сопровождались вполне реалистическим изображением того, «как что было под Азовом»*. В книге «Торжественная врата, вводящая в храм безсмертныя славы... царя и великаго князя... Петра Алексиевича», выпущенной в ноябре 1703 г. по поводу торжественного вступления царя с возвращавшимися из Петербурга войсками в Москву, где были построены по этому поводу трое триумфальных ворот, были объяснены аллегорические картины, их украшавшие. Предполагают, что Петр I лично вносил коррективы в книгу**. Фейерверк 1 января 1710 г. по случаю победы под Полтавой также сопровождали объяснительные надписи: «А. Гора каменная, являющая Швецкое государство. В. Лев, выходящий из-за оной горы, являет армию швецкую...»***. Подобную задачу преследовал и выпуск в 1705 г. (наряду с такими изданиями, как «Букварь», «Арифметика» Магницкого, «Новая чертежная книга») книги «Символы и емблемата», в которой на нескольких языках, в том числе и на русском, давалось толкование символов и эмблем****. Книга была издана большим тиражом — 755 экземпляров*****.

    *(Ровинский Д. А. Обозрение иконописания в России до конца XVII в.: Описание фейерверков и иллюминаций. СПб., 1903, с. 180.)

    **(Письма и бумаги императора Петра Великого. СПб., 1889, т. II, с. 696. (Далее: Письма и бумаги). Письмо Петра к графу Ф. А. Головину 10 декабря 1703 г. (Там же, №609).)

    ***(Ровинский Д. А. Указ. соч., с. 186. Объяснения и толкования аллегорий и символов сопровождают почти каждое специальное издание фейерверков, торжеств, описание триумфальных ворот. См., например: Полiтiколепная апофеосic... М., 1709; Состояние врат торжественных, которым быть у его ciятелства светлеiшаго князя Александра Данiловiча его мiлоcтi Меншiкова. М., 1709; Iз'явленiе феiрверка 1710 году. Генваря в 1 день. М., 1709; и др.)

    ****(Пекарский П. П. Наука и литература в России при Петре Великом. СПб., 1862, т. II, с. 112—113; Описание изданий гражданской печати, с. 528—530.)

    *****(Токмаков И. Материалы для истории русской и иностранной библиографии в связи с книжной торговлей. — Библиограф, 1885, № 6, с. 105.)

    Своеобразным дополнением к ней служили «Овiдiевы фигуры в 226 изображенiах», книги К. Алярда, А. Шхонебека, «Ифiка iерополiтiка»*. С объяснением символов и эмблем можно встретиться в произведениях, прославляющих царя (например, рукописное «Сказание радостнаго и торжественнаго триумфа...» на возвращение Петра в Москву после победы под Полтавой снабжено изображением двуглавого орла, на груди которого портрет Петра I; в одной лапе — меч, в другой — умерщвленный лев, внизу — Геркулес убивает палицей семиголовую гидру; для пояснения изображение сопровождалось стихами: «Яко Геркулесъ седмъглавну побеждаетъ», тако царь наш Петр седмь врагъ си сокрушаетъ»)**, в переводной литературе. По приказанию Петра I Феофан Прокопович сделал перевод с латинского языка книги Д. Сааведры Факсардо (Saavedra Fajardo, Diego de) «Idea principis christiano-politici» — «Изображение христиано-политическаго властелина, символами объясненное от Дидака Саведры Факсадра, ныне ж с латинскаго на диалект русский преведенное»***. В 1699 г. переведен Нюрнбергский гербовник, содержащий описание эмблем и гербов различных государств, в том числе русского****. Аналогичные книги имелись в личной библиотеке Петра*****.

    *(Овiдiевы фигуры в 226 изображенiах/Пер. с немецкого. [Пб., 1722]. В книге помещены гравюры религиозно-мифологического содержания с нравоучительными преимущественно текстами к ним; Алярд К. Новое галанское карабелное строение глашающее совершенно чинение корабля, со всеми его внешними частми...; тут же всякие карабелные флаги со своими гербами, цветами и с началами.../Пер. с голландского. М., 1709. В книге приводится описание флагов и гербов, изображенных на них, в том числе и московского; Шхонебек A. Icтopia о ординах iлi чинах воинских паче же кавалерскiх/Пер. с французского. М., 1710. В книге изображены одежда и гербы всех рыцарских орденов, дано их описание; Ифiка iерополiтiка или фiлософiа нравоучителная симболами и прiуподобленiи изъясненна, к наставленiю и ползе юным. СПб., 1718. Нравоучения, собранные в книге, сопровождаются эмблемами, в аллегорической форме трактующими содержание.)

    **(Пекарский П. П. Наука и литература в России, т. I, с. 365.)

    ***(Пекарский П. П. Наука и литература в России, т. I, с. 214—215.)

    ****(ЦГАДА, ф. 136, оп. 1, д. 31.)

    *****(Боброва Е. И. Обзор иностранных печатных книг собрания Петра I. — В кн.: Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела Библиотеки Академии наук. М.; Л.. 1956, вып. 1, XV в., с. 170; Луппов С. П. Книга в России в первой четверти XV в. Л., 1973, с. 170.)

    В воздействии на общественное сознание Петр I большое значение придавал наглядной агитации: массовым зрелищам — фейерверкам по случаю различных торжеств. Фейерверки как пропагандистское зрелище особенно привлекли внимание Петра I во время его пребывания за границей в составе «великого посольства». О них он постоянно сообщает своим корреспондентам*, будучи за границей, ко дню своего тезоименитства устраивает блистательный фейерверк**, очень скоро по приезде вводит это новшество в России***. Фейерверки устраивались Петром по случаю различных торжеств, причем при помощи символов и аллегорий создавались очень образные, запоминающиеся картины, прославляющие деятельность царя, успехи русской армии****.

    *(Письма и бумаги. СПб., 1887, т. I, № 180—198, 221.)

    **(Письма и бумаги. СПб., 1887, т. I, с. 634.)

    ***(Письма и бумаги. СПб., 1887, т. I, № 326.)

    ****(Т. С. Майкова приводит высказывание Петра I, выражающее его взгляд на фейерверки: «Лутчеб те милионы на ферверк издержаны были... нечто б дивное и памяти достойная вещь была, и народ в тот час великой плезир имел» (Майкова Т. С. Петр I и «Гистория Свейской войны». — В кн.: Россия в период реформ Петра I. M., 1973, с. 117).)

    Они должны были служить средством воздействия и на общественное мнение во всей Европе, многочисленные представители которой наводняли русскую столицу. Датчанин Юст Юль, описывая поразивший его новогодний фейерверк 1710 г., где в аллегорической форме изображалась победа России над Швецией, подчеркивал, что «граф Пипер и прочие Шведские генералы были приглашены смотреть на фейерверк, и для этого им отвели (особую) залу, где они стояли и на все смотрели»*. Царь содержал специальных людей для сочинения эмблем, девизов и фейерверков**, посылал доверенных людей за границу для обучения приготовлению фейерверков***, нередко сам являлся их автором****, причем обращал особое внимание на изготовление фигур и толкование символов фейерверка*****. Подобную же цель, вероятно, преследовало и печатное издание фейерверков, триумфальных шествий, различного рода «потешных листов»******.

    *(Записки Юста Юля датского посланника при Петре Великом (1709—1711). М., 1900, с. 134.)

    **(Пекарский П. П. Наука и литература в России, т. I, с. 367—368.)

    ***(Письма и бумаги, т. I, с. 715.)

    ****(Записки Юста Юля, с. 134.)

    *****(ЦГАДА, Госархив, разр. IX, отд. 1, оп. 2, ч. II, кн. 55, л. 7, 44.)

    ******(Быкова Т. Л. О некоторых чертах оформления книг времени Петра I. — В кн.: Книга: Исследования и материалы. М., 1959, с. 226; Памятники русской культуры первой четверти XV в. в собрании Государственного Эрмитажа: Каталог. Л.; М., 1966, с. 74—75.)

    Проводником правительственной идеологии являлись также памятные и наградные медали, введенные в России Петром I*. В аллегорической форме при помощи символов в них нашли отражение успехи русского оружия, победоносная внешняя политика Петра I, события внутренней жизни Русского государства. Многие рисунки снабжены разъяснительными и поучительными надписями. Нередко с аллегорическими сосуществуют реальные изображения событий. Так же как при составлении фейерверков, Петр нередко сам являлся непосредственным участником разработки некоторых медальных тем и композиций, и его особая заинтересованность в выпуске медалей объясняла их большой тираж и способы распространения. Исследователи петровских медалей отмечают, что «русское правительство систематически рассылало медали к иностранным дворам и раздавало их ,,в презент чужестранным министрам" для пропаганды успехов и побед России»**.

    *(Щукина Е. С. Медальерное искусство в России в XV в. Л., 1962, с. 10; Спасский И. Г. Медали и монеты петровского времени. Л., 1974, с. 28—29.)

    **(Спасский И. Г. Медали и монеты петровского времени, с. 31.)

    Наградные медали служили целям агитации и пропаганды. Массовое награждение медалями, на каждой из которых было изображено определенное сражение, участников этих сражений служило прекрасным средством патриотического и воинского воспитания*.

    *(Щукина Е. С. Указ. соч., с. 12.)

    Тем же целям служили и знамена. Роль агитационного средства они решали при помощи изображений, эмблем и девизов, помещенных на них. Петр придавал большое значение эмблемам и надписям на знаменах. Ответственные за их изготовление лица не решались без согласия царя поместить на знамени то или иное изображение или девиз*. В бумагах Петра I находится много заметок по поводу изготовления флагов и знамен**; встречаются и зарисовки, сделанные царем***. Особенного внимания, на наш взгляд, заслуживают два карандашных рисунка флагов, выполненные царем в 1701 г. (рис. 13). На первом рисунке изображен флаг с государственным гербом — двуглавый орел (без щитка на груди), вокруг которого цепь ордена Андрея Первозванного, учрежденного в России в 1699 г. Второй флаг разделен на три продольные полосы по три герба в каждой, в центре — государственный герб, вокруг него в шахматном порядке расположены эмблемы (по две) провинций Астраханской, Сибирской, предположительно архангелогородская эмблема, рисунок четвертой эмблемы неясен. Оригинальна трактовка в двух вариантах, до этого не встречавшихся, сибирской эмблемы. С архангелогородской же эмблемой вообще встречаемся здесь впервые****.

    *(Письма и бумаги, т. I, с. 807; СПб., 1907, т. V, № 1654.)

    **(ЦГАДА, Госархив, разр. IX, отд. 1, оп. 2, ч. II, кн. 40, л. 488; кн. 41, л. 1, 45.)

    ***(Письма и бумаги, т. I, № 281; т. II, № 613.)

    ****(Письма и бумаги, т. II, с. 312.)

    Рис. 13.
    Рис. 13. Рисунки флагов из записной книжки Петра I

    Наряду с идеей прославления побед и успехов в мореплавании*, идеей единства различных земель под властью русского государя** в знаменной символике встречаются и эмблемы отдельных областей, затем перешедшие в городские***, введение которых может быть истолковано как «стремление усилить воздействие на патриотические чувства солдат»****. Подобное средство патриотического воспитания, так же как и принцип массового награждения солдат, было с успехом применено Петром 1 в армии и находило самый горячий отклик в сердцах солдат*****.

    *(Знамена Преображенского полка с изображением плывущей лодки, в которой Сатурн — Время учит юношу — Россию управлять веслом. Слева изображен пылающий город — Азов, справа — строящиеся корабли — Воронежская верфь (Висковатов А. В. Историческое описание одежды и вооружения российских войск. СПб., 1899, ч. 2, с. 53—54; Мамаев К. К. Символика знамен петровского времени. — Труды Государственного Эрмитажа, Л., 1972, вып. XI, с. 28—30).)

    **(Белое знамя Преображенского полка (рис. 14) с изображением двуглавого орла, на груди которого черный круг с 26 земельными эмблемами (Висковатов А. В. Указ. соч., ч. 2, с. 53).)

    Рис. 14.
    Рис. 14. Знамя Преображенского полка 1700 г.

    ***(Арсенъев Ю. В. Указ. соч., с. 276—279; Белавенец П. И. Краткая записка о старых русских знаменах. СПб., 1911, с. 35—38.)

    ****(Мамаев К. К. Указ. соч., с. 34.)

    *****(Спасский И. Г. Медали и монеты петровского времени, с. 32.)

    Территориальные эмблемы при Петре I вообще получают широкое распространение, включаясь в общий процесс утилизации символики в идеологической политике правительства. Они украшают официальные документы — жалованные грамоты Петра I, выданные как русским вельможам, так и иностранцам*.

    *(Жалованные грамоты Б. П. Шереметеву (Памятники русской культуры, с. 25), Ф. В. Шилову, Г. Ф. Долгорукову, гетманам И. С. Мазепе и И. И. Скоропадскому (ЦГАДА, ф. 135, он. 1, разд. IV, д. 49, 52, 53, 56-58), Яну Тессингу (Пекарский П. П. Наука и литература в России, т. I, с. 11).)

    Территориальные эмблемы занимают прочное место на петровских печатях. Кроме известных еще в XVII в. сибирских печатей, изображения на которых официально стабилизируются*, в царствование Петра создается ряд новых официальных печатей с территориальными эмблемами. Прежде всего это государственная печать, рисунок которой помещен в дневнике И. Г. Корба**. Рисунок Корба изображал коронованного двуглавого орла, на груди и крыльях которого располагалось 7 территориальных эмблем. По окружности около орла в овальных щитах были изображены еще 26 эмблем такого же характера (рис. 15). Эмблемы в общих чертах напоминают рисунки Титулярника, но все-таки не повторяют их. Например, в Большой государственной книге согласно титулу Алексея Михайловича имеется изображение погони, вокруг которой надпись: «великий князь литовский». Подобного изображения не встречаем у Корба. Еще пример: в Титулярнике нет изображения всадника, поражающего дракона (напомню, что «московский» в Титулярнике написано около эмблемы двуглавого орла), на рисунке же Корба — всадник в короне, имеющий явные черты сходства с Петром, расположен на груди у орла с подписью «Moscau». На помещенном в дневнике Корба рисунке впервые встречается изображение эмблем на крыльях российского орла. А. В. Арциховский предполагает, что выбор этих изображений был осуществлен самим Петром***.

    *(Наказ таможенному голове города Верхотурья 1692 г. о сборе таможенных пошлин и питейных доходов, к которому приложена «Роспись сибирским печатям, какова в котором городе и в остроге и что на которой печати вырезано» (ПСЗ-1, т. , № 1443).)

    **(Корб И. Г. Дневник путешествия в Московию, 1698 и 1699 гг. СПб., 1906, с. 1.)

    ***(Арциховский А. В. Древнерусские областные гербы. — Учен. зап. МГУ, 1946, вып. 93, История, кн. 1, с. 45.)

    Рис. 15.
    Рис. 15. Рисунок русской государственной печати из дневника И. Г. Корба. Конец XVII в.

    Известна целая группа печатей с изображением территориальных эмблем на крыльях орла, а также вокруг него. Эти печати, матрицы которых хранятся в коллекции Государственного исторического музея*, вырезаны по приказу Петра I русскими и иностранными мастерами.

    *(Государственный исторический музей, Отдел нумизматики, № КП: 913.044; 913.046; 913.048; 913.049; 913.050. (Далее: ГИМ).)

    В 1710 г. была сделана печать Сибирской губернии (рис. 16). На печати также изображены территориальные эмблемы — сибирская, вятская, пермская*.

    *(Сборник снимков древних печатей, приложенных к грамотам и другим юридическим актам, хранящимся в Московском архиве Министерства юстиции/Сост. П. Ивановым. М., 1858, табл. XX, № 7. (Далее: Сборник снимков).)

    Рис. 16.
    Рис. 16. Печать Сибирской губернии. 1710 г.

    В царствование Петра I становится особенно заметен процесс превращения земельных и областных эмблем в городские. Начало этого процесса можно, пожалуй, наблюдать еще в 80-е годы XVII в. Так, в 1687 г. в Смоленск послано знамя с изображением государственного герба, а под ним: «печать смоленская: в клейме пушка, на ней птица Гамаюн»*. Среди знамен, хранящихся в Московской Оружейной палате, имеется прапор конца XVII в. с владимирской эмблемой — коронованный лев держит в передних лапах крест; при проверке Казны в 1687 г. состояли налицо 6 прапоров, среди которых один имел эмблему Астраханского царства, а три — псковскую, тверскую, пермскую**. Эмблемы отождествляли прапоры с определенными воинскими соединениями, носившими название городов.

    *(Яковлев Л. Русские старинные знамена. М., 1865, с. 79; Николаев Н. Г. Исторический очерк о регалиях и знаках отличия русской армии. СПб., 1899, с. 122.)

    **(Арсеньев Ю. В. Указ. соч., с. 277; Яковлев Л. Указ. соч., с. 103—104; Николаев Н. Г. Указ. соч., с. 127. Последний сообщает, что эти прапоры были изготовлены в 1679 г.)

    В 1692 г. впервые документально зафиксировано, что эмблемы областей являются одновременно и городскими эмблемами. Царский указ предписывал в Ярославской приказной избе «быть печати изображением герб Ярославской»*. Из возникшего затем по этому поводу дела «О устроении городу Ярославлю печати по гербу с надписью»** явствует, что за основу бралась эмблема Ярославского княжества, помещенная в Титулярнике. Однако по царскому указу на печати, кроме царского титула, должна была быть надпись: «печать града Ярославля». Таким образом, эмблема княжества совмещалась с городской, она официально называлась гербом, который должен был изображаться на городской печати. Является ли этот указ своеобразным симптомом, свидетельствующим о предоставлении городу каких-то привилегий? Ведь приведенный указ о ярославской печати — один из серии указов, фиксирующих внимание государя к этому городу: в том же году Ярославль из Костромской четверти передавался в ведомство Разряда***; в ведомство ярославского воеводы передавались города ростов и Переяславль-Залесский****, приказную избу Ярославля переименовали в палату*****. Вероятно, подобный вывод покажется слишком гипотетическим.

    *(ПСЗ-1, т. , № 1444.)

    **(ЦГАДА, ф. 136, оп. 1, д. 21.)

    ***(ПСЗ-1, т. , № 1441.)

    ****(ПСЗ-1, т. , № 1442.)

    *****(ПСЗ-1, т. , № 1445.)

    Законодательные акты позволяют в иной плоскости рассмотреть этот указ, а именно в связи с мероприятиями, проводившимися Петром I по реформированию работы государственного и местного аппарата, его делопроизводства. Петр I неоднократно официально акцентировал внимание на упорядочении оформления документов, в частности на вопросах, связанных с созданием и использованием печатей. В качестве примера, кроме вышеназванного указа, можно привести уже упоминавшуюся роспись сибирских печатей, приложенную к Наказу таможенному голове города Верхотурья*, указ от 9 декабря 1696 г. об изготовлении казенной печати Сибирского царства**, указы 1699 г. о создании печатей для бурмистерской палаты и ратуши***, причем в указах оговаривалось и изображение, помещавшееся на печатях: «печать, на которой знак: весы» (печать бурмистров), «знак: весы из облака в держащей руке, да зрительное око, а кругом подписать: правда на нюже око державствующаго зрит» (на печати ратуши); «О печати» — гл. X Генерального регламента****, указ «О бытии в Военной коллегии печати по Генеральному регламенту»*****; указ «О сделании новой Государственной печати»******; наконец, указ о печатях для местных судебных учреждений*******, на которых должны были изображаться гербы городов.

    *(ПСЗ-1, т. , № 1443.)

    **(ПСЗ-1, т. , № 1559.)

    ***(ПСЗ-1, т. , № 1696, 1719.)

    ****(ПСЗ-1, т. VI, № 3534.)

    *****(ПСЗ-1, т. VI, № 3789.)

    ******(ПСЗ-1, т. VI, № 3864.)

    *******(ПСЗ-1, т. VII, № 4552.)

    В общем процессе реформирования работы центральных и местных учреждений, упорядочения их делопроизводства создание постоянных городских эмблем и помещение их на городских печатях кажутся вполне оправданными и целесообразными. Думается, что в этом аспекте следует рассматривать и указ 1692 г. о ярославской печати, в котором намечена тенденция совместить понятия «городская печать» и «городской герб» и который является провозвестником мероприятий 20-х годов XV в., когда согласно царскому указу на печатях местных судебных учреждений должен был помещаться городской герб.

    Городская символика получила свое развитие также в процессе создания стройной системы формирования и размещения полков петровской армии. Как известно, в 1708 г. Россия была разделена на 8 губерний с приписанными к ним городами*. Каждая из губерний содержала полки. Внутри губерний полки были размещены по городам и почти все получили названия городов, некоторые — губерний**. Вместе с названиями полки получили и эмблемы городов и областей, помещаемые на знаменах. С 1712 г. начали изготовляться эти новые знамена организованным порядком в Оружейной палате и отсюда рассылаться в полки***. В качестве городских эмблем использовалась часть уже известных областных эмблем, но, кроме того, было создано значительное число новых городских эмблем. Наряду с 16 эмблемами, изображенными в Титулярнике и дневнике Корба, такими, как киевская, владимирская, астраханская, новгородская, псковская, вятская, пермская, нижегородская, рязанская, казанская, сибирская, тверская, ростовская, ярославская, черниговская, смоленская, на знаменах встречаем эмблемы следующих полков: Новотроицкого, Троицкого, Архангелогородских, Ингерманландских, Вологодских, Белогородского, Воронежского, Симбирского, Каргопольского, Тобольских, Шлиссельбургского, Невских, Нарвских, Лефортовского, Саксонского, Санкт-Петербургского, Галицкого, Азовских, Луцких, Бутырского, Ямбургского, Копорского, Выборгского, Олонецкого, Лейбрегимента****. Для городов, указанных в этом списке (а также для полков, не носящих имени города), эмблемы были составлены впервые.

    *(ПСЗ-1, т. IV, № 2218.)

    **(ПСЗ-1, т. IV, № 2319, 2474, 2475.)

    ***(ПСЗ-1, т. IV, № 2502.)

    ****(Висковатов А. В. Указ. соч., ч. 2, с. 58—62.)

    Характерно, что изображения, имеющиеся на печатях данных городов, не принимались во внимание при составлении эмблем. Так, например, на «печати государевой го [рода си]мьбирьскаго» 1695 г.* изображен лев с мечом в левой передней лапе, над ним — корона (рис. 17). Между тем на знаменах Симбирского пехотного полка в качестве эмблемы помещена колонна под короной. Эту эмблему впоследствии использовал Санти при создании герба Симбирска, а печать с изображением льва функционировала в Симбирске еще в XV в. независимо от созданного герба. Подобным образом на знаменах Тобольских полков изображалась пирамида со знаменами и барабаном, в то время как на печати города Тобольска по росписи 1692 г. изображены «два соболя, меж ими стрела»**. Знаменная эмблема становится впоследствии гербом Тобольска.

    *(Сборник снимков, табл. XIX, № 311.)

    **(ПСЗ-1, т. , № 1443.)

    Рис. 17.
    Рис. 17. Печать Симбирска под выписью с переписных и отказных книг 1695 г.

    Существование различных городских эмблем, относящихся к одному и тому же городу, не может быть объяснено ничем иным, как отсутствием у города постоянного символа — герба. Создание таких постоянных символов находилось в стадии становления. Инициатива их создания исходила от государства, которое постепенно вводило этот процесс в официальные рамки.

    По своему художественному исполнению изображения на знаменах не достигли строгой геральдической формы. Многие из них напоминают рисунки, в аллегорической форме изображающие известные события. В качестве эмблемы на знаменах Владимирских полков, например, помещается не просто стоящий лев с крестом, но под ногами у него шкура убитого «свейского» льва. Многие эмблемы нарисованы столь произвольно, что лишь в общих чертах напоминают изображения Титулярника (например, тверская эмблема вместо престола с короной изображена в виде пирамиды под золотой короной). Эмблемы изображены без гербовых щитов — основной детали каждого герба, не соблюдено и такое геральдическое правило, как неналожение металла на металл и цвета на цвет.

    Подобная же произвольность наблюдается в изображении земельных эмблем, украшающих жалованные грамоты. Например, новгородская эмблема в жалованной грамоте Шилову изображается только в виде престола, на котором лежит скипетр, медведи и рыбы отсутствуют; смоленская эмблема — стреляющая пушка (летит ядро, идет дым), птица отсутствует; в жалованной грамоте Мазепе медведи поддерживают трон на новгородской эмблеме, казанский дракон повернут в необычную для его постоянного изображения сторону, белозерские рыбы изображаются с головами птиц; на грамоте Долгорукову псковский барс и пермский медведь обращены вправо, на грамоте Скоропадскому — влево. Подобные примеры негеральдического изображения эмблем можно продолжить.

    Итак, художественное воплощение городских эмблем, их негеральдичность с точки зрения определенных канонов геральдического искусства, выработанных в Европе, применение которых превращало рисунок в герб, показывают, что бытование городских гербов еще не вступило в стадию своего развития, хотя в определенной степени этот вопрос привлекал внимание царя, а также его сподвижников.

    Одним из них был Яков Вилимович Брюс. Как показывает состав его библиотеки, книги по генеалогии и геральдике занимают в ней значительное место*. Известно, что Петр I обратился к Брюсу с просьбой «переправить герб» Ф. М. Апраксину и Брюс выполнил указание царя**. Именно Брюс рекомендовал впоследствии Ф. Санти на должность составителя гербов***.

    *(Луппов С. П. Указ. coч., с. 202.)

    **(Пекарский П. П. Наука и литература в России, т. I, с. 294.)

    ***(Сборник Русского исторического общества. СПб., 1873, т. 11, с. 463—464. (Далее: Сб. РИО).)

    Подводя итог изложенному материалу, можно констатировать следующее. Как составной элемент просвещения русского общества, предпринятого Петром I на основе западноевропейского опыта, следует рассматривать широкое распространение в России в первой четверти XV в. эмблем, аллегорий, для выражения которых использовались образы классической мифологии. Наряду с ними получили развитие и символы предшествующей эпохи, преимущественно светского характера. В развитии символов и эмблем в петровскую эпоху, помимо стимулирующих это развитие вкусов тогдашнего русского общества, ощущается их открыто пропагандистская направленность, осуществляемая под непосредственным руководством царя. Символы и эмблемы используются правительством Петра I в качестве одного из самых активных средств для пропаганды государственных идей — незыблемости и силы царской власти, прославления его личности, идеи международной значимости России, ее военного могущества, а также идеи патриотического служения Отечеству. Последнее явилось причиной особого интереса к территориальным эмблемам, которые и предшественники Петра использовали в пропагандистских целях. Территориальные эмблемы при Петре I получают свое дальнейшее развитие. Наблюдается переход от областных эмблем к городским, который обусловлен проводимыми Петром I мероприятиями, реформирующими отдельные стороны общественной жизни России. Однако с уверенностью можно говорить не о городских гербах, а лишь о тенденции к превращению этих городских эмблем в постоянные городские символы, которая развивалась при непосредственном участии государственной власти. Художественное воплощение эмблем не соответствовало геральдическим правилам, положенным в основу составления герба в западноевропейских странах. Это и неудивительно. Петр I в инструкции герольдмейстеру подчеркивал, что в России составление гербов — «дело нового основания»*. Официально утвержденный на должность составителя гербов, Ф. Санти также отмечал, что его работа «не токмо трудна и мало заобычайиа и в других государствах, в здешнем же государстве и весьма до сего часу, как известно, и не во употреблении была»**.

    *(ПСЗ-1, т. VI, № 3896.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 42, л. 951.)

    Учреждение Герольдмейстерской конторы и начало ее деятельности по созданию городских гербов

    За три года до смерти Петра I, в 1722 г., в России возникло учреждение, само название которого — Герольдмейстерская контора — свидетельствовало об официальном предоставлении гербу права на существование. О Герольдмейстерской конторе известно мало. Только небольшие разделы в работах, посвященных истории Сената, в общих чертах рисуют деятельность этого учреждения*. Деятельность Герольдмейстерской конторы освещается лишь в плане ее надзора за военной и гражданской службой дворян. Этот аспект ее занятий был основным для современников**. С подобной же оценкой встречаемся и в настоящее время***. Однако на Герольдмейстерской конторе лежала также обязанность составлять гербы. Об этой стороне ее деятельности в исторической литературе почти ничего не сообщается.

    *(История Правительствующего Сената за 200 лет. СПб., 1911, т. I, гл. IV; Петровский С. О Сенате в царствование Петра Великого. — В кн.: Описание документов и бумаг, хранящихся в Московском архиве Министерства юстиции. М., 1876, кн. 3; Троицкий С. М. Русский абсолютизм и дворянство в XV в.: Формирование бюрократии. М., 1974, гл. IV, §1.)

    **(«Всего государства шляхетство и отставные офицеры и приказные служители, у дел обретающиеся и кои не у дел» составляли «ведение» Герольдмейстерской конторы по сведениям «О коллегиях и конторах и „какие в них дела отправляются"» 1727 г. (Белокуров С. А. Ведомости о коллегиях и конторах и «какие в них дела отправляются». М., 1905, с. 3).)

    ***(Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1968, с. 82.)

    Тематика настоящей работы не позволяет в полном объеме отобразить весь комплекс проблем, связанных с функционированием данного государственного учреждения. Наиболее важным для нас является вопрос о создании в Герольдмейстерской конторе городских гербов, но предварительно хотелось бы высказать ряд соображений по поводу появления в Русском государстве такой необычайной должности, как герольдмейстер. В исторической литературе, в частности в литературе по геральдике, бытует утверждение, что большую роль в учреждении Герольдмейстерской конторы Петром I сыграл немецкий барон Г. Гюйссен, составивший «Проект о Герольдии», согласно которому и действовал царь*. Между тем первоначально речь шла не о Герольдии, а о должности герольдмейстера, и лишь спустя некоторое время многочисленность и разнообразие обязанностей повлекли за собой создание целого штата сотрудников, занимающихся делами, относящимися к герольдмейстерским, т. е. создание Канцелярии герольдмейстерских дел. Подобно тому как Сенат, каждая коллегия имели конторы в Москве, от Канцелярии герольдмейстерских дел в Москве также оставалась в помощь ей созданная контора**.

    *(Лакиер А. Б. Указ. соч., с. 347; Арсенъев Ю. В. Указ. соч., с. 293; Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России, с. 5.)

    **(Впоследствии названия переменились: петербургское отделение — главное — стало называться Герольдмейстерской конторой, а в Москве работала Канцелярия московских герольдмейстерских дел.)

    Ведение списков служилых людей и приказных, смотры недорослей и взрослых, тщательное наблюдение за тем, чтобы никто не укрывался от службы, составление списков чинов и должностей, посылка людей для исполнения различных поручений — вот обязанности, которые официально были возложены Петром I на Сенат* в связи с упразднением Разрядного приказа. Однако не все функции прежнего Разряда механически перешли к Сенату, а только те, которые составляли важнейшую область — организацию гражданской и военной службы. В канцелярии Сената этими делами ведал Разрядный стол. На него была возложена прежде всего обязанность составить новые полные списки дворян и приказных людей, которые бы содержали достоверные сведения о службе каждого**. В соответствии с этими списками должны были проводиться смотры. Усилия Сената в данном направлении, в частности деятельность Разрядного стола, не давали положительных результатов. Об этом свидетельствуют многочисленные отписывания имений за неявку на смотры, личные указы Петра о явке на смотры, усиление репрессий для неявившихся***.

    *(ПСЗ-1, т. IV, № 2321; История Правительствующего Сената, т. I, с. 249; Петровский С. Указ. соч., с. 207.)

    **(История Правительствующего Сената, т. I, с. 251.)

    ***(Воскресенский Н. А. Законодательные акты Петра I. M.; Л., 1945, с. 351.)

    Важность дела, с одной стороны, и недовольство деятельностью Сената в этой области — с другой, побудили царя прибегнуть к такой мере, как требование личной ответственности за проведение смотров служилых людей*. Действия Петра I в этом направлении относятся к 1714 г., когда им был собственноручно составлен указ о явке в Петербург дворян в возрасте от 10 до 30 лет для записи у специально для этого назначенного лица из Сената**. Через несколько лет лично Петром был выбран и человек из преданных сподвижников, который заведовал смотрами и проверкой списков еще до официального определения его на должность герольдмейстера***, — Степан Андреевич Колычев. Последний всей своей деятельностью являл пример беззаветной преданности делу Петра I. Он был «взят ко двору» в 1696 г. и через год послан с данной ему путевой грамотой в европейские государства «для обучения наук воинских дел»****. По возвращении Колычев находился на военной службе, но после ранения под Нарвой оставил службу и был определен самим государем***** в службу гражданскую обер-комендантом, а затем, в 1708 г., — вице-губернатором воронежским и азовским. Кроме своих непосредственных обязанностей, Колычев использовался во всевозможных государственных делах. Так, Петр поручал ему выполнение дел различной важности: от наблюдения за постройкой судов на воронежской верфи до отлавливания «разных родов птиц и зубрей» и присылки их в Петербург. По-видимому, Колычев все поручаемые дела исполнял в высшей степени исправно, чем снискал большое расположение царской фамилии. Царь после Полтавской битвы известил его о победе письмом******, ему одному из первых была послана «Обстоятельная реляция о щастливой главной баталии меж войски его Царского величества и Королевского величества Свейского», а кроме того, шведская шпага в пoдарок*******. Царица также благодарила лично Колычева «за труды», послав его сыну «три аршина парчи на камзол»********. На Степана Андреевича Колычева пал выбор Петра при составлении списка кандидатов на впервые учреждаемую важную государственную должность.

    *(Аналогичным образом решался вопрос с Рекетмейстерской конторой: для приема челобитных с жалобами на коллегии и не подчиненные им канцелярии в случаях волокиты или неправильного решения дел еще до официального создания Рекетмейстерской конторы царем было дано предписание «определить особого человека, персону знатную...» (Померанцев М. С. Генерал-рекетмейстер и его контора в царствование Петра Великого. — Русский архив, М., 1916, кн. 1, с. 278).)

    **(Воскресенский Н. А. Указ. соч., с. 351.)

    ***(История Правительствующего Сената, т. I, с. 253.)

    ****(Русский биографический словарь. СПб., 1903, т. 9, с. 83.)

    *****(Письма государя императора Петра Великого к Степану Андреевичу Колычеву и ответы его на оные. М., 1785, с. А.)

    ******(Письма государя императора Петра Великого к Степану Андреевичу Колычеву и ответы его на оные. М., 1785, с. 8-9.)

    *******(Письма государя императора Петра Великого к Степану Андреевичу Колычеву и ответы его на оные. М., 1785, с. 38.)

    ********(Письма государя императора Петра Великого к Степану Андреевичу Колычеву и ответы его на оные. М., 1785, с. 70.)

    Упоминание о намерении монарха сконцентрировать дела о дворянстве в ведении специального человека относится к самому началу 1721 г.* Этим временем датируется и список царедворцев, состоящий из 7 человек**, на который Петр собственноручно наложил 28 января 1721 г. следующую резолюцию: «Iз сих надлежит быт двум, одному геролдъмейстеру, другому рекитмейстеру, которых выбрат балатированем. А для одного в прибафъку к Сенату призват iз колегъских членоф, которые лутче, человекъ до дватцети iз русских, [понеже iноземцы оных персон не знают], а особливо iз Военной, понеже там много знатных»***. 30 января сенаторы и коллежские члены «балатировали по указу»**** кандидатов, названных царем. Результаты голосования показали, что на С. А. Колычева более всего «вышло балов» «достойных» — 19, «сумнительных» — 4, «недостойных» — 4. Остальные претенденты на должность герольдмейстера получили следующие баллы: К. А. Нарышкин соответственно — 8, 8, 11; В. Ф. Салтыков — 17, 4, 6; М. В. Сабакин — 4, 10, 13; князь Н. М. Жировой-Засекин - 10, 7, 10; А. М. Апраксин - 6, 10, 11; князь Ф. М. Волконский — 1, 9, 17*****.

    *(Архив Правительствующего Сената. СПб., 1872, т. I, № 809, с. 71.)

    **(Сб. РИО, т. 11, с. 414.)

    ***(Воскресенский Н. А. Указ. соч., с. 236.)

    ****(Указ Петра I о способе баллотирования кандидатов на должности в государственных учреждениях от 18 февраля 1720 г. (Воскресенский Н. А. Указ. соч., с. 233—236).)

    *****(ЦГАДА, ф. 286, он. 1, кн. 42, л. 518-519.)

    Колычев, таким образом, оказался в новой должности с начала февраля, но не спешил, по-видимому, ее занять, так как, несмотря на неоднократные вызовы Сената и приказания самого государя*, прибыл в столицу из Воронежа только в июне 1721 г. Как свидетельствуют документы, ему сразу же пришлось приступить к организации проведения смотров**. 12 августа 1721 г. Колычеву была дана инструкция из Сената, «по которой ему ведать и поступать надлежит». Ему поручалось составить новые списки всех неслужащих дворян «или хотя у дел, да у таких, которые токмо для прикрытия». Для этого он должен был: а) из Сената получить все имеющиеся там списки царедворцев и дворян; б) составить новые списки служилых людей, для этого ехать в Москву и «другие знатные губернии и провинции», очевидно, с целью проверки списков на местах, в) после пересмотра списков объявить всем этим людям, чтобы они готовились к новому году быть на смотре в Москве или Петербурге***. Последующие указы о явках на смотры называют Колычева лицом, непосредственно отвечающим за смотры****.

    *(ЦГАДА, ф. 286, он. 1, кн. 42, л. 516, 521, 533, 534.)

    **(ПСЗ-1, т. VI, № 3810.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 10, л. 24—24 об.)

    ****(ПСЗ-1, т. VI, № 3825, 3836, 3874.)

    Однако в этих указах Колычев фигурирует в качестве стольника. Герольдмейстером его называют только с января 1722 г.* 12 января 1722 г. был дан именной указ «Об обязанностях сенатских членов»**. В п. 4 этого указа говорится: «Быть при Сенате... Рекетмейстеру, Экзекутору и Герольдмейстеру или иной какой чин, кто б Дворян ведал и всегда представлял к делам, когда спросят». Слова указа «или иной какой чин» создают впечатление, что учреждение чина, носящего наименование герольдмейстера, было связано с какими-то сомнениями Петра I на этот счет. Следы этих сомнений имеются в документе, датированном 1 февраля 1721 г., «О правах, обязанностях и ответственности каждого чина, согласно Табели о рангах»***. Пункт 13 этого документа аналогичен п. 16 Табели о рангах. Однако вместо слов «для сего дела определили мы Герольдмейстера» в вышеназванном документе говорится в неопределенной форме о комиссии, которую «мы впредь к розыску каждого чину и герба назначили...»****. Какие-то колебания царя заметны при утверждении лиц, выбранных на должности рекетмейстера и герольдмейстера. В указе Сенату о назначении на должности Петр I против фамилий Степана Колычева (в герольдмейстеры) и Василия Павлова (в рекетмейстеры) собственноручно написал: «Iли не iли (в беловом тексте „или не лутче ли". — Н. С.) сим двум переменитца междо себя»*****.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 10, л. 65.)

    **(ПСЗ-1, т. VI, № 3877.)

    ***(Сб. РИО, т. 11, с. 414.)

    ****(Сб. РИО, т. 11, с. 417.)

    *****(Воскресенский Н. А. Указ. соч., с. 248.)

    Хотя в Табели о рангах* понятие о составлении герба связано с должностью герольдмейстера, из подготовительных документов явствует, что все-таки вопрос о гербах имел для Петра I второстепенное значение: при перечислении обязанностей герольдмейстера Петр писал: «потом (протчее), что до его дела касаетца, о гербах i протчее внесть i iсправълят по возможности, которое на нем не так скоро о савершениi спрошено будет, как вышеписанные 3 пункта»** (пункты, касающиеся наблюдения за службой).

    *(ПСЗ-1, т. VI, № 3890.)

    **(Воскресенский Н. А. Указ. соч., с. 353.)

    Петровский скепсис в отношении гербов особенно заметен в инструкции герольдмейстеру, опубликованной 5 февраля 1722 г.* Еще при обсуждении ее проекта в Сенате подчеркивалось, что «Геролдъмейстеру перво знать надлежитъ: дворянъ всехъ и ихъ детей, i когда кто х какому делу спрошенъ будетъ, то б могъ несколко человекъ к тому достойных представит; такъже кто умретъ, iил у кого дети родятся, чтоб ведал же; и имел о том записку, какъ то было в Розряде»**. Следовательно, для герольдмейстера, несмотря на столь характерное название его должности, на первом месте должен был стоять отнюдь не вопрос о гербах, а организация дворянской службы в государстве, и в инструкции это положение формулируется довольно четко. Герольдмейстер был обязан прежде всего составить самые полные списки всего дворянства: а) генеральные, б) именные, в) по чинам. Кроме того, в особых списках должно быть отмечено, кто для каких дел годится и кто где служит. Наконец, еще в одних списках фиксировалось количество, возраст дворянских детей. Организация составления подобных списков была оговорена инструкцией. Герольдмейстеру необходимо было: а) получить из Сената прежние списки шляхетства, которые оказались в нем после ликвидации Разряда; б) получить из Военной и Адмиралтейской коллегий именные списки всех (дворян и недворян) находящихся на военной службе; в) затребовать подобные сведения из всех коллегий, губерний и провинций путем рассылки указов; г) использовать предстоящие дворянские смотры для непосредственного получения таких сведений у явившихся; д) ежегодно запрашивать все коллегии, канцелярии, губернии и провинции об изменениях в этих списках, происшедших в связи со смертью или рождением. Столь подробные списки давали возможность четко организовать учет служилого сословия в центре и на местах, всегда иметь перед глазами ясную картину выполнения дворянами их главной обязанности, установленной Петром I, — служить государству.

    *(ПСЗ-1, т. VI, № 3896.)

    **(Воскресенский Н. А. Указ. соч., с. 353.)

    Главнейшей обязанностью герольдмейстера, следовательно, было иметь ведомости об этой службе. Другие пункты инструкции кажутся второстепенными по сравнению с этой обязанностью и вытекают из нее. Так, герольдмейстер должен был представлять кандидатов на те или иные вакантные гражданские должности, вести учет освободившихся от должности чиновников, регулировать соотношение представителей семьи на гражданской и военной службах. В числе дополнительных дел на герольдмейстера возлагалась обязанность учредить «краткую школу», в которой бы дворянские дети обучались «экономии и гражданству». По этому вопросу он обращался в Сенат, но результат неизвестен*. Герольдмейстеру поручалось также вписывать в дворянские списки тех военных, которые дослужились до обер-офицерства, не имея дворянского происхождения. Наконец, последняя обязанность герольдмейстера согласно инструкции — разобраться в вопросе составления гербов. Не снабдить всех дворян гербами по западноевропейскому образцу** и не составить гербы отдельных фамилий***, а посмотреть, что можно сделать по вопросу введения дворянских гербов: «Понеже сие дело нового оснований, того ради надлежит ему ко управлению герольдмейстерской должности искать всякого способа, а именно, каким образом или порядком знатных и протчих фамилий в родословных и прежних гербах и вновь данных содержании быть имеют, и для того к тому пристойные книги государств приискивать и переводить. И что по тому изобретено будет, о том ему, герольдмейстеру, обстоятельно доносить Сенату. А в Сенате разсмотря, докладывать Его Императорскому Величеству». Последующие разъяснения и дополнения по поводу деятельности герольдмейстера касались только организации службы дворян****, но отнюдь не гербоведения.

    *(Петровский С. Указ. соч., c. 219.)

    **(Петровский С. Указ. соч., c. 219.)

    ***(История Правительствующего Сената, т. I, с. 428.)

    ****(ПСЗ-1, т. VI, № 3897, 3909, 4098.)

    Собранные воедино вышеприведенные документальные свидетельства позволяют по-новому взглянуть на появление гербов в петровской России, усомниться в правильности выдвинутого дореволюционными исследователями тезиса о механическом заимствовании Петром проекта необычного для России учреждения. Во всех действиях царя в отношении учреждаемой должности герольдмейстера и определения его обязанностей не усматривается какого-то заранее подготовленного проекта, составленного по западноевропейскому образцу. Не исключено, что Петр I знакомился с деятельностью иностранных учреждений, ведающих гербами*. Однако, узаконивая должность герольдмейстера, он исходил прежде всего из интересов собственного государства, из необходимости решения ряда насущных проблем. Учреждение должности герольдмейстера явилось конечным результатом активной деятельности государства по упорядочению прав и обязанностей служилого сословия России, главным образом дворянства. Гербоведческая работа по замыслу Петра должна была составлять очень незначительную часть всей работы герольдмейстера, она явно отодвинута царем на второй план. Это наводит на мысль, что Петр сомневался в необходимости введения института дворянских гербов в государстве.

    *(Среди документов Архива Министерства иностранных дел имеется справка из иностранных табелей о должности герольдмейстера, без даты (Воскресенский Н. А. Указ. соч., с. 358).)

    К вопросу практического создания гербов, их «ведению» Петр все-таки должен был обратиться отчасти в силу причины, указанной в п. 16 Табели о рангах, где отмечалось, что в России наблюдается самовольное присвоение гербов и тем самым возведение себя в ранг дворянина, не будучи таковым по рождению и не будучи пожалованным в это звание царем*, отчасти в связи с необходимостью решить целый ряд «недворянских» гербовых вопросов**. Но его законодательство в отношении гербов вытекало из «сетуации сего государства», а не было заимствовано «в числе других западноевропейских обычаев» вопреки распространенному в литературе мнению. Такой вывод, по нашему мнению, можно сделать, исходя из документов, касающихся учреждения должности герольдмейстера, а также из практической деятельности по созданию гербов, которую рассмотрим ниже.

    *(Данное обстоятельство особенно беспокоило царя. В упоминавшемся уже черновом варианте Табели о рангах при рассмотрении вопроса о принципах владения гербом подчеркивается невозможность получения дворянства иным путем, кроме как в результате пожалования монархом: «Притом никто не возможет через то себя узаконить, что целое дворянство какой провинции кого в братство их приняли» (Сб. РИО, т. 11, с. 417).)

    **(Создание нового государственного знамени (Демидова Н. Ф. Русские городские печати XV в. — В кн.: Города феодальной России. М., 1966, с. 519), новой государственной печати (ПСЗ-1, т. VI, № 3864), соответственно и нового герба и др.)

    Следующим этапом после опубликования программы действий герольдмейстера было назначение ему в помощь товарища — итальянца графа Франциска Санти (рис. 18). В документах Герольдмейстерской конторы отмечается, что Санти «особливо был для сочинения гербов»*. На должность составителя гербов Санти был назначен 12 апреля 1722 г. по личному указу Петра I**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, он. 2, кн. 39, л. 72.)

    **(«Императорское величество в присутствии своем в Сенате указал... иноземца графа Францышка Салтия определить полковником и быть ему у дел в товарищах у герольдмейстера» (Сб. РИО, т. 11, с. 464).)

    Рис. 18.
    Рис. 18. Товарищ герольдмейстера, составитель гербов граф Ф. Санти

    Из заявлений Санти в Сенат явствует, что он ждал назначения на этот пост более двух лет, пребывая «на собственном иждивении»*. По данным, представленным его потомками в Московское дворянское депутатское собрание, Санти впервые встретился с Петром I в 1717 г. во время посещения последним Амстердама**. В то время он находился на службе в качестве обер-гофмаршала и тайного советника у ландграфа Гессен-Гомбурга. По тем же данным, Санти явился к Петру со своеобразным рекомендательным письмом от собственного хозяина, в котором тот «просил для Санти Государевой помощи, на что Государево мнение было объявлено, что Государь в чем можно пособие явить не откажется...»***. Однако, по-видимому, ничего конкретного в тот момент Петр не мог предложить, и Санти какое-то время еще служил, по его собственным словам, «в знатнейшем чине при гишпанском дворе»****, а затем приехал в Россию и, как было уже сказано, довольно долго ждал назначения. Став императрицей, Екатерина I пожаловала Санти звание обер-церемониймейстера, однако после ее смерти Санти был заподозрен в причастности к антиправительственному заговору, арестован и сослан на долгие годы в Сибирь*****, не доведя до конца многие свои начинания по созданию гербов.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 42, л. 951 об., 954 об.)

    **(Арсенъев В. С. Графы Санти и де Шамборан. Тамбов, 1906, с. 1.)

    ***(Арсенъев В. С. Графы Санти и де Шамборан. Тамбов, 1906, с. 1.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 42, л. 954.)

    *****(О его дальнейшей судьбе см.: Русский биографический словарь. СПб., 1904, т. 18, с. 197—198; Филиппов А. Указ. соч.)

    При определении на должность Санти не назначили жалованья, о чем он неоднократно заявлял Сенату*. Несмотря на этот факт, Санти сразу же энергично принялся за организацию геральдических дел. Он обратился в Сенат за инструкцией к действию, подчеркивая, что последняя позволит ему создать проект, при помощи которого можно будет «канцелярию немедленно установить и основать»**, просил Сенат выписать «из чужих краев на разных языках» книги по геральдике, просил дать переводчика, знающего итальянский, французский или латинский языки, наконец, составил справку для Сената и царя «Известия, касающиеся до геральдики», которая переведена на русский язык Борисом Волковым в мае 1722 г.***. Этот документ являлся своеобразной программой деятельности Герольдмейстерской канцелярии, как ее представлял себе Санти. Основное внимание уделялось дворянству (Санти предлагает разделить дворянство согласно чинам на три класса) и систематизации его гербов. Для тех, у кого нет гербов, канцелярия должна будет таковые составить «по пропорции их состояния», а «ежели у них гербы есть, то оная канцелярия будет смотреть, равно надлежит ли оные гербы прибавить, поправить или убавить»****. Санти предлагал также впоследствии издать «книгу с фигурами», содержащую царские и шляхетские гербы. Исходя, вероятно, из инструкции, данной герольдмейстеру, Санти считал, что в канцелярии должны находиться списки служилого дворянства, при помощи специальных депутатов Геральдическая канцелярия должна получать из каждой провинции списки недорослей, а затем определять их в учение. Наряду с дворянскими гербами в Геральдической канцелярии, по мысли Санти, должны составляться и гербы городские: «ежели ваша императорская милость изволит акордовать гербы городов, которые их не имели, то Геральдическая канцелярия поступит в том по законам блазования и по обыкновенным европским употреблениям, то же будет хранено генерально»*****.

    *(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 951 об., 954 об.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 954 об.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 978 об., 980-985.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 983 об.)

    *****(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 984.)

    Конкретный план работы Санти изложил в документе, составленном в июле, под названием «Проект Генерального регламента для Геральдической канцелярии»*. Систематизируя предложения, выдвинутые им ранее, Санти так определял непосредственную работу по составлению гербов: «Резной мастер и живописец будут формовать, начертать и писать или малевать герб его императорского величества, всех его королевств и царств, провинцей, городов и все гербы шляхетные, которые будут вписаны или даны в оной канцелярии»**. В п. 5 проекта Санти предлагает следующий состав Геральдической канцелярии: «Герольдмейстер и товарищ, девять герольдов, или пурвивардармов с одним секретарем и пятью подьячими при всяком герольде, обер-секретарь, секретарь у печатей и один протоколист, два переводчика искуссные, которые бы знали по-русски, по-латыни, по-немецки, по-французски и протчая, и они же могли б вразумительно переводить, а вторые, которые писали о науке герольдической в самую глубокость, переводчик партикулярный для товарища герольдмейстера, резной мастер, живописец с двумя помогателями, экземпт, квартермейстер, 30 человек караульных и 4 воротников или сторожей»***.

    *(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 1018—1051.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 1032.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 1020—1020 об.)

    Сенат, рассмотрев предложение Санти, в значительной степени сократил этот список, согласившись дать в Герольдмейстерскую контору переводчика Петра Постникова, резного дела мастера, одного живописца и одного ученика живописного дела. Живописцы должны были быть взяты из Берг-коллегии и Оружейной палаты*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 10, л. 976; кн. 42, л. 1053.)

    Выделенные из разных ведомств в помощь Санти люди по той или иной причине не удовлетворили его. Особенно он был недоволен живописцами, которые, вероятно, были не в состоянии постигнуть специфику рисования гербов, в чем прямо признавались Санти*. Последний был вынужден самолично заняться подбором кадров, удовлетворяющих его требованиям. Вместо переводчика Постникова он просил Сенат утвердить на этот пост Ивана Васильевича Ардабьева, который обучал Санти русскому языку еще с января 1722 г. и «несколько геральдике приучился». Ардабьев, по-видимому, владел иностранными языками, так как с 1715 по 1719 г. обучался в Славяно-греко-латинской академии, а по завершении курса по риторике с 1719 по 1722 г. — французскому и немецкому языкам. На должность секретаря Санти просил определить иностранца Андрея Олроу**. Живописцы Одольский и Ковальчиков, присланный из Синода, недолго проработали с Санти. После его доношения в Сенат, в котором содержится просьба позволить ему определить к делам живописца, который, по его мнению, в рисовании гербов искусен, в документах встречаются две фамилии живописцев — Чернавский и Гусятников. Подмастерье Петр Александрович Гусятников был прислан из Синода «сверх штата для воспоможения»***. Основные живописные работы выполнял мастер Иван Васильевич Чернавский. Подробные сведения о себе, опубликованные В. К. Лукомским****, Чернавский изложил в прошении об отставке в 1742 г. С 1712 по 1718 г. Чернавский обучался живописи в Москве, с 1718 г., по его словам, был определен «в учение архитектурское к иконостасному отправлению»*****. К 1722 г., когда после освидетельствования мастерства он был определен по резолюции Сената в Герольдмейстерскую контору, у него уже имелся значительный опыт в исполнении различных художественных работ.

    *(Например, живописец Григорий Одольский подал Санти «реверс, что он сего дела управить не может» (ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 1058).)

    **(ЦГАДА, ф. 286, oп. 1, кн. 42, л. 1069.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 346.)

    ****(Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России, с. 13—14.)

    *****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 786.)

    В процессе герботворчества Санти, по-видимому, ощутил потребность в специально подготовленных художественных исполнителях его замыслов, а поэтому требовал, чтобы к нему «для обучения герольдике прислать из шляхетства недоросля»*. Офицерского сына Ивана Милюкова Герольдмейстерская контора в 1723 г. направила для обучения к «первому придворному живописцу» Л. Караваку**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 73, л. 249.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 576, 579.)

    Группа Санти, вероятно, была довольно обособленной, мало связанной с герольдмейстером и его делами. Во всяком случае Санти не очень интересовала деятельность «по разбору шляхетства», и он просил Сенат освободить его от каждодневного хождения на этот разбор: «понеже я того дела не знаю... и между тем мог бы я то время лутче употребить к полезным вещам, которые составляют суть геральдики»*. У герольдмейстера** были свои дела, его мало заботило, в каких условиях и каким образом рисуются гербы, поэтому Санти был вынужден все вопросы по организации герботворчества решать самостоятельно. Он неоднократно обращался непосредственно в Сенат с просьбой отвести ему для работы над гербами отдельную светлую комнату, выделить дрова и свечи, определить для охраны материалов (дорогостоящих красок, золота, бумаги) специальных солдат. Сенат отправлял распоряжения на этот счет герольдмейстеру, однако последний на требования Сената отвечал отказом, «ибо не только означенному графу Сантию при Герольдической конторе отвести палату, но и настоящих дел отправлять негде. Тако и солдат в канцелярию Герольдмейстерскую особливо не определено»***. Поэтому рисование гербов производилось у Санти на квартире; кисти, рамки, дрова, свечи он покупал из своего оклада****.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 42, л. 1057.)

    **(К началу деятельности графа Санти произошла смена герольдмейстера. Указом от 17 апреля 1722 г. Петр I повелел, в силу того что «по выбиранию балатированием в Юстиц-колегию в президенты балов более положено на Степана Колычева», последнего определить на эту должность, а к герольдмейстерским делам — полковника Ивана Плещеева (Воскресенский Н. А. Указ. соч., с. 253).)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 10, л. 1101 об., 1145 об.)

    ****(Через несколько месяцев после начала работы по составлению гербов Сенат определил графу Санти жалованье в 1200 руб. в год. Недовольный столь незначительной оплатой в сравнении с жалованьем других иностранцев, Санти неоднократно обращался в Сенат с просьбой об увеличении этой суммы. Видимо, удовлетворенный его первыми работами, Петр приказал выплачивать ему оклад «против советника Фика», т. е. 1600 руб. в год, дать удобный дом на квартиру, где бы могли рисоваться гербы, а также собирать с каждого нарисованного дворянского герба по 2 руб. на краски (ПСЗ-1, т. VII, № 4831).)

    К сентябрю 1722 г. Санти представил свою первую работу — рисунки и описание герба для государственной печати. В бумагах Санти, отобранных при его аресте, сохранилась копия этого описания на французском языке и в переводе Б. Волкова: «Герб его императорского величества с колорами или цветами своими». Санти дал описание двуглавого орла, на груди у которого изображен всадник, поражающий копьем дракона, — герб Московского княжества, а также еще шести гербов — Киева, Владимира, Новгорода, Казани, Астрахани, Сибирского, расположенных, вероятно на крыльях орла. В основу своей работы Санти положил рисунки Титулярника*, но придал им геральдическую форму: стабилизировал положение фигур в щите, по существовавшим в Европе геральдическим правилам использовал определенные цвета и металлы, приведя их в строгое соответствие.

    *(Демидова Н. Ф. Русские городские печати, с. 520.)

    Из французского текста видно, что Санти пользуется специфической геральдической терминологией, в переводе же Волкова, естественно, эта специфика отсутствует. С целью оказания помощи переводчикам и всем, кто будет так или иначе соприкасаться с производством гербов, Санти предпринял создание «лексикона блазонского» — геральдического словаря. К ноябрю этот словарь был уже «в состоянии к переводу», о чем сообщалось доношением в Сенат*. Одновременно Санти искал «способы к отправлению герольдмейстерской должности» и, предвидя будущие запросы дворянства, осматривал архив бывшего Разрядного приказа. О результатах своего осмотра он докладывал в Сенат, подчеркивая, что в пяти палатах на Казенном дворе во многих сундуках лежат и гниют старые дворянские списки и другие разрядные дела, просил Сенат отвести специальное помещение, чтобы разобрать дела и просушить**. Сенат положительно ответил на данное требование: для разбора дел были отведены палаты, в которых была Штатс-контора, и «для оной отправы от Герольдмейстерской конторы оставлен был в Москве асессор князь Алексей Путятин, при нем секретарь Александр Русинов с подьячим»***.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 42, л. 1057.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 42, л. 1084.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 195 об. — 196.)

    В 1723 г. герольдмейстер с конторой переезжают из Москвы в Петербург. К этому времени в составе конторы вместе с московским отделением находились: герольдмейстер, 2 товарища герольдмейстера (иноземец — 1, русский — 1), 2 секретаря, 1 переводчик, 1 живописный мастер, 1 подмастерье, 4 канцеляриста (иноземец — 1, русских — 3), 3 подканцеляриста, 11 копиистов, 2 сторожа*. Денежные фонды на содержание этих людей и на прочие нужды были очень невелики и отпускались крайне нерегулярно. До официального утверждения штата Герольдмейстерской конторы и выделения денег на жалованье и расходы в 1725 г. Санти и герольдмейстер постоянно обращались в Сенат с просьбой о выплате жалованья сотрудникам. Герольдмейстер в течение шести месяцев 1723 г. пять раз обращался в Сенат с просьбой выделить деньги на покупку телег, рогож и циновок для перевозки конторы из Москвы в Петербург, на покупку бумаги, чернил, свечей, на оплату жалованья живописцам, переводчику. Выделенное при Сенате для Герольдмейстерской конторы помещение находилось в полуразрушенном состоянии. Герольдмейстер Плещеев сообщал об этом в Сенат: «Отведены мне две палаты при Сенате, в которых велено быть канцелярии Герольдической, а по описи в тех палатах явилось на угольной палате, которая от Невы реки, перекладина перегнила, также и оконниц и печи нет, в другой палате перекладина перегнила ж и почти вся развалилась, оконниц половины нет...»**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 42, л. 1061 об.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 53, л. 40.)

    В июне 1723 г. Плещеев сообщает в Сенат, что «в герольдмейстерских делах не без остановки». Он не может выполнить ни одно требование Сената по составлению списков дворян, ибо «ведомости учинить не на чем, понеже бумаги ничего нет и купить не на что; а бумаги из Сената и денег не дают, и подьячих и дел отправить в Санкт-Петербург не на чем, и иод дела телег и протчее купить не на что, також по указу из Сената велено старые разрядные и прочие дела описывать не на чем»*, не может вызвать дворян на смотры, так как у Герольдмейстерской конторы нет курьеров, в Москве после смерти в марте князя Путятина не имеется товарища герольдмейстера, дела прибывших на смотр разбирать некому** и т. д.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 53, л. 43 об.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 53, л. 63 об. — 64.)

    Забегая вперед, отмечу, что и без того недостаточный для выполнения всех дел штат Герольдмейстерской конторы по расписанию, утвержденному в 1725 г., был сокращен. В Герольдмейстерской конторе состояли: герольдмейстер, товарищ герольдмейстера, секретарь, переводчик, 2 канцеляриста, 3 копииста, 1 юнкор, 1 живописный мастер, 2 сторожа*. Как видно из данного штатного расписания, должность живописного подмастерья в Герольдмейстерской конторе не была предусмотрена. Санти добился, чтобы для рисования гербов ему разрешили иметь сверх штата подмастерья. Сумму, предназначенную для оплаты работы живописного мастера, — 150 руб. в год — он снизил, так что Иван Чернавский получал 130 руб. в год, а подмастерье Петр Гусятников — 50 руб. в год**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кп. 73, л. 318; оп. 2, кн. 1, л. 276.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 814—814 об.)

    В то время как герольдмейстер Плещеев решал организационные дела по устройству Герольдмейстерской конторы, Санти, несмотря на неблагоприятные бытовые условия, продолжал работу по рисованию гербов. По представлении рисунков гербовой печати Санти, вероятно, было поручено сделать генеральный герб, используя для него «гербы всех царств, королевств, княжениев и провинцей Российского империя»*, которые должны были составить большой картуш государственного герба. Описание 24 гербов имеется в бумагах Санти**. Эта работа датирована июнем 1723 г. 21 герб составлен, вероятно, по изображениям эмблем, имеющимся в Титулярнике. Эмблем Эстляндии, Ливонии и Карелии в Титулярнике, как известно, нет. Санти обратился с просьбой о присылке таковых «с принадлежащими их цветами или с линиями, объявляющими разумение цветов», к губернаторам, но не получил, за исключением Эстляндии***, ответа. Тогда он через герольдмейстера обратился в Сенат, требуя, чтобы «об гербах повелено б было писать от Правительствующего Сената, понеже по требованию герольдмейстера из оных мест те гербы в присылке так вскоре быть не могут, как по указом из Сената»****. По поводу карельского герба Санти просил обер-секретаря Коллегии иностранных дел написать в Швецию. Однако его просьба в течение длительного времени не была удовлетворена, поэтому рисунок карельского герба Санти взял из гербовника Ф. Шпенера*****.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 53, л. 16.)

    **(ЦГАДА, ф. 1363, оп. 1, д. 11, л. 4—9 об.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 1.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 53, л. 16 об.)

    *****(Spener Ph. J. Historia insignium illustrium seu operis heraldici. Francofurti ad Moenum, 1680, Tab. XX; см. также ЦГАДА, ф. 1363, oп. 1, д. 11, л. 6—6 об.)

    Санти творчески интерпретировал рисунки, послужившие ему основой для создания гербов областей. Так, создавая белозерский герб, он отмечал, что, к сожалению, не знает, какие именно рыбы изображены на рисунке белозерской эмблемы, помещенной в Титулярнике, а поэтому рисует их произвольно*. При описании смоленского и киевского гербов он считал необходимым отметить, что в польских гербовниках существует их иное изображение**, а в немецких и шведских гербовниках имеются другие ливонский и карельский гербы. По поводу герба Лапландии, который он также должен был нарисовать, Санти советовался с графом Брюсом и совместно с ним пришел к убеждению, что герб должен быть нарисован «на следующий манер: в красном поле дикий человек телесного (естественного. — Н. С.) цвета несет дубинку на правом плече, на голове венок»***. В заключении описания Санти отмечает, что он должен еще сделать: а) гербы притязательные, б) гербы прикаспийских областей, в) гербы Полоцка, Витебска, Мстиславля и «других доменов», которые ему неизвестны****.

    *(ЦГАДА, ф. 1363, оп. 1, д. 11. л. 8 об.)

    **(ЦГАДА, ф. 1363, оп. 1, д. 11. л. 5, 10 об.)

    ***(ЦГАДА, ф. 1363, оп. 1, д. 11. л. 10.)

    ****(ЦГАДА, ф. 1363, оп. 1, д. 11. л. 11.)

    Таким образом, у Герольдмейстерской конторы уже имелся опыт в создании территориальных гербов, когда в августе 1724 г. поступил указ из Сената, вменяющий в обязанность Герольдмейстерской конторе работу над городскими гербами. Указ предписывал «во всех судебных местах сделать печати, а именно: в губерниях и провинциях и в городах, которые имеют гербы, на тех вырезать тех городов гербы, а которым нет, то нарисовать приличные вновь в Герольдмейстерской конторе, и с оных отослать те рисунки для рассылки во все судебные места в Юстиц-коллегию»*. Данный указ издан был «по силе» имеющегося уже указа от 5 ноября 1723 г. «О форме суда»**, в результате которого процедура судопроизводства обретала строгие и неизменные правила, распространившиеся и на судебное делопроизводство. По-видимому, предполагалось, что каждый судебный документ должен запечатываться особой печатью. В тексте указа лишь в п. 2 говорится о запечатывании: «а когда время придет суда, тогда изготовить две тетради, прошивные шнуром, и оные запечатать». Непосредственно о печатях ничего не сказано. Указ «О форме суда» начал действовать с 1 января 1724 г., и вскоре, очевидно, появилась потребность в печатях, которая и заставила Юстиц-коллегию и Полицмейстерскую канцелярию обратиться с этим вопросом в Сенат.

    *(ПСЗ-1, т. VII, № 4552.)

    **(ПСЗ-1, т. VII, № 4344.)

    Выше уже отмечалось, что Петр I большое внимание уделял урегулированию делопроизводства, в частности регламентации печатей, поэтому указ о печатях для местных судебных учреждений вполне естественно рассматривать как один из серии указов, направленных на упорядочение оформления документов. Однако в данном случае характер изображения на печатях — помещение на них городского герба — может в какой-то степени свидетельствовать о том, что город получал символ, при помощи которого обозначался как единое целое, причем такое обозначение городов носило довольно массовый характер. Имеются сведения, что Санти сочинил «провинциальных и городовых 137 гербов» (в действительности, как увидим ниже, число это несколько меньше), «да к сочинению провинциям и городам гербов назначено 220 мест, а гербов не нарисовано»*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 217, 315 об. — 316.)

    Городской герб должен был помещаться не только на печатях судебных органов, но и на знаменах полков, расквартированных в городах, о чем был издан указ* почти одновременно с указом о запечатывании дел в судебных местах. В данном случае наблюдается определенная преемственность между фактом помещения городских эмблем на знаменах петровской армии более раннего времени и узаконением этого явления вместе с признанием права эмблем называться городскими гербами.

    *(ПСЗ-1, т. VII, № 4539.)

    Итак, создание городских гербов становится делом государственной важности (чего нельзя сказать о дворянских гербах). Сообщения о возложении на Герольдмейстерскую контору этой большой работы рассылались Сенатом в различные ведомства, которым предписывалось оказывать ей помощь в данной работе. По указу Сената из архива Коллегии иностранных дел в Герольдмейстерскую контору была передана «для списывания» книга, «в которой показаны Российского империя и чужестранных государств гербам рисунки»*. Однако данный гербовник не мог удовлетворить Санти. Причину этого Герольдмейстерская контора объясняет в своем доношении в Сенат от 14 октября 1724 г.: «Вo оном суть только гербы главных государств и некоторых провинций российских, однакож к сочинению гербов всем городам тот гербовник недоволен, но для оного надлежит иметь некоторые, елико возмогут обретися ведения о всякой губернии, провинции и городе порознь...»**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 4.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 6.)

    Далее указывается, какие сведения должны быть присланы о городе: а) «сколь давно и от какого случая или причины и от кого те городы построены, каменные или деревянные или земляные и от каких причин какими имянами названы которых языков и в тех языках те речения не знаменуют ли какого собства»; б) «и каждого из тех мест каких родов скоты, звери и птицы всем имена, а особливо где есть род какой партикулярной»; в) «и самые те места гористыя или равныя болотныя ли или сухия степныя ли или лесныя и плодовитым древам партикулярным наипаче какой род»; г) «какова хлеба в котором месте болши родитца»; д) «и те городы на морях или на каких озерах или реках и как их имянования и в них каких родов партикулярных наипаче рыб обилие бывает»; е) «и огородных и полевых и лесных овощей и всяких трав и цветов чего где болши родитца»; ж) «и в которых местах какие народы живут русския ли или татарския или иной какой нации и какова звания»; з) « и которой город взят осадою или войною (здачею или добровольным подданством, сочинением или установлением мира) или иными какими случаями, какия возможно сыскати...»*. В конце «ведомостей» необходимо было указать, имел ли ранее город герб, и если имел, то прислать его рисунок или описание.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 6. Аналогичные пункты содержала анкета, разосланная из Герольдмейстерской конторы спустя 20 лет В. Е. Адодуровым, продолжившим планомерную работу по составлению городских гербов (рис. 19).)

    Рис. 19.
    Рис. 19. Первый русский адъюнкт Академии наук, герольдмейстер В. Е. Адодуров

    Некоторые вопросы напоминают соответствующие пункты формуляра, «по которому город с надлежащими обстоятельствы описан быть имеет», входящего в качестве составной части в «Регламент Главного магистрата» 1721 г.* Однако в результате ответов на вопросы Герольдмейстерской конторы о городе собирались более подробные сведения, чем это предусматривал формуляр, который, по всей вероятности, был положен в основу данной анкеты. Инициатором рассылки вопросов о городах явился Санти. Он вопреки мнению В. К. Лукомского, считавшего, что иноземец Санти «не имел времени и возможности понять русские формы гербов»**, чрезвычайно ответственно отнесся к порученному ему делу, поставив целью создать такие гербы, каждый из которых отражал бы специфику города. Санти объявил герольдмейстеру, что «городам, которых знает оригиналы и в которых сам бывал, гербы некоторые отправил... а которых городов не знает и в них не бывал и о них никакой информации не имеет, по регулам геральдики оных гербов сочинить и отправить не может»***.

    *(ПСЗ-1, т. VI, № 3708, с. 303: «1. Описание, звание города и о положении онаго; ...

    3. Та городская земля плодовита ль и равная ль, или гориста, и суха ль, или болотна; ... 5. Какой хлеб и овощи более около тех мест родятся; 6. Оной город при какой реке стоит...

    2. О состоянии вне города надлежит смотреть: 1) каким строением строен, и сколь давно, и какими крепостьми и древним или новым маниром укреплен...

    5. О привилегии, то есть о жалованных грамотах и авантажу, то есть надании... 2) оной город на своей земле имеет ли реки, озера, проливы и пруды и прочая, и в них каких родов рыба...

    6. О вере жителей. В городе одной ли все веры, или обретаются разные, и каких порознь?»)

    **(Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России, с. 9.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 6.)

    Герольдмейстер Плещеев и товарищ герольдмейстера Санти 14 октября 1724 г. обратились в Сенат с просьбой помочь им в скорейшем получении вышеозначенных сведений о городах, считая, что если Сенат обратится с подобными вопросами, то сведения будут присланы быстрее. Они указывали, что уже раньше обращались за такими сведениями в Коммерц- и Камер-коллегии, а также в Главный магистрат и к некоторым губернаторам, однако «против оных промеморий из тех коллегий и доныне ничего не ответствовано»*. Не дождавшись ответа от Сената, Плещеев и Санти 9 ноября 1724 г. приступили к рассылке запросов, и к 1 декабря такие запросы были посланы «через почту» во все губернии и провинции**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 6.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 11—13 об.)

    Сведения из губерний и провинций поступали неодновременно и неравномерно и по мере поступления передавались для перевода Ардабьеву, а затем с ними знакомился Санти. Доношения, поступившие в Герольдмейстерскую контору как до ареста Санти, так и после 1727 г., сохранились*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377.)

    Кроме того, в документах Герольдмейстерской конторы имеются реестры доношений, присланных с мест и переданных Санти, а также сданных Ардабьевым в сенатский архив*. Сопоставив даты сохранившихся доношений и реестры, отличающиеся друг от друга полнотой перечисленных доношений, мы можем констатировать, что к Санти попали сведения из следующих канцелярий: губернских — Казанской, Ревельской, Смоленской; провинциальных — Арзамасской, Пензенской, Вятской, Орловской, Устюжской, Ярославской, Костромской, Великолукской, Свияжской, Уфимской, Владимирской, Вологодской, Юрьев-Польской, Суздальской, Шацкой, Выборгской, Ингерманландской; из Киева, из Бахмутской крепости, из некоторых городов Московской губернии — Серпухова, Тулы, Калуги, Алексина, Белева.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 58-60 об.; ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39. л. 66—66 об., 69 об., 70.)

    Таким образом, Санти имел в своем распоряжении немало доношений. Правда, присланные сведения о городах часто очень кратки, схематичны, в них нельзя найти ответ на все вопросы, которые ставятся в анкете Санти. Поразительное единообразие наблюдается в ответах на последний вопрос: ни о каких прежних городских гербах большинство провинциальных канцелярий не знает, причем на этот вопрос ответили отрицательно даже Владимирская и Вятская канцелярии*, хотя владимирская и вятская эмблемы зафиксированы в Титулярнике, изображены на знаменах полков. В доношении из Сибирской губернии сообщалось, что в ближайшее время требуемых сведений выслать невозможно, «понеже в Сибирской губернии город от города в далном растоянии и посланные возвращаютца через долгое, а из других городов возвращаютца через годичное время»**. Из Смоленской губернской канцелярии прислали сведения о городской печати***, а в сведениях из Орловской провинции ничего не говорится о печати, хотя в сборнике гербов для знамен, появившемся в конце 20-х годов XV в., отмечается, что герб составлен «против печати той Орловской провинции»****.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 22, 70.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 97.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 116 об., 117.)

    ****(Лакиер А. Б. Указ. соч., с. 295.)

    Собственно, о городских гербах находим сведения в доношениях из Ревеля (с рисунком и описанием герба)* и Выборга**, оба герба имелись у городов еще в период шведского владычества; из Ярославля***, Уфы****, Казани*****, Киева******.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 32—32 об.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 14—15.)

    ***(«В ярославской канцелярии прежний герб имеется воеводского правления и оной герб и в городе» (Там же, л. 47). )

    ****(В городе Уфе герб имеетца. Нарисована на серебре куница весом (имеется в виду печать. — Н. С.) полчетверта золотника позлащена, которая прислана в Уфу при грамоте из Казанского дворца в прошлом во 114 году октября 18 числа» (ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 95 об.).)

    *****(«а герб в городе имеетца прежних татарских званей, на котором изображен змей, а около змея слова „печать великого государя"» (ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 26).)

    ******(В доношении сообщается, что гербы Киева, Чернигова, как и других главных городов, в Москве имеются (ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 35 об.).)

    В какой мере использовал Санти присылаемые сведения для составления городских гербов? Какие городские и областные гербы нарисованы под его руководством и что лежит в основе того или иного изображения, символа? На эти вопросы мы не найдем ответа в литературе, так как не сохранились или до сих пор не обнаружены рисунки гербов, сочиненных Санти. Однако в делах Герольдмейстерской конторы за разные годы встречаются сведения, которые могут быть положены в основу реконструкции проделанной Санти работы по сочинению гербов. Сопоставление этих данных с ведомостями, присланными из городов, позволяет судить, насколько проделанная им работа (составленные гербы) отражала специфику русского города. К таким документам относится прежде всего опись рисунков и бумаг, составленная на квартире у Санти после его ареста секретарем Герольдмейстерской конторы С. Исаковым в присутствии И. Чернавского и П. Гусятникова*. Из этой описи явствует, что Санти составил сборник гербов, включающий 97 рисунков, — «Книга гербов российских и провинциальных, по губерниям вновь компанованных»; кроме того, чаеть рисунков гербов была сшита в тетрадь — «Тетрадь гербов провинциальных же 35» — или существовала в разрозненном виде — «Компанованных гербов провинциям и монастырям белых 31» (из последующих документов, где перечислены гербы, сочиненные Санти, видно, что в ряде случаев речь идет о нескольких вариантах и копиях одного и того же герба). В описи выделены также 98 рисунков гербов, предназначенных для помещения на знамена полков. Эту работу Санти выполнял по заданию Военной коллегии с февраля 1727 г.** После ареста Ф. Санти в ответ на новые требования последней в декабре 1727 г. Герольдмейстерская контора отослала туда «знаменам гербовник на 22 листах, в них разных полков 43 герба»***. Среди бумаг Санти находились рисунки государственного герба, около двух десятков «черных» и «белых» рисунков дворянских гербов, среди которых были в основном поданные ранее при родословных росписях гербы, вновь сочиненные — Демидовых и Строгановых, а также печатная книга в 540 страниц по одним сведениям — на немецком, по другим — на французском языке, о которой живописец Чернавский «объявил, что та книга регулов герольдических, а оная де книга собственная графа Сантия»****.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 66 об., 67—67 об.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 388.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 392; ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 91 об., 100.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39. л. 66 об.)

    За исключением 43 рисунков, отосланных в 1727 г. в Военную коллегию, все наследство Санти хранили, по-видимому, И. Чернавский и П. Гусятников. Имеются отрывочные сведения о том, что они рисовали гербы в 1728 г., вероятно, по составлен ным Санти проектам*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15. д. 377, л. 196.)

    Реестры гербов, составленных Санти, уже в несколько измененном виде встречаются в делах Герольдмейстерской конторы более позднего времени. В ответе на запрос Сената, имеются ли в Герольдмейстерской конторе «российских городов гербы также и которые сочинял Сантий», Петр Гусятников 6 июня 1732 г. объявил реестр, где значатся, в частности, «гербы городам — 93 герба, которые сочинял Сантий», «гербы на знамена писаны — 54 герба, сочинил Сантий» (43 рисунка ранее отосланы в Военную коллегию. — Н. С); «гербы ж городам писаны — 33 герба»; «гербы ж городам — 13 гербов»*. Вышеозначенные гербы были переданы из Герольдмейстерской конторы в Сенат, а оттуда в июле 1732 г. отосланы в Академию наук «для пересмотру»**. В 1734 г. в Академии наук в ответ на промеморию Герольдмейстерской конторы был составлен подробный реестр гербов, присланных в 1732 г. из Сената, т. е. из Герольдмейстерской конторы. Отмечалось, что Академия описания и сведений не имеет, «с чего оные гербы сочинены»***. В реестре выделены «гербы городам, которые сочинял Сантий», — 97 названий и гербы на знамена полков — 54 (всего 42 названия, некоторые гербы в двух экземплярах). Кроме того, в этот список включены «гербы ж городов 26», «гербы ж городов 10» и 14 дворянских гербов.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 158-158 об.)

    **(ЦГАДА, ф. 286,оп. 1, кн. 127, л. 395, 396.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286,оп. 2, кн. 39, л. 86 об.)

    Как видим, число гербов, приписываемых творчеству Санти, во всех трех реестрах различно. Однако в наиболее интересном для нас разделе — «городские гербы, которые сочинил Сантий» — в двух случаях фигурирует цифра 97. Согласно реестру Академии наук это следующие 97 гербов городов и областей: герб российский; 2—29. Гербы областей и городов, упоминаемые в Титулярнике, — московский, киевский, владимирский, новгородский, рязанский, тверской, ростовский, ярославский, смоленский, вятский, казанский, астраханский, сибирский, псковский, пермский, нижегородский, черниговский, белозерский, югорский, удорский, обдорский, болгарский, кондинский, кабардинский, карталинский, иверский, грузинский, черкасский; 30—42. Гербы прибалтийские и других присоединенных земель — лифляндский, ингерманландский, эстляндский, корельский, финляндский, ямбургский, дерптский, рижский, венденский, выборгский, ревельский, перновский, эзельский; 43—81. Гербы русских и некоторых украинских городов — Коломны, Костромы, Юрьева Польского, Алексина, Серпухова, Суздаля, Тулы, Санкт-Петербурга, Кронштадта, Великих Лук, Старой Русы, Старицы, Пошехонья, Орла, Новосиля, Белева, Воронежа, Олонца, Уржума, Саранска, Царицына, Шлиссельбурга, Торопца, Ладоги, Торжка, Зубцова, Углича, Романова, Мценска, Черни, Волхова, Бахмута, Архангельска, Вологды, Пензы, Уфы, Арзамаса, Саратова, Полтавы; 82—97. Гербы сибирских городов — Тары, Пелыма, Сургута, Кузнецка, Кецка, Красного Яра, Илима, Нерчинска, Тобольска, Верхотурья, Березова, Нарыма, Томска, Енисейска, Мангазеи, Якутска.

    Корректируют этот список сведения, присланные из городов до июня 1727 г., момента ареста Санти. В целом данные почти обо всех 97 гербах могли быть в руках Санти при сочинении им вышеназванных гербов. Исключение составляют лишь несколько городов, сведения о которых были присланы позднее середины 1727 г., а гербы этих городов числятся в списке: несколько прибалтийских городов, города Новгородской губернии, а также Углич, Полтава, Царицын. По поводу их можно сделать два предположения: либо они были включены в список гербов, сделанных Санти, не будучи составленными им, либо Санти составил эти гербы без «ведений» с мест. В то же время следует отметить, что в списке не находим гербов, которые могли быть сочинены Санти, в силу того что сведения о них были присланы задолго до ареста Санти. Это гербы городов Свияжска, Севска, Мурома, Рыльска. Возможно, сведениями об этих городах, гербы которых мы встречаем в более поздних гербовниках, воспользовались последователи Санти.

    Как отмечалось выше, Санти получил не все сведения, необходимые ему для составления гербов, перечисленных в реестре Академии наук. Однако он еще в первый год своей работы выполнял, используя Титулярник, рисунки для главного российского герба. Поэтому, несмотря на отсутствие сведений, например, из Новгорода, Астрахани, Рязани, гербы этих городов имеются в списке составленных им рисунков.

    Что же касается группы гербов сибирских городов, то Санти, не получив сведений из Сибири, которые пришли в Герольдмейстерскую контору спустя много лет в связи с новыми ее запросами, по-видимому, использовал для их создания изображения, имеющиеся на печатях. Во всяком случае в одном из реестров против этих гербов рукой И. Чернавского отмечено: «вырисован из Статс-конторы»*.

    *(ЦГАДА, ф. 286,оп. 2, кн. 39, л. 163.)

    Наконец, при составлении гербов Санти, бесспорно, знакомился со сборником эмблем различных городов, помещенных на военных петровских знаменах. В числе гербов — 98 — на знамена полков, описанных после ареста Санти, которые были отосланы в 1732 г. в Академию наук, выделены рисунки, соответствующие 42 названиям полков. Эти названия аналогичны наименованиям полков, имеющих знамена с эмблемами или гербами еще в 1710—1712 гг. Возможно, что они и являются тем сборником эмблем, который составлен ранее, чем Санти приступил к работе в Герольдмейстерской конторе. Санти мог перерисовать их согласно геральдическим правилам. Из этого сборника он мог позаимствовать некоторые эмблемы, положив их в основу рисунков своих гербов, придав им геральдическую форму. Последнее относится к таким городам, как Воронеж, Архангельск.

    При корректировании списка городских гербов, составленных Санти, помогает гербовник, созданный в Военной коллегии под руководством Б. К. Миниха в 1729 г. Более подробный анализ помещенных в нем гербов будет сделан в § 3 настоящей главы; замечу только, что при перечислении гербов этого гербовника отмечается происхождение почти каждого герба*, и в шести случаях указаны гербы, к которым имел отношение Санти. Судя по этим отметкам, он сделал новые гербы городов Санкт-Петербурга, Архангельска, Шлиссельбурга. Эмблемы этих городов, помещенные на петровских знаменах, имели другой вид**. Что касается трех других гербов — Ростовского, Каргопольского, Смоленского, то их изображения, имевшиеся в сборнике эмблем, помещенных на петровских знаменах, исправлены со знанием дела, т. е. цвета и металлы приведены в должное соответствие.

    *(Лакиер А. Б. Указ. соч., с. 290—298.)

    **(Висковатов А. В. Указ. соч., ч. 2, с. 59, 61.)

    Из всего сказанного следует, что Санти творчески отнесся к составлению русских городских гербов, формируя их на основе уже существующих в России эмблем. Новые гербы, создаваемые им в соответствии с геральдическими правилами, имели под собой реальную основу — описание города, его достопримечательностей в том плане, как их понимали авторы ответов на вопросы анкеты, разосланной Герольдмейстерской конторой. В силу того что лишь немногие города прислали сведения об их историческом прошлом, по требованию Санти в городах разыскивались «старинные летописцы»*, данные из которых он предполагал использовать при составлении гербов.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 69 об., 71-78 об.)

    Арест прервал работу Санти над городскими гербами. В объяснениях по поводу городских гербов, сочиненных Санти, которые давала Герольдмейстерская контора Сенату в 40-х годах XV в., говорилось, что «они и поныне не опробованы и в тех гербах, в которых какая фигура изображена какова ради случая, тому описания не учинено»*. Нет сведений и о создании печатей в судебных местах с изображением городских гербов, проекты которых приготовлялись в Герольдмейстерской конторе. Администрация ряда городов, информированная в результате рассылки запросов о предполагавшемся создании новых печатей и не получившая в течение ряда лет никаких сведений о них, обращалась по этому вопросу в Герольдмейстерскую контору. Например, Севская провинциальная канцелярия в январе 1728 г. сообщала: «а ныне в Севской провинциальной канцелярии печати не имеется, а печатают всякие писма против прежнего воеводскою печатью. Також и из городов Севской провинции печатей требуют. Севская провинская канцелярия о печатях, какими печатать, требует его императорского величества указу»**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 217, 315 об.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 170.)

    Судя по сохранившимся за 1725—1727 гг. делам Герольдмейстерской конторы, активность Санти по составлению гербов после смерти Петра I несколько снизилась. Вероятно, у последующих правителей данная идея не вызывала столь активной поддержки, как у Петра I.

    Как относился Петр I к идее создания гербов для всех российских городов? Находилась ли она в определенном соотношении с его общей городской политикой? С уверенностью можно констатировать лишь следующее: при Петре I в Герольдмейстерской конторе составлялись прежде всего территориальные гербы. Разработка городских гербов проходила в силу правительственных указов по составленному плану, причем документальные распоряжения правительства относительно городов легли в основу действий Герольдмейстерской конторы по созданию символов городов. В связи с этим, по нашему мнению, правильным будет заключить, что петровские реформы, значительно повысившие роль городов в стране, объективно способствовали и развитию городской геральдики России.

    Развитие территориальной геральдики во второй трети XV в.

    После смерти Петра I в действиях царского правительства наблюдаются заметные отступления от его городовой политики. По отношению к городам в этих действиях возобладали феодально-крепостнические и бюрократические тенденции*, следствием которых явилась ликвидация даже тех номинальных прав самоуправления, которые предоставил Петр I городам, исключив городовые магистраты, которым отводилась роль главы «градского общества», из-под власти воевод и губернаторов и создав высший орган городского управления в России — Главный магистрат. В 1727 г. городовые магистраты вновь оказались в подчинении губернаторов и воевод, а в 1728 г. ликвидируется Главный магистрат. Едва народившиеся органы городского самоуправления превращаются в придаток местной царской администрации.

    *(Клокман Ю. Р. Социально-экономическая история русского города: Вторая половина XV в. М., 1967, с. 56.)

    В этих условиях теряла смысл постановка вопроса о гербах как городских символах, изображающихся на печатях городских судебных органов, знаменах полков, расквартированных по городам, и т. д. У преемников Петра I идея составления городских гербов но вызывала столь активной поддержки, как у него. К тому же главный составитель гербов Ф. Санти в июне 1727 г. был арестован, его помощники разбрелись кто куда: рисовальщики были «отрешены» от Герольдмейстерской конторы, «отпущены в дом» на неопределенное время. Живописный мастер Иван Чернавский отсутствовал в Герольдмейстерской конторе, например, с октября 1731 г. по январь 1737 г.* Казалось бы, создание городских гербов должно было приостановиться, заглохнуть, не успев развиться. Внешне, пожалуй, все так и выглядело: установление официальной геральдики Петром I, начало деятельности по составлению городских гербов, затем перерыв на долгие годы, наконец, бурный расцвет городского герботворчества при Екатерине II в связи с ее активной городовой политикой. Во всяком случае, А. Б. Лакиер, П. П. Винклер и другие исследователи не приводят сведений о каких-либо действиях преемников Петра I в отношении городского герботворчества. Между тем идея городского символа не исчезла. Она воплощалась в рисунках городских эмблем, созданием которых в конце 20-х — 30-х годах занимались два учреждения — Военная коллегия и Академия наук.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 787, 814 об.; оп. 2, кн. 39, л, 66.)

    Военная коллегия при активной поддержке преемницы Петра I Екатерины I продолжала петровские традиции в отношении формирования армии*. В этой связи находится и деятельность Военной коллегии по созданию знамен с рисунками на них гербов провинций и городов. Создание такого типа знамен было связано с военными реформами Петра, который предполагал расположить армию на «вечные» квартиры по провинциям, переименовав все полки согласно их дислокации по названию провинций и городов. Новые названия должны были получить и гарнизоны по именам тех провинций, из доходов которых они содержались. Общее переименование полков состоялось в Военной коллегии 16 февраля 1727 г.** Тогда же встал вопрос и о новых знаменах для полков и рот. Военная коллегия унифицировала полковые знамена следующим образом: первые роты в полках имели белые знамена с изображением российского герба, остальные роты — цветные знамена с изображением провинциальных или городских гербов; если же город или провинция, по которой назывался полк, не имели герба, то его заменяло вензелевое изображение имени Екатерины I. Так, например, в Санкт-Петербургских, Московских, Владимирских, Тобольском, Рязанском полках ротные знамена украшались гербами, а в Суздальском, Углицком, Тульском, Тамбовском, Пензенском — вензелями***.

    *(ПСЗ-1, т. VII, № 4867, 4874, 5017, п. 3, 5033.)

    **(Висковатов А. В. Указ. соч., ч. 2, с. 73.)

    ***(Висковатов А. В. Указ. соч., ч. 2, с. 81—85.)

    Подготовка проектов новых знамен возлагалась на Санти*. 27 февраля 1727 г. из Военной коллегии в Герольдмейстерскую контору была прислана промемория, в которой указывалось, что согласно личной договоренности с Санти о создании им знамен присылается реестр полков, знамена которых необходимо создать. В реестре перечислены полки, не только состоявшие к тому времени «прежними званиями по городам» (40 названий, рисунки эмблем, помещавшихся на их знаменах, уже имелись в Герольдмейстерской конторе), но и те, которым «вновь звание назначено». От Санти требовалось создать знамена с вензелем, но отнюдь не новые гербы. По-видимому, он точно выполнил предписание. Герольдмейстерская контора в декабре 1727 г. отослала в Военную коллегию «Знаменам гербовник на 22 листах, в них разных полков 43 герба». Отмечалось: «оные рисунки гербам, что сочинил Сантий»**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 388—388 об.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 392.)

    Изготовление знамен утвержденного Военной коллегией образца приостановилось в связи со сменой правителей.

    Первоначальные действия правительства Петра II в отношении армии выразились в том, что были отменены «вечные» квартиры войскам и полки получили свои прежние названия по именам командиров. Однако по ходатайству Военной коллегии и при активном участии обер-директора над фортификацией генерала Миниха осенью 1727 г. вновь произошло переименование полков*, в связи с чем опять встал вопрос об изображении на знаменах городских гербов. Правительство как будто намеревалось продолжить петровские начинания по созданию городских печатей с гербами. В журнале Верховного тайного совета от 24 октября 1727 г. записано: «Слушана инструкция воеводская и при слушании оной разсуждали, чтоб в городах сделать гербы и печати»**. Царский указ 6 ноября 1727 г. официально зафиксировал это намерение: «а как апробованы будут (гербы городов. — Н. С.), тогда сделать печати, которыми губернаторам и воеводам все отписки, доношения и прочия отправляемыя письма, кроме партикулярных, печатать»***. До исполнения указа дело не дошло.

    *(ПСЗ-1, т. VII, № 5196.)

    **(Сб. РИО. СПб., 1889, т. 69, с. 561.)

    ***(ПСЗ-1, т. VII, № 5196.)

    Сенат возложил обязанности по составлению городских гербов для помещения их на знамена полков и на городские печати на герольдмейстера И. Н. Плещеева*. Он оказался в затруднительном положении: ведь всеми делами по созданию гербов ведал Санти, к тому времени уже арестованный. Действия Герольдмейстерской конторы в ответ на правительственный указ свидетельствуют, что она не имела у себя ни рисунков гербов, ни сведений о городах, присылаемых по запросам Санти. Руководители Герольдмейстерской конторы не нашли ничего лучшего, как послать промемории в Военную и Иностранную коллегии и требовать, «дабы из той (Военной. — Н. С.) коллегии в которых полках гербы на знаменах имеются, с тех точные копии и описания им, а у которых полков гербов нет, о тех известие прислано было в Герольдмейстерскую контору немедленно; также требовать из Иностранной коллегии провинциальных и протчих гербов копей же со описанием»**. Кроме того, Герольдмейстерская контора разослала запросы о гербах в губернии и провинции, из которых «о городах ведомостей не прислано», предприняла меры к розыску переводчика Санти Ардабьева, в чьем распоряжении находились ранее присланные из городов известия***.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 92, л. 54—54 об.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 382 об., 383—384 об.; ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 92, л. 331—331 об.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 92, л. 325 об. — 326.)

    Не получив ответа от Военной коллегии и Коллегии иностранных дел, Герольдмейстерская контора летом 1728 г. направила им промемории вторично*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 385—387.)

    По-видимому, отсутствие у Герольдмейстерской конторы реальных возможностей для составления в кратчайшие сроки значительного количества городских эмблем заставило Военную коллегию искать другие пути для их создания. В частности, к рисованию гербов для знамен привлекается художник — «малярный мастер» Георг Гзель*. В марте 1728 г. Военная коллегия подает в Верховный тайный совет проект учреждения новых знамен**, в мае туда же представляются рисунки знамен***, в июне издается указ «о бытии в полках знаменам с изображением Российского государственного герба и городового»****, в котором подчеркивается, что «по конфирмации гербовника» все полковые знамена будут иметь соответствующие городские гербы.

    *(Лакиер А. Б. Указ. соч., с. 289.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 181.)

    ***(Сб. РИО. СПб., 1891, т. 79, с. 421—422.)

    ****(ПСЗ-1, т. V, № 5280.)

    В июле 1728 г. по договоренности с обер-директором над фортификациями всей России, губернатором Ингерманландии, Карелии и Финляндии генералом графом Минихом* Военная коллегия предоставила все имеющиеся у нее материалы в Контору инженерного правления, где под руководством Миниха при участии живописца Андрея Баранова через год был составлен гербовник, в который вошли рисунки для знамен 85 полков по названию городов, а также рисунок, помещаемый на знамени полка лейб-регимента, рисунок, изображающий императорское имя, и рисунок государственного герба — итого 88 рисунков. Последние дошли до нас в копии, датированной временем Анны Иоановны; под номером 2 в реестре гербов имеется рисунок знамени с изображением ее вензелевого имени**.

    *(Все указанные титулы и должности Б. К. Миних, руководивший до этого строительством Ладожского канала, получил в 1727—1728 гг.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1411, оп. 1, д. 1, л. 2 — «Гербовник знамен Российской империи, содержащий рисунки гербов городов, провинций, княжеств».)

    Из документов видно*, что подлинных гербовников было несколько. Они предназначались для ряда центральных учреждений.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 182—183.)

    Рисунки сопровождаются реестром гербов и их описанием; при описании почти каждого герба отмечается, что герб составлен «по-старому», «против старого», «против нового», «против последнего Сантиева»*. Такие пометы наводят на мысль об использовании при составлении данного гербовника каких-то более ранних рисунков гербов. Действительно, в рапорте Военной коллегии Верховному тайному совету об окончании работы над гербовником отмечено, что гербы «учинены... обо всех городах, по которым ныне полки званиями состоят, с прежних гербовников и вновь по приличеству тех городов»**.

    *(Реестр гербов опубликован Лакиером (Лакиер А. В. Указ. соч., с. 290-298).)

    **(Сб. РИО. СПб., 1898, т. 101, с. 529.)

    В делах Герольдмейстерской конторы обнаружен список переданных Миниху из Военной коллегии вспомогательных материалов*. Это следующие гербовники: «старый малеванный без красок по титулу» (гербы, помещенные в Титулярнике 1672 г.), «старый, по которым знамена имеются» (гербовник знамен петровского времени; см. о нем в § 2 настоящей главы), «который рисовал Сантий с красками», «который рисовал Сантий же, против вышеписанного мелкий, по два герба на странице» (возможно, речь идет о гербовнике, переданном в Военную коллегию из Герольдмейстерской конторы в декабре 1727 г.; см. о нем выше), присланные из Риги, Ревеля, Нарвы и Выборга рисунки гербов этих городов, а также из Пернова, Вендена, Дерпта, что были доставлены в Герольдмейстерскую контору в ответ на запрос Санти**, «протокольная записка с пакетом Орловской провинции с печатью, по которой велено учинить герб», «вновь учиненные на александрийской бумаге».

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 182.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 1, 7, 16, 16 об., 161, 163, 228, 229, 239, 243 об., 244, 253 об.)

    Приведя в соответствие список вновь составленных гербов со списками прежде зафиксированных эмблем (Титулярник, знаменной гербовник петровского времени, эмблемы, что мог сочинить Санти в соответствии с реестром полков, которые «прежними званиями состоят по городам», — около 40 названий), устанавливаем эмблемы городов, появляющиеся впервые. Это 37 эмблем городов, которые соответствуют названию полков, ранее «состоявших прежними званиями по именам полковников»: Корельский, Суздальский, Углицкий, Муромский, Пензенский, Свияжский, Уфимский, Севский, Орловский, Полтавский, Стародубский, Глуховский, Нежинский, Коломенский, Павловский, Тамбовский, Козловский, Коротояцкий, Елецкий, Устюжский, Кронштадтский, Кроншлотский, Кексгольмский, Ивангородский, Питершанский, Дорогобужский, Якуцкий, Енисейский, Томский, Самарский, Царицынский, Терский, Курский, Брянский, Путивльский, Рыльский, Ладожский. Из старых гербовников были взяты гербы для вновь названных полков: Дерптского, Перновского, Эзельского, Венденского, Рижского, Лифляндского, Ревельского, Эстляндского.

    Из Военной коллегии в октябре 1729 г. гербовник поступил на рассмотрение Верховного тайного совета*. В начале 1730 г. Военной коллегии было отдано распоряжение изготовить полковые знамена с гербами, рисунки которых исполнены по ее заказу**.

    *(Сб. РИО, т. 101, с. 529.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 182.)

    Все эмблемы, созданные для нужд Военной коллегии в 1729—1730 гг., использовались в екатерининское время, когда составление гербов стало массовым явлением, в качестве герба города, причем по отношению к ним употреблялся термин «старый».

    В литературе высказывается мнение, что эти эмблемы, по существу, являются копиями рисунков, сделанных Санти*. Как уже отмечалось, Военная коллегия передала Миниху 43 герба для полковых знамен, составленных Санти в основном согласно Титулярнику 1672 г. и существовавшему в петровское время знаменному гербовнику. Эти 43 герба соответствуют в общем полкам, «ранее именованным по городам»**. Гербы прибалтийских городов также сделаны «по-старому» — скопированы присланные из этих городов гербы. Остальные же свыше 30 гербов были, вероятно, составлены вновь. Несмотря на то что частично гербы из данного списка соответствуют списку городов, гербы которых мог сочинить Санти (см. об этом в § 2 настоящей главы — 97 гербов), у нас нет оснований утверждать, что Миних использовал все составленные Санти гербы, так как последние не упоминаются среди материалов, переданных ему.

    *(Демидова Н. Ф. Русские городские печати, с. 524.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 377 об. - 379.)

    В материалах, которыми пользовался Миних, по встречаются упоминания об уфимской, томской печатях. Именно поэтому рисунки вновь созданного уфимского герба (бегущая лошадь вместо бегущей куницы), а также томского герба (рудокоп вместо пушных зверей) не соответствуют изображениям на печатях этих городов. Между тем рисунок печати Орловской провинции был приложен к подготовительным документам, поэтому вновь созданная эмблема города Орла соответствует изображению на печати. Неизвестно, использовались ли при составлении новых гербов сведения, полученные Герольдмейстерской конторой из городов. В списке переданных Миниху материалов они не значатся. Сведения о городах, присланные в ответ на запросную анкету Санти, как явствует из дел Герольдмейстерской конторы, хранились в Москве в сенатском архиве, а в Санкт-Петербурге в Герольдмейстерской конторе известий о них по сообщению, датированному 1734 годом, не имелось. Они поступили туда лишь в указанном 1734 г. при доношении из Канцелярии московских герольдмейстерских дел*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 91.)

    Нами обнаружен фрагмент реестра гербов с подробным описанием последних, а также четыре (по два на страницу) черно-белых рисунка, на которых изображены томский, курский, павловский и севский гербы*.

    *(Ленинградское отделение Архива АН Р, разряд II, оп. 1, д. 207, л. 119-128. (Далее: ЛО Архива АН Р).)

    Первой мыслью было назвать автором гербовника, от которого сохранилось описание лишь 44 гербов, Санти. Однако ряд моментов (перевод некоторых терминов на немецкий, а не на французский язык, несоответствие описания гербов тем, о которых в реестре, опубликованном Лакиером, сказано, что их сочинил Санти, и т. д.) не позволяет с полной уверенностью приписать данный гербовник Санти. Возможно, до нас дошел один из вариантов гербовника Миниха. Известно, что Миних дважды, 28 января и 2 июня 1729 г., представлял нарисованные гербы в Военную коллегию*. После первого представления отдельные гербы, по-видимому, были сделаны заново, некоторые же были приняты сразу.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 182.)

    Через несколько лет после появления гербовника Миниха (под таким названием он фигурирует в литературе) перед Военной коллегией снова возникла проблема составления гербов для полковых знамен. На сей раз речь шла о слободских полках, для которых, по представлению генерал-лейтенанта князя А. И. Шаховского, инспектировавшего их, необходимо было сделать новые знамена с гербами. Указ от 31 июля 1734 г. предписывал, «каким гербам быть, оные велено сочинить в Военной коллегии и герольдмейстеру... Також и на полковых печатях вырезать гербы того ж определения...»*. Военная коллегия самым категорическим образом потребовала от Герольдмейстерской конторы, «чтобы к сочинению тех гербов потребные ведомости присланы были в Военную коллегию немедленно»**. Герольдмейстер П. А. Квашнин-Самарин, занявший эту должность в 1731 г., был в полной растерянности: в Герольдмейстерской конторе не имелось ни рисунков гербов, ни живописцев, которые бы изготовили рисунки. Поэтому герольдмейстер в свою очередь обратился к Военной коллегии с просьбой прислать сведения: «оные слободские полки как званиями и по которым городам именуются, и в тех полках и ротах на знаменах прежних гербы, також и в городах, по которым оные полки именуются, печати какие были, также и прочее о тех городах известие...»***.

    *(ПСЗ-1, т. IX, № 6610.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 64.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 72.)

    С той же целью была послана промемория в Академию наук*, послан запрос в Москву в Канцелярию герольдмейстерских дел. В письме к бывшему секретарю Герольдмейстерской конторы Степану Исакову Квашнин-Самарин писал: «Отыскалась опись за твоею закрепою, как ты в 727 году описывал в квартире графа Сантия после его оставшиеся книги, гербы и рисунки по показанию живописцев. А по той описи кому оное в хранение было отдано, того в той описи не показано. И ныне где обретается, о том же не известно. И по вступлении моем в контору о том ни о чем от вас знамения не дано»**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 73.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 76 об.)

    Беспомощность Герольдмейстерской конторы в деле составления гербов заставила Военную коллегию поручить Академии наук разработку гербов на знамена слободских полков*. Академия наук до этой поры не занималась герботворчеством, но гербы как таковые находились в ее поле зрения. В. К. Лукомский сообщает, что с 1726 г. в Академии наук существовала якобы кафедра геральдики, занимаемая доктором И. С. Бекенштейном, обучавшим студентов «герольдической науке»**. Однако дело обстояло не совсем так. Свидетельство этому — личное признание Бекенштейна, который писал: «Я в сем деле (составление гербов. — Н. С.) великим искусством хвалиться не могу, понеже я никогда особливого старания в герольдике не имел, как то господам баронам фон Кейзерлингу и Корфу, которые меня прежде знали, довольно известно, и никогда профессором геральдики не бывал, сюда не за тем призван, как то академические протоколы и мое призывание засвидетельствовать могут»***.

    *(Материалы для истории имп. Академии наук. СПб., 1886, т. II, c. 492. (Далее: Материалы).)

    **(Лукомский В. К., Типолът Н. А. Указ. соч., с. 4.)

    ***(Материалы, т. II, с. 539.)

    Иоганн Симон Бекенштейн, «разных прав дохтур» Кенигсбергского университета, по приглашению Л. Л. Блюментроста в 1726 г. приехал в Российскую Академию наук в качестве профессора юриспруденции по контракту на пять лет. Предполагалась такая программа его деятельности в качестве профессора права: «о праве публичном и о истории нынешнего времени научит, такожде и о институциях права Юстиниана цесаря, буде слушателям полюбится, тщание иметь будет»*. На деле его «обучения» состояли «в следующих науках: показание о ландкартах, и притом особливо... о изъяснении Персидской ландкарты. Показание о настоящем употреблении курантов или ведомостей, причем же особливо же показана приходящая от того в науках о генеалогии [родословии] польза. Показание о герольдии, или описание гербов, описание прав... Натуральное право. Права общие Германской или Немецкой империи. Описание, как в судах обыкновенно поступать; причем... имел тщание и о лифлянских и эстлянских правах показание чинить; а о российских... весьма неизвестно»**.

    *(Материалы для истории имп. Академии наук. СПб., 1885, т. I, с. 170.)

    **(Материалы для истории имп. Академии наук. СПб., 1885, т. II, с. 204.)

    Таким образом, первоначальная программа лекций Бекенштейна была значительно расширена, однако это не привело к расширению студенческой аудитории. Напротив, оторванность его науки (незнание русской правовой специфики) от реальных условий очень сузила круг людей, пожелавших обучаться преподаваемым им дисциплинам. В основном это были «чюжестранцы», «некоторые дети от иноземцев, в России рожденные», а из «российской нации, — пишет Бекенштейн, — у меня в обучении никого не бывало, и для того учения никто ко мне не явился ж»*. В конце концов Бекенштейн пришел к печальному выводу, что от него в России «малая происходить может польза»**.

    *(Материалы для истории имп. Академии наук. СПб., 1885, т. II, с. 203. П. П. Пекарский приводит мнение Г. Ф. Миллера о Бекенштейне: «Бекенштейн был бы очень прилежный и полезный преподаватель, если бы только у него были слушатели» (Пекарский П. П. История имп. Академии наук в Петербурге. СПб., 1870, т. I, с. 199).)

    **(Материалы, т. II, с. 204.)

    Несмотря на скудные, по его личному признанию, познания в геральдическом искусстве, Бекенштейн между тем, вероятно, за неимением более сведущего человека был главным консультантом по вопросу эмблем и символов. С 1727 г. он начал работать над книгой по геральдике. Бекенштейн писал эту работу в течение нескольких лет, зачитывая отдельные ее части «вместо диссертацей, или рассуждений академических» на «конференциях» профессоров Академии наук*. Работа опубликована в 1731 г. в Петербурге на немецком языке**. В основу работы положены принципы знакомой Бекенштейну немецкой геральдики. Однако документы свидетельствуют, что он намеревался использовать в своей работе и сведения о русских гербах. 13 сентября 1727 г. Академия наук направила промеморию в Герольдмейстерскую контору с просьбой прислать для сочиняющегося в Академии наук «краткого описания геролдики» гербы всех российских провинций и гербы знатнейших фамилий***. Таких сведений Герольдмейстерская контора не прислала. Еще несколько раз Академия наук обращалась через Сенат в Герольдмейстерскую контору с аналогичной просьбой****. Лишь в июле 1732 г. из Москвы были присланы в Сенат, а затем в Академию наук материалы, оставшиеся после ареста Санти*****. Через полгода по приказанию И. Д. Шумахера эти материалы «для разсмотру» и добавления к уже вышедшей в 1731 г. книге по геральдике были отправлены Бекенштейну******. Он ими не воспользовался.

    *(Материалы, т. I, с. 440, 443, 558—559, 592.)

    **(Beckenstein J. S. Kurtze Einleitung zur Wappenkunst und zur Art des Blasonirens. SPb., 1731.)

    ***(Материалы, т. I, c. 287; Пекарский П. П. История имп. Академии наук, т. I, с. 209.)

    ****(Материалы, т. I, с. 350; ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 98, л. 111; кн. 105, л. 275.)

    *****(Материалы, т. II, с. 151; ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 87-88 об.)

    ******(Материалы, т. II, с. 253.)

    Кроме написания геральдического труда, Бекенштейн вместе с живописцем Академии наук Гзелем принимал участие в составлении проектов торжественной иллюминации*, давал рекомендации по поводу изображения символических фигур, украшающих здание Академии наук**, по заданию обер-секретаря Сената И. К. Кирилова в 1732 г. исполнил рисунки магистратской печати для одного из городов, ранее находившегося в шведском владении***, а также печати Академии****, участвовал в создании знамен для морских полков*****. Поэтому нет ничего удивительного в том, что именно ему было поручено создать гербы для знамен слободских полков. Хотя, по мнению самого Бекенштейна, «сие дело до геролдс-конторы принадлежит», он выполнил задание, представив свое «мнение» о знаменах слободских полков, расположенных в городах Сумы, Харьков, Изюм, Ахтырка, Острогожск, а также описание и рисунки гербов (рис. 20), которые могли изображаться на знаменах этих полков******. В качестве вспомогательного материала для работы Бекенштейну было предоставлено описание пяти городов, по-видимому очень невыразительное, без каких-либо индивидуальных особенностей каждого города. По поводу этого Бекенштейн писал, что он надеялся о состоянии городов найти «в помянутой ведомости некоторые известия, но очень мало полезного увидел, потому что о первом тамошнем городе немного упомянуто, а о прочих четырех объявляется, что они в таких же обстоятельствах находятся, как я первый»******. Кроме того, Бекенштейн имел в своем распоряжении пять тетрадей рисунков полковых и сотенных знамен, присланных от князя А. И. Шаховского с Украины, на некоторых знаменах изображались гербы. По поводу этих гербов Бекенштейн сделал заключение, что они происходят от польских фамилий, и усомнился в возможности их помещения на новых знаменах*******.

    *(Материалы, т. I, с. 438.)

    **(Материалы, т. I, с. 482—483.)

    ***(Материалы, т. II, с. 127.)

    ****(Материалы, т. II, с. 518; Пекарский П. П. История имп. Академии наук, т. I, с. 210.)

    *****(Материалы, т. II, с. 538.)

    ******(Материалы, т. II, с. 538—546. Рисунки гербов, выполненные черными чернилами, цвета и металлы обозначены штриховкой, помещены на полях подлинника представленного Бекенштейном «мнения» (ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 121—130).)

    *******(Материалы, т. II, с. 543.)

    ********(Материалы, т. II, с. 542.)

    Рис. 20.
    Рис. 20. Рисунки гербов для знамен слободских полков, расположенных в городах Сумы, Харьков, Изюм, Ахтырка, Острогожск, сочиненные И. С. Бекенштейном

    Рис. 20. Продолжение
    Рис. 20. Продолжение

    Рис. 20. Окончание
    Рис. 20. Окончание

    14 ноября 1734 г. гербы, сочиненные Бекенштейном, из Академии наук были отосланы в Военную коллегию. Бекенштейн старался их составить «по состоянию тамошних мест», насколько это было возможно сделать, исходя из «ведомостей о городах». Например, «о городе Суме написано, что он сделан земляной на гористом месте, чего ради можно башню на горе представить, за которою две сабли накрест положенныя видны, или несколько на холмиках поставленных знамен, или такожде орла на горе сидящего»*. Для города Сумы Бекенштейн предлагал 14 вариантов герба, которые он сочинил, используя сведения о местоположении города, природных условиях, видах произрастающих там лесных и садовых деревьев, кустарников, животном мире. Любой из этих гербов, по мнению Бекенштейна, мог быть употреблен.

    *(Материалы, т. II, с. 543.)

    Следующая серия гербов, предлагаемых Бекенштейном, была связана с названием города: «Острог называется полисадами окруженное место. Чего ради можно представить стену из палисадов, над которою государственный орел изображен. По знаменованию города Изюма можно употребить виноградныя кисти, или человека, одною рукою на плече саблю, а другою виноградную кисть держащего»*. Когда Бекенштейн узнал, что назначение данных городов — охранять границы Российской империи, то предложил еще несколько вариантов гербов: закрытые ворота, защищаемые двумя стоящими по обеим сторонам вооруженными людьми; пирамида с государственным орлом и двумя накрест положенными саблями; стоящий на горе щит, за которым два копья накрест положены; рейтар между двумя горами, две поднятые руки, левая — с железами, а правая с мечом «для изъявления тому, что татарское порабощение саблею отвращается», и т. д. Несколько рисунков, сделанных Бекенштейном, должны были отражать «свойства народа», живущего в данных городах: «верхом сидящего казака», «человека по пояс, который копье на плече держит и лошадь за узду ведет»; вооружение жителей — две накрест положенные сабли; «храбрость сего народа» — львиная лапа, держащая сердце, и т. д.

    *(Материалы, т. II, с. 544.)

    Всего Бекенштейн представил на рассмотрение Военной коллегии 41 рисунок. Военная коллегия 25 апреля 1735 г. передала их на утверждение в Кабинет е.и.в. По указанию из Кабинета Военная коллегия должна была сделать на выбранных для городских гербов рисунках некоторые исправления: «в сумском две сабли синей краской неприлично, того ради надлежит те сабли написать белой краскою; в ахтырском в белом поле казак на белой же лошади, что також неприлично, вместо этого — лошадь черная или желтая; в изюмском на казаке платье весьма длинно и с отворотом напереди пол, а надобно написать платье покороче и не отворачивая пол; в харьковском в белом поле две руки, в том числе одна с черной саблей, вместо этого — поле желтое, саблю белую, а острогожский ... надлежащим образом учинен...»*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 114.)

    Из переписки Военной коллегии и Герольдмейстерской конторы последующих лет явствует, что еще в 1751 г. в гербах не было сделано никаких исправлений, не имеется сведений и об утверждении данных гербов верховной властью. В 1781 г. в журнале Герольдмейстерской конторы записано, что из Военной коллегии в Герольдмейстерскую контору не прислано для исправления до сих пор никаких рисунков гербов слободским полкам, «из чего видно, что оные ей ненадобны»*. К этому времени князем М. М. Щербатовым был составлен новый знаменной гербовник (см. о нем § 4 настоящей главы), куда вошли и вышеуказанные слободские полки, однако гербы для их знамен имели совсем другой вид.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 134—135.)

    Гербовое творчество Бекенштейна не ограничивается знаменным гербовником. Есть основания предполагать, что он является автором «Проекта герба для нового города»*, который должен был заложить на границе Башкирии и казахских степей И. К. Кирилов, руководивший созданной с этой целью экспедицией. Как явствует из заключительной фразы проекта («ежели бы имя сему городу известно было, то можно бы изображения по такому лучше расположить»), он составлялся еще до окончательного выбора места для заложения города, т. е. до определения его названия. Однако общие сведения о народах, населяющих территорию будущего города, отдельные сведения о природе края, сведения о предназначении этого пограничного города были известны автору «Проекта», и все эти скудные сведения нашли отражение в составленных им рисунках.

    *(Добросмыслов А. И. Материалы по истории России: Сборник укаов и других документов, касающихся управления и устройства Оренбургского края, 1734 год. Оренбург, 1900, т. I. с. 107.)

    Наше предположение о том, что автором «Проекта» является Бекенштейн, базируется на идентичности стиля «мнения» (рис. 21) и «Проекта» — и тот и другой документы составлены в одинаковой форме абстрактного рассуждения, в форме предложения различных вариантов, сочиненных только на основании самых общих сведений человеком, лично не знакомым с обстоятельствами дела, — на схожести манеры исполнения предлагаемых рисунков. Последние составлены профессионально, с обозначением цветов и металлов при помощи штриховки, однако рисунки довольно примитивны, носят характер иллюстрации к описанию различных вариантов гербов. Отдельные сюжеты в гербах «мнения» и «Проекта» повторяются: изображение перекрещенных копий, эмблема орла с распростертыми крыльями, сидящего на вершине горы, и др. (рис. 22).

    Рис. 21.
    Рис. 21. Фрагмент «мнения» И. С. Бекенштейна с рисунками гербов для знамен

    Рис. 22.
    Рис. 22. Проект герба для нового города

    Самые общие сведения о территории, на которой должен строиться новый город, и о его предназначении мог сообщить Бекенштейну Кирилов, с которым Бекенштейн был знаком и по заданию которого в 1732 г. занимался созданием магистратской печати. Можно предположить, что рисунок магистратской печати для нового города, описание которой дается в п. 8 «Привилегии городу Оренбургу» (рис. 23), опубликованной 7 июня 1734 г.*, также составлен Бекенштейном. На печати — щит, трижды разделенный поперек золотыми и черными полосами (государственные цвета — свидетельство императорской милости) в знак того, что «трех подданных наших народов сей город защитою и прибежищем быть имеет», в щите изображены два копья в центре, два наверху, два по бокам как свидетельство того, «что оные народы сие оружие обыкновенно на войне употребляют». Тождество символов, использованных при создании данной печати и некоторых гербов «Проекта» [№ 3 («понеже здесь три народы совокуплены будут, то можно всякою (черной, золотой. — Н. С.) краскою три полосы изобразить»), № 5 («можно в оные разделения также и фигуры вставить, например, два копия, понеже сии народы копия в войне употребляют») ], наводит на мысль, что автор этих рисунков — одно и то же лицо, по всей вероятности Бекенштейн.

    *(ПСЗ-1, т. IX, № 6584.)

    Рис. 23.
    Рис. 23. Магистратская печать Оренбурга

    Аналогичные приведенным в «Проекте» эмблемам изображения находим в упомянутой книге Бекенштейна*.

    *(Beckenstein J. S. Op. cit, Tab. II, N 14—15; Tab. XIX, N 19; Tab. XXXI, N 9; Tab. XXXII, N 25.)

    Военная коллегия делала попытку обратиться в Академию наук по поводу составления гербов на знамена и в последующие годы. Так, в промемории из Военной коллегии в Академию наук от 10 мая 1736 г. говорится: по представлению графа Миниха «ландмилицкие украинские полки по содержанию оных званием назначены по городам, почему надлежит как полковыя печати, так и на офицерских знаках и на гренадерских шапках пристойные гербовники (вероятно, гербы. — Н. С.) иметь», требовать от Академии наук сочинения «по званию и приличности мест, по правилам герольдическим тем полкам гербовников»*. В промемории назывались 9 полков, которым надлежало составить гербы: Старооскольский, Новооскольский, Ефремовский, Борисоглебский, Белевский, Валуйский, Ливенский, Ряжский, Слободской. Между тем в указе о переименовании ландмилицких полков** по реестру значится 20 названий: кроме 9 указанных выше, Рыльский, Путивльский, Курский, Севский, Белгородский, Брянский, Елецкий, Воронежский, Орловский, Козловский, Тамбовский. Гербы на знамена этих полков содержались в гербовнике, составленном под руководством Миниха.

    *(Материалы. СПб., 1886, т. , с. 69—70.)

    **(ПСЗ-1, т. V, № 6279.)

    Военная коллегия, таким образом, вела тщательный учет всех имеющихся городских эмблем. Именно в Военной коллегии в период вынужденного бездействия Герольдмейстерской конторы по составлению городских гербов были сосредоточены их рисунки.

    Созданные для нужд военного ведомства изображения городских гербов не перешли немедленно в городскую практику, в частности на городские печати*. Более того, несмотря на распоряжения об изготовлении печатей с городскими гербами, издавались указы о помещении на городских печатях изображения российского государственного герба. Так, «для прикладывания к выдаваемым купечеству из таможен и из ратуш паспортам» в Нерчинской и Иркутской провинциях повелено было сделать печать «доброго мастерства с гербом российским»**. Правительственный указ от 20 ноября 1728 г. предписывал сделать в канцеляриях и конторах городов Рижской губернии, а также в Рижской губернской канцелярии печати с российским гербом, «а для отличности учинить на всякой печати надписание, которая печать которой канцелярии или конторы»***. Между тем в это же время в Герольдмейстерскую контору были присланы описания и рисунки гербов этих городов****, причем в сообщении из Риги подчеркивалось, что герб города изображается на знамени и печати, в Аренсбургской ратуше «в камне резаной герб обретается такой же, как печать», в Дерпте «чертеж герба... сходен с городской печатью»***** и т. д.

    *(Демидова Н. Ф. Русские городские печати, с. 526.)

    **(ПСЗ-1, т. V, № 5254.)

    ***(ПСЗ-1, т. V, № 5346.)

    ****(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 228 об., 229, 235, 239, 258.)

    *****(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 242 об.)

    Сравнение изображений на провинциальных печатях (по расписным спискам городов) с рисунками городских гербов, которые к середине 30-х годов XV в. были уже созданы, показывает, что в делопроизводстве лишь отдельных городов, например Астрахани, Пскова*, использовались печати с изображением городского герба. В городах Владимир, Переяславль-Рязанский, Вятка, Коломна, Тула, Рыльск и других, по свидетельству провинциальных канцелярий, на печатях не изображались городские гербы, хотя к этому времени рисунки гербов этих городов были зафиксированы в гербовниках военного ведомства**. Объяснение этого факта содержится в заявлении Герольдмейстерской конторы. В 1751 г. она потребовала от Военной коллегии сведения об утверждении сочиненных на полковые знамена гербов и подчеркнула, что «за неимением о апробации вышеписанного гербовника в Герольдмейстерской конторе известия, в губернии, провинции и города поныне для делания печатей рисунков не послано»***.

    *(ЦГАДА, ф. 248, д. 1060, л. 4; д. 1140, л. 7—7 об.)

    **(ЦГАДА, ф. 248, д. 1060, л. 4; д. 1052, л. 2—2 об.; д. 1267, л. 233 об., 234, 391, 535; д. 1064; Демидова Н. Ф. Русские городские печати, с. 526.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 240.)

    Между тем, как это ни идет вразрез с общим положением о существовании городских эмблем только в радиусе действий военного ведомства, наблюдается отождествление герба с городом как с особой самостоятельной административной единицей. Особенно это становится заметно, когда речь идет о новозаложенных городах.

    Примером может служить упоминавшийся выше Оренбург. Большая заслуга в формировании представления об обязательности для новозаложенного города герба принадлежит И. К. Кирилову, а затем В. Н. Татищеву.

    Кирилов познакомился с идеей создания гербов русских городов, несомненно, еще в период деятельности в Герольдмейстерской конторе Санти. Исследователи неоднократно отмечали, что Кирилов при написании своего труда «Цветущее состояние Всероссийского государства» использовал сведения о городах, присылаемые в ответ на запросную анкету Санти*. Естественно, при характеристике городов Кирилов не считал возможным сообщать, что город имеет определенный герб, как это отмечали авторы при описании городов, скажем, в последней четверти XV в. В период написания его труда процесс официального составления городских гербов только начинался, однако идея полного и всестороннего описания города, в том числе и его исторического лица (год основания города, имя основателя, важнейшие события из истории города и т. д.), принятая в качестве отправного момента при составлении герба города, четко прослеживается в работе Кирилова. Он даже сетует на скудость исторических сведений: «а особливо немногие городы годами, в коих они строены, означены»**.

    *(Андреев А. И. Труды В. Н. Татищева по географии России. — В кн.: Татищев В. Н. Избранные труды по географии России. М., 1950, с. 9—10; Новлянская М. Г. И. К. Кирилов — географ XV в. М.; Л., 1964, с. 19—20.)

    **(Кирилов И. К. Цветущее состояние Всероссийского государства. М., 1977, с. 35.)

    Неоспоримым доказательством знакомства Кирилова с ответами на анкету Герольдмейстерской конторы является обнаруженное в ее делах сообщение секретаря Санти Ардабьева о том, что в 1726 г. «доношения, присланные из губерний и провинций и из городов к сочинению гербов городам, ... он по приказу графа Сантия отдал Правительствующего Сената обер-секретарю Ивану Кирилову»*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 68 об.)

    Кирилов акцентировал внимание на детальном описании города и в более поздних своих работах. Так, в инструкции, данной геодезистам в 1731 г., он рекомендовал всесторонне описывать город, замечая, что хотя в ландкартах и обозначаются города, но без всякого описания, поэтому неизвестно, что в них особенное, отличающее от других*.

    *(Новлянская М. Г. И. К. Кирилов и его Атлас Всероссийской империи. М.; Л., 1958, с. 11.)

    В последующей своей деятельности Кирилов, по-видимому, непосредственно соприкасался с территориальными эмблемами. Об этом свидетельствует его соглашение с Бекенштейном о создании магистратской печати в 1732 г., причем Бекенштейн просил Кирилова «сообщить» ему санкт-петербургский герб*, помещение на территориальных картах, напечатанных им, герба данной территории, например на карте Ингерманландии 1727 г. внизу слева изображается герб последней**. По запросу Кирилова ему одному из первых посылается книга Бекенштейна «с сообщенными при оной печатными фигурами»***.

    *(Материалы, т. II, с. 127.)

    **(Новлянская М. Г. И. К. Кирилов и его Атлас Всероссийской империи, с. 43; Она же. И. К. Кирилов — географ XV в., с. 50—51.)

    ***(Материалы, т. II, с. 183.)

    В связи со всеми этими фактами находятся вполне вероятные действия Кирилова по поводу создания особой магистратской печати для учреждаемого им города, а также городского герба. Повторяю: упомянутый выше «Проект герба для нового города», судя по тому, что автор еще не знал названия города — «Оренбург звание свое получил по привилегии, пожалованной сему городу в 1734 г. июня 7 дня»*, - был составлен до отправления экспедиции. На одном из вариантов «Проекта» Кирилов или кто-то из сотрудников экспедиции** сфокусировали свое внимание на изображении орла, сидящего на вершине горы***. Однако первоначальный рисунок в значительной степени изменился: орел изображен со сложенными крыльями, на голове орла появилась корона, по сторонам гербового щита — знамена и предметы воинского снаряжения. Такая эмблема помещена над рисунком Я. Касселя, изображавшим Оренбург в 1734 — 1736 гг.****

    *(Рычков П. И. Топография Оренбургская, то есть обстоятельное описание Оренбургской губернии. СПб., 1762, с. 6. Впоследствии застроенный Кириловым город правительственным указом 9 августа 1739 г. был переименован в Орскую крепость (Там же, с. 8).)

    **(В литературе существует тенденция связывать оренбургское герботворчество с именем И. Г. Гейнцельмана (Новлянская М. Г. Научные работы Оренбургской экспедиции (1734—1737). — Труды Института истории естествознания и техники, М., 1959, т. 27, с. 38; Она же. И. К. Кирилов — географ XV в., с. 124; Демидова Н. Ф. Отражение политики русского правительства в Башкирии в гербах и печатях ее городов XVII—XV вв. — В кн.: Южноуральский археографический сборник. Уфа, 1973, вып. 1, с. 116). По собственному заявлению Гейнцельмана, он «при Оренбургской экспедиции употреблен был к учреждению гербов новозаложенным городам и полковым знаменам», но таким же знатоком «герольдической науки» выставлял себя и его конкурент И. К. Генингер — речь шла о должности товарища герольдмейстера. Упоминают о службе Гейнцельмана у Миниха якобы в то время, когда под руководством последнего создавался знаменной гербовник. Гейнцельман действительно служил в походной канцелярии Миниха в 1732—1734 гг. (Сб. РИО. Юрьев, 1909, т. 130, с. 534), однако гербовник создавался в Конторе инженерного правления и значительно раньше, так что Гейнцельман не имел к его созданию никакого отношения. Далее. Насколько нуждался Кирилов в человеке, сведущем в геральдике? В штатном расписании экспедиции (Добросмыслов А. И. Указ. соч., с. 79—84), поданном на утверждение правительству, нет должности историографа, которую исполнял затем Гейнцельман. По-видимому, эта должность родилась в значительной степени благодаря усилиям самого Гейнцельмана: ее «исправление» влияло на установление ему оклада, почти вдвое превышающего прежний, а впоследствии, с пожалованием ему от Кирилова чина асессора, увеличенного до 900 руб. в год. Программа действий Гейнцельмана в экспедиции Кирилова изложена им самим в документе, где речь идет о естествознании и сборе сведений о народах, населяющих край (ЦГАДА, ф. 199, оп. 2, портф. 512, д. 4— «Мнение Гейнцельмана об экспедиции ст. с. И. К. Кирилова в Калмыцкую землю»); в ней не упоминается о работе, связанной с составлением гербов. Татищев, уволивший Гейнцельмана из Оренбургской экспедиции, в доношении Сенату писал, что Гейнцельман почти год отсутствовал в экспедиции, в асессорах быть не способен — «жалованье брал напрасно»; проверивший лично всю работу Гейнцельмана Татищев ничего не пишет о его труде в области геральдики (ЦГАДА, ф. 248, кн. 134, л. 860—861). Возможно, этот отзыв о деятельности Гейнцельмана, а может быть, и другие обстоятельства, например отсутствие у Гейнцельмана достаточных сведений о геральдическом искусстве, послужили причиной отказа ему в должности товарища герольдмейстера, которую в 1739 г. занял Генингер (Сб. РИО, т. 130, с. 533—535). В правление Анны Леопольдовны Гейнцельман, правда, был назначен на должность советника Герольдмейстерской конторы, но через несколько месяцев был с нее уволен (ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 217—217 об.). Такой «послужной список» Гейнцельмана заставляет усомниться в его активной деятельности в качестве герботворца, а инициатором создания отличительного знака новоучрежденного города выступает Кирилов, который предпринял ряд мер к осуществлению своего замысла еще до отправления экспедиции.)

    ***(Демидова Н. Ф. Отражение политики русского правительства в Башкирии в гербах и печатях ее городов, с. 118.)

    ****(Новлянская М. Г. Научные работы Оренбургской экспедиции, с. 33.)

    Однако на основании последующих действий Татищева, сменившего Кирилова на посту руководителя Оренбургской экспедиции, а затем комиссии, который добивался официального утверждения герба города Оренбурга и предлагал на рассмотрение рисунки этого герба*, можно заключить, что в отличие от магистратской печати, официально утвержденной 7 июня 1734 г., признания верховной властью герба города Оренбурга при Кирилове не последовало.

    *(ЦГАДА, ф. 248, кн. 1164, л. 917—918 об. П. И. Рычков сообщает о решениях правительства, последовавших в ответ на доношения Татищева: «Получены были на разныя его, тайнаго советника, доношения всемилостивейшие указы, между которыми указом от 30 декабря 1737 и сие было определено, чтоб городу Оренбургу, кроме магистратскаго, особый герб иметь и оный в оренбургском драгунском полку на знаменах и на прочих полковых принадлежностях употреблять» (Рычков П. И. История Оренбургская (1730—1750). Оренбург, 1896, с. 41). Рисунки этих гербов имеются в рукописи П. И. Рычкова «Известия о начале и состоянии Оренбургской комиссии» (ЦГАДА, ф. 181, оп. 1, д. 52/72, л. 13 об., 58—58 об.) (рис. 24).)

    Рис. 24.
    Рис. 24. Рисунки гербов, которые В. Н. Татищев предлагал утвердить Оренбургу и Исетской провинции

    Рис. 24.
    Рис. 24. Рисунки гербов, которые В. Н. Татищев предлагал утвердить Оренбургу и Исетской провинции

    Татищев развернул в этом плане широкую деятельность. Хотелось бы отметить, что не только желание идеологически подкрепить политику царского правительства, проводником которой являлся Татищев и которая нашла яркое выражение в символах, избранных им для гербов новоучреждаемых городов и провинций, о чем абсолютно справедливо пишет Н. Ф. Демидова*, определило действия Татищева, когда он выступал в роли герботворца. В конце концов он мог не поддержать подобных начинаний своего предшественника. Однако Татищев предстает перед нами убежденным сторонником идеи территориального герба, что, по-видимому, объясняется его давним знакомством с геральдикой. Факты, свидетельствующие об этом знакомстве, зафиксированы в «Истории Российской» и других сочинениях Татищева. Татищеву было известно о намерении создать городские гербы еще в правление Петра I: «Петр Великий, видя, что те гербы (сочиненные при Алексее Михайловиче. — Н. С.) сочинены весьма неисправны и со обстоятельствы истореи несогласны, повелел графу Брюсу и Толстому, разсмотря, исправить; о которых же на упоминаемые в титуле не зделано, вновь согласные со историею сочинить, а потом чтоб и всем градом зделать, но оное видно, что не зделано»**. Знал Татищев и о рассылке по городам для сбора сведений о них анкет, возможно, знакомился с содержанием ответов, так как характеризует их следующим образом: «те описания от неискусных порядочно и достаточно по предписанным запросам сочинены быть не могли, многие явились неполны, или неисправны, или совсем негодны»***.

    *(Демидова Н. Ф. Из истории разработки печати и герба Зауральской Башкирии. — В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Свердловск, 1974, сб. 1, с. 34—35; Она же. Отражение политики русского правительства в Башкирии в гербах и печатях ее городов, с. 118—119.)

    **(Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1962, т. I, с. 370.)

    ***(Татищев В. Н. История Российская. М.; Л., 1962, т. I, с. 347.)

    В «Предложении о сочинении истории и географии России», присланном в Академию наук в 1737 г., Татищев акцентировал внимание предлагаемой анкеты на вопросах, связанных с историей города, его основанием, археологических изысканиях*. Несколько позднее Татищев предлагал следующую схему описания территориального пункта в «гисторическом качестве»: 1) имя, 2) время и причина, 3) приключения, 4) знаки. Под знаками Татищев понимал «гербы градов, пределов и областей, когда оной во употребление принят или пременен...»**.

    *(Татищев В. Н. Избранные труды по географии России, с. 86—88.)

    **(Татищев В. Н. Избранные труды по географии России, с. 205.)

    Таким образом, территориальный герб воспринимался Татищевым как непременный символ административной единицы — провинции, области, города.

    Непосредственные занятия Татищева геральдикой относятся к началу 30-х годов. Как известно, на коронации Анны Иоановны Татищев был обер-церемониймейстером*. Под его наблюдением печаталось описание торжеств, посвященных коронации, сопровождаемое рисунками и чертежами. Переписка по этому поводу с Академией наук, замечания по изображению отдельных фигур и символов, высказанные им, свидетельствуют о компетентности Татищева в вопросах геральдики**. Вскоре после этого Татищев занялся изучением происхождения русского государственного герба. До нас дошло его исследование в виде краткого реферата, помещенного в «Истории Российской»***. В этом труде дается изложение и других геральдических сюжетов****. Однако занятия геральдикой, так же как и генеалогией, Татищеву пришлось вскоре прекратить. Об одной из причин этого он сообщил в письме И. Д. Шумахеру: «Генеологиа великих и протчих князей наибольшую нанесет трудность; не меньше же и описание гербов, чтоб с геральдикою и гисториею согласовали; в чем я хотя трудиться намерение было положил, токмо иное темнота древности, иное резон пол[итический] воспретили, и для того на время оставил»*****. Татищев вновь заинтересовался гербами, как уже было сказано, в 1737 г., когда, используя книгу «Символы и емблемата»******, составил проекты гербов Оренбургской и Исетской провинций.

    *(Попов Н. А. В. Н. Татищев и его время. М., 1861, с. 133.)

    **(Материалы, т. I, с. 643, 647.)

    ***(Татищев В. Н. История Российская, т. I, с. 368—370.)

    ****(Татищев В. Н. История Российская, т. I, с. 340, 352, 354, 356-357; Л, 1968, т. VII, с. 176, 427.)

    *****(Материалы, т. II, с. 180.)

    ******(Демидова Н. Ф. Из истории разработки печати и герба Зауральской Башкирии, с. 34—35.)

    Приведем описание проектов гербов, составленных Татищевым (рис. 25).

    Рис. 25.
    Рис. 25. «Представление о гербах» Оренбургской и Исетской провинций В. Н. Татищева

    Герб провинции Оренбургской

    «№ 1. Счит простой, поле черное, в нем столп серебреной под короною золотою императорскою в знак непоколебимой власти российской, притом лошадь дикая, которых тут множество, по природе желтая с тремя головами в знак трех орд, от единой произшедших, оная привязана к низу столпа.

    № 2. То же самое, токмо верхняя голова назад (изъясняю сей ветреное состояние киргизов). Над считом корона татарская с зубцами или княжеская, притом три знамени татарских, разрезных надвое и висячих вниз.

    Герб провинции Исетской

    № 1. В черном поле стена каменная белая в знак утверждения сей страны новопостроенными крепостми, к той стене прикован желтый пес в знак покорения башкир...

    № 2. В черном поле белой полисад, перед которым к приколу привязан верблюд, значит то же, над считом та же корона татарская или графская, а над нею верблюжья голова»*.

    *(ЦГАДА, ф. 248, кн. 1164, л. 918-918 об.)

    Геральдическое творчество Татищева не ограничивалось данными гербами. Несколько лет спустя он предлагал на рассмотрение Сената три рисунка герба для помещения на печати Казанской губернской канцелярии*.

    *(ЦГАДА, ф. 248, кн. 3378, л. 1196-1197.)

    Идея создания знака, олицетворяющего город, выходит за рамки явления, связанного с учреждением новых территориальных пунктов — городов и провинций. Она проявляется и в других процессах, например при возникновении новых полков, которое влечет за собой обязательное название их по имени города, а вслед за этим создание рисунка герба этого города для помещения на знамени полка. Для названия полка избирается наименование не просто населенного пункта, а именно города, так как только с понятием «город», а не просто «населенный пункт» ассоциируется, по-видимому, понятие «герб». Пример тому можно найти в тексте одного из документов об «именовании ландмилицких полков»*. На предложение прислать свое мнение о наименовании ландмилицких полков, создаваемых на закамской линии, тайный советник Ф. В. Наумов без колебания отвечал, «что прилично оные полки именовать по званию тамошних пригородов, а именно: которые набраны из-за Камских, первой Шешминской, второй Билярской, понеже до оные против других тамошних городов лучше...». Через некоторое время поднимается вопрос о создании знамен с гербами этих и еще двух городов**.

    *(ПСЗ-1, т. IX, № 6388.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, oп. 2, кн. 5, л. 721, 722—722 об.)

    Идея городского cимвола находит выражение и в других сферах общественной жизни, в частности при формировании института пробирного надзора. Организация пробирного дела в России прошла несколько этапов*. Надзор за клеймением изделий из драгоценных металлов находился последовательно в ведении Оружейной палаты, Приказа морского флота, канцелярии Сената. Указом от 24 января 1729 г. клеймение изделий отдавалось в ведомство Монетной конторы**, «потому что при той конторе имеются пробирные мастеры и верпыя пробы». С этого момента пробирное дело поднимается на новую ступень. Отказываются от клеймения изделий на ярмарках*** — клеймение концентрируется в городах, где им занимаются специальные пробирные мастера. Вместе с подготовкой кадров пробирных мастеров, которых предполагалось набрать из детей серебряников по городам и обучить в Москве в Монетной конторе на средства купечества этих городов, «понеже оные будут обучаться больше для пользы купечеству»****, встал вопрос и о форме и внешнем виде клейм, которые вручались пробирерам. В каждую губернию и провинцию посылался пробирный мастер, которому давались из Монетной конторы клейма, на них — «тех провинций и городов гербы и при том год и пробовального мастера имя литерами»*****. В результате корректирования этого постановления через год был опубликован указ, в котором четко обозначалась граница действий пробиреров: «а в других городах, кроме губернских и провинциальных городов, тем пробовальным мастерам не быть»******. Согласно данному указу рисунки городских гербов для клейм должна была представить Герольдмейстерская контора*******. Однако отчасти из-за плачевного состояния дел по рисованию гербов в Герольдмейстерской конторе, отчасти из-за того, что вообще мероприятие по обязательному клеймению изделий в городах прививалось плохо********, клейма с городскими гербами появились лишь через несколько лет. Сразу же в действие вступили клейма с изображением двуглавого орла. Например, клеймо Санкт-Петербургской «пробовальной палатки» состояло «в трех знаках, а именно: двоеглавном орле, имени пробирного мастера и звания настоящего года цифрами»*********. В Москве с 1733 г. вводится клеймо с изображением двуглавого орла с подписью «Москва» в фигурном щитке. Изображение всадника, поражающего дракона, который впоследствии утверждается как герб города Москвы, появляется на клейме при Елизавете Петровне, в 1741 г.**********

    *(Голъдберг Т. Г. Очерки по истории серебряного дела в России в первой половине XV в. — Труды Государственного исторического музея, М., 1947, вып. XV, с. 10—11.)

    **(ПСЗ-1, т. V, № 5361.)

    ***(ПСЗ-1, т. V, № 5433.)

    ****(ПСЗ-1, т. IX, № 6335.)

    *****(ПСЗ-1, т. V, № 5928.)

    ******(ПСЗ-1, т. IX, № 6335.)

    *******(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 154 об.)

    ********(Постникова-Лосева М. М. Костромское серебряное дело XV—XIX вв. — Труды Государственного исторического музея, вып. XV, с. 160.)

    *********(ПСЗ-1, т. IX, № 6771.)

    **********(Голъдберг Т. Г. Указ. соч., с. 61, 70.)

    Исследователи считают наиболее ранним клеймом с изображением городского герба клеймо города Соликамска 1736 г.: изображение руки, выходящей из облака и держащей натянутый лук со стрелой, креста и букв «ГС» и «К», т. е. «город Соликамск»*. Данная эмблема, как известно, издавна связывалась с Вяткой. Однако в ведомости, присланной в Герольдмейстерскую контору в 1725 г. из Вятской провинции, сказано, что в ней «прежнего герба не имеется»**, а в доношении 1728 г. из Соликамска описывается рисунок имеющейся в канцелярии городовой печати — выходящая из облака справа от зрителя рука держит натянутый лук со стрелой, над ней — крест, вокруг надпись: «Царского величества печать города Соликамска»***, так что рисунок клейма был идентичен изображению на существовавшей в Соликамске печати. К 1738 г. относится клеймо с гербом города Новгорода****.

    *(Голъдберг Т. Г. Указ. соч., с. 50; Постникова-Лосева М. М. Русское ювелирное искусство. М., 1974, с. 298.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 70.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 270 об.)

    ****(Постникова-Лосева М. М. Русское ювелирное искусство, с. 269.)

    Московская Монетная контора, чью непосредственную просьбу о присылке рисунков гербов Герольдмейстерская контора не удовлетворила, прибегла к помощи Канцелярии монетного правления. В 1739 г. последняя дважды обращалась в Герольдмейстерскую контору с просьбой «прислать всех губерний и провинций и знатных городов гербы»*. Посланный от нее в 1740 г. резного дела ученик Нагибин срисовал рисунки «старых гербов»**: московского, киевского, владимирского, новгородского, казанского, белозерского, ярославского, черниговского, вятского, переяславль-рязанского, санкт-петербургского, ростовского, рижского, перновского, венденского, эзельского, дерптского, астраханского, сибирского, псковского, смоленского, ревельского, нижненовгородского, пермского, великолукского, нарвского, тверского, выборского, симбирского, аренсбургского, «против которых сделаны... на Монетном дворе клейма и в Москву в Монетную канцелярию отправлены»***.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 144—145; оп. 1, кн. 217, л. 363.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 144—145; оп. 2, кн. 39, л. 150.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 155 об.)

    Однако данными рисунками все запросы не были удовлетворены, и Канцелярия монетного правления снова и снова обращалась в Герольдмейстерскую контору с просьбой о присылке рисунков городских гербов*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 153—155, 156—156 об.)

    В процессе становления экономико-географического изучения России, входящего в сферу деятельности Академии наук, территориальный символ также занимает определенное место. Практическое воплощение этого процесса — составление карт, атласов, географических описаний — не обходилось без использования эмблем, символизирующих тот или иной город. Ж. Н. Делиль, руководивший в Академии наук созданием карт, еще в 1728 г. подчеркивал, что издание карт России должно сопровождаться географическим и историческим описанием страны, снабженным интересными заметками об особенностях каждого края или нравах населения. Он считал, что без подобных заметок география слишком суха и может интересовать лишь узкий круг лиц*. Действуя в свете данной установки, Академия наук собирала сведения о городах и городских гербах. Как уже указывалось, в 1732 г. в Академию наук была отослана большая коллекция рисунков городских гербов из Герольдмейстерской конторы. 8 марта 1737 г. доношением в Сенат Академия наук сообщала, что для печатания на российском и немецком диалектах описания математической, физической, политической географии, «которые при Академии обще издано будет грыдорованием на российском же и немецком диалектах к Атласу», ей необходимы гербы городов Российской империи, ведомости и примечания, имеющиеся, по ее сведениям, в Герольдмейстерской конторе**. Все эти сведения она просила сообщить «в дополнение к географии о Российской империи».

    *(Гнучева В. Ф. Географический департамент Академии наук XV в. — Труды Архива Академии наук Р, М.; Л., 1946, вып. 6, с. 129—131.)

    **(ЦГАДА, ф. 248, кн. 1202, л. 204.)

    На картах и планах отдельных городов все чаще стала помещаться городская эмблема*.

    *(Гнучева В. Ф. Указ. соч. Прилож. 1, № 12, 16 — «Карты и планы», рис. 1, 2.)

    Рис.1.
    Рис.1. Государственная печать Ивана : а — лицевая сторона; б — оборотная сторона

    Рис.2.
    Рис.2. Печать царского наместника в Ливонии. 1564 г.

    Герб города Санкт-Петербурга помещался на медных монетах достоинством в 5 коп., которые выпускались в правление Елизаветы Петровны*. Территориальные эмблемы украшают даже официальные документы**.

    *(Спасский И. Г. Русская монетная система. Л., 1970, с. 192, 194.)

    **(Привилегия в виде художественно оформленной жалованной грамоты, выданной в 1736 г. правительством Анны Иоановны «Еремееву с товарыщи» (разрешение на постройку в Москве суконной фабрики). Текст грамоты заключен в рамку, которую составляют территориальные гербы (28) Российской империи, — Paris. Bibliotheque Nationale, F-Slave, 43. Воспроизведение документа было любезно предоставлено мне В. И. Бугановым.)

    Усилившееся общественное внимание к отличительным знакам городов, примеры которого приведены выше, многочисленные запросы в Герольдмейстерскую контору и просьбы прислать рисунки городских гербов заставили герольдмейстера активизировать действия конторы в этом направлении, а правительство — принять меры по упорядочению хранения рисунков городских гербов, а также по укомплектованию штата Герольдмейстерской конторы сведущими людьми. В 1737 г. возобновил работу в Герольдмейстерской конторе живописный мастер Чернавский, который «отправлял городовые гербы по губерниям»*. Герольдмейстер Квашнин-Самарин посылал промеморию за промеморией в Академию наук, куда была передана в 1732 г. книга «регулов герольдических» на иностранном языке, ранее принадлежавшая Санти, требуя ее перевода на русский язык и присылки в Герольдмейстерскую контору**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2. кн. 1 л. 787.)

    **(Материалы, т. II, с. 489; СПб., 1887, т. IV, с. 273-274.)

    Городские гербы становятся предметом специального рассмотрения в Сенате. Сенат издает указ* о хранении подлинных рисунков гербов в Герольдмейстерской конторе, рассылать же по запросам, в частности, в Академию наук, разрешалось только копии. Подлинные гербы, ранее присланные в Академию наук из Герольдмейстерской конторы, возвращались обратно в контору.

    *(ПСЗ-1, т. X, № 7442.)

    По представлению Сената, Кабинет министров решал вопрос о кандидатуре «сочинителя гербов». Сенат мотивировал свое предложение о расширении штата Герольдмейстерской конторы следующим образом: «понеже де многие городы своих гербов не имеют, того ради...» необходимо, чтобы сочинением гербов занимался особый человек «на месте герольдмейстерского товарища графа Сантия»*. На рассмотрение Кабинета были представлены две кандидатуры — И. К. Генингера** и И. Г. Гейнцельмана. Именным указом императрицы 29 ноября 1739 г. советником Герольдмейстерской конторы «наместо бывшего герольдмейстерского товарища графа Сантия» был назначен Генингер. Следов его деятельности в Герольдмейстерской конторе не сохранилось, кроме просьб в Сенат об определении в контору переводчика, без которого «обойтись никак невозможно»***. Впрочем, через год Генингер был взят ко двору Анны Леопольдовны, и на несколько месяцев его заменил Гейнцельман.

    *(Сб. РИО, т. 130, с. 534.)

    **(Генингер начинал свою карьеру в качестве «надзирателя и учителя юношей всякой учтивости и приятного обхождения» при Академии наук в 1726 г. (Материалы, т. I, с. 171). В 1728 г. определен «для рисования ботаники и анатомических вещей и у сочинения гистории натуральной при Академии» (Там же, с. 414). В ходатайстве о предоставлении ему новой должности Генингер пишет, что он «в герольдической науке и в знании чужестранных языков, а особливо латинского, немецкого, французского и в английском искусен, также историю, географию, политику, генеалогию, церемониал и рисование знает...» (Сб. ГИО, т. 130, с. 535))

    ***(ЦГАДА, ф. 286, он. 2, кн. 1, л. 275.)

    Дело составления гербов с приходом в Герольдмейстерскую контору названных иностранцев не получило надлежащего развития, поэтому еще при Генингере началось подыскивание новой кандидатуры. Выбор пал на человека, обладающего хорошими способностями и разносторонними знаниями, прекрасно владеющего иностранными языками, который, по-видимому, обладал также такими качествами, как высокая ответственность за порученное дело, исполнительность, трудолюбие. Этим человеком был Василий Евдокимович Адодуров, первый русский адъюнкт Академии наук. 17-ти лет в 1726 г. он был принят в верхний класс гимназии Санкт-Петербургской Академии наук*. На следующий год он уже в списках учеников академии, обучающихся физике и математике. В 1728 г., по его собственным словам, Адодуров определен «к переводным делам» в канцелярию Академии наук**. Обучаясь точным наукам у виднейших профессоров Академии (у профессора Бернулли — физике, у Эйлера — математике, у Лейтмана — оптике и механике), Адодуров проявил блестящие способности, стал в 1733 г. адъюнктом по кафедре математики. В то же время главным его намерением было «физику доканчивать, дабы со временем самому профессорского чина удостоиться», — сообщалось в одном из доношений Академии наук в Сенат***. Одновременно Адодуров углублял свои познания в иностранных языках, причем овладел ими настолько, что занимался «переводами ученых дел», в частности перевел на русский язык сокращенную механику, математику Эйлера. В цитированном выше доношении сообщалось также, что Адодуров «свои труды читает в Российском собрании, а притом слушает всяких переводов, которых другие читают, и старается, чтоб оные переводы на российском языке исправно в печать выходили. Впредь будет всякие выходящие математические и физические книги и вещи по-русски переводить...»****.

    *(Материалы, т. I, с. 218.)

    **(Материалы, т. I, с. 593.)

    ***(Материалы, т. , с. 572.)

    ****(Материалы, т. , с. 573.)

    Велики заслуги Адодурова и в «приведении в большее совершенство русского языка». Современные филологи считают его автором первой русской грамматики на родном языке, предшественником М. В. Ломоносова в деле грамматического описания и кодификации русского литературного языка*.

    *(Изучению трудов Адодурова в области русского языкознания посвящена монография Б. А. Успенского «Первая русская грамматика на родном языке». М., 1975.)

    Разносторонняя одаренность Адодурова резко выделяла его из всех других обучающихся в Академии в 30-е годы. На него возлагались надежды профессоров не только точных наук, но и гуманитарных: «должен он элоквенции и истории сего государства обучаться, дабы со временем в сей науке быть достойным профессором»*. Миллер рассказывал, что Адодуров был его учеником, и отмечал врожденные способности и прилежание последнего**.

    *(Материалы, т. IV, с. 409.)

    **(Пекарский П. П. История имп. Академии наук, т. I, с. 503.)

    Знания и способности Адодурова снискали ему славу человека, который мог разобраться в любом сложном деле, освоить новые науки*. Вероятно, этот факт сыграл не последнюю роль в выдвижении его кандидатуры «к сочинению гербов». Еще в мае 1740 г. Кабинет потребовал от Академии наук известия: «имеющийся при академии адъюнктус Ададуров в какой именно должности состоит, и ежели его определить, кроме той Академии в другое место, то должность его можно ль другими исправлять** Академия решительно воспротивилась намерению правительства поручить Адодурову новое дело. Перечислив многочисленные заслуги Адодурова в науке, в доношении в Сенат она подчеркивает: «От сего видно, что его способно от академии отлучить не можно; но наипаче надлежит ему на-крепко повелеть, чтоб он от всех посторонних дел, которые не до его должности касаются, воздерживался и прилежал бы со всяким радением к академическим делам, дабы принятое о нем намерение со временем действительно исполниться могло»***.

    *(В одном из доношений Адодуров, например, писал: «По приказу главного академии командира... фон Корфа и по разсуждению Академии наук положена на меня сия должность: чтоб во всякой вторник, среду, четверток и субботу публично в академии показывать надлежащие до российского языка правила, а по совершении оных толковать на том же языке риторику. К исполнению которого дела принужден я все, что до того надлежит, сам вновь сочинить, и на то употреблять тем больше времени, что в сем, как весьма новом деле, по сие время еще никакого предводителя не имеют, которому бы в том можно было последовать» (Материалы, т. , с. 755).)

    **(Материалы, т. IV, с. 408.)

    ***(Материалы, т. IV, с. 409.)

    Несмотря на несогласие Академии наук, Адодуров привлекался к делам Герольдмейстерской конторы сначала для перевода описания церемонии погребения Анны Иоановны, а затем, с апреля 1741 г., — в помощь только что назначенному советником Гейнцельману*.

    *(Материалы, т. IV, с. 643.)

    Как уже отмечалось, Гейнцельман через несколько месяцев получил отставку от службы в Герольдмейстерской конторе, так что к концу 1741 г. «при сочинении гербов обретался один асессор Ададуров»*. В начале 1742 г. Адодуров окончательно оставил службу в Академии наук, и в дальнейшем его энергия и способности находят применение в организации российского герботворчества, которое с этого времени окончательно закрепляется за Герольдмейстерской конторой.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 218 об.)

    Буквально с первых дней пребывания в новой должности Адодуров вместе с новым герольдмейстером Н. М. Желябужским развернул работу по упорядочению герботворчества. Она шла в двух направлениях: во-первых, сбор книг по геральдике, генеалогии, истории, т. е. создание при Герольдмейстерской конторе соответствующей библиотеки; во-вторых, сбор всех рисунков гербов из различных ведомств, т. е. сосредоточение уже созданных гербов в Герольдмейстерской конторе. Последняя покупает в Канцелярии конфискации часть книг А. П. Волынского, обращается с прошением в Сенат передать ей из той же канцелярии некоторые книги Д. М. Голицына*. По настоянию Адодурова продолжаются поиски книги «регулов герольдических», принадлежащей Санти и отосланной в 1732 г. в Академию наук. В конце концов книга была найдена у князя А. М. Черкасского, который в 1742 г. передал ее в Герольдмейстерскую контору**.

    *(Корсаков Д. А. Из жизни русских деятелей XV в. Казань, 1891, с. 264-265.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 296, 321, 322.)

    На несколько лет растянулась переписка между Герольдмейстерской конторой и Академией наук по поводу перевода книги Бекенштейна. Адодуров, по-видимому, знал, что она переводилась в свое время на русский язык, и требовал от Академии наук этот перевод. В ответ Академия наук сообщила, что «краткое описание геролдики» «на русском языке хотя несколько было переводчиком Паульсеном и переведено, точию тот перевод совсем не годится. А ныне других к тому переводу за незнанием во оной книге материи переводчиков употребить некого»*. Академия предлагала сделать перевод самому Адодурову, «который в герольдической науке, также в знании немецкого и французского языка особливое искусство имеет». Адодуров, к тому времени ставший уже советником Герольдмейстерской конторы, решительно отказался от каких-либо дел по переводу, ссылаясь на занятость. Переводом занялся работавший у профессора Миллера переводчик И. И. Голубцов, который выписал геральдические термины и представил их для перевода в Герольдмейстерскую контору. Однако Адодуров отослал бумаги обратно в Академию, объясняя свои действия тем, что положенного по штату переводчика в Герольдмейстерской конторе нет и «оных терминов ныне переводить некому»**. По-видимому, Адодуров и Академия наук имели взаимные претензии, которые отражались на их взаимоотношениях. В частности, не всегда удовлетворялись запросы Адодурова о присылке ему из библиотеки Академии наук нужных книг.

    *(Материалы. СПб., 1895, т. V, с. 18.)

    **(Материалы. СПб., 1895, т. V, с. 463.)

    Действия Адодурова по сосредоточению рисунков гербов в Герольдмейстерской конторе состояли на первых порах в рассылке промеморий и запросов о них в различные ведомства. Такие запросы в апреле — октябре 1741 г. были посланы: в Военную коллегию с требованием сообщить, «что сделано по сочиненному графом Сантием гербовнику, на знамена гербы учреждены ли и конфирмованы ли. И если учреждены и конфирмованы, то те гербы и происходящее в том дело были бы присланы в Герольдмейстерскую контору*; в Иностранную коллегию, от которой требовались «всего государства гербовники, как городам, так и прочих, какие у них обретаются фамилиям гербы»**; в Москву, в разрядный архив***. В Москве требовалось отыскать также бывшего подмастерья Петра Гусятникова, у которого, по показаниям Чернавского, могли быть рисунки Санти.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 177, 177 об., 178.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 177 об., 187.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 331—331 об.)

    Адодуров приступил и к практическому осуществлению герботворчества. Он создает дворянские гербы*, пишет справку о санкт-петербургских гербах. Вопрос о гербах Санкт-Петербурга возник в связи с разделением города согласно правительственному указу от 27 октября 1737 г. на пять частей: Адмиралтейскую, Васильевскую, Санкт-Петербургскую, Литейную и Московскую**. Комиссия о строении, которая ведала этим мероприятием, направила в Герольдмейстерскую контору промеморию с предложением «учинить городу Санкт-Петербургу и каждой части порознь особливый герб», причем прилагала и проекты гербов: для Адмиралтейской части — в белом поле синие якоря накрест, для Васильевской — в синем поле три белые рыбы, для Санкт-Петербургской — в зеленом поле белая городская башня, для Литейной — в черном поле желтая пушка, для Московской — в желтом поле копьем пробит черный змей (часть московского герба)***. Инициатором «огеральдичивания» частей города Петербурга явился, по-видимому, Миних, когда-то уже выступавший в качестве герботворца: его подпись стоит первой под данной промеморией. Почти год пролежала промемория в Герольдмейстерской конторе; с приходом Адодурова был написан квалифицированный ответ****. В нем сообщалось, что городу Санкт-Петербургу «герб уже учрежден, а именно: в красном поле стоящий золотой скипетр с государственным орлом, а при нем накрест наклонены два серебряные якоря, один морской, а другой речной, с изображенною над щитом золотою императорскою короною»; подчеркивалось, что этот герб уже «при многих случаях публично употреблен был и поныне употребляется», так что «оный так надлежит оставить». Герольдмейстерская контора решительно протестовала по поводу предоставления гербов отдельным частям города, разъясняя, что герб как особый знак, олицетворяющий город, может быть только один, «ежели же для полицейских или других каких распорядков в означенные части сей резиденции какие особливые знаки потребны, то может для тех порядков Комиссия о строениях учредить оные и в те части роздать по своему благоизобретению; что до Герольдмейстерской конторы уже не касается, токмо оные знаки за гербы тех частей для показанных резонов признаны быть не могут».

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 165—167.)

    **(ПСЗ-1, т. X, № 7416.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 287-288.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 289 об. — 290.)

    Деятельность Адодурова в Герольдмейстерской конторе только начиналась, когда произошел государственный переворот. Императрица Елизавета Петровна едва ли не первым своим указом — «Об учреждении Лейб-кампании»* — необыкновенно активизировала деятельность Герольдмейстерской конторы, направив ее по определенному руслу: составление и рисование дворянских гербов и дипломов личному составу гренадерской роты Преображенского полка. Организатором процесса создания всего комплекса лейб-кампанских гербов явился Адодуров. Он же на первых порах был и непосредственным создателем проектов гербов. Так, он представил на утверждение в Сенат три варианта сочиненного им генерального лейб-кампанского герба**. Елизавета Петровна самолично выбрала третий вариант***. Адодуров же сочинял и другие дворянские гербы, в частности герб графа Г. П. Чернышева****.

    *(ПСЗ-1, т. XI, № 8491.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 815 об. — 816; кн. 3, л. 219.)

    ***(ПЗС-1, т. XI, № 8639.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 478, 501, 517, 772.)

    После утверждения генерального герба лейб-кампанцев Герольдмейстерская контора должна была составить и нарисовать более 300 индивидуальных гербов, а также написать к ним дипломы. Все это — помимо исполнения «текущих» дел: составление гербов и написание дипломов пожалованным в графское, баронское, дворянское достоинство, «отправление протчих, до Герольдмейстерской конторы касающихся в рисовании дел», в том числе Герольдмейстерской конторе надлежало, и это особо подчеркивалось в доношении последней в Сенат, «и до государственных провинций и городов принадлежащих гербов исправить и в состояние привести, которое все поныне почти еще и не зачинано»*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 819 об.)

    Понимая, что весь объем работы невозможно выполнить имеющимися силами (кроме Адодурова, рисованием гербов занимался только полуслепой И. Чернавский), Адодуров потребовал от Сената увеличить штат художников при Герольдмейстерской конторе до 10 человек*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 816.)

    По резолюции Сената к асессору Адодурову для рисования гербов были отосланы из разных ведомств живописные мастера, подмастерья и ученики. Из них четыре человека по истечении испытательного срока показали себя настолько способными к рисованию гербов, что Герольдмейстерская контора ходатайствовала перед Сенатом о зачислении их в штат. Это были: рисовальный мастер Яков Юрьев Петрулев, взятый из Инженерного корпуса, живописного дела подмастерье Матвей Мусикийский — из Кадетского корпуса, «которые оба имеют равное искусство и к рисованию гербов способны», живописного дела ученики Максим Арганецкий и Яков Нечаев, обучавшийся в Академии наук.

    Обосновывая свою просьбу об оставлении этих художников для постоянной работы, Герольдмейстерская контора отмечала необычайную сложность и специфику рисования гербов, подчеркивая, что этому искусству необходимо дополнительно обучаться: «будет же для рисования тех гербов впредь також, как ныне, браться мастера станут на время, то еще надобно будет их тогда несколько времени обучать, понеже вышеписанные взятые живописный мастер, подмастерье и ученики сначала в гербовом рисовании надлежащего искусства не имели, и больше трех месяцев тому обучались, и пока такую способность не получили, тогда надлежаще рисовать гербов не могли, а ныне уже без нужды отправляют и впредь к тому еще больше привыкнут»*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 819.)

    Адодуров пополнял штат художников за счет талантливых учеников Академии наук. Первым из них был уже упоминавшийся Я. Нечаев — «лучший рисовальщик в рисовальном департаменте Академии наук»*. Академия наук несколько раз пыталась отозвать «отданного на время» в Герольдмейстерскую контору Нечаева, аргументируя свое требование тем, что «он в науке своей рисовального и малярного художества весьма далеко произошел, а и мастера об нем засвидетельствуют, что из российских учеников такого острого понятия к обучению рисовального и живописного художества ни одного человека нет, как он, Нечаев, и для того надлежит ему у мастера Гриммеля начатую свою науку доканчивать, дабы он со временем мастером быть мог»**. Академия наук предлагала вместо Нечаева любого другого своего ученика, но Адодуров ответил решительным отказом***. Нечаев прослужил в Герольдмейстерской конторе до 1771 г. Его прекрасная работа не раз отмечалась****, в 1750 г. он был назначен подмастерьем вместо ушедшего из Герольдмейстерской конторы Мусикийского, а в 1753 г. — рисовальным мастером с чином поручика, заменив Петрулева на посту руководителя всех живописных работ Герольдмейстерской конторы.

    *(Материалы. СПб., 1889, т. V, с. 552.)

    **(Материалы. СПб., 1895, т. VII, с. 10.)

    ***(Материалы. СПб., 1895, т. VII, с. 102.)

    ****(Адодуров, например, доносил в Сенат, что Нечаев «в рисовальном деле против прочих живописцев особливое искусство и радение имеет» (ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 631); Я. Петрулев в своем рапорте отмечал, что «подмастерье Яков Нечаев не токмо чистотой против протчих мастеров превосходит в деле, но и крайнее прилежание показывает в двойном деле, как для других начерно заготавливает, так и на пергамине не оставляет своего дела» (Там же, ф. 248, кн. 1414, л. 14).)

    Кроме Нечаева, из Академии наук Адодуровым были взяты И. Иконников, И. Шерешперов, обучавшиеся вместе с Я. Нечаевым рисованию масляными красками у мастера И. Гриммеля*. Шерешперов был прислан в Академию наук Кириловым в 1737 г. из Оренбургской экспедиции для обучения «малярному художеству»**. Он также был одним из лучших учеников, и мастер Гриммель дал ему следующую характеристику: «Иван Шерешперов в рисовальном художестве успех показал, також и в малевальном художестве масляными и водяными красками подмастерьем быть достоин»***. К рисованию гербов был определен также ученик Чернавского Иван Токарев, посланный для обучения в Академию наук, впоследствии живописный мастер Герольдмейстерской конторы.

    *(Материалы, т. V, с. 557—558.)

    **(Материалы, т. , с. 378.)

    ***(Материалы, т. VII, с. 706.)

    Несмотря на укомплектование штата Герольдмейстерской конторы высокоодаренными живописцами, основная работа — производство лейб-кампанских гербов — продвигалась медленно. Через пять лет она все еще не была завершена, что вызвало неудовольствие императрицы, которая отказалась подписывать какие-либо дипломы, патенты и грамоты до тех пор, пока не будут созданы все гербы лейб-кампанцев. В связи с этим Адодуров потребовал нового увеличения количества писцов и живописцев, число последних должно было быть доведено до 30 человек*. В 1748 г. при Герольдмейстерской конторе была учреждена Рисовальная палата, где под наблюдением Я. Петрулева работала, кроме уже названных художников, группа (12—13 человек) живописцев из разных ведомств**.

    *(ПСЗ-1, т. X, № 9653.)

    **(Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России, с. 16.)

    Основная деятельность Герольдмейстерской конторы по созданию гербов, таким образом, к середине XV в. развертывалась в сфере дворянского герботворчества. Территориальные гербы в силу этого отодвинулись на второй план, однако их создание продолжалось и стимулировалось запросами и заказами, поступавшими в Герольдмейстерскую контору.

    Герольдмейстерская контора могла дать ответ по поводу имеющихся у нее гербов, скопированных с гербовников, хранящихся в других ведомствах. В 1742 г. в Герольдмейстерскую контору был прислан из Иностранной коллегии гербовник «тем знатным и провинциальным российским городам, которые в большом императорском титуле пишутся»*, причем Иностранная коллегия подчеркивала, что «сверх того прочим Российской империи городам гербов в Коллегии иностранных дел не имеется». Гербовник копировался живописными мастерами Герольдмейстерской конторы, в том числе Петрулевым; работа по копированию была завершена в августе 1744 г. В том же году Герольдмейстерская контора удовлетворила запрос генерал-прокурора, который требовал необходимого «к описанию торжественной е. и. в. коронации... рисунка государственному знамю с изображенными на оном государственным и провинциальными гербами, о которых Академия наук представляет, что те гербы должны означены быть по правилам геральдическим...»**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 195.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 846—848.)

    В июне 1745 г. из Военной коллегии после неоднократных напоминаний был прислан для копирования знаменной гербовник*. Его копировали ученики Токарев, Шишмарев, Рыков, но, после того как Адодуров обнаружил «неисправы», непосредственное наблюдение за копированием было возложено на Петрулева. Гербовник перерисовывался несколько лет и был окончен в 1751 г. Рисунки гербов с этого гербовника Герольдмейстерская контора отсылала в Монетную канцелярию в ответ на запросы последней в 1746 и 1756 гг. Согласно им были сделаны клейма в 40—60-е годы с гербами городов Архангельска, Астрахани, Великого Устюга, Владимира, Вологды, Вятки, Галича, Казани, Костромы, Москвы, Нижнего Новгорода, Новгорода, Орла, Санкт-Петербурга, Ростова, Рязани, Саратова, Смоленска, Соликамска, Суздаля, Твери, Углича, Ярославля**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 4; кн. 39, л. 211.)

    **(Постникова-Лосева М. М. Русское ювелирное искусство, с. 228—302.)

    Герольдмейстерская контора контролировала теперь создание гербов на знамена полков. Если полковые гербы создавались вне Герольдии, то они обязательно поступали туда для копирования. Так, например, гербы четырех полков закамской ландмилиции (Шешминского, Сергиевского, Билярского, Алексеевского) были сочинены «по приличеству тамошних мест» в канцелярии оренбургского губернатора т. с. И. И. Неплюева*. По представлению Военной коллегии Сенат утвердил рисунки для помещения их на знамена полков, отметив обязательное их копирование в Герольдмейстерской конторе**. Адодуров должен был «оные гербы рассмотреть, в силу ль герольдических регулов па знамена сочинены, и по рассмотрению доложить Сенату»***.

    *(ЦГАДА, ф. 248, кн. 491, л. 467—468; ф. 286, оп. 2, кн. 5, л. 721—730.)

    **(ЦГАДА, ф. 248, кн. 491, л. 470 об.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 5, л. 732 об.)

    В большинстве случаев гербы на полковые знамена сочинялись самой Герольдмейстерской конторой. В 1745 г. сочинен герб Бахмутского батальона*, в 1747 г. — Кюменегорского полка**, в 1754 г. — Пандурского полка***, в 1757 г. — Слободского гусарского полка****, в 1760 г. Сенат приказал сделать гербы и печати Македонского и Болгарского полков*****. К сочиненному гербу вошло в обычай прикладывать «изъяснение». Например, в «Изъяснении на герб Кюменегорскому полку» отмечалось******, что рисунок герба сочинен в трех вариантах «для разного употребления» на предметах амуниции, на полковой печати, на знаменах полка, хотя в основе он содержит одну и ту же фигуру: «в золотом поле красный натянутый лук со стрелою того же цвету, к правой стороне поперек щита обращенною, у которой копейцо и перья, також и тетива у лука черные, с красною вершиною щита и изображенною в ней золотою императорскою короною». Подчеркивалось, что для герба характерны определенные цвета в строгом сочетании: «вышепоказанным фигурам приложены здесь и определенные приличные им цвета, посредством которых сие изображение надлежащий вид герба получает»; надписей же герб «при себе не имеет» — возражение против мнения Военной коллегии, требовавшей подпись. Если же герб помещался на полковой печати, то вокруг него могла быть и надпись: «Печать Кюменегорского полку». Подробное разъяснение всех этих моментов должно было показывать, что сочинение гербов велось на научной основе, профессионально, в соответствии с возложенными на данное учреждение обязанностями.

    *(ЦГИА Р, ф. 1411, оп. 1, л. 1, л. 89.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41. л. 208—223.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 6, л. 79.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41, л. 406—409.)

    *****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41, л. 417.)

    ******(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41, л. 211—213.)

    Герольдмейстерская контора стремилась также сосредоточить в своем ведомстве и сочинение гербов городов. Примером может служить история возникновения герба города Ставрополя. В 1739 г. новопостроенную крепость-городок крещеных калмыков нарекли Ставрополем*. В 1745 г. оренбургский губернатор Неплюев «обще с присутствующими в Оренбургской губернской канцелярии» представил в Сенат доношение о городе Ставрополе. В п. 30 доношения речь идет о печати и гербе города: «понеже в Ставропольской канцелярии судныя дела между поселяемыми там людьми необходимо случаются, которых... и более умножится, а герба и печати оному, яко новопостроенному городу, еще не придано», то этому городу необходимо учредить герб «для изображения на канцелярской печати»**. Сенат приказал городу Ставрополю «приличный герб нарисовать» в Герольдмейстерской конторе. Спустя некоторое время Неплюев прислал в Сенат рисунок сочиненного в его ведомстве герба. Неплюев считал, что «по состоянию тамошнего места и поселяемых там крещеных калмыков прилично было изобразить на щитку в желтом или золотом поле калмыцкую круглую шапку, при реке положенную, позади которой два копья, а над нею изобразить в сиянии крест, что может знаменовать прежнее и нынешнее того народа состояние»***. Сенат направил этот рисунок в Герольдмейстерскую контору, которая его решительно отвергла и сочинила «в силу регулов герольдических» своими собственными силами новый герб. Переводчик Герольдмейстерской конторы М. В. Приклонский, впоследствии асессор, составил три варианта герба города Ставрополя****. Из них был выбран Сенатом по согласованию с Неплюевым один, следующее изъяснение которого представила Герольдмейстерская контора: «понеже слово Ставрос на греческом языке значит крест, а полис — город, того ради изображенный в сем гербе в золотом поле красной лапчатой крест в вершине щита и город такого ж цвету, на зеленой подошве щита стоящей, точно согласуются с имянем города Ставрополя. Положенныя ж над городом наподобие Андреева креста два черныя копья показывают, что помянутой город населен новокрещеными калмыками»*****.

    *(ПСЗ-1, т. X, № 7800.)

    **(ПСЗ-1, т. XII, № 9110.)

    ***(ЦГАДА, ф. 248, кн. 150, л. 140.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41, л. 304—305.)

    *****(ЦГАДА, Госархив, разр. XVI, оп. 1, д. 959, л. 2.)

    Аналогичным способом происходило сочинение герба крепости св. Елизаветы*. По резолюции Сената повелено было «оной сочинить в Герольдии». В 1755 г. герб был сочинен и вместе с «изъяснением», в котором описывались и толковались эмблемы, представлен на утверждение в Сенат.

    *(ПСЗ-1, т. X, № 9924.)

    Несмотря на отдельные примеры составления городских гербов в Герольдмейстерской конторе, в целом этот процесс не получил еще в середине XV в. массового характера. Между тем, с одной стороны, запросы по поводу гербовых изображений на городских печатях, которые поступали в Герольдмейстерскую контору*, с другой — изобретение гербовых изображений помимо Герольдмейстерской конторы, на местах**, требовали от нее большей активности в действиях, касающихся городских гербов. Этот вопрос постоянно стоял на повестке дня в Герольдмейстерской конторе. Во многих документах, экстрактах, всевозможных определениях и доношениях в Сенат разных лет подчеркивалось: сочинение «до государственных провинций и городов принадлежащих гербов... поныне почти еще не зачинано»***, «провинциям и городам гербов, которые назначены и поныне не нарисованы, да и делать как вышеписанным гербам описание, так и назначенным провинциям и городам гербов не починывано»****, из Герольдмейстерской конторы «в губернии, провинции и города поныне для делания печатей рисунков не послано»***** и т. д.

    *(Например, в 1743 г. в Герольдмейстерскую контору поступило доношение, где сказано, что в гарнизонной канцелярии крепости св. Анны не имеется печати «для запечатывания судных и прочих дел... и с герба рисунка никакого в оную ж крепость в присылке не было», просят прислать рисунок герба для помещения на печати (ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 6, л. 341—343; Демидова Н. Ф. Русские городские печати, с. 527). В 1745 г. Военная коллегия запрашивает Герольдмейстерскую контору о печатях и гербах городов Финляндии, которые остались «по силе трактата в Российской стороне». Герольдмейстерская контора должна была признаться, что у нее известий нет (ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 186, 188).)

    **(Примером может служить возникновение герба города Костромы. В 1746 г. Монетная канцелярия требовала от Герольдмейстерской конторы рисунок костромского герба, ибо «в Костромскую провинцию пробирным мастером назначен Иван Заводов, ему необходимо сделать на Монетном дворе клейма: первое — с гербом той Костромской провинции... второе — помянутого Заводова имя литерами...» (ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 153—154). Несмотря на то что, не имея у себя рисунка городского герба, Герольдмейстерская контора ответила отказом, костромской герб появляется на клеймах серебряных изделий: равноконечный крест с трехлопастными концами под короной на красном фоне (на клейме этот фон изображен в виде вертикальных полос), под горизонтальной полосой дата — 1746 (Постникова-Лосева М. М. Костромское серебряное дело, с. 160—161; Она же. Русское ювелирное искусство, с. 243). Интересно также появление ростовского герба на печати Ростовской воеводской канцелярии. Ее канцелярист Петр Андронов купил на ярмарке «у приезжего из других городов продавца» печатный лист, «на котором показана персона государыни императрицы Анны Ивановны и около тое персоны разных городов гербы, в том числе герб города Ростова, в подобие еленя» (ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41, л. 59). Согласно этому изображению в 1743 г. была изготовлена печать с гербом Ростовской воеводской канцелярии, причем провинциальная канцелярия была даже в неведении по поводу происхождения этого герба. В Ряжской воеводской канцелярии на печати помещался герб в виде княжеской шапки в двух точечных ободках, нарисованный бывшим воеводой Вышеславцевым (Демидова Н. Ф. Русские городские печати, с. 527).)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 1, л. 819 об.)

    ****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 3, л. 219 об.)

    *****(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 39, л. 240.)

    В 1745 г. Герольдия решила продолжить действия по организованному и планомерному составлению городских гербов, начатые 20 лет назад под руководством Санти. В основе этих действий лежала анкета с вопросами о состоянии города, которую разослали во все места, откуда в свое время не поступило известий, или последние не находились в наличии в Герольдмейстерской конторе.

    Анкета 1745 г. повторяла предыдущую, последним был вопрос о гербе и печати, имеющихся в городе. Запросы были посланы в Московскую губернскую канцелярию о приписных той губернии городах и в некоторые провинциальные канцелярии Московской губернии (Тульскую, Калужскую, Углицкую) о городах этих провинций, в Казанскую, Новгородскую, Сибирскую и другие губернские канцелярии — всего запросы о 104 городах, пригородах и острогах*. Ответы на вопросы анкеты 1745 г. отличались от предыдущих полнотой содержащихся в них сведений о городах, в частности по истории города. Приводились сведения из летописцев и родословных книг о Новгороде, Белозерске**. В ведомости, присланной из Сибири, содержатся сведения о печатях многих городов; например Нерчинска, Туринска, Пелыма, Сургута, Кузнецка. В сообщениях из этих городов подчеркивалось, что на печати города имеется герб, а не просто изображение животного или птицы. Из Новгорода прислан рисунок герба города «с показанием надлежащих цветов», однако Новгородская губернская канцелярия на просьбу Герольдмейстерской конторы о сообщении подробностей о гербе отвечала: «а от чего оной герб имеет начало и с которого времени, о том в губернской канцелярии за непоказанием в росписных списках неизвестно»***.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41, л. 94—96.)

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41, л. 79-90, 124, 162.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 2, кн. 41, л. 84—90.)

    Дело о сочинении городам гербов «и о присылке для того в Герольдию из всех городов ведомостей» осталось неоконченным. В заключение имеется помета 1781 г.: «Как ныне во всех местах учреждены наместничества, которым и гербы сочиняются по приличности, то и дело отдать в архив».

    Думается, что существенную роль в незавершенности мероприятия по созданию городских гербов в середине XV в. сыграла не совсем удачная служебная карьера в качестве герольдмейстера Адодурова. Назначенный в начале 50-х годов герольдмейстером Адодуров через несколько лет попал в опалу, в феврале 1758 г. он был посажен под домашний арест, а в 1759 г. отправлен товарищем губернатора в Оренбург.

    Сочинение городских гербов в Герольдмейстерской конторе на время приостановилось, а затем, в правление Екатерины II, приняло массовый характер.

    Изучение процесса территориального герботворчества в России в период, последовавший за смертью Петра I, позволяет констатировать следующее. Общее направление городовой политики преемников великого реформатора не способствовало развитию института городского герба, так успешно начавшемуся в 20-е годы XV в. Интерес к городским гербам проявляет в основном военное ведомство, которое использует их в качестве одного из компонентов, необходимых при дальнейшей разработке петровских замыслов в отношении формирования армии. Однако наряду с использованием рисунков городских гербов для нужд военного ведомства, городские гербы все больше привлекают общественное внимание, становясь в глазах отдельных представителей русского общества отличительным знаком как новоучрежденных, так и старых городов. Появление городских эмблем на картах и планах городов, на монетах, на изделиях из драгоценных металлов, на печатях, по-видимому, является отражением утверждающегося в русском обществе взгляда на город как на особую самостоятельную общественную единицу. Использование городских эмблем в таком ракурсе — своеобразная заявка на необходимость признания за городом права на самостоятельность, на свое «я». Возобновившаяся в правление Елизаветы Петровны под руководством Адодурова деятельность по составлению городских гербов является симптомом, свидетельствующим о возрастании значения города в жизни русского общества. Это значение официально было признано правительством Екатерины II и нашло отражение в городском законодательстве, в котором в качестве символа «особого гражданского общества», «единого градского общества» выступает городской герб.

    Реформы 70-80-х годов XV в. и городское герботворчество

    Дальнейшее развитие городского герботворчества самым тесным образом связано с реформой местного управления 1775 г. и городским законодательством последней четверти XV в. в целом. В литературе, посвященной городским гербам, деятельность правительства Екатерины II в области городского герботворчества оценивается довольно однозначно: считается, что она является продолжением действий Миниха, который трудился над созданием новых изображений городских эмблем*. Действительно, при Екатерине II в России возникли новые городские гербы, число их достигло нескольких сотен. Однако в отличие от герботворчества Миниха, преследовавшего узкопрофессиональные цели — создание эмблем для военных знамен, эмблем, которые почти не вышли за пределы военного ведомства, в результате мероприятий по городской геральдике, осуществленных в 70—80-х годах XV в., городской герб окончательно перемещается из сферы военного ведомства в широкую общественную сферу. Таким образом, если рассматривать городское герботворчество, широко развернувшееся в правление Екатерины II, в плане преемственности предшествующих действий по созданию городского символа, то оно, скорее, является продолжением реформаторской деятельности Петра I, но чьему приказанию на печатях судебных мест должны были помещать эмблемы городов, разработкой которых ведал знаток геральдики; продолжением деятельности Кирилова и Татищева, считавших герб необходимым атрибутом новозаложенного города и активно способствовавших созданию городских символов.

    *(Лакиер А. Б. Указ. соч., с. 303.)

    Подавляющее большинство городских гербов было создано в десятилетие 1775—1785 гг., т. е. во время переустройства губерний. Указы об учреждении городских гербов с описанием последних следуют буквально «по пятам» за постановлениями об образовании наместничеств, их составе и основании в них новых городов. Какая роль в городском законодательстве 70—80-х годов отводилась гербу, который, можно сказать, никогда раньше не привлекал внимания русского правительства настолько, чтобы быть отмеченным официальным постановлением? Как соотносится мероприятие по созданию знака, символизирующего самоуправление единого градского общества, с общим классовым характером городских реформ, осуществленных дворянским правительством? Насколько воспринято было нововведение, каким являлись городские гербы, русским обществом? На эти и целый ряд подобных вопросов, связанных с созданием в России института городского герба, мы не найдем ответа в существующей литературе. Дворянские и буржуазные исследователи русского города, уделявшие большое внимание изучению юридических форм городской жизни, только вскользь упоминают о городском гербе, как правило, в связи с Жалованной грамотой 1785 г.* Что касается советских историков, то приходится констатировать: ни в одной из работ, освещающих ход городского законодательства последней четверти XV в., не содержится даже упоминания о многочисленных правительственных постановлениях, вводящих в жизнь русского общества городские гербы. Между тем массовый характер законодательства о городских гербах, методичность и последовательность исполнения данных указов, наконец, быстрая ответная реакция на местах говорят сами за себя, свидетельствуя, что включение законов о создании отличительных знаков города в общую систему мероприятий, преобразующих структуру российского городского общества, не было случайным.

    *(Дитятин И. И. Устройство и управление городов России. СПб., 1875, т. I, с. 430; Кизеветтер А. А. Городовое положение Екатерины II 1785 г. М., 1909, с. 180. )

    В предыдущем параграфе отмечался факт официального признания города в 30-х годах XV в. как «особого, единого, цельного организма, обладающего свойствами юридического лица»*. Речь шла о новозаложенном городе Оренбурге, которому благодаря стараниям Кирилова верховной властью были пожалованы некоторые атрибуты, знаменующие его выделение в качестве самостоятельной административной единицы, городское общественное управление и т. д. Последующие действия по созданию и использованию городских символов не были санкционированы русским правительством.

    *(Дитятин И. И. Устройство и управление городов России, т. I, с. 505. )

    В первые годы правления Екатерины II с ее стороны не наблюдается какого-то особого интереса к институту городского герба, хотя Герольдия как подразделение Сената привлекла ее внимание. И. И. Неплюев 3 октября 1763 г. со слов императрицы записал указание Правительствующему Сенату «иметь рассуждение о Герольдии, дабы оную учредить на таком основании, как узаконения... Петра Великого гласят, и к тому назначить людей честных и того звания искусных»*.

    *(ЦГАДА, Госархив, разр. XVI, оп. 1, д. 27, л. 1.)

    В манифесте от 15 декабря 1763 г. о разделении Сената на департаменты объявлялось, что Герольдия относится к ведомству 1-го департамента*. Основное направление ее деятельности формулировалось следующим образом: собрать воедино и располагать «полными сведениями... с надлежащим доказательством о всех фамилиях российского дворянства».

    *(ПСЗ-1, т. XVI, № 11989.)

    В соответствии с данными указаниями развертывалась в этот период и деятельность Герольдмейстерской конторы. С устранением от должности герольдмейстера Адодурова рисование городских гербов не занимало в Герольдмейстерской конторе более или менее значительного места. Отражением действий этого учреждения в первой половине 60-х годов служит наказ, данный депутату, избранному от Герольдмейстерской конторы в Комиссию, о сочинении нового уложения, товарищу герольдмейстера Приклонскому*.

    *(Сб. РИО. СПб., 1885, т. 43, с. 137—145.)

    В наказе отмечалось, что герольдмейстерская инструкция 1722 г. «во многом есть недостаточна и с течением по нынешним обстоятельствам дел несогласна». Далее излагались «нынешние дела» Герольдмейстерской конторы и вносились предложения, которые должны были способствовать скорейшему превращению ее в орган, концентрирующий самые различные и полнейшие сведения о представителях правящего класса России. В частности, сотрудники Герольдмейстерской конторы добивались позволения составить родословную дворянскую книгу, «в которую написать все роды дворян российских, также и выезжих из других земель».

    Герольдмейстерская контора ставила вопрос о необходимости сбора сведений о дворянских фамилиях малороссийских, смоленских, лифляндских, эстляндских, финляндских. С ее стороны вносилось предложение, чтобы дворяне этих областей сочинили общий гербовник и прислали его в Герольдию. Она требовала особого разъяснения по поводу людей, возведенных за службу в дворянство: писать ли этих людей в родословную дворянскую книгу? Ряд вопросов касался деятельности Герольдмейстерской конторы по определению в службу и отставки от службы статских чинов. Ставился вопрос и о «свидетельствовании» и сочинении Герольдмейстерской конторой дворянских гербов. Предполагалось сделать в Герольдии гербовник и вносить туда дворянские гербы по алфавиту.

    Как видим, в наказе нет ни одного упоминания о городских гербах, о необходимости, условиях и принципах их составления Герольдмейстерской конторой. Несомненно, подобная постановка вопроса отражает истинное положение дел, а именно отсутствие какого-либо интереса со стороны официальных лиц к городским гербам, непризнание за гербом права на существование в общегосударственном масштабе. Свидетельство тому — данные анкетного обследования, проведенного в России в начале 60-х годов XV в. двумя организациями: Академией наук и Шляхетским корпусом. В 1760 г. правительственные указы* вменили в обязанность всем городам через губернские канцелярии ответить на вопросы анкет, рассылаемых этими учреждениями с целью сбора сведений для сочинения «нового исправнейшего Российского атласа» и «географического описания Российского государства». Ответы на вопросы анкет, поступившие в течение 1760—1766 гг. в Академию наук и Шляхетский корпус, дополнявшие друг друга, были обработаны и изданы Л. И. Бакмейстером**. Анкета Шляхетского корпуса рассылалась позднее академической. Она содержала те же 30 вопросов, что и академическая, однако к некоторым пунктам Шляхетский корпус прибавил то, «чего отличность его намерения от академического требовала». В частности, анкета Шляхетского корпуса была составлена с акцентом на сбор сведений о городе: «надлежало бы на примере знать особливо каждый город, его положение, его жителей, род их жизни и протчая ... много таких городов есть, которых одно только имя известно». Как отражение углубленного внимания к истории города, анкета Шляхетского корпуса требовала по сравнению с предыдущей более подробных сведений о нем. Так, в п. 1 в дополнение к сведениям об ограждении города по новой анкете надо было ответить на вопрос, «в котором году город, от кого и для чего построен; ... какой герб имеет; при чем ежели есть известия, описать и происхождение того гербу; не был ли город осажден от кого и разорен или мужественно оборонялся»***. Таким образом, впервые не в «тематической» анкете, каковыми являлись вопросники Герольдмейстерской конторы, а в анкете общего типа уделялось внимание гербу как городскому знаку. Бакмейстер отмечал, что «премногие города ничего не ответствовали» на запросы. Он систематизировал ответы из 65 городов Московской губернии. На вопрос о гербе в 1761—1762 гг. ответили три города: Ростов, Углич, Ярославль. Остальные, включая Москву, не дают прямого ответа на вопрос о гербе.

    *(ПСЗ-1, т. XV, № 11029, 11165.)

    **(Бакмейстер Л. И. Топографические известия, служащие для полного географического описания Российской империи. СПб., 1771—1774, т. 1, ч. I—IV.)

    ***(Бакмейстер Л. И. Топографические известия, служащие для полного географического описания Российской империи. СПб., 1771—1774, т. 1, ч. I, запросы.)

    Городской герб как фигура умолчания выступает перед нами в официальных географических и исторических описаниях губерний, провинций и уездов России в 60—70-х годах*. Не упоминают о городском гербе также авторы опубликованных сочинений, как посвященных описанию конкретных городов**, так и дающих общие сведения о России и ее городах***. Интересно, что в некоторых работах этого периода публикуются рисунки территориальных гербов, но последние трактуются как провинциальные, т. е. не фиксируются в качестве символа города. Например, в «Географическом лексиконе» помещен рисунок, изображающий двуглавого орла, на груди которого расположены гербы, однако они представляют собой все те же 32 эмблемы княжеств, царств и земель, зафиксированные еще в XVII в. В книге Ф. Г. Дильтея**** целый раздел посвящается гербам — «Какие суть гербы Империи Российской?»*****, публикуются их рисунки. Однако Дильтей подчеркивает, что речь идет о гербах княжеств, царств и земель. О гербах городов сведений не имеется.

    *(Центральный государственный военно-исторический архив, Военно-ученый архив, д. 18860 — Описание Московской губернии; д. 18666 — Описание Воронежской губернии (Далее: ЦГВИА, ВУА); Архив Ленинградского отделения Института истории Р, ф. Воронцовых (36), oп. 1, д. 512, 514. (Далее: Архив ЛОИИ Р).)

    **(Богданов Г. Историческое, географическое и топографическое описание Санктпетербурга, от начала заведения его, с 1703 по 1751 год. СПб., 1779; Иродионов П. Исторические, географические и политические известия до города Торопца и его округа касающиеся. СПб., 1778.)

    ***(Краткая Российской империи география. СПб., 1773; Стафенгаген И. И. Географическое описание реки Волги от Твери до Дмитревска для путешествия ея императорского величества по оной реке. [СПб., 1767]; Полунин Ф., Миллер Г. Географический лексикон Российского государства. М., 1773; и др.)

    ****(Дильтей Ф. Г. Опыт Российской Географии с толкованием гербов и с родословием царствующему дому, собранный из разных авторов и манускриптов. [М.], 1771.)

    *****(Дильтей Ф. Г. Опыт Российской Географии с толкованием гербов и с родословием царствующему дому, собранный из разных авторов и манускриптов. [М.], 1771. с. 309—323.)

    Общий индифферентизм к городскому гербу тем не менее не исключал его вовсе из поля зрения людей, имеющих отношение к городскому устройству. Запросы по поводу городского герба включены в анкету (вопросные пункты) частной комиссии «О городах», созданной в результате деятельности Уложенной комиссии в 1767 г. В анкете, разосланной в города за подписью Л. В. Олсуфьева*, наряду с такими вопросами, как: «Не имеет ли город от государей жалованных грамот, привилегий или других каких особых учреждений», «Есть ли известие, когда и кем город основан и построен», спрашивается: «Имеет ли город особый герб городской, когда и кем пожалован».

    *(ЦГАДА, Госархив, разр. XVI, оп. 1, д. 375, л. 1—2 об.)

    На оснований всего вышесказанного об отношении к городскому гербу можно ожидать, что ответы на вопрос о гербе города были аналогичны представленным от депутатов Черного Яра и Саратова: «пожалованного особливого герба городского сей город не имеет»*.

    *(Сб. РИО. СПб., 1911, т. 134, с. 245, 278.)

    Возможно, что включение пункта о гербе города в документ из серии подготовительных при разработке проектов городского законодательства находилось в связи с прецедентом, имевшим место в мае 1767 г. Екатерина II, путешествуя по Волге, одним из центров своего пребывания сделала город Кострому. В знак особого внимания к городу, устроившему необыкновенно торжественный прием*, и узнав, «что как город сей, так и его уезд, не имеют никакого герба», императрица пожаловала Костроме герб**, рисунок которого поручалось сочинить Герольдмейстерской конторе***. Герольдия избрала в качестве эмблемы костромского герба плывущую по реке галеру (рис. 26) в память путешествия Екатерины II по Волге. 24 октября 1767 г. герб был утвержден императрицей.

    *(Сб. РИО. СПб., 1872, т. 10, с. 190—191.)

    **(ПСЗ-1, т. XV, № 12992.)

    ***(По этому доводу, еще находясь в путешествии, Екатерина II отправила 15 мая 1767 г. письмо генерал-прокурору А. А. Вяземскому: «Прикажите в Герольдии сделать городу и уезду костромской герб, коим намерена их пожаловать» (ЦГАДА, Госархив, разр. X, оп. 3, д. 464, л. 122).)

    Рис. 26.
    Рис. 26. Герб Костромы, сочиненный в Герольдмейстерской конторе в 1767 г.

    Этот благосклонный кивок в сторону города — одно из мероприятий, предпринятых правительством в 60-е годы в деле устройства городов. К ним относятся постановления, касающиеся внешнего вида городов, имеющие целью упорядочить городское строение, унифицировать городскую планировку; создание специального органа, ведающего городским строением*. Намечаются действия по подготовке к осуществлению нового административного деления России**. Предпринимаются первые попытки преобразовать городское управление, изменить характер власти магистратов и ввести должность городского головы***. Наконец, указание о выборе депутатов от каждого города в общегосударственную Уложенную комиссию**** явилось отражением становления новой политики по отношению к городам.

    *(ПСЗ-1, т. XVI, № 11723, 11883, 12196; т. XVII, № 12526, 12566; т. XV, № 12891; Готье Ю. В. История областного управления в России от Петра I до Екатерины II. М.; Л., 1941, т. II, с. 178.)

    **(ПСЗ-1, т. XVI, № 12259, 12293; т. XVII, № 12397.)

    ***(Дитятин И. И. Устройство и управление городов России, т. I, с. 382, 389.)

    ****(ПСЗ-1, т. XVII, № 12801.)

    В этих условиях зародилась идея массового городского герботворчества. Принадлежала она самой царице или кому-то из ее советчиков по городскому переустройству, например новгородскому губернатору Я. Е. Сиверсу, чья записка «О городах при новом учреждении» предположительно легла в основу глав «О городах», «О губернском магистрате „Учреждения о губерниях"»*, сказать трудно. Екатерина II могла, конечно, перенять заимствовать в Западной Европе сам акт пожалования правителем герба городу. Примером такого пожалования герба «за особые заслуги» может служить пожалование герба городу Костроме. Однако обращает на себя внимание последующая массовость этого мероприятия, единовременное пожалование гербов всем без исключения городам России.

    *(Павлова-Сильванская М. П. Социальная сущность областной реформы Екатерины II. — В кн.: Абсолютизм в России (XVII—XV вв.): Сборник статей. М., 1964, с. 475.)

    Здесь, думается, уместно сделать небольшое отступление и попытаться проанализировать, что собой представлял к XV в. в европейском масштабе городской герб. Ряд авторов отмечает, что к концу XV в. в Западной Европе наблюдается упадок городского герботворчества*. Однако еще задолго до этого времени городской герб претерпел в понятийном плане известную трансформацию. Первоначальный смысл герба («как привилегия, как определенный вид свободы в феодальном значении слова, признание которой входило в компетенцию верховной власти»**) в результате развития верховной власти и всеобщего господства начал просвещенного абсолютизма, когда наблюдается почти во всех странах Западной Европы полное подчинение городов в административном отношении королевской власти, уже не соответствует подлинному состоянию дела***. Исчезла как бы суть городского герба, внутреннее содержание, осталась оболочка, которая исполняла свою «показывательную» функцию независимо от изменения социальной структуры и исчезновения первоначального значения городского герба.

    *(Novak J. Slovenske mestske a obecne erby. Bratislava, 1972, s. 72; Ruda V. a kolektiv. Znaky severoceskych mest. Most, 1970, s. 25; Gumowski M. Herby miast polskich. Warszawa, 1960, s. 13—14.)

    **(Novy R. Pocatky znaku ceskych mest. — In: Sbornik archivnich praci. Praha, 1976, c. 2, s. 412.)

    ***(Дитятин, анализируя политику просвещенного абсолютизма по отношению к городам, писал: «Верховная власть, регулируя городское устройство, оставляла неприкосновенными его исторически выработавшиеся средневековые формы. Она лишь заполняла эти формы облюбованным ею содержанием: городской совет остался, но выборы в него перешли в руки представителей верховной власти и их чиновников... Управление оставалось в руках совета, но каждый шаг этого последнего состоял под правительственным надзором и опекой правительства, которая зачастую переходила в прямое, непосредственное вмешательство в общественные дела города. Такое перерождение городов началось еще с XVI столетия и совершенно закончилось к XV в., когда, за очень немногими исключениями, всякая самостоятельность городских советов и самого городского населения „исчезла почти безследно"» (Дитятин И. И. Устройство и управление городов России. Ярославль, 1877, т. II, с. 66).)

    В чем состояла «показывательная» функция герба? Герб, символизирующий город, формально являлся его отличительным признаком как самостоятельной административно-территориальной единицы, имеющей собственные органы управления. Функция герба — показать отличие города от деревни, по-видимому, была общепризнанной. Так, авторы монографии о гербах чешских городов пишут: «В XVI столетии получали право герба большей частью города или городки, вновь заложенные или переведенные в город»*.

    *(Ruda V. a kolektiv. Op. cit., s. 20.)

    В этом качестве городской герб выступает на первых этапах областной реформы. Можно допустить, что инициатором использования герба в качестве отличительного знака города явился новгородский губернатор Сиверс, по рекомендации которого ряд слобод его губернии получили статус городов. В ходе областной реформы Сиверс лично обращался в Герольдию с требованием сочинить гербы городам его губернии, не получившим их по указу*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 616, Л. 100—100 об.)

    Впервые в качестве официально установленного отличительного знака города герб фигурирует в указе* об устройстве городов Вышнего Волочка, Валдая, Боровичей, Осташкова, учрежденных из слобод.

    *(ПСЗ-1, т. XIX, № 13780.)

    В указе об устройстве городов подчеркивалось, что городской герб в обязательном порядке помещается на печатях городских канцелярий и магистратов. Эти слободы превращались в города, и их жители переводились в число горожан правительственным указом от 18 мая 1770 г.* Однако привилегии, в том числе и право на герб, пожалованы им спустя два года, в течение которых привилегии тщательно разрабатывались, обсуждаясь в различных инстанциях**. В процессе обсуждения, по-видимому, положительно решился вопрос о городском гербе. В Герольдмейстерскую контору 27 октября 1771 г., т. е. за полгода до официального пожалования гербов вышеназванным городам, поступило указание Сената «О сочинении ... новоучреждаемым городам, Вышнему Волочку, селу Боровичи и Валдаи, и Осташковской слободе по приличности каждого места гербов...»***.

    *(ПСЗ-1, т. XIX, № 13468.)

    **(Клокман Ю. Р. Указ. соч., с. 133—134.)

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 566, л. 370.)

    Еще ранее, в начале 1771 г., требовала герб для вновь учрежденной Новороссийской губернии, полагая, вероятно, что он имеется, Академия наук «для внесения в поправляемый при Академии наук малый карманный российский атлас»*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 566, л. 143.)

    Указом от 21 марта 1773 г. посад Тихвин Новгородской губернии превратился в город. По примеру вышеназванных новоучрежденных городов ему также жаловался герб, проект которого уже был заранее подготовлен в Герольдмейстерской конторе*. Здесь же были подготовлены проекты гербов городов Олонца, центра выделенной в конце 1773 г. из Новгородской самостоятельной Олонецкой провинции, и Вытегры**. Эти проекты не были узаконены. Олонец и Вытегра получили свои гербы позднее, в 1781 г., по указу «Об утверждении гербов городов Новгородского Наместничества»***. Утвержденные гербы не совпадали с представленными в 1774 г. на рассмотрение проектами.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 581, л. 208.)

    **(ЦГАДА, Госархив, разр. XVI, оп. 1, д. 803, л. 1—5.)

    ***(ПСЗ-1, т. XXI, № 15209.)

    Таким образом, еще до осуществления областной реформы 1775 г., которая выделила город в самостоятельную административную единицу и сделала городской герб обязательным для каждого города, имелся уже известный опыт узаконенного соединения понятия «город» и «городской герб». Однако до реформ 1775—1785 гг. не все новоучрежденные города получали герб, хотя и «переименовывались городом на основании учрежденных в Новгородской губернии новых городов». Например, в законодательных актах об учреждении города в Ирбитской слободе*, о переименовании городами сел Весьегонского, Красного Холма**, Поречья, Ельни, Сычовки, Каспли, Рупосово, Гжатской слободы*** ничего не говорится о гербах этих городов.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 14243.)

    **(ПСЗ-1, т. XX, № 14420.)

    ***(ПСЗ-1, т. XX, № 14437.)

    Известия о пожаловании отдельным российским городам гербов получили отклик в обществе. Во всяком случае еще до массового официального утверждения городских гербов частные лица проявляют инициативу в составлении гербов и предлагают свои проекты. Одним из них является «Прожект неимеющим российским городам гербов, к рассмотрению заготовленных для начальнейшей апробации»*, датированный 1774 г. Автор составил проекты гербов 10 подмосковных городов, причем каждому городу предлагаются три варианта герба. Во введении проектант писал, что он «в свободные времена предпринял сие дело с крайним старанием, желая изобразить гербы городам приискивая пристойные симболы, примечая приличество и соображая с опробованными и употребляемыми гербами...». За основу при составлении гербов им взято «описание городоф, которые можно найти в словаре, изданном от советника Герарда Фридриха Мильлера, с которого обстоятельствы и примечание взяты по состоянию городов изображены и нарисованы». Ни один из этих гербов не был взят на вооружение Герольдмейстерской конторой. Между тем в некоторых гербах очень точно отражены характерные признаки города, его история, типичное для города производство: в гербе города Дмитрова — это чашки с чайником, знаменующие находящуюся там фарфоровую фабрику; герб Малого Ярославца — идущий медведь, «то же, как и ярославский, силу в промыслах и ремесле показывает, молотом железный завод, а челноком полотняную фабрику и пресом бумажный завод означает» и т. д.

    *(Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, Эрм. 494, л. 1—7. (Далее: ГПБ).)

    7 ноября 1775 г. правительственный указ* возвестил о начале реформы местного управления в масштабах всей России. В этом указе, озаглавленном «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи», где речь шла о создании наряду с губернскими и уездными городских органов управления, о гербах городов нет упоминания. Однако, на наш взгляд, показательным является опубликование буквально через несколько дней указа, относящегося к военному ведомству, о ликвидации изображений городских гербов на различной полковой амуниции — лядунках, литаврах, барабанах, разного рода бляхах и оставлении их только на полковых знаменах и печатях**. Городскому гербу предстояло занять в обществе определенное место — символизировать город.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 14392.)

    **(ПСЗ-1, т. XX, № 14399.)

    Первая серия городских гербов принадлежала Калужскому наместничеству (рис. 27). Опубликование указа с описанием 12 городских гербов относится к марту 1777 г.*, т. е. по истечении полугода после официального учреждения Калужского наместничества. К этому времени вопрос о присвоении герба каждому городу был, по-видимому, окончательно решен. Формула, повторяющаяся в каждом указе о создании гербов, поясняла, почему вводятся городские гербы: «а как ни самый наместнический город, ни приписные к нему гербов не имеют, то по приказанию Сената герольдмейстером князем Щербатовым для оных гербы сочинены»**. Одновременно с новым акцентом — созданием гербов городов по той причине, что они их не имеют, осуществлялся и прежний принцип — создание гербов новоучрежденных городов. Так, вслед за утверждением гербов городов Калужского наместничества издается указ о присвоении гербов трем населенным пунктам Иркутской губернии, в которых учреждены воеводские правления: Усть-Керенску, Балаганскому острогу, острогу на реке Алдан. В указе отмечалось: «а Сенатом и разсуждено, по примеру как и в Новгородской губернии новым городам были сделаны гербы, то и сим также сочинить герольдмейстеру»***.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 14596.)

    **(ПСЗ-1, т. XX, № 14596.)

    ***(ПСЗ-1, т. XX, № 14598.)

    Рис. 27.
    Рис. 27. Герб Калуги, сочиненный в Герольдмейстерской конторе и утвержденный в марте 1777 г.

    Постепенно оба эти принципа сливаются, и гербы всех городов каждого наместничества утверждаются более или менее синхронно учреждению наместничества. Обычно интервал составлял полгода-год. Однако были исключения. Например, Смоленское и Тверское наместничества учреждены в 1775 г., а гербы городов — в 1780 г.

    К 1785 г. были утверждены гербы городов почти всех наместничеств. Исключение составляют Екатеринославское и Кавказское наместничества. Гербы городов Иркутского наместничества утверждены в 1790 г.*, Минского, Волынского, Брацлавского и Подольского — в 1796 г.**

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 16913.)

    **(ПСЗ-1, т. XX, № 17435.)

    Таким образом, в результате областной реформы 1775 г. особым законодательством в массовом и обязательном порядке в Российской империи были введены городские гербы.

    Вторично в законодательстве правительства Екатерины II городской герб появляется в 1785 г. 21 апреля 1785 г. опубликована «Грамота на права и выгоды городам Российской империи»*. Пункт 28 грамоты объявлял: «Городу иметь герб, утвержденный рукою императорского величества, и оный герб употреблять во всех городовых делах». Примечание к данному пункту уточняло: «В жалованных грамотах включается в сем месте настоящий герб того города, красками изображенный, а внизу описание герба». Пункт 40 дополнял вышеуказанное постановление о гербе, узаконивая право города иметь печать с городовым гербом.

    *(ПСЗ-1, т. XXII, № 16188.)

    А. А. Кизеветтер считал, что статья об учреждении городских гербов «могла быть вставлена в Городовое положение отчасти под влиянием иноземного, остзейского образца, отчасти под влиянием установления гербов для дворянства»*. Исследователь, как видим, не обращает внимания на факт реального существования к этому времени гербов, пожалование которых, начавшееся с 1767 г., к 1785 г. было в основном закончено. Так что п. 28 о гербе города — это прежде всего отражение реального факта существования городских гербов. В советской литературе утвердился взгляд на новую городскую реформу как на определенный этап городского законодательства, в котором нашли отражение и материалы Уложенной комиссии, и законодательства 1775 г.**, этап, который подводил итоги предшествующего городского законодательства. Пункт о гербе города, обязательное изображение герба на городской печати, вероятно, также являлись заключительным моментом, обобщающим существующую практику городского герботворчества. Городской герб отныне расширил свою «показывательную» функцию. Если в результате областной реформы городской герб символизировал город как самостоятельную, отличную от деревни административную единицу, то Городовое положение предоставило ему право отражать единство градского общества и создание органов, которые управляли этим обществом. Таким образом, городской герб окончательно превращается в символ города в том самом смысле, в каком он воспринимался западноевропейским обществом. Следует ли рассматривать введение городского герба во всероссийском масштабе как анахронизм? Если исходить из представления о городском гербе только как о «внешнем выражении сущности юридического лица», каковым в представлении дореволюционных историков-правоведов становился город в результате екатерининской Жалованной грамоты 1785 г.***, рассматривать как внешнее оформление искусственно создаваемого «третьего сословия», то можно относиться к введению городских гербов как к анахронизму, ибо нигде в Европе в подобном качестве городской герб в это время уже не выступал.

    *(Кизеветтер А. А. Указ. соч., с. 180.)

    **(Очерки истории Р. Период феодализма. Россия во второй половине XV в. М., 1956, с. 156; Клокман Ю. Р. Указ. соч., с. 116.)

    ***(Дитятин И. И. Устройство и Управление городов России, т. I, c. 430; Лаппо-Данилевский А. С. Очерк внутренней политики Екатерины II. СПб., 1898, с. 35.)

    Однако в том, как создавался в России в 1775—1785 гг. институт городского герба (массовость законодательных актов, подчеркивание необходимости оформления уже существовавшего герба, например в прибалтийских городах, особым пожалованием Екатерины II, изготовление каждому городу жалованной грамоты с красочным гербом, введение в городском делопроизводстве печатей с гербом города и т. д.), заметна нарочитость, излишняя помпезность.

    Синхронность подобного «внедрения» городского символа и действий, направленных на укрепление существующего общественно-политического строя и усиление диктатуры дворянства на местах, когда фактическая власть в городе передавалась представителям дворянства, но не горожан, а «новые действительно городские учреждения получили по Городскому положению 1785 г. очень и очень скромную долю самостоятельности»*, на наш взгляд, позволяет характеризовать мероприятия правительства Екатерины II по городскому герботворчеству как организованный в масштабах государства камуфляж, вызванный намерением прикрыть классовую сущность реформ 1775—1785 гг. Со стороны правительства это был шаг, аналогию которому трудно найти в истории европейских государств XV в., рассчитанный на обман общественного мнения относительно реформаторской деятельности Екатерины II.

    *(Дитятин И. И. Устройство и управление городов России, т. I, с. 453.)

    Такие внешне эффектные оформления городских привилегий, как узаконение городского символа, жалованные грамоты с городским гербом, городские печати с соответствующей эмблемой и прочее, сыграли свою роль щита, прикрывающего формальный характер провозглашенного правительством Екатерины II городского самоуправления. И. И. Дитятин по случаю торжественного празднования 100-летия издания Жалованной грамоты городам писал: «Представитель городского самоуправления наших дней видит в екатерининской „жалованной грамоте" городам такой акт верховной власти, который положил в зародыше основание городскому общественному самоуправлению, вызвал городское общество к сознанию своей правоспособности, возбудил в нем самодеятельность...»*.

    *(Дитятин И. И. Статьи по истории русского права. СПб., 1895, с. 50.)

    Непосредственным производством городских гербов ведала Герольдмейстерская контора, или Герольдия, причем в 70—80-х годах работа над городскими гербами занимала, по-видимому, центральное место в ее деятельности. Исследователи отмечали, что «исполнение этой задачи занимало много времени у Герольдии, и при изучении истории Сената видим, что чаще всего герольдмейстер встречается именно с представлением через Сенат на утверждение императрицы вновь составленных гербов разным городам»*.

    *(История Правительствующего Сената за 200 лет. СПб., 1911, т. II, с. 422.)

    Развитие городского герботворчества на данном этапе проходило под наблюдением и при личном участии Михаила Михайловича Щербатова. Герольдмейстерскую должность Щербатов занял в 1771 г.* До этого показал себя сведущим в геральдике человеком, приняв активное участие в обсуждении наказа, данного депутату Уложенной комиссии от Герольдмейстерской конторы**. Впоследствии Щербатовым написан ряд работ, посвященных дворянству, в которых речь идет о правах дворян, об исконности их привилегий, об истоках происхождения многих знатных родов и т. д.***

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 566, л. 250.)

    **(Сб. РИО. СПб., 1869, т. 4, с. 161—162.)

    ***(Датирует и уточняет названия всех работ Щербатова Н. Д. Чечулин в статье «Хронология и список сочинений кн. М. М. Щербатова» (Журнал Министерства народного просвещения, 1900, № 8). Согласно представленному им списку на данную тему Щербатовым написаны следующие работы: «О древних чинах, бывших в России, и о должности каждого из них» (до 1776 г.), «Размышление о дворянстве» (1783—1785 гг.), «Краткое историческое повествование о начале родов князей российских, происходящих от великого князя Рюрика» (1785 г.), «Примечания вернаго сына отечества на дворянские права на манифест» (после 1785 г.).)

    Заслуживают внимания намерения Щербатова упорядочить деятельность Герольдмейстерской конторы. К 1775 г. относятся документы, содержащие предложения о преобразовании Герольдии*. Проанализировав действовавшую инструкцию герольдмейстеру, данную 5 февраля 1722 г., Щербатов при помощи комментариев, какими он сопроводил все ее пункты, показал, что она давно устарела и в новых условиях руководствоваться ею не имеет смысла. Указ о вольности дворянства, по мнению князя Щербатова, внес существенные коррективы в действия герольдмейстера, записанные в пунктах 1, 2, 3, 4, отчасти 5. В примечании к п. 5 Щербатов ставит вопрос о том, что «должно по состоянию России сочинить Герольдику, где бы не чужестранные, но российские гербы в пример были поставлены, однако не отбиваясь от общих правил сей науки»**. Взамен устаревшей Щербатов составил «Проект инструкции герольдмейстеру, каковой по нынешним обстоятельствам ей быть надлежит»***. В новой инструкции, состоящей из 20 пунктов, четко определялись права и обязанности герольдмейстера, деятельность которого, впрочем как и в первой инструкции, была в основном связана с учетом и контролем находящихся на государственной службе дворян и недворян. Значительное место в работе герольдмейстера отводилось оформлению сословных привилегий и прав дворянства, работе по составлению дипломов и гербов, сбору материалов для создания родословной книги всего дворянства. В п. 7 говорилось и о городских гербах: «также ежели поведено от нас будет сочинить какому городу герб и дать на оный диплом или грамоту, оный сочиняет герольдмейстер...»****. В качестве помощников герольдмейстера для сбора более точных сведений о дворянстве на местах назначались в каждой губернии герольды. Щербатов для них также составил проект инструкции*****.

    *(Чечулин Н. Д. Указ. соч., с. 358.)

    **(ЦГАДА, Госархив, разр. X, оп. 3, д. 236, л. 3.)

    ***(ЦГАДА, Госархив, разр. X, оп. 3, д. 236, л. 4—13.)

    ****(ЦГАДА, Госархив, разр. X, оп. 3, д. 236, л. 6 об.)

    *****(Чечулин Н. Д. Указ. соч., с. 340.)

    Щербатов являлся знатоком практической геральдики. В постановлениях о пожаловании новоучрежденным городам гербов отмечается, что гербы сочинены герольдмейстером князем Щербатовым, под рисунками гербов Олонца и Вытегры стоит его подпись*. Щербатов является автором знаменного гербовника, составленного по распоряжению Военной коллегии в 1775 г.** В гербовник*** включены 35 рисунков и описаний (под рисунками подпись Щербатова) полковых гербов: Таганрогского, Кинбурнского, Острогожского, Харьковского, Сумского, Изюмского, Белорусского, Украинского, Славянского, Иллирического, Сербского, Далмацкого, Булгарского, Волошского, Молдавского, Македонского, Венгерского, Донецкого, Елисаветоградского, Луганского, Днепровского, Херсонского, Полтавского, Ревельского, Полоцкого, Тульского, Свияжского, Ядринского, Черноярского, Оренбургского, Моздокского, Екатеринбургского, Колывано-Воскресенского, Семипалатинского, Ахтырского (рис. 28). Некоторые из них впоследствии были использованы как городские, например, харьковский, острогожский, сумской, оренбургский и др. В указах о пожаловании этим городам гербов отмечалось, что города имеют «старые гербы». Такие гербы, как таганрогский, луганский, семипалатинский, впервые составленные Щербатовым, не были позднее зафиксированы в качестве городских, а использовались некоторое время лишь на полковых знаменах до замены этих знамен новыми с другими эмблемами.

    *(ЦГАДА, Госархив, разр. XVI, оп. 1, д. 803, л. 4—5.)

    **(ЦГАДА, Госархив, ф. 286, оп. 1, кн. 598, л. 202—202 об.)

    ***(ЦГАДА, Госархив, разр. XX, оп. 1, д. 269.)

    Рис. 28.
    Рис. 28. Рисунки гербов на знамена Таганрогского, Ядринского (верхний ряд), Екатеринбургского, Семипалатинского (нижний ряд) полков из гербовника М. М. Щербатова

    Щербатов использовал в своем гербовнике также эмблемы, ранее существовавшие, помечая: «Сей герб есть тот, который город Ревель употребляет» или «Сей герб находился уже прежде сделанной в Герольдии». Рисунки в гербовнике составлены вполне профессионально, геральдически верно: нет наложения цвета на цвет, использованы геральдические фигуры, в большинстве случаев гербы просты композиционно.

    В начале 1776 г. гербы, вошедшие в гербовник Щербатова, были назначены Военной коллегией в полки и батальоны, нуждающиеся в них, для помещения на знамена, штандарты и пр.*

    *(Висковатов А. В. Указ. соч. СПб., 1899, ч. IV, с. 66, 75, 93; СПб., 1899. ч. V, с. 13—21.)

    К сожалению, из-за отсутствия данных в полной мере трудно воспроизвести весь процесс изготовления гербов Герольдмейстерской конторой. Штат художников, по-видимому, был небольшой. После смерти в 1768 г. живописного мастера Ивана Токарева в штат Герольдмейстерской конторы был зачислен живописного дела мастером Артемий Бутковский, которого перевели из подмастерьев «за его добропорядочные поступки, прилежность и в живописном деле искусство»*. В течение ряда лет Бутковский был основным исполнителем художественных работ в Герольдмейстерской конторе**. В начале 80-х годов рисованием городских гербов занимались художники Иван Шаврин, Алексей Шерстнев, Иван Москвитенев***.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 549, л. 110.)

    **(Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России, с. 18.)

    ***(Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России, с. 20.)

    Одновременно со Щербатовым в Герольдмейстерской конторе была занята еще одна вакансия. По предложению генерал-прокурора А. А. Вяземского, куратора Герольдии, Сенат определил товарищем герольдмейстера служившего в Статс-конторе подполковника И. И. фон Эндена, признав его «за способного» исправлять эту должность*. Впоследствии в правительственных указах фон Энден действительно фигурирует как автор ряда городских гербов, хотя данные его биографии отнюдь не свидетельствуют о его склонности и какой-либо причастности ранее к подобной работе. Из доклада Сената Екатерине II по поводу фон Эндена явствует, что он, хоть и служил много лет беспорочно, но в основном по военному делу: в 1730 г. поступил на службу солдатом, в 1733 г. определен в сухопутный корпус сержантом, где дослужился до чина майора. В 1758 г. фон Энден уволился со службы, однако в 1768 г. был определен Сенатом членом Статс-конторы в чине надворного советника. Следующим чином — коллежского советника — его пожаловали уже при переходе в Герольдмейстерскую контору**.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 571, л. 139а, 140—141.)

    **(Возможно, данной фигуре не стоило бы уделять такого внимания, если бы в дальнейшем с его именем не было связано становление определенной формы российского городского герба, далекой от общепринятой в геральдике и вызвавшей критику знатоков геральдической науки в XIX в.)

    В 1772—1774 гг. наряду с непосредственным составлением гербов новоучрежденных городов в Герольдмейстерской конторе проводился сбор сведений о ранее сочиненных гербах. В октябре 1772 г. Герольдмейстерская контора послала на имя белорусского генерал-губернатора графа З. Г. Чернышева запрос, имеются ли гербы в городах присоединенных к России белорусских земель, ранее входивших в состав Речи Посполитой*. В ответ на этот запрос в Герольдмейстерскую контору были присланы рисунки гербов провинций: Полоцкой, Витебской и Двинской**, а затем Оршанской, Мстиславской, Рогачевской; о Могилевской провинции сообщалось, что она герба не имеет***.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 575, л. 332. )

    **(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 581, л. 2—2 об. )

    ***(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 588, л. 15 об. )

    Герольдмейстерская контора вела тщательную проверку согласно списку штатных городов, «всем ли оным есть гербы и описании или которым нет»*. Вырабатывались и определенные принципы составления городских гербов. Герольдмейстерская контора официально объявляла, что она «полагает за правило означить в гербе: 1) милость е. и. в. к сим селениям (переименованным в города. — Н. С.), 2) чтобы обстоятельствы или промыслы оных изобразить»**. Исходя из этих принципов, были составлены некоторые гербы новоучрежденных городов Новгородской губернии в начале 70-х годов. Однако, например, из описания герба, составленного городу Олонцу, явствует, что за основу брались только признаки, характеризующие развитие данного города: в голубом щите изображен серебряный фрегат «в напамятование учрежденного карабельного строения Петром Великим в 1703 г. на Ладейном поле; верьх щита, пятью поперешными золотыми и серебряными полосами испещренный, на которых накрест положены два молота черного цвета под рудоискательною зеленою лозою, изъявляющее обретенные руды золотые и серебряные в сем уезде и заведенные заводы»***.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 588, л. 8. )

    **(ПСЗ-1, т. XIX, № 13780. )

    ***(ЦГАДА, Госархив, разр. XVI, оп. 1, д. 803, л. 3—4. )

    Все эти действия Герольдмейстерской конторы явились своего рода прелюдией к грандиозному мероприятию, осуществленному в ходе областной реформы, когда в течение десяти лет были собраны, сочинены вновь, нарисованы и разосланы по наместничествам несколько сотен городских гербов. В Герольдмейстерской конторе началось, если можно так выразиться, их «поточное» производство. В указе об утверждении гербов того или иного наместничества обычно давалось описание герба каждого города и объяснялось, почему выбраны данные эмблемы, что они символизируют.

    Первоначально гербы городов по форме представляли собой гербовый щит, на котором помещалась та или иная эмблема. Так составлены гербы городов Калужского наместничества, трех городов Иркутской губернии, учрежденных до реформы 1775 г., Тульского наместничества, т. е. те, в создании которых принимал участие Щербатов. Щербатов использовал рисунки городских гербов, уже ранее сочинявшиеся Герольдмейстерской конторой, и считал необходимым отметить это. Например, в отношении тульского герба приписано: «Сей герб находился уже прежде сделанный в Герольдии». Выше указывалось, что такие же пометы имелись и в военном знаменном гербовнике Щербатова.

    Во внешнем виде гербов произошли некоторые перемены, когда к их составлению был привлечен упоминавшийся уже товарищ герольдмейстера фон Энден. В указе от 20 июня 1778 г. о гербах городов Ярославского наместничества говорится, что по приказанию Сената этим городам сочинены гербы герольдмейстерским товарищем фон Энденом, «в сочинении же он держался главным предметом в каждом новом городе иметь часть герба Ярославля с некоторым по приличеству каждаго названия, где можно было, прибавлением*. Таким образом, «с легкой руки» фон Эндена русский городской герб приобретает характерную форму: наместнический герб объединяется с собственно городским. Как уже отмечалось, эта форма вызывала нарекания специалистов, и в XIX в. делалась попытка ее изменить в соответствии с геральдической наукой. При составлении гербов городов Ярославского наместничества на гербовом щите помещался только элемент наместнического герба, но не наместнический герб целиком. В гербах Ярославля, Углича, Ростова мы находим известные уже эмблемы. Хотя не указывается, что это «старые гербы», никакого элемента наместнического герба не добавляется, чем подчеркивается традиционность данных эмблем.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 14765.)

    В середине 1779 г. появляется новая серия городских гербов — Костромского и Рязанского наместничеств*. В составлении их принимает участие назначенный на должность герольдмейстера действительный ст. советник Волков. Он берет за правило при составлении гербов соединять наместнический и городской гербы в одном щите. Так же как и при составлении гербов Ярославского наместничества, употребляется часть наместнического герба: в гербах Костромского наместничества — это «корма галерная с тремя фонарями и с опущенными лестницами», в гербах Рязанского наместничества — «серебряной меч и ножны, положенные на-крест, над ними зеленая шапка, какова на князе в наместническом гербе». Оба эти изображения помещаются в верхней части щита городского герба, т. е. являются составной частью эмблемы, символизирующей город.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 14884.)

    В дальнейшем при составлении следующей серии гербов — Курскому наместничеству — в верхней (1-й) части щита помещается наместнический герб целиком*. Во всех последующих городских гербах употребление в верхней (1-й) части щита герба наместнического города становится с этого времени обязательным. Они принимают за образец данную, по мнению знатоков геральдической науки, невозможную для городского герба форму, ибо при подобной композиции главной являлась эмблема наместнического города, а символ самого города играл второстепенную роль, в то время как должно было быть наоборот. Исключение составляют гербы городов, так называемые «старые». Обходя молчанием время появления, ограничиваются констатацией факта, что город имеет «старый» герб. В качестве «старого» герба обычно фиксируется рисунок из военного знаменного гербовника.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 14964.)

    С момента издания указа «О гербах городов Санкт-Петербургской губернии»* официально объявляется, что Герольдмейстерской конторой «гербы, кои уже были прежде, те собраны, а учрежденным ныне городам сочинены вновь». «Старые» гербы легко узнать по отсутствию в них герба наместнического города. Однако существовали исключения. Гербы трех городов Санкт-Петербургской губернии — Ораниенбаумский, Софийский, Рожественский — не относились к числу «старых», но герб Санкт-Петербурга в них не внесен. Иногда наблюдаются неточности. Например, герб города Ставрополя, составленный в Герольдмейстерской конторе в середине XV в., не отмечен как «старый»**, а гербы городов Торжка***, Торопца****, Елатьмы***** названы таковыми, хотя не зафиксированы ни в одном из известных к тому времени гербовников.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 15012.)

    **(ПСЗ-1, т. XX, № 15101.)

    ***(ПСЗ-1, т. XX, № 15073.)

    ****(ПСЗ-1, т. XX, № 15162.)

    *****(ПСЗ-1, т. XXI, № 15210.)

    Особый подход наблюдается к гербам городов Белоруссии и районов, имеющих особые привилегии (Украина, Прибалтика, русская Финляндия). Несмотря на то что по требованию Герольдмейстерской конторы еще в 1773—1774 гг. были присланы гербы белорусских городов, в указах об утверждении городских гербов Могилевского и Полоцкого наместничеств* отмечается, что города этих наместничеств гербов не имели, поэтому герольдмейстер Волков сочинил новые: в каждом гербе, включая наместнический, в верхней части помещалось погрудное изображение двуглавого орла — российский герб «в знак того, что сие наместничество присоединено к империи Российской». Такое сочетание государственного герба и городской эмблемы впервые встречается в гербовнике, составленном князем Щербатовым. Подобный герб сочинен им для Белорусского гусарского полка.

    *(ПСЗ-1, т. XXI, № 15206, 15236.)

    В гербах городов Минского наместничества, утвержденных значительно позднее, в 1796 г.*, государственный герб изображен целиком, а герб наместнического города помещен на груди двуглавого орла. Эмблема такого вида добавлена в верхнюю часть щита всех городских гербов данного наместничества. Подобный принцип составления городских гербов применен и по отношению к городам Волынского, Брацлавского, Подольского наместничеств. Однако в противоположность Могилевскому и Полоцкому наместничествам прежние гербы этих городов тщательно собраны, зафиксированы и, как правило, присутствуют в новых гербах.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 17435.)

    В указах о гербах городов Украины подчеркивается, что Собраны прежние гербы городов (Киевского, Черниговского, Новгород-Северского наместничеств)*. В отношении городских гербов Прибалтики, русской Финляндии указывается, что они «гербы имеют старинные, доныне там употребляемые». Поэтому Герольдмейстерская контора предварительно собрала Рижской, Ревельской и Выборгской губерний «городам старые гербы, так и о тех городах, которые оных не имеют, изтребовав оттуда сведения, нужныя к пособствию изображения по пристойности гербов»**.

    *(ПСЗ-1, т. XXI, № 15423, 15424.)

    **(ПСЗ-1, т. XXII, № 16716.)

    Таким образом, процесс составления гербов имел при всей его кажущейся массовости целенаправленный характер. Для городов Великороссии, не имевших никогда гербов, почти сплошь составлялись новые гербы, составление носило поточный характер. В районах же, имевших особые привилегии, к городскому гербу подходили более внимательно: тщательно проверяли, имел ли город герб ранее, кем пожалован, если герба ранее не было, то обязательно запрашивались сведения о городе, на основании которых и составлялся новый герб.

    Утвержденные Екатериной II городские гербы в виде гербовников с описанием и рисунком каждого герба отправлялись в наместнические правления*.

    *(ЦГАДА, ф. 286, оп. 1, кн. 671, л. 2, 8, 9, 20 об., 25, 117, 123, 130—131, 158, 170; кн. 689, л. 11 об., 38 об.)

    Введение института городского символа — одно из мероприятий правительства в деле преобразования городского общества — сопровождалось активной положительной реакцией на местах. После опубликования Городового положения гербы быстро включаются в городское делопроизводство. Так, уже в январе 1786 г. в «Генеральной записке о исполнении Городового положения», где были перечислены статьи, по которым состоялось его исполнение в Санкт-Петербурге, говорилось: «гербы во всех городах губернии утверждены», «печать градского общества изготовлена»*. В то же время Городовое положение вошло в силу в Москве, а через год — в большинстве других губерний**. Городские печати с конца XV в. вплоть до 1917 г. обычно несли изображение городского символа***.

    *(Кизеветтер А. А. Указ. соч., с. 325.)

    **(Кизеветтер А. А. Указ. соч., с. 327.)

    ***(Демидова Н. Ф. Русские городские печати, с. 529.)

    Полученные в ходе областной реформы городами гербы как необходимый атрибут города выступают в Топографических описаниях губерний и наместничеств России, составленных в годы областной реформы*. В силу недостаточной изученности истории создания Топографических описаний** неясно, каким образом в вопросник попал пункт о гербе города. Возможно, какое-то влияние здесь оказала предшествующая анкета Шляхетского корпуса. Во всяком случае наряду с другими сведениями по истории города вопросник, созданный на основании правительственного указа о составлении Топографических описаний***, содержал седьмой пункт, в котором спрашивалось, «какой герб города, когда и кем пожалован».

    *(Автором просмотрены Топографические описания наместничеств, хранящиеся в ЦГВИА, ВУА, д. 18561, 18628, 18638, 18646, 18668, 18680, 18727, 18570, 18743, 18768, 18801, 18799, 18356, 18870, 18875, 18331, 18888, 18901, 18911, 18920, 18964, 18959, 18827, 18977, 18998— 18999, 19023, 19024, 19038, 19061, 19076, 19086, 19088, 19090, 19107, 19121, 19134, 19161, 19176; Топографические описания наместничеств, хранящиеся в Архиве ЛО Института истории Р АН Р, ф. 36, оп. 1, д. 505, 516, 497, 477; Колл. 115, д. 603; ГПБ, Эрм. 367.)

    **(Рубинштейн Н. Л. Топографические описания наместничеств и губерний XV в. — памятники географического и экономического изучения России. — В кн.: Вопросы географии. М., 1953, сб. 31, с. 52.)

    ***(ПСЗ-1, т. XX, № 14671.)

    В отличие от анкеты Шляхетского корпуса, где, как указывалось выше, существовал вопрос о гербе города, на который положительные ответы имеются лишь в двух-трех случаях, в Топографических описаниях все города приводят сведения о своих гербах. Как правило, города сообщают о гербах, пожалованных им правительством в ходе областной реформы. Однако вместе с тем наблюдается тенденция отметить существование герба города исстари, «удревнить» его. Например, города Владимир, Новгород, Белозерск, Казань, Свияжск, Вологда и другие указывают, что имеют герб «от древних времен»*. Города Муром, Воронеж, которым были даны гербы по указу Екатерины II, наряду с новыми заявляют, что у них имелись и «старые» гербы**, описывают их (по военному знаменному гербовнику).

    *(ЦГВИА, ВУА, д. 18628, л. 13; д. 18646, л. 1, 3; д. 18875, л. 15—16, 62 об., 64; д. 18743, л. 5, 10 об.)

    **(ЦГВИА, ВУА, д. 18628, л. 13; д. 18628, л. 40 об. —41; д. 18668, л. 24 об. — 25.)

    Отдельные города изобретают легенды о пожаловании им гербов издавна, задолго до указов Екатерины II. Например, Шлиссельбург считает, что его герб — ключ под короной — пожалован ему Петром I в 1702 г.* В сообщении из города Павловска Воронежского наместничества утверждается, что герб ему пожалован в 1732 г.** Город Уральск, входящий в Кавказское наместничество, где гербы городов были сочинены и пожалованы значительно позднее составленного Уральском описания, тем не менее извещает, что в его гербе изображен в середине ездок на коне, вверху две рыбы, а внизу гора. Герб будто бы пожалован в 1776 г. и прислан от генерал-фельдмаршала Г. А. Потемкина*** (речь, по-видимому, идет о печати Уральского войска). Город Рыльск сообщает о пожаловании ему герба «прежними государями российскими»****. Жители Симбирска утверждали, что герб города (колонна) пожалован ему «за двукратную храбрую оборону от разбойника Стеньки Разина»*****. В исторических сведениях о городе Коломне встречается известие о том, что этот город построен вышедшим из Италии знатным человеком Карлом Колонною около 1147 г., «отчего он имя свое и герб, представляющий колонну или столп, заимствует»******. Ярославны делают свой герб еще более легендарным. Из Ярославля пришло следующее сообщение о гербе города: «Сей герб дан великим князем Ярославом по той причине, что он, шествуя в Ростов по проливу из Которосли в Волгу, нашел на медведя, и онаго с помощью людей своей свиты убил»*******.

    *(ЦГВИА, ВУА, д. 18628, л. 13; д. 18999, л. 37.)

    **(ЦГВИА, ВУА, д. 18628, л. 13; д. 18668, л. 77 об.)

    ***(ЦГВИА, ВУА, д. 18628, л. 13; д. 18570, л. 71.)

    ****(ЦГВИА, ВУА, д. 18628, л. 13; д. 18801, л. 64 об.)

    *****(ЦГВИА, ВУА, д. 18628, л. 13; д. 19024, л. 2.)

    ******(Архив ЛОИИ Р, ф. 36, оп. 1, д. 513, л. 29.)

    *******(ЦГВИА, ВУА, д. 19176, л. 2.)

    Города Прибалтики и Украины, как правило, наряду с подробным описанием пожалованного им герба (выше отмечалось, что при составлении гербов Киевского, Черниговского, Рижского, Ревельского, Выборгского наместничеств были учтены их прежние гербы) сообщают сведения о его возникновении, причине и времени появления, кем был пожалован и т. д. Особенно подробные сведения о гербах городов — старых, новых, сравнение их с существовавшими магистратскими печатями — приводятся в Топографическом описании Черниговского наместничества*.

    *(ЦГВИА, ВУА, д. 19161, л. 208—504.)

    О городских гербах теперь непременно упоминается в печатных трудах, посвященных историческому и географическому описанию областей и городов. О них имеются сведения в календарях-месяцесловах*, в изданных Топографических описаниях отдельных наместничеств**, в специальных работах исторического характера, посвященных городу, наместничеству***, в трудах справочного характера, содержащих различные сведения о России конца XV в.****, и т. д. Городские гербы составляют предмет особого интереса В. Г. Рубана, который в 1784 г. собирает сведения «о городах, реках и гербах»*****, вероятно, на предмет издания этих сведений в виде справочника, аналогичного его труду, опубликованному в 1779 г.****** Рисунки городских гербов оформляются в виде подношений Екатерине II различных официальных лиц*******. Герольдмейстер Л. И. Талызин дает определение городового герба: «Гербы городские суть те, которые даются по свойству каждого города на основании высочайшей конфирмации»********. Городские эмблемы, по мнению Талызина, «обыкновенно происходят или от свойства оных, или от их местоположения, или от какой-нибудь особливой редкости»*********.

    *(Собрание сочинений, выбранных из месяцословов на разные годы. СПб., 1790, ч. IV, с. 193; СПб., 1790, ч. VI, с. 41, 43, 269-271; СПб., 1791, ч. VII, с. 79; СПб., 1793, ч. X, с. 299.)

    **(Топографическое описание Калужского наместничества. СПб., 1785; Зиновьев Д. Топографическое описание города Казани и его уезда. М., 1788; Топографическое описание Харьковского наместничества с историческим предуведомлением. М., 1788; Историческое и топографическое описание городов Московской губернии с их уездами. М., 1787.)

    ***(Ларионов С. Описание Курского наместничества из древних и новых о нем известий вкратце. М., 1786; Георги И. Г. Описание российско-императорского столичного города Санктпетербурга и достопамятностей в окрестностях оного. СПб., 1794, с. 30; Туманский Ф. Опыт повествования о деяниях, положении, состоянии и разделении Санктпетербургския губернии включая народы и селения от времен древних до ныне... (1789—1790) (ГПБ, Эрм. 558); Болховитинов Е. Историческое, географическое и економическое описание Воронежской губернии. Воронеж, 1800.)

    ****(Дилътей Ф. Г. Собрание нужных вещей для сочинения новой географии о Российской империи. СПб., 1781, ч. I. О Тульском наместничестве, с. 35 и далее; Плещеев С. И. Обозрение Российской Империи в нынешнем ея новоустроенном состоянии, с показанием новоприсоединенных к России от Порты Оттоманской и от Речи Посполитой Польской областей. 4-е изд. СПб., 1793, с. 46—179.)

    *****(Справки из наместничеств о городах, реках и гербах (ГПБ, ф. 550, д. IV-489, л, 1-211).)

    ******(Имеется в виду дополненная и изданная В. Г. Рубаном работа Г. Богданова «Историческое, географическое и топографическое описание Санктпетербурга, от начала заведения его, с 1703 по 1751 год».)

    *******(Талызин Л. И., герольдмейстер. Руководство к геральдике, т. е. науке о гербах, содержащее происхождение, основание и нужные правила науки сей относительно до гербов Российских с начертанием и описанием оных (ГПБ, Эрм. 112); [Измайлов М.] Список Московской губернии пятнадцати округ... Всеподданнейше подносится Московской губернии от губернского предводителя Михаила Измайлова (1789) (Там же, Эрм. 284).)

    ********(Талызин Л. И. Указ. соч., л. 26.)

    *********(Талызин Л. И. Указ. соч., л. 39 об.)

    Интересно, что многие Топографические описания, опубликованные в печати сведения о городских гербах появились ранее 1785 г., т. е. до Городового положения. О том, что городские гербы использовались в качестве отличительных знаков до 1785 г., свидетельствуют правительственные указы 1782 и 1784 гг. о форме одежды лиц из «дворянства и гражданства», находящихся на государственной службе*. Учредив мундиры различных цветов согласно делению России на три полосы, указы предписывали сделать «отмены и различия для каждой губернии» согласно гербам, которые они употребляют. Губернские гербы изображались на пуговицах форменной одежды, на особых знаках должностных лиц и т. д.

    *(ПСЗ-1, т. XXI, № 15557; т. XXII, № 15975.)

    Военное ведомство также внесло свою лепту в городское герботворчество. В начале 1784 г. Военная коллегия разослала указ во все крепости и гарнизоны с распоряжением всем обер-комендантам и комендантам сделать на местах печати: «наипаче как со внесением во оные одних токмо гербов тех городов, которых они, обер-коменданты, суть..., а в случае таком естли в котором из сих городов гербов не отыщется или и вовсе еще нет, относились бы о доставлении их рисунков на те города гербов прямо от себя в Герольдию...»*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 61, л. 2.)

    В Герольдмейстерскую контору поступили рапорты от комендантов 28 крепостей. Комендант Звериноголовской крепости писал, что в канцелярии имеется печать, на которой вырезана звериная голова, найденная будто бы при постройке крепости*. Куртамышский комендант сообщал сведения о казенной печати с изображением «степовой козы»**, а бахмутский прислал в Герольдию рисунок герба, помещавшегося на батальонных знаменах***. Коменданты этих крепостей сомневались, считать ли зафиксированные ими рисунки и изображения гербами, и требовали от Герольдии объяснения. В остальных же комендантских рапортах содержатся просьбы о присылке рисунков гербов для помещения их на печати крепостей. Комендант Ямышевской крепости Кашаев высказывал сомнения относительно необходимости сочинения гербов для крепостей, ссылаясь на то, что крепость — это «не город»****. Однако подавляющее большинство комендантов излагало просьбы о присылке к ним рисунка герба. Двое прислали в Герольдию собственные рисунки гербов, сочиненные «по приличеству крепости»*****. Ввиду того что Герольдмейстерская контора не спешила посылать в крепости рисунки, некоторые коменданты обращаются к ней с одной и той же просьбой по нескольку раз. Например, полковник Сверчков, комендант крепости св. Петра Сибирской линии, на протяжении шести лет написал семь рапортов в Герольдию******. Он настоятельно просил прислать ему рисунок, по которому можно было бы изготовить печать, ибо «к печатанию случающихся при комендантской канцелярии письменных дел казенной печати не состоит» и он вынужден употреблять собственную печать. Примерный службист, Сверчков несколько раз объясняет в своих рапортах, почему необходимо сделать казенную печать: «а как под ведомством оной комендантской канцелярии состоят и протчия на линии крепости, в которыя на записку прихода и расхода казенных фортофикацыонных и протчих материалных вещей и разнаго звания денежной казны даются от концелярии шнуровые книги, и по неимению казенной печати припечатываютца шнуры собственною печатью...»*******.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 61, л. 3.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 5—5 об.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 5—5 об.л. 6—7.)

    ****(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 5—5 об.л. 16.)

    *****(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 5—5 об.л. 18-19, 21—21 об.)

    ******(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 5—5 об.л. 33-40 об.)

    *******(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 5—5 об.л. 37.)

    Городские гербы, кроме печатей, продолжали помещаться на полковых знаменах, однако использование их военным ведомством в последней четверти XV в. очень сократилось. По указу от 20 ноября 1775 г.* они снимались со всех полковых вещей, употребляясь только на печатях и знаменах. В 1768 г. гарнизонным батальонам, расположенным в крепостях и городах, не имеющих гербов, предписывалось помещать на знаменах не специально создаваемый герб этой крепости или города, а герб того полка, из которого данный гарнизон сформирован**. С 1780 г. практически прекращается создание новых городских гербов для помещения их на полковые знамена. Место того или иного городского герба на знаменах занимает всадник, поражающий дракона, — московский герб***.

    *(ПСЗ-1, т. XX, № 14399.)

    **(Висковатов А. В. Указ. соч. СПб., 1900, ч. 6, с. 57-58.)

    ***(ПСЗ-1, т. XX, № 15084.)

    Из сказанного явствует, что городское законодательство 70—80-х годов XV в. явилось главной причиной массового возникновения в России городских гербов. Городской герб в результате правительственных узаконений окончательно перемещается из узкой сферы действия в пределах военного ведомства в широкую общественную сферу, становясь неотъемлемой частью прав и привилегий, полученных городом. Со времени областной реформы в течение десяти лет мы можем говорить о становлении в России института городского герба. Создание института городского герба было одним из звеньев в целой цепи мероприятий правительства по отношению к городу. Вероятно, оно было обусловлено намерениями прикрыть консерватизм общего характера городского законодательства. Следует отметить, что городской герб в качестве знака, символизирующего отличие города от деревни, характеризующего город как самостоятельный административный центр с собственным управлением, был положительно воспринят русским обществом, что нашло свое выражение в самых различных проявлениях общественной жизни.

    Территориальная геральдика XIX в.

    В XIX в. было создано около 250 территориальных гербов. Цифра значительная, позволяющая предполагать активный процесс герботворчества, что не находит себе подтверждения в документальном материале, прежде всего в делах фонда Герольдии и Департамента герольдии Сената, фонда, который в принципе должен был лечь в основу изучения городского герботворчества XIX в. Преобладание в данном фонде материалов, относящихся к дворянству, включая создание дворянских гербов и дипломов, настолько явно, что дало возможность исследователям архива Герольдии охарактеризовать его как дворянский архив, хранилище дел и документов, определяющих принадлежность к высшему сословию всех без исключения дворян Российской империи*.

    *(Рудаков В. Е. Архив Департамента герольдии Правительствующего Сената: Историко-статистические сведения. Владимир, 1908, с. 7.)

    Как видим, уже принципиальная оценка архива Департамента герольдии содержит элемент индифферентизма по отношению к составлению городских гербов, а ведь подобная деятельность, насколько об этом можно судить по отзывам о работе Герольдмейстерской конторы в последней четверти XV в., была характерна для нее и входила как значительная составная часть в общий объем работы Герольдии.

    В. Е. Рудаков, детально изучивший архив Департамента герольдии, разделил все дела, книги и документы, хранящиеся в нем, на 14 групп согласно их содержанию и характеру. По его классификации четырнадцатую группу составляют книги подлинных гербов городов Российской империи, как губернских, так и уездных*. Кроме книг рисунков городских гербов, Рудаков не отмечал каких-либо материалов, относящихся к городскому герботворчеству. Правда, искомые материалы могут входить и в следующие группы, например в первую — решенные дела по Герольдмейстерской конторе. И действительно, в книгах решенных дел, хранящихся в настоящее время в ЦГАДА, обнаружены интересные документы, раскрывающие историю развития городского герботворчества России в XV в. Однако самые поздние решения относятся к началу XIX в. Следовательно, материалы этой группы мало что могут дать для характеристики городского герботворчества в XIX в. Судя по изложению Рудакова, материалы об изготовлении губернских и уездных гербов должны содержаться в так называемых герольдмейстерских делах**, которые являются главным источником как для истории архива Департамента герольдии, так и для характеристики деятельности всего учреждения, занимающегося, помимо прочих дел, герботворчеством. Однако, как пишет Рудаков, герольдмейстерские дела «сохранились в архиве лишь за последние 60 лет, да и то не вполне; от более раннего времени не имеется ни клочка»***. Основная причина, объясняющая этот факт, по мнению Рудакова, — уничтожение старых дел, которое активно проводилось в XIX в. «Но чем при этом руководились губители архивных документов и что именно уничтожали они из сокровищ Герольдийского архива, в течение первой половины XIX столетия, мы сказать не можем, за отсутствием каких-либо о том сведений в сохранившихся до сих пор герольдмейстерских делах. Но что не мало дел и документов архива, как чинопроизводных, так и особенно герольдмейстерских, было уничтожено, это несомненно», — пишет Рудаков****.

    *(В настоящее время эти книги, включающие рисунки гербов городов в алфавитном порядке, хранятся в фондах 1343 и 1411 ЦГИА Р.)

    **(Рудаков В. Е. Указ. соч., с. 21.)

    ***(Рудаков В. Е. Указ. соч., с. 8.)

    ****(Рудаков В. Е. Указ. соч., с. 19—20.)

    Перечисленные Рудаковым группы дел, составляющих архив Департамента герольдии, и наличие аннотаций материалов, входящих в группы*, позволяют исключить возможность присутствия в них дел, касающихся территориальных гербов.

    *(Примеры групп: «Дела о дворянстве и почетных титулах», «Чинопроизводные дела», «Дела о почетном гражданстве», «Родословные книги по губерниям» и т. д.)

    Итак, можно предположить, что интересующие нас документы в основной своей части исчезли навсегда в результате регулярного уничтожения дел архива Герольдии, а затем Департамента герольдии. Однако именно подобные дела — об изготовлении губернских и уездных гербов — подлежали по предложению ряда лиц, которые «ведали герольдейские дела», в том числе герольдмейстера Л. М. Муравьева, вечному хранению. Правда, это предложение высказывалось уже во второй половине XIX в., когда часть дел могла быть уничтожена.

    Косвенные доказательства неполноты фонда, который является основой данного исследования, предоставил Г. К. Репинский*. Он сообщил о нескольких работах по теоретической геральдике и употреблению геральдических эмблем, написанных в качестве практического руководства для сотрудников Департамента герольдии: сочинение Бернгарди, составлявшего геральдический кодекс по заданию Департамента герольдии; «Руководство геральдики» И. Д. Булычева, занимавшего в течение нескольких лет должность герольдмейстера; статья «О главных правилах геральдики в применяемости оных к делам Департамента герольдии», написанная состоявшим при Герольдии статским советником Ленцем. Они должны были находиться в Гербовом отделении Департамента герольдии, но судьба этих материалов осталась автору неизвестной, а в фонде Департамента герольдии они отсутствуют**.

    *(Репинский Г. К. К истории русской геральдики. — Русская старина, 1897, кн. 1, с. 111—113. См. о ней: Лукомский В. К., Типолът Н. А. Русская геральдика. Пг., 1915, с. 16—17.)

    **(В. К. Лукомский сообщает, что труд Булычева вышел под названием «Essai sur l'art du blason par J. Boulitchoff, ancien premier procureur du Departement Heraldique du Senat Dirigeant» (SPb., 1855).)

    Уничтожением старых дел можно лишь отчасти объяснить то впечатление неполноты, хаотичного состояния хранящихся в архиве Департамента герольдии документов, которое возникало у всех, кому приходилось ими пользоваться. В течение XIX в. неоднократные проверки делопроизводства Герольдии свидетельствовали о неблагополучии, «крайнем расстройстве» в оформлении документов, их учете и систематизации*. Вероятно, следствием подобного «неустроения» архива Герольдии следует объяснить попадание ряда дел, в частности составляющих компетенцию Гербового отделения Департамента герольдии, в другие собрания. Так, ряд художественных материалов, проектов городских и губернских гербов, «Сборник высочайше утвержденных городских и местных гербов», жалованные грамоты городам, эмблематические сборники и прочие материалы изъяты из фонда Департамента герольдии, дополнены другими материалами и составили самостоятельную коллекцию.

    *(ЦГИА Р, ф. 1149, oп. 1, 1829 г., д. 32, 178; 1841 г., д. 60; ПСЗ-1, т. XXVII, № 20608; ПСЗ-2, т. VII, № 5376, 5387; Рудаков В. Е. Указ. соч., с. 8, 10—11.)

    Явная недостаточность материалов основного фонда по теме работы заставила обратиться к другим архивным собраниям. Среди них упоминавшаяся уже Коллекция гербов, жалованных грамот, дипломов и патентов на чины (ф. 1411); фонд, содержащий документы, относящиеся к деятельности учреждений — предшественников Центрального статистического комитета (ф. 1290); довольно значительная коллекция рисунков гербов из фонда Собственной е. и. в. канцелярии (ф. 1409); отдельные документы из фонда Государственного совета (Департамент законов — ф. 1149), а также некоторые личные фонды. Материалы, извлеченные из названных фондов ЦГИА Р по данному вопросу, также незначительны, хотя уточняют отдельные моменты производства городских гербов в основном во второй половине XIX в.

    Настоящая глава в значительной степени основывается на законодательных материалах, опубликованных в 1, 2 и 3-м собраниях «Полного собрания законов Российской империи», а также в «Своде законов Российской империи».

    Несмотря на неполноту, фактические известия о российском городском герботворчестве XIX в., извлеченные из перечисленных фондов, согласуясь с тем общим фоном, который создают опубликованные законодательные документы, позволяют изложить общий очерк развития территориальной геральдики России XIX в. Имеющийся документальный материал дает возможность повести изложение в трех направлениях: анализ административных мер, предпринятых царским правительством по преобразованию учреждения, ведавшего составлением гербов, освещение процесса территориального герботворчества в XIX в., наконец, рассмотрение статуса городского герба в общественной жизни России XIX — начала XX в.

    Правительственные мероприятия по реорганизации Герольдии

    В дореволюционной литературе, рассматривающей вопросы геральдики, неоднократно подчеркивалась мысль, что с восшествием на престол Павла I в истории русской геральдики начинается новая эра*. На первый взгляд это положение может показаться парадоксальным: ведь за несколько лет своего царствования Павел I не утвердил практически ни одного (если речь идет о территориальных гербах) герба. Мало того, он отменил выдачу жалованных грамот с рисунками гербов городов, т. е. фактически уничтожил нововведение Екатерины II. В чем же в таком случае состоит новизна его действий в отношении гербов? Лукомский и другие исследователи русских фамильных гербов связывают новую эру в развитии геральдики с началом кодификации в России дворянских гербов, которая нашла свое выражение в составлении «Общего дворянских родов гербовника». Создание гербовника санкционировалось императорским указом от 20 января 1797 г.**

    *(Лукомский В. К. О геральдическом художестве в России. СПб., 1911, с. 21—22; Лукомский В. К., Типолът Н. А. Указ. соч., с. 9.)

    **(ПСЗ-1, т. XXIV, № 17749.)

    Забегая вперед, отмечу, что, рассматривая «геральдическую» деятельность Павла I и последующие меры, предпринимаемые царским правительством на протяжении XIX столетия в отношении гербов, можно, пожалуй, согласиться с положением о новой эре геральдики, начинающейся с конца XV в. Это эра использования института герба почти исключительно в целях укрепления идеи самодержавия, поддержания престижа царской власти; герботворчество включается в систему правительственных мер по усилению централизации и бюрократизации государственного аппарата. Существование и активное функционирование в России XIX в. института герба, в частности городское герботворчество, низведенное почти во всех странах Европы, главным образом под влиянием Французской буржуазной революции, до положения жалкой проформы, служат доказательством особого интереса, который вызывал у русского правительства, казалось бы, отживший средневековый институт герба.

    В советской исторической литературе политика преемника Екатерины II получила объективную оценку. В отличие от дореволюционных исследователей, рассматривавших все внутриполитические мероприятия Павла I как противодействие реформам Екатерины II*, советские историки в результате всестороннего анализа вскрыли подлинные мотивы его деятельности, лишь на первый взгляд кажущейся разрушением всего, что сделано императрицей. В основных вопросах внутренней политики никаких отступлений от общих положений правительства Екатерины II не наблюдается**. Напротив, действия русского правительства направлены, так же как и в предшествующее правление, прежде всего на укрепление абсолютистской монархии. В эти действия вносятся лишь некоторые коррективы, связанные с изменившимися обстоятельствами. К числу таких обстоятельств относится, несомненно, все расширяющееся влияние идей Французской буржуазной революции, в результате которой подверглась сомнению сама возможность и необходимость существования самодержавной власти.

    *(Дитятин И. И. Статьи по истории русского права. СПб., 1895, с. 241.)

    **(Окунь С. Б. Очерки истории Р: Конец XV — первая четверть XIX в, Л., 1956, с. 60.)

    Как ответ на ослабление идеи абсолютистской власти русское правительство предприняло ряд мер, направленных на ее укрепление в собственном государстве. В этой связи следует рассматривать ряд идеологических мероприятий, осуществленных Павлом I. К их числу относится установление незыблемости порядка наследования*: престол должен был передаваться по праву первородства, причем «предпочитая мужское лицо женскому», поэтому «брат меньший наследует прежде старших своих сестер». Эти уточнения были направлены на то, чтобы по возможности исключить женское правление. «Дабы не было ни малейшего сомнения, кому наследовать», наследпик назначался при жизни государя законодательным актом. Такое упорядочение наследования было вызвано стремлением предупредить возможности династических кризисов и сохранить устои монархии.

    *(ПСЗ-1, т. XXIV, № 17910.)

    К числу идеологических мероприятий относятся и действия Павла I по обожествлению царской власти, сопровождавшиеся ее восхвалением и прославлением. Отсюда эффектные зрелища увенчанного короной императора, командующего военным парадом, пышность и помпезность ритуала, который сопутствовал появлению царя, требование выхода из колясок при встрече с ним* и т. д. В этом же ключе следует рассматривать и его действия по созданию нового, более пышного государственного герба. В 1799 г. Павел I, как известно, принял титул великого магистра Ордена св. Иоанна Иерусалимского. Одновременно по его повелению был изготовлен новый рисунок государственного герба: на груди двуглавого орла помещался огромный мальтийский крест, а на нем щиток с изображением всадника, поражающего дракона**. Этот герб должен был заменить все другие гербы, вероятно и городские. По крайней мере в указе говорилось, чтобы российские гербы везде были поставлены «вместо нынешних»***. Особый указ предписывал сменить изображения на печатях, «кои сообразно сему и переделать»****. Не довольствуясь этим нововведением, в следующем году царь повелевает изготовить манифест о «Полном государственном гербе Всероссийския Империи». Этот манифест в связи со смертью Павла I опубликован не был, однако оригинал сохранился в Департаменте герольдии Сената. Он поражает пышностью, нагромождением атрибутов (титульные гербы, например, изображены не на крыльях орла, а в 43 щитках, размещенных в одном большом щите на груди двуглавого орла), многочисленными заимствованиями элементов западноевропейской геральдики (мантия, знамена, щитодержатели)*****.

    *(Окунь С. Б. Указ. соч., с. 61.)

    **(История Правительствующего Сената за 200 лет. СПб., 1911, т. IV, с. 350.)

    *** ПСЗ-1, т. XXV, № 19074.

    **** ПСЗ-1, т. XXV, № 19089.

    ***** История Правительствующего Сената за 200 лет. т. IV, с. 351.

    Мероприятия по поднятию престижа монархической власти включали в себя и предельную централизацию ее, стремление единолично распоряжаться всеми процессами, происходившими внутри государства. По отношению к дворянству это выразилось в небольшом ограничении его прав, которое не касалось сути положения его как господствующего класса, однако ставило дворянство в несколько большую, чем ранее, зависимость от царской администрации. Среди такого рода узаконений находится и указ о составлении «Общего дворянских родов гербовника». Тот факт, что организация дела поручалась не Герольдмейстерской конторе*, а генерал-прокурору, свидетельствует, что составление гербовника вряд ли следует объяснять только озабоченностью царя приведением в систему всей русской геральдики. Разъяснение этого шага содержится в манифесте «О утверждении Дворянского Гербовника первой части и о выдаче Дворянам копий с оного на пергаменте»**. Общие фразы вступительной части манифеста, в которых император расшаркивается перед дворянством, заявляя, что его действия способствуют славе и чести верноподданного российского дворянства, и из этих соображений он стремится издать собрание дворянских гербов, «ибо прежде сего, за неимением такового собрания, многие гербы или совсем утратились, или же по временам переменялись», не могут скрыть сути и целенаправленности последующих положений, выраженных следующим образом: «1) Все гербы, в Гербовник внесенные, оставить навсегда непременными так, чтоб без особливого нашего или преемников наших повеления ничто ни под каким видом из оных не исключалось и вновь в оные не было ничего прибавляемо. 2) Каждому дворянину того рода, коего герб находится в Гербовнике, буде представит свидетельство Дворянского Предводителя или известных родственников, что он к тому роду принадлежит, выдавать на пергаменте за скрепою точные копии с герба оного рода и с описания, при том находящегося. 3) В случаях, в коих нужда будет кому-либо доказывать дворянское своей фамилии достоинство, принимать вернейшим доказательством оного сей составленный по повелению нашему общий дворянских родов Гербовник, который и хранить в нашем Сенате».

    * ПСЗ-1, т. XXIV, № 18081.

    ** ПСЗ-1, т. XXV, № 18302.

    Отныне ни заслуги предков, ни приобретенные «извечные» права, символом которых был родовой герб, не могли существовать без высочайшей воли монарха. Только монарх определял, достоин ли его подданный считаться дворянином (синоним: иметь герб). Никакое вновь обнаруженное древнее или иностранное родство [синоним: добавление к родовому гербу каких-либо новых элементов (гербов) ] не влияло на увеличение прав подданного царя. Символом полного подчинения дворянина царской милости, невозможности пользоваться дворянскими привилегиями без санкции монарха явилось узаконение выдачи дворянам лишь копий с герба. Подлинники же должны были храниться в Сенате. Только гербовник с записанными в нем родами и зафиксированными гербами, утвержденный царем, с внесенными в него с согласия царя фамилиями являлся основой для признания за дворянином права относиться к привилегированному сословию. Подчеркнуть всесилие и единовластие монарха — такова была суть мероприятия, задуманного Павлом I. Оно осуществлялось под наблюдением генерал-прокурора А. Б. Куракина. Непосредственным руководителем назначили обер-прокурора 3-го департамента Сената О. П. Козодавлева. Последний был известен разносторонностью своих знаний*. Однако, несмотря на всю его образованность, Козодавлев не мог, очевидно, справиться с заданием, требующим специальной подготовки. Поэтому представилось наиболее правильным передать дело о дворянском гербовнике в Герольдию с предписанием ей заниматься преимущественно дворянскими делами**. Важность предполагаемого мероприятия заставила увеличить штат Герольдмейстерской конторы, по этим дело не ограничилось. Изменился ее статус: правительственным указом от 27 мая 1800 г. к Герольдмейстерской конторе присоединяются дела и чиновники, занимавшиеся составлением дворянского гербовника, она официально получает название Герольдии и права коллегии***. Козодавлев становится директором Герольдии, а в помощь ему по вопросам герботворчества назначается ваппенрихтер****.

    *(Лукомский В. К. О геральдическом художестве, с. 21.)

    **(История Правительствующего Сената за 200 лет, т. II, с. 722.)

    ***(ПСЗ-1, т. XXVI, № 19432.)

    ****(Буквально — «гербовый судья». Эту должность более 20 лет занимал Матвей Ваганов, который составил девять частей «Общего гербовника дворянских родов Российской империи» (Геннади Г. Справочный словарь о русских писателях и ученых, умерших в XV и XIX столетиях, Берлин, 1876, т. I, с. 129).)

    Таким образом, Герольдия получила известную самостоятельность как особое государственное учреждение, ведавшее дворянством. Основная причина — развернутый фронт работ по составлению дворянского гербовника, упорядочение дворянских списков и вообще приведение в порядок «дворянской части». Эти вопросы входили в компетенцию Козодавлева, по этим вопросам Герольдии было предоставлено право сноситься рапортами с Сенатом и получать от него указы*. В то же время «герольдмейстерская экспедиция» в составе герольдмейстера, советника и асессора занималась делами о назначении, производстве в чин и увольнении чиновников; по поводу этих дел герольдмейстер по-прежнему докладывал Сенату, так что фактически в самостоятельную группу дел выделялось исключительно наблюдение за делами дворянства. Следует отметить, что, хотя Александр I специальными манифестами** восстановил жалованные грамоты дворянству и городам, т. е. как будто отказался от унижающей дворянство политики предшественника, он не отменил создание гербовника, а, напротив, предпринял ряд мер по ускорению и урегулированию этого мероприятия.

    *(История Правительствующего Сената за 200 лет. СПб., 1911, т. . с. 310.)

    **(ПСЗ-1, т. XXVI, №19810, 19811.)

    На протяжении первой половины XIX в. полномочия Герольдии в отношении дворянства все более расширялись. В связи с этой деятельностью происходили некоторые изменения в структуре учреждения, увеличивался ее штат. Остановлюсь на основных законоположениях правительства, регламентирующих деятельность Герольдии. В указе от 4 февраля 1803 г.* формулировалась «главная обязанность» Герольдии: «иметь точное и верное сведение о дворянских родах всей империи; на каковой конец происхождение их и гербы по представляемым доказательствам вносить учрежденным порядком в гербовник, выдавать со внесенных гербов копии; сочинять общий алфавит всем дворянам, оныя получившим, родословныя для выдачи просителям, дипломы на пожалованныя достоинства, грамоты на имения и разныя привилегии и патенты на чины...».

    *(ПСЗ-1, т. XXVII, № 20608.)

    Ввиду особенной важности дел о принадлежности к дворянским родам все дела, касающиеся дворян, Герольдии предписывалось докладывать общему собранию Сената. В сравнении с делами о дворянстве чинопроизводным делам отводилось более скромное место. Герольдии предписывалось представлять кандидатов лишь на определенные должности. Значительная группа должностей была подведомственна местной администрации или руководству соответствующих министерств.

    Видное место среди обязанностей Герольдии занимала проверка правильности действий дворянских собраний по составлению сословных дворянских списков. Сначала Герольдия проверяла действия дворянских депутатских собраний только в том случае, когда поступали жалобы в Сенат на неправильность их решений. Однако многочисленные злоупотребления депутатских собраний в составлении сословных списков, невыполнение ими предписаний Герольдии, касающихся дворянских дел* (например, присылки в Герольдию копий с дворянских родословных книг, списков дворянских недорослей) и предоставления списков чиновников**, повлекли за собой постановление Государственного совета об обязанности Герольдии ревизовать все определения дворянских собраний о дворянстве***.

    *(ПСЗ-1, т. XXXII, № 25376: т. XL, № 30360; ПСЗ-2, т. I, № 369.)

    **(ПСЗ-1, т. XXXII, № 25087.)

    ***(ПСЗ-2, т. , № 1773.)

    Расширению компетенции Герольдии способствовало и включение в круг ее деятельности всего комплекса вопросов, связанных с созданием института почетного гражданства. В указе о почетном гражданстве*, последовавшем 10 апреля 1832 г., говорилось, что все просьбы о причислении к почетному гражданству подаются в Герольдию, которая после подачи дела по инстанциям в случае положительного решения выдавала просителю диплом.

    *(ПСЗ-2, т. VII, № 5284.)

    Благодаря «увеличившемуся кругу действий» и в целях более успешного ведения и разрешения дел, во-первых, был составлен и распубликован в 1832 г. новый штат Герольдии*, во-вторых, тогда же были изданы правила о разделении занятий Герольдии по экспедициям и о порядке производства в ней дел**. По новым правилам присутствие Герольдии составляли герольдмейстер и три его товарища***. По числу товарищей герольдмейстера в Герольдии учреждались три экспедиции с характерной для каждой группой дел.

    *(ПСЗ-2, т. VII, № 5376.)

    **(ПСЗ-2, т. VII, № 5387.)

    ***(Назначение третьего товарища герольдмейстера произошло в 1803 г. (ПСЗ-1, т. XXVII, № 20635).)

    Наибольший объем работ приходился на 1-ю экспедицию: а) изготовление грамот и дипломов, б) составление гербовника дворянских родов Российской империи и печатание его с гравированными гербами, в) выдача копий с гербов и расчеты по их производству, г) выдача дворянских родословных, д) рассмотрение прав на княжеское, графское, баронское и дворянское достоинство, е) ревизия определения дворянских депутатских собраний, ж) рассмотрение прав на дворянское достоинство купечества, за беспорочную службу в обер-офицерских чинах предков и т. д., з) выдача свидетельств на дворянство, и) рассмотрение просьб о перемене фамилий, к) изготовление грамот и дипломов, а также составление городового гербовника и сочинение губернских, областных, уездных и городских гербов (об этом см. ниже). Кроме комплекса дел по дворянству, на 1-й экспедиции, таким образом, лежал весь объем художественных геральдических работ. По вышеуказанному штату эти работы возлагались на трех художников и трех чистописцев.

    Ко 2-й и 3-й экспедициям относились дела по чинопроизводству, учету находящихся на службе статских чинов, награждению орденами.

    Независимо от того, в какой экспедиции производились дела, по значимости они разделялись на три разряда. К первому разряду относились дела, которые докладывались от Герольдии общему собранию Сената, — о розыске документов и причислении к дворянству, а также к княжескому, графскому и баронскому достоинству, о производстве чиновников за выслугу лет в следующие чины, о перемене фамилий, о гербах. Ко второму разряду принадлежали дела о назначении на службу и увольнении с нее, о награждении гражданскими орденами, о принятии в подданство. Эти дела докладывались 1-му департаменту Сената. Наконец, часть дел решалась самой Герольдией — ревизия решений дворянских депутатских собраний, выдача свидетельств для поступления на службу, ответы на запросы депутатских собраний и др. Правила предусматривали четкий порядок делопроизводства в Герольдии, четкий порядок их доклада в соответствующие высшие инстанции, отчетность и ответственность за неправильные решения.

    Данная кодификация не спасла, однако, Герольдию от загруженности делами, поэтому на протяжении последующего десятилетия в ней прочно укоренилась система дополнительных «временных и постоянных столов», сначала лишь при 1-й экспедиции, куда были переданы дела о дворянах бывших польских губерний и о так называемой шляхте, а затем и при 2-й, где скопилось несколько тысяч представлений в чины. Из отдельных столов образовывались новые экспедиции. Так, по распоряжению Комитета министров от 11 февраля 1838 г.* при 1-й экспедиции учреждалась особая Временная экспедиция сроком на 5 лет, во главе которой стоял еще один товарищ герольдмейстера. В ее компетенцию входило «производство дел о Дворянстве Западных губерний». Эти дела оказались столь внушительными по объему и столь сложными по характеру, что через год по новому положению Комитета министров из данной Временной экспедиции с добавлением еще одной, вновь учрежденной, было создано специальное Временное присутствие сроком на 7 лет**. Присутствие состояло из председателя, двух товарищей, канцеляристов и пользовалось в отношении производства и решения дел теми же правами, что и Герольдия. Благодаря постоянному пополнению штат Герольдии к 40-м годам XIX в. вырос до 80 человек***. Тем не менее в работе Герольдии наблюдались такие упущения, которые приковывали к ней постоянное внимание правительства. Неоднократные ревизии вскрывали неудовлетворительное ведение делопроизводства, медлительность в решении дел, сложность проверки заключений Герольдии****.

    *(ПСЗ-1, т. X, № 10967.)

    **(ПСЗ-1, т. XIV, № 12280.)

    ***(История Правительствующего Сената за 200 лет, т. , с. 317.)

    ****(ПСЗ-2, т. XVI, № 15105.)

    Существовал ряд объективных причин, способствовавших неудовлетворительному ведению дел в Герольдии. Во-первых, огромный объем работ в связи с процессами, происходившими в течение XIX в. в среде высшего сословия феодального общества (изменение состава дворянства, его социального и экономического статуса, в частности быстрый рост так называемого служилого дворянства, интенсивное пополнение дворянского сословия выходцами из других сословий)*. Так, например, за 20 лет (1825—1845) путем выслуги получили потомственное дворянство 20 тыс. человек**. Все дела по оформлению их в этом качестве прошли через Герольдию, были написаны также дипломы. А ведь эта работа составляла самую малую часть деятельности Герольдии: в год в ней производилось 16,5 тыс. дел***. Во-вторых, порядок делопроизводства Герольдии, который был заимствован из правил, изданных для других присутственных мест; характер деятельности последних часто резко отличался от Герольдии. Специфика же проходивших через Герольдию дел требовала новых правил «сообразно особому роду дел Герольдии». В-третьих, неурегулированность на практике правового положения Герольдии и отсутствие всякого контроля за ее решениями. В-четвертых, недостаточная четкость и быстрота решения дворянских дел из-за перегруженности прочими делами и т. д. Именно последняя причина вызвала особое внимание царя, который считал необходимым дела о возведении в дворянство или признание в нем рассматривать в особом департаменте Сената****.

    *(См. об этом: Корелин А. П. Дворянство в пореформенной России 1861—1904 гг. М., 1979.)

    **(См. об этом: Корелин А. П. Дворянство в пореформенной России 1861—1904 гг. М., 1979, с. 26.)

    ***(История Правительствующего Сената за 200 лет. т. , с. 323.)

    ****(История Правительствующего Сената за 200 лет. т. , с. 320.)

    Все эти моменты обусловили новую реорганизацию Герольдии — превращение ее в департамент Сената. Из Герольдии были изъяты дела, касающиеся гражданской службы (переданы во вновь учрежденный Инспекторский департамент гражданского ведомства), но Министерством внутренних дел добавлено рассмотрение списков жителей западных губерний, называющих себя шляхтой, которые не представили документов о дворянстве. Таким образом, специализация деятельности Герольдии окончательно определилась: дворянство отныне было главной и почти единственной ее заботой. Показателем значимости данной деятельности Герольдии в масштабах всего государства явилось преобразование Герольдии в учреждение более высокого ранга — в департамент Сената. Мнение Государственного совета на этот счет было утверждено 12 мая 1848 г.* Ликвидировалось Временное присутствие Герольдии, все дела концентрировались теперь в Департаменте герольдии, насчитывающем 90 человек. Департамент герольдии получал права, равные с другими департаментами Сената. Герольдмейстеру присваивались права и обязанности обер-прокурора, трем его товарищам — права и обязанности обер-секретарей, прочим чинам канцелярии Герольдии — права и обязанности таковых же чинов канцелярии Сената.

    *(ПСЗ-2, т. XX, № 22269.)

    Департамент герольдии включал в себя три экспедиции. 1-я и 2-я экспедиции ведали делами о дворянстве, почетном гражданстве, перемене фамилий, награждении пенсиями определенной категории чиновников. 3-я экспедиция занималась почти исключительно технической работой по заготовлению актов, рассмотрение самих дел производилось в двух предшествующих экспедициях. В 3-й экспедиции составлялись гербовники, сочинялись и рисовались гербы, приготовлялись грамоты и дипломы, копии с гербов и родословных.

    Изготовляемые в Герольдии, а затем в Департаменте герольдии дипломы, грамоты и гербы подвергались по определению Сената утверждению со стороны министра юстиции как лица, «которое за форму и точность оных ответствовать должно»*.

    *(ПСЗ-1, т. XXX, № 26232.)

    Думается, что недостаточная компетентность в вопросах геральдического художества заставляла министра юстиции неоднократно ставить вопрос перед правительством о создании при департаменте особого отделения, которое специализировалось бы на производстве гербов и дипломов и, будучи укреплено соответствующими кадрами, квалифицированно исполняло бы свою работу. Речь о таком отделении шла еще в момент создания Департамента герольдии, затем этот вопрос дебатировался много раз; к тому же царь Николай I неоднократно выражал свое недовольство видом гербов. Наконец, появилась достойная, с точки зрения многих государственных чиновников и прежде всего министра императорского двора Адлерберга, кандидатура человека, разбирающегося в вопросах геральдики. Этим человеком был барон Б. В. Кёне*, только что отличившийся при создании нового государственного герба и гербов членов императорской фамилии.

    *(Бернгард (Борис Васильевич) Кёне начал свою деятельность в качестве сотрудника Эрмитажа. Им написан ряд работ по античной и западноевропейской нумизматике, медалистике, сфрагистике. Эти работы подвергались критике ученых еще при жизни автора. Особенную же антипатию петербургских ученых вызывала личность самого Кёне, кичливого и заносчивого, следствием чего явилась направленная в его адрес едкая стихотворная сатира. Приведу лишь один куплет:

    «Берлинский партикулярист, Шпион по иностранной части, Как самозванный геральдист Добился он на службе власти».

    [Цит. по статье: Спасский И. Г. Нумизматика в Эрмитаже: Очерк истории Минцкабинета — Отдела нумизматики. — В кн.: Нумизматика и эпиграфика. М., 1970, V, с. 154. В этой же работе приводятся и другие факты о деятельности Кёне].)

    Специальное отделение по изготовлению гербов, так называемое Гербовое отделение, было учреждено при канцелярии Департамента герольдии 10 июня 1857 г.* Отделение состояло из управляющего, секретаря, художника и чиновников для письма. Обязанности Гербового отделения формулировались очень четко: правильное и согласное с требованиями геральдики составление проектов всех гербов, грамот, дипломов. Представление их через министра юстиции на утверждение царю; по утверждении проекты снова возвращались в Гербовое отделение для перерисовки копии и выдачи последней просителю. Несмотря на то что при рассмотрении в Гербовом отделении проектов гербов вместе с управляющим отделения участвовали и другие чиновники, ответственность за их правильность, соответствие лицу, роду или месту возлагалась на управляющего. Поэтому особую важность приобретал подбор кандидатуры на эту должность. В указе подчеркивалось, что на должность управляющего Гербовым отделением «избирается лицо, имеющее все необходимые познания для того, чтобы давать в случае официальных запросов надлежащие сведения по предмету сего отделения». Кроме сочинения гербов, на управляющего Гербовым отделением возлагалась обязанность «составить библиотеку геральдических сочинений, в особенности до России касающихся, архив родословных и других документов, имеющих связь с его занятиями, равно коллекции слепков с древних российских и иностранных государственных печатей и предметов, до геральдики относящихся, и быть редактором геральдических сочинений...»

    *(ПСЗ-2, т. XXXII, № 31975.)

    К чести Кёне, первым занявшего должность управляющего Гербовым отделением, надо сказать, что он выполнил возлагавшиеся на него правительственным постановлением задачи, в частности собрал ценную библиотеку по нумизматике, геральдике, сфрагистике, генеалогии*. Кёне «угодил» правительству также своей деятельностью по преобразованию территориальных гербов: разработанная им система украшений не только унифицировала существующие гербы, делала их носителями определенных, строго установленных сведений об обозначаемых местностях, но и привносила в каждый территориальный герб обязательный символ царской власти в виде различной формы короны.

    *(Спасский И. Г. Указ. Соч., с. 154.)

    Созданием Гербового отделения в общих чертах завершилась деятельность по преобразованию учреждения, ведавшего в царской России гербами. Такая его структура сохранялась до Великой Октябрьской социалистической революции. Отдельные постановления касались только штатов Департамента герольдии, которые то увеличивались, то уменьшались.

    Обзор мероприятий по становлению государственного учреждения, на которое была возложена обязанность регулировать герботворчество, показал, что основная причина внимания, уделявшегося ему правительством, возведения его в ранг одного из самых известных государственных учреждений кроется в той значимости политики, которую проводило правительство по отношению к дворянству, в ее большом удельном весе во всей системе правительственных внутригосударственных мероприятий.

    Деятельность государственных учреждений и частных лиц по созданию территориальных гербов

    Вопрос о статусе городов, как явствует из материалов фонда Департамента герольдии, привлекал внимание правительства в меньшей степени, чем положение дворянства, следствием чего явилась неопределенность, незаконченность действий в отношении городского герботворчества.

    Как известно, указ Павла I от 5 августа 1800 г., последовавший вслед за распоряжением о составлении «Общего дворянских родов гербовника», предписывал составить в Герольдии «Общий гербовник городов Российской империи»*. Цель в данном случае была, вероятно, той же, что и при составлении гербовника дворянских родов: уничтожить даже мысль о самостоятельности города, которую последнему давали жалованная грамота и герб как символ этой самостоятельности. Только по воле монарха город должен был иметь те или иные привилегии. Знаменовала это положение выдача копии городского герба вместо жалованной грамоты с подлинником герба. Подлинники городских гербов согласно указу должны были храниться в Герольдии.

    *(ПСЗ-1, т. XXVI, № 19504.)

    Не успела еще Герольдия переключиться на новый вид работы — рассылку по городам копий гербов вместо заготовленных ранее жалованных грамот*, как последовал манифест нового царя о восстановлении Городового положения и Жалованной грамоты городам**. В манифесте подчеркивалось, что, восстанавливая Городовое положение и Жалованную грамоту городам, утверждая и узаконивая их, он отменяет все другие постановления, идущие вразрез с этим законодательством.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 65, л. 35-39.)

    **(ПСЗ-1, т. XXVI, № 19811.)

    В опубликованном 3 июня 1801 г. докладе Сената разъяснялось, о каких восстанавливаемых статьях Городового положения идет речь*. Пункт 7 доклада содержал, в частности, факты, свидетельствующие об ущемлении в предшествующее царствование формальных прав, предоставляемых городу Городовым положением 1785 г., таких, как право отличительного знака города — герба, печати. Герольдии предписывалось, чтобы она прекратила рассылку по городам копий гербов, «производила заготовление и выдачу городам грамот по точной силе вышеизображенных 1785 и 1786 гг. указов». Вместе с тем как свидетельство продолжения политики укрепления идеи самодержавной власти, идеи единоначалия, централизации управления государством появилось указание «не останавливать... и сочинение из всех гербов общего городского гербовника для хранения оного при Сенате».

    *(ПСЗ-1, т. XXVI, № 19901.)

    Однако в силу ли общей политики в отношении городского устройства и управления, проводимой правительством в первой половине XIX в., в результате которой, по мнению исследователей правового состояния русского города*, екатерининское Городовое положение вплоть до 1846 г. не изменялось, в силу ли иных обстоятельств, но остается несомненным тот факт, что до 40-х годов XIX в. составлением городского гербовника ни Герольдия, ни какое-либо другое учреждение не занимались. Это становится особенно заметным на фоне регулярного появления и чуть ли не ежегодного утверждения отдельных частей дворянского гербовника.

    *(Муллов П. Историческое обозрение правительственных мер по устройству городского общественного управления. СПб., 1864, с. 111; Дитятин И. И. Статьи по истории русского права, с. 242.)

    Герольдмейстер Д. Н. Замятнин 5 октября 1843 г. писал в рапорте на имя министра юстиции В. Н. Панина, что Герольдия к составлению «Общего гербовника городов Российской империи» не приступала*. Из этого же рапорта становится известно, что в Герольдии не имеется даже рисунков городских гербов: хотя «подлинные высочайше утвержденные гербы городов должны храниться в Герольдии, но таковые, однакоже, хранятся не в оной, но в сенатском архиве, переплетенные вместе с прочими высочайшими указами». Замятнин подчеркивал, что хранение гербов в сенатском архиве противозаконно, неудобно, «ибо гербы те должны всегда находиться под рукою как для беспрестанных справок, так и для соображений при рассматривании сочиняемых новых гербов городам»**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 117, л. 14.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 117, л. 16 об.)

    За несколько лет до этого, в 1839—1840 гг., Герольдия предприняла попытку собрать воедино городские гербы, вернее точные копии употребляемых городских гербов, чтобы в случае обращения к ней за справками присутственных мест она могла дать удовлетворительный ответ. Герольдия сделала повсеместное распоряжение дворянским депутатским собраниям, а в тех губерниях, где их не было, — губернским, областным и войсковым правлениям о доставлении в Герольдию копий со всех гербов как губернских, так и уездных городов, копий вместе с описаниями*. Сведения она получила не из всех губерний. К тому же некоторые города, как выяснилось, вообще гербов не имели. Герольдия попыталась провести учет всех существовавших городских гербов, все доставленные с мест сведения сверила с указами о гербах, опубликованными в «Полном собрании законов», составила подробный реестр всех городов империи с обозначением тех городов, которые не имеют гербов. Однако, судя по сохранившимся документам, Герольдия не жаждала браться за работу по городскому герботворчеству. Она, например, требовала от губернского начальства, чтобы в тех случаях, когда города никаких гербов не имели, рисунки гербов доставить в Герольдию, сочинив их на месте «на основании исторических о каждом городе воспоминаний и других каких-либо местных сведений»**. Герольдмейстер Замятнин в рапорте министру юстиции высказывал свое мнение относительно нецелесообразности составления в Герольдии «Общего гербовника городов Российской империи» в связи с тем, что рисунки утвержденных правительством гербов городов литографируются и будут приложены к «Полному собранию законов».

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 116, л. 1—3.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 117, л. 15.)

    Несмотря на то что министр юстиции дал указание Герольдии приступить к созданию городского гербовника, так как эта «обязанность не выведена из круга прямых ее занятий», активных действий в этом направлении со стороны Герольдии вплоть до 50-х годов не наблюдалось. Герольдмейстер ссылался на трудности, связанные с извлечением рисунков гербов из сенатского архива, считая, что означенная работа относится к прямым обязанностям чиновников сенатского архива: объяснял невозможность длительной работы по копированию гербов художниками Герольдии из-за недостаточности средств; наконец, договаривался с министром юстиции о том, чтобы составление гербовника производилось под руководством и наблюдением академика Ф. Г. Солнцева. Между тем министр юстиции в 1851 г. констатировал, что (теперь уже департамент) Герольдия к составлению городского гербовника не приступала, а руководство Герольдии в своем ответе на запрос по этому поводу все еще ставило под сомнение целесообразность его создания*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 117, л. 40, 40 об., 44 об.)

    Некоторая активность по поводу городского герботворчества наблюдалась в Департаменте герольдии в 1849 г. Как известно, указы о пожаловании городу герба с его описанием опубликовывались в «Полном собрании законов». Отдельной книжкой (приложение к «Полному собранию законов») рисунки гербов появились в 1843 г. Видимо, в процессе подготовки и пересмотра материалов, составляющих последующие тома издания, а также проверки правильности уже внесенных в «Полное собрание законов» описаний городских гербов и соответствия их состоявшимся утверждениям было отмечено, что некоторые города не имеют гербов. 2-е отделение Собственной е. и. в. канцелярии переслало в Департамент герольдии список городов, запрашивая сведения об их гербах*. Герольдия составила невразумительный ответ, из которого нельзя было понять: то ли гербов этим городам не было дано, то ли они не были утверждены установленным порядком. По указанию царя недостающие гербы необходимо было сочинить в Департаменте герольдии, причем особо отмечалось, что «если который-либо город, как, например, Астрахань и Газенпот, употребляют уже герб, усвоенный ему обычаем или начальством в старое время, то не сочинять для него нового герба, но подносить к высочайшему утверждению употребляемый им герб»**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 1—3.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 1 об.)

    Почти двухлетняя переписка Департамента герольдии с губернским начальством этих городов и непосредственно с городами, целью которой было вытребовать во что бы то ни стало рисунки городских гербов с мест, показывает явную неспособность Департамента герольдии к каким-либо самостоятельным действиям в указанном плане. Если с мест писали об отсутствии в городе герба, то Департамент герольдии не спешил выполнить возложенную на него обязанность — обеспечить город гербом, всячески заставляя местные власти представить ему готовый проект.

    В конце концов Сенат приказал все материалы этого дела отослать в ведомство министра внутренних дел, «чтобы он, рассмотрев обстоятельства оного, сделал распоряжение о составлении проектов гербов всем городам... которые не имеют еще утвержденных гербов, и представил оные в Сенат...»*. В начале 1853 г. министр внутренних дел рапортом сообщил Сенату о выполнении порученного задания**, представив проекты рисунков гербов вместе с их описанием. Гербы ряда городов из вышеупомянутого списка еще ранее были представлены на утверждение; например, проект герба города Семипалатинска утвержден 23 ноября 1851 г., гербы городов Балты, Лепеля, Чигирина, Канева, Таращи и др. — в 1852 г.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 176—176 об.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 177—180.)

    Приведенные факты, а также отсутствие в архиве Герольдии материалов, относящихся к городскому герботворчеству в первой половине XIX в., свидетельствуют, что составление городских гербов, утверждение которых, судя по сведениям «Полного собрания законов», не прерывалось в течение этого времени, входило в компетенцию какого-то другого учреждения, во всяком случае оно по неизвестным причинам миновало Герольдию.

    Этим учреждением было Министерство внутренних дел. Несмотря на опубликование в 1804 г. предписания герольдмейстеру подавать на утверждение царю жалованные грамоты городам прежним порядком*, в законодательных документах, касающихся городских гербов, герольдмейстер не фигурирует. Обычно министр внутренних дел представлял Сенату уже утвержденный царем проект того или иного городского герба, который препровождался в Сенат «для надлежащего исполнения», а именно для рассылки сообщения об утверждении городского герба с подробным описанием последнего во все подведомственные Сенату присутственные места.

    *(ПСЗ-1, т. XXV, № 21122.)

    Министерство внутренних дел, по-видимому, использовало проекты гербов, присланные с мест. Так, рисунок утвержденного 15 апреля 1808 г. герба города Таганрога был представлен таганрогским градоначальником*, гербы городов Екатеринославской губернии, утвержденные 2 августа 1811 г., составлялись екатеринославским губернским начальством**. Кстати, в число гербов, представленных на утверждение от Екатеринославской губернии, был включен и новый проект таганрогского герба, хотя этот герб был утвержден в 1808 г. Вместе со всеми гербами Екатеринославской губернии в 1811 г. был утвержден и новый вариант герба города Таганрога. По этому поводу таганрогский градоначальник обращался в Комитет министров, по указанию которого Сенат занимался разбором обстоятельств дела, окончившегося присвоением Таганрогу герба, утвержденного в 1808 г.*** Гербы Бессарабской области и ее цынутов (уездов) были утверждены 2 апреля 1826 г. согласно рисункам, представленным в Министерство внутренних дел полномочным наместником Бессарабской области****. Данные гербы, как выясняется из последующей переписки Бессарабского областного правления и Сената, составлены в ведомстве областного землемера, там же им дано соответствующее толкование, объяснены эмблемы*****.

    *(ПСЗ-1, т. XXXIV, № 26864.)

    **(ПСЗ-1, т. XXXIV, № 26864.)

    ***(ПСЗ-1, т. XXXIV, № 26864.)

    ****(ПСЗ-2, т. I, № 232.)

    *****(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 73—75.)

    Нередко местное начальство по собственной инициативе выступало с проектами составленных на местах гербов. Так, генерал А. П. Ермолов в 1819 г. представил проект общего герба Грузии, ссылаясь на необходимость помещать последний на печатях дворянского депутатского собрания. Он сообщил также о своем намерении составить гербы уездных городов всего края, находящегося под его управлением, как только последует правительственный указ о преобразовании местного управления*. Новгородский, тверской и ярославский генерал-губернатор принц Г. Гольштейн-Ольденбургский представил проект герба города Череповца непосредственно на подпись императору, Сенату оставалось лишь констатировать факт утверждения герба, приняв к сведению рапорт генерал-губернатора**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 117, л. 49—51.)

    **(ПСЗ-1, т. XXXI, № 24572.)

    Упорядочение процесса представления гербов на утверждение верховной власти повлекло за собой и принятие некоторых мер по урегулированию их составления. Именной указ о порядке производства дел по Министерству внутренних дел, объявленный 3 мая 1829 г.*, определил, что дела, касающиеся гербов городов, губерний и областей, сосредоточиваются в Департаменте полиции исполнительной министерства. Они подносятся на высочайшее утверждение через Комитет министров.

    *(ПСЗ-2, т. IV, № 2857.)

    Узаконение ответственности за городское герботворчество заставило Министерство внутренних дел предпринять ряд мер по сосредоточению у себя проектов городских гербов. За подписью министра внутренних дел во все губернии и области гражданским и военным губернаторам был разослан циркуляр от 12 ноября 1836 г. с требованием уведомить, все ли города данной губернии имеют гербы, «и если не все, то, составив проекты гербов, доставить» их в министерство для представления к утверждению*. В делах Департамента герольдии сохранились, правда незначительные и отрывочные, сведения о выполнении распоряжения министра внутренних дел. В рапорте Томского губернского правления говорится, что в городе Семипалатинске «герба, усвоенного обычаем... не имеется» (вспомним, что герб Семипалатинска составил еще Щербатов; этот герб зафиксирован в знаменном гербовнике М. М. Щербатова). Однако, выполняя предписание управляющего Семипалатинским округом, «члены Ратуши по совещании с почетнейшими купцами и мещанами» составили проект герба своего города: гербовый щит состоял из двух частей; в одной изображался верблюд «с навьюченными на нем тюками в знак торговли на караванах с соседними азиатами», а в другой — соха «со всем прибором в знак хлебопашества населения, в результате которого разведена там китайская многоплодная пшеница и английская ярица»**. Проект герба, присланный из Семипалатинска, в учреждении, которому было поручено составить недостающие гербы, был изменен; однако в утвержденном 23 ноября 1851 г. городском гербе сохранился в качестве центральной фигуры навьюченный верблюд***.

    *(ЦГИА Р, ф. 1290, оп. 1, д. 103, л. 1—5.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 81 об.)

    ***(ПСЗ-2, т. XXVI, № 25767.)

    Енисейский губернатор в ответ на циркуляр сообщал, что в его губернии составление рисунков гербов было поручено Строительной комиссии, но она не выполнила задания, и работа «поручена одному из учителей здешнего уездного училища, обучавшему рисованию. Проекты гербов... составлены им под моим руководством и по отличительным свойствам каждого из округов...»*. Интересно отметить, что в числе проектов находился и герб города Красноярска, описание которого составлено следующим образом: «в голубом щите представленный венок и сноп из колосьев означают плодоносную почву земли; далее видно песчано-глинистое возвышение (яр) с обрывами красного цвета (Красноярск), облегающее Красноярск на большое пространство, по левой стороне реки Енисея». Между тем герб города Красноярска в составе Томской губернии был узаконен правительственным указом еще в 1804 г.**, в гербе была изображена красная гора. В 1824 г. после создания за год до этого Енисейской губернии*** «для надлежащего исполнения» был отослан еще один вариант красноярского герба (Красноярск был сделан губернским городом Енисейской губернии): в щите, разделенном горизонтально надвое, в верхнем зеленом поле белая лошадь, в нижнем серебряном поле с левой стороны красная гора****. Наконец, в 1851 г. был утвержден еще один герб Красноярска: в красном поле золотой, стоящий на задних лапах лев, который несет в передних лапах серп и лопату. Щит увенчан золотой императорской короной*****.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 86 об. — 87.)

    **(ПСЗ-1, т. XXV, № 21219.)

    ***(ПСЗ-1, т. XXXVII, № 29336.)

    ****(ПСЗ-1, т. XXXIX, № 30036.)

    *****(ПСЗ-2, т. XXVI, № 25767.)

    Астраханскою губернское правление в ответ на запрос Министерства внутренних дел представило описание известной астраханской эмблемы, объяснив, что это герб, «усвоенный начальством с давнего времени, вероятно, с покорения Астраханского царства под скипетр Российской державы». Были приложены также проекты гербов городов Красного Яра, Черного Яра, Енотаевска, «составленные учителем здешней гимназии Шамшевым»*. На новый запрос центральных учреждений в 1849 г. Астраханское губернское правление ответило, что, выполняя предписание, оно приказало губернскому землемеру, «соображаясь с описанием проектированных гербов для городов Красного Яра, Енотаевска, Черного Яра, составить оным новые проекты с соблюдением всех правил геральдики...»**. В губернской чертежной под наблюдением губернского землемера еще раз были сконструированы проекты гербов тех же городов, причем за сходство их с рисунками, составленными ранее, ручаться никто не мог.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 91-92.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 97—98.)

    Проекты гербов своего города составляли не только землемеры, но и более высокопоставленные должностные лица. Так, витебский губернский предводитель дворянства составил проект герба уездного города Лепеля и, представив его витебскому генерал-губернатору, просил ходатайствовать об утверждении*. Владимирский губернатор спроектировал герб города Иваново-Вознесенска, и исполненный владимирским губернским архитектором Афанасьевым рисунок герба был представлен герольдмейстеру с просьбой об утверждении**. Свои рекомендации по составлению гербов городов Николаевска и Новоузенска прислал в Департамент герольдии самарский губернатор***, а Луганская городская дума не нашла ничего лучшего, как утвердить проект городского герба, который сочинил коллежский асессор Першин. Герольдмейстер наложил следующую резолюцию на рисунок герба Луганска, присланный в Департамент герольдии: «Сенат не уполномачивал составлять проект герба, и думе не предлежало утверждать этот проект»****.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 144 об.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 126, л. 12.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 126, л. 32.)

    ****(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 126, л. 43.)

    Иногда губернское начальство от запросов сверху вставало в тупик, ибо не могло представить сведений об утвержденных гербах городов их губернии, а также каких-либо данных, которые могли бы быть положены в основу требуемых от них проектов. Курское дворянское депутатское собрание сообщало, что имеет копии с гербов городов Белгорода и Путивля, заимствованные из курской чертежной, которые неизвестно как туда попали. Курский же губернатор в отношении городов Рыльска и Белгорода доносил в конце XIX в. (эмблемы Белгорода и Рыльска, как известно, появились в первой трети XV в.), что официально гербы этих городов не существуют, но Рыльская городская управа употребляет печать с гербом: сверху — курский, внизу — изображение кабаньей головы, щит увенчан короной*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 126, л. 8а, 8б.)

    Полтавский гражданский губернатор, которому Министерство внутренних дел неоднократно напоминало о необходимости составления гербов городов Константинограда и Кобеляки, в свое оправдание писал, что в этих городах не отыскивается каких-либо фактов и дел, достойных внимания, которые бы могли лечь в основу гербов*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1290, д. 105.)

    Приведем и примеры массового территориального герботворчества, осуществляемого местными властями. Так, 20 проектов гербов Грузино-Имеретинской губернии, Каспийской области и их уездов представил на рассмотрение в Сенат министр внутренних дел, после того как они были «начертаны по проектам совета Главного управления Закавказским краем»*. Гербы всех городов Енисейской губернии составило Енисейское губернское правление**, гербы городов Семиреченской области — местные городские управления***.

    *(8 ПСЗ-2, т. XV, № 17061.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 116, л. 9 об. — 10.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 562.)

    В Министерстве внутренних дел, которое, как уже отмечалось, несло ответственность за представление к утверждению территориальных гербов, непосредственным исполнителем, собирателем и хранителем проектов гербов являлось Статистическое отделение*, затем, как видно из переписки Герольдии о городских гербах, наиболее полные их списки хранились в Центральном статистическом комитете, откуда Департамент герольдии получал во второй половине XIX в. рекомендации по их составлению и учету. Именно в Статистическое отделение Министерства внутренних дел, а не в Герольдию обращаются за справками различные ведомства**, если речь идет о получении изображения губернских или городских гербов, в Статистическом отделении заготовляются рисунки по проектам, присылаемым с мест***. Однако какая-то часть городских гербов (неизвестно, копии или, наоборот, подлинники) хранилась и в Герольдии: в 1851 г. товарищ герольдмейстера сообщал министру юстиции, что с 1841 г. 87 утвержденных гербов находятся на хранении в канцелярии Департамента герольдии****; в том же году утвержден герб города Самары, проект которого составлен в Департаменте герольдии*****; в архиве Герольдии хранились гербы городов Орловской губернии******.

    *(ЦГИА Р, ф. 1290, оп. 1, д. 103, л. 6.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1290, оп. 1, д. 103, л. 9; д. 105, л. 11.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 119, л. 161.)

    ****(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 117, л. 44.)

    *****(ПСЗ-2, т. XXVI, № 25426.)

    ******(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 116, л. 6.)

    Таким образом, к середине XIX в. городское герботворчество было лишено единого центра, распыленность проектов рисунков гербов не давала возможности наладить их учет и контроль за производством, поэтому Герольдия зачастую ощущала свою полную некомпетентность в этом вопросе. В результате происходили казусы при утверждении городских гербов: некоторые города, как показано выше, получали по нескольку гербов (Таганрог, Красноярск, Кострома)*, часть городов, эмблемы которых принадлежали к числу «старых» и использовались на городских печатях, почему-то не имели официально утвержденных гербов (Самара, Белгород, Путивль, Рыльск, Царицын). Случалось, что проекты гербов одних и тех же городов составлялись в двух «конкурирующих» организациях — в Департаменте герольдии и Министерстве внутренних дел**.

    *(В указе, утверждающем гербы городов Костромского наместничества 29 мая 1779 г. (ПСЗ-1, т. XX, № 14884), отмечается, что Кострома уже имеет герб. В 1767 г. Екатерина II пожаловала герб этому городу: плывущая по реке галера под императорским штандартом. Причем официальные документы сообщали, что прежде Кострома не имела герба. Между тем по личному распоряжению Павла I Костроме предписывалось иметь какой-то «старый» герб (ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 65, л. 9 об., 12). Он представлял собой щит, разделенный на четыре поля: в первом, червленом, изображался так называемый уширенный крест, второе и третье, золотые, пустые, в четвертом, зеленом, полумесяц (Постникова-Лосева М. М. Русское ювелирное искусство. М., 1974, с. 243). Именным указом от 28 ноября 1834 г. (ПСЗ-2, т. IX, № 7586) Костромской губернии было повелено принять этот герб. Однако в 1878 г. в числе 46 губернских и областных гербов костромской герб снова принял вид того, который пожаловала городу в 1767 г. Екатерина II (ПСЗ-2, т. L, № 58684). Правда, отдельные детали изменены (в рисунке XV в. корабль идет кормой вперед). Новую форму гербу придали в Гербовом отделении, где под руководством Кёне проводились «усовершенствования» гербов (ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 121, л. 35).)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15. д. 123, л. 1—2.)

    Выше уже отмечалось, что Николай I неоднократно выражал недовольство качеством составляемых гербов, замечая, что последние составляются «не по правилам геральдики». В 1851 г. царь дал указание «принять на будущее время за правило на гербах губерний, областей и губернских городов, кои впредь будут представляемы на высочайшее утверждение, изображать всегда императорскую корону; на гербах же городов уездных ставить ныне употребляемую подобными городами городскую корону. По усмотрению министра внутренних дел императорскую корону употреблять только тем уездным городам, кои отличаются от прочих обширностью населения и вообще своею значительностью в административном, торговом и историческом отношениях»*. Исполнение воли царя возлагалось на Департамент герольдии. Думается, что этот факт послужил еще одним толчком к усовершенствованию официального герботворчества, способствовал его обособлению в специальное Гербовое отделение при канцелярии Департамента герольдии.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15. д. 120, л, 1—1 об.)

    Одним из существенных препятствий для исполнения рисунков гербов в Герольдии являлось отсутствие в ней квалифицированных живописцев. В ведомстве, ответственном за составление дворянского гербовника, неоднократно дебатировался вопрос о том, можно ли поручать эту работу живописцам Герольдии. В 1846 г. вакантные должности художников в Герольдии не были заполнены*. В конце концов, Комитет министров принял решение в известной степени вопреки существующему закону: на вакантные должности живописцев в Департамент герольдии были приняты иностранцы, не имеющие права в обычном порядке вступать в гражданскую службу**. По отношению к ним была в виде исключения применена статья закона, по которой иностранные и русские подданные — художники и вообще сведущие в горнозаводском деле люди, по общим правилам не имеющие права вступить в государственную службу, принимались, однако, в горную службу. Объясняя это отступление от закона, правительственное постановление отмечало, что принималось во внимание, «с одной стороны, крайнее затруднение в отыскании опытных по этой части художников, а с другой, что от некомплекта художников, положенных по штату Департамента герольдии, остановилось изготовление значительного числа дипломов» и гербов.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15. д. 347, л. 1—5.)

    **(ПСЗ-2, т. XX, № 22629.)

    На вакантные должности живописцев были зачислены ганноверский подданный живописец А. Беземан и финляндский уроженец живописец О. Альтдорф. Представленные Беземаном и Альтдорфом образцы дипломных рисунков были признаны «совершенно удовлетворительными». Кроме того, подчеркивалось, что эти художники, отличаясь от других изяществом в живописи, имели перед остальными следующее преимущество: «занимаясь неоднократно отделкою гербов под руководством ученого геральдика Кёне, приобрели навык, необходимый для сего рода живописи». Из материалов, хранящихся в фонде Департамента герольдии, известна печальная судьба этих художников*. Они трудились над изготовлением рисунков городских и дворянских гербов и дипломов, однако вместо обещанных 400 руб. в год им платили 280 руб. По этому поводу художники подавали администрации многочисленные ежегодные рапорты, остававшиеся без положительного решения. В деле содержится слезное прошение вдовы Альтдорфа о помощи, так как после смерти мужа она осталась без средств к существованию. Департамент герольдии выделил ей на похороны мужа 25 руб. В 1867 г. старший художник Беземан в докладной записке, прося о назначении пенсии, сообщал, что проработал в Герольдии более 20 лет, потерял зрение и здоровье и не имеет никаких средств к существованию и сил для работы. Известна еще одна фамилия живописца Гербового отделения Департамента герольдии, который долгие годы трудился над рисованием городских гербов, — это Фадеев, назначенный на место умершего Альтдорфа. Работая в должности губернского секретаря, Фадеев выдержал в 1857 г. конкурс на место живописца Департамента герольдии. К 1861 г. художник Фадеев получал уже 600 руб. в год**. Кёне, управляющий Гербовым отделением, писал о Фадееве, что трудно найти в Европе другого художника, знающего и имеющего такой хороший геральдический вкус и исполняющего так художественно заказанные ему рисунки гербов***. Таковы были художественные силы, с которыми Кёне начинал свою деятельность в Гербовом отделении.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, oп. 15, Д. 6.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 54, д. 945.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 54, д. 938, л. 22.)

    Министр императорского двора Адлерберг, по протекции которого Кёне занял в 1857 г. должность «ученого геральдика», еще в июне 1856 г. объявил последнему волю царя и возложил на него «пересмотр всех губернских и прочих местных гербов Российской империи, с тем чтобы... представить проектные рисунки тем из сих гербов, кои по неправильности их составления требуют исправления или изменения»*. Менее чем через год Кёне доносил Адлербергу, что уже начал переделывать по правилам геральдики губернские и другие местные гербы. Основное внимание Кёне уделил унификации территориальных гербов в плане создания единой системы украшений гербовых щитов, а также в плане выработки единого, если так можно выразиться, идеологического элемента, объединяющего все гербы и в то же время четко разграничивающего их по значимости городов. Речь идет о короне как узаконенной части городового герба. Кёне разработал целую систему использования различных видов корон, венчающих городской гербовый щит: императорская корона применялась в гербах губерний и столиц, царская шапка в виде Мономаховой — в гербах древних русских городов, серебряная башенная корона с тремя зубцами — в гербах уездных городов и т. д.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 121, л. 1.)

    Что касается украшений, то Кёне предлагал избрать для них особые геральдические фигуры, означающие важность городов и занятие их жителей. К числу таких украшений вокруг гербовых щитов относились дубовые листы с Андреевской лентой — для губерний, Александровская лента с двумя золотыми молотками — для промышленных городов, Александровская лента с двумя золотыми колосьями — для городов, отличающихся земледелием и хлебной торговлей, Александровская лента с двумя золотыми якорями — для приморских городов и т. д.

    Кёне также обратил внимание на специфическую структуру российского городского герба. Он отмечал, что большая часть гербов городов разделена на две части, из которых верхняя изображает герб губернии, к которой принадлежит город, а нижняя — городской герб. По мнению Кёне, такое разделение щита употреблять нельзя, т. е. если щит разбитый (по геральдической терминологии) , то главный герб всегда находится в верхней половине, губернский же герб не является главным, он прибавление, а главный в данном случае — городской герб. Он рекомендовал согласно геральдическим правилам губернский герб располагать в вольной часта щита городского герба, вправо (в правом углу щита), а если она занята другой фигурой, принадлежащей к городскому гербу, то в вольной части, влево.

    Кёне считал необходимым при переходе того или иного города в новую губернию изменять прежний губернский герб в вольной части. Наконец, в случае необходимости изображения на различных предметах губернского герба он мог быть соединен с государственным гербом путем помещения его в щитке на груди двуглавого орла. Все эти соображения Кёне, касающиеся унификации территориальных гербов, были им оформлены в виде рапорта и поданы через Лдлерберга императору. Весьма скоро часть предложений законодательным путем была введена в практику территориального герботворчества (рис. 29). Описание корон и украшений гербов губерний, областей, градоначальств, городов и посадов было распубликовано в «Полном собрании законов»*.

    *(ПСЗ-2, т. XXXII, № 32037.)

    Рис. 29.
    Рис. 29. Гербы, утвержденные во второй половине XIX в. согласно проектам Б. Кёне (Звенигород)

    Рис. 29.
    Рис. 29. Гербы, утвержденные во второй половине XIX в. согласно проектам Б. Кёне (Коломна)

    Рис. 29.
    Рис. 29. Гербы, утвержденные во второй половине XIX в. согласно проектам Б. Кёне (Воронеж)

    Рис. 29.
    Рис. 29. Гербы, утвержденные во второй половине XIX в. согласно проектам Б. Кёне (Московская губерния)

    Рис. 29.
    Рис. 29. Гербы, утвержденные во второй половине XIX в. согласно проектам Б. Кёне (Кубанская область)

    Одновременно с предложением нововведений в городское герботворчество под руководством Кёне проводилась практическая работа по изготовлению гербов нового типа. Художник Фадеев изготовил 34 проекта различных гербов (губерний, градоначальств, губернских и уездных городов, заштатных городов и местечек), и с подробным описанием исправлений, которые Кёне счел нужным внести в гербы некоторых городов (Воронежа — убрал изображение двуглавого орла, Костромы — придал новый ракурс и форму изображению судна, Тульчина — исключил герб не существующего уже Брацлавского наместничества и т. д.), их рассматривал Сенат. Приняв без возражения предложенные проекты, Сенат постановил «поручить Гербовому отделению составить проекты остальным губернским и местным гербам»*. В связи с предполагавшимся тотальным пересмотром и переделкой городских гербов, составлением новых гербов на основании выработанного для России геральдического кодекса Гербовому отделению ордером министра юстиции от 15 июля 1859 г. было предписано приостановить дальнейшее изготовление городских гербов впредь до особого разрешения**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 121, л. 66 об.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 122, л. 2.)

    Присутствие Гербового отделения в составе трех человек под руководством Кёне незамедлительно приступило к пересмотру существовавших городских гербов. В первую очередь были пересмотрены основные территориальные гербы — главных городов губерний, областей и земель. Осенью 1858 г. управляющий Гербовым отделением Кёне представил герольдмейстеру рапорт, которым предлагал на рассмотрение: 1) 22 герба губерний, входивших в государственный герб, с коронами и украшениями, введенными указом от 4 июля 1857 г.; 2) гербы 34 губерний, пересмотренные и исправленные по правилам геральдики, с надлежащими коронами и украшениями; 3) 13 гербов областей и земель*. В дополнение к рапорту прилагалось описание 22 гербов, внесенных в государственный герб. Кёне объяснял некоторые изменения, внесенные им в изображения традиционных эмблем, с одной стороны, строя гербы по существующим геральдическим правилам, с другой — апеллируя к первоначальным изображениям эмблем на древних русских памятниках — печати Ивана IV, покровце трона Михаила Федоровича, тарелке Алексея Михайловича. В то же время он уточнял существующее описание гербов, называя фигуры согласно принятой в геральдике терминологии (например, владимирского льва, изображенного в Титулярнике 1672 г. с головой в профиль, он называл львиным леопардом, подчеркивая, что геральдика не допускает возможности считать такое изображение зверя львом; он перерисовал владимирского льва головой в фас; относительно геральдической фигуры в казанском гербе Кёне писал, что она неправильно названа змием, это не что иное, как дракон, змий в геральдике обозначается иначе; Кёне отмечал неточности, встречавшиеся в описании вятского, новгородского гербов, разностность изображений различных гербов, прежде всего московского).

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 121, л. 84—120.)

    Приступая к пересмотру по губерниям всей массы изображений городских гербов, Кёне потребовал через герольдмейстера предоставить в его распоряжение список всех существующих городов и посадов с разделением по губерниям и областям, список городов, имеющих утвержденные гербы, список городов и посадов, не имеющих гербов или гербы которых еще не утверждены. Одновременно встал вопрос о целесообразности присвоения гербов всем без исключения городам Российской империи. Центральный статистический комитет направил в Департамент герольдии Сената вместе со списком городов и посадов, у которых нет гербов, заявление, что длинный список российских городов, а также посадов и местечек, пользующихся некоторыми городскими правами, при тщательном пересмотре можно было бы сократить. Центральный статистический комитет со своей стороны предлагал из поименованных в предоставленном Департаменту герольдии списке городов давать гербы городам областным, всем уездным и окружным, так как они имеют важное административное значение. Что же касается городов заштатных или безуездных, а также посадов, то, по мнению комитета, можно бы отличить гербами только наиболее замечательные по торгово-промышленному развитию, по числу обитающих в них жителей или, наконец, по важным историческим событиям, совершившимся в них*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 121, л. 78, 83.)

    Неизвестно, прислушались ли к мнению Центрального статистического комитета в отношении ограничения городского герботворчества, но, судя по хранящимся в фонде Департамента герольдии документам, при активном участии Кёне были пересмотрены все ранее утвержденные территориальные гербы. В отдельных случаях Кёне предлагал заменить центральные фигуры гербов. Так, рассматривая гербы городов Архангельской губернии, Кёне нашел, что в гербе города Холмогоры не должен употребляться квадрант, помещенный в знак учрежденной там мореходной школы, как фигура негеральдическая. Кёне предлагал заменить прежний городской знак «говорящим» гербом — гора в три холма, а над ней — голова быка в знак того, что жители занимаются скотоводством*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 129.)

    Негеральдической фигурой Кёне считал прядильный станок в гербе города Богородска. Эта фигура была заменена шестью пустыми ромбами, и в таком виде новый герб города Богородска Московской губернии был утвержден в 1883 г.*. Возражение Кёне по этой же самой причине вызвало употребление в гербах городов такой фигуры, как рог изобилия. В гербе уездного города Новая Ладога по предложению Кёне два рога изобилия, как фигуры негеральдические, уступили место двум хлебным колосьям. С гербом города Харькова получилось сложнее: кадуцей и рог изобилия — основные фигуры харьковского герба, утвержденного в 1781 г., как не принадлежавшие к числу геральдических фигур, Кёне предложил заменить новыми. В гербе Харьковской губернии, описание которого зафиксировано правительственным постановлением от 5 июля 1878 г.**, видим изображение конской головы, звезду и две византийские монеты; конская голова означает конские заводы, находящиеся в губернии, звезда — университет, монеты — торговлю и богатство. Опубликовав новый герб Харьковской губернии, Департамент герольдии не сделал распоряжений о перемене губернского герба в тех городских гербах, где в верхней части гербового щита располагался герб губернии, поэтому городские гербы остались со старым гербом***. Этот факт, а также несогласие с новыми эмблемами вызвали ходатайство харьковского дворянства о замене губернского герба — о возвращении Харьковской губернии того герба, который ей пожаловала Екатерина II****. Ходатайство харьковского дворянства было в 1887 г. удовлетворено, однако к прежнему гербу были добавлены императорская корона и соответствующие украшения гербового щита. Подобные предложения о замене эмблем в городских гербах были сделаны Кёне и в других случаях.

    *(ПСЗ-3, т. VI, дополнение к т., № 1439а; реестр рисункам, принадлежащим к VI т., л. 23.)

    **(ПСЗ-2, т. L, № 58684.)

    ***(Илляшевич Л. В. Краткий очерк истории харьковского дворянства. Харьков, 1885, с. 120—121.)

    ****(ПСЗ-3, т. VII, № 4476.)

    Мы не знаем, какие геральдические пособия Кёне положил в основу своей герботворческой деятельности. В начале XIX в. на русском языке в России были изданы два геральдических справочника*. Однако, по-видимому, ни один из них не был использован, ибо в Герольдии их «никогда не находилось»**. Геральдический кодекс, составленный Бернгарди, был отправлен на отзыв в Академию наук. Оттуда был получен ответ, где сообщалось, что среди членов Академии нет достаточно сведущих в гербоведении, чтобы основательно обсудить геральдический кодекс, тем более что в случае одобрения последнего этот труд может принять силу закона. Академия считала правильным привлечь к обсуждению проекта «искусного практического гербоведца, хорошо знакомого с существующими при нашей герольдии правилами, обычаями и постановлениями, которого Академия не имеет в виду»***.

    *(Максимович — Амбодик Н. М. Емвлемы и символы избранные, на российский, латинский, французский, немецкий и аглицкий языки преложенные, прежде в Амстердаме, а ныне во граде Св. Петра напечатанные, умноженные и исправленные Нестором Максимовичем — Амбодиком. СПб., 1811; Гаттерер И. X. Начертание гербоведения/Пер. с немецкого Г. Мальгина. СПб., 1805.)

    **(Репинский Г. К. Указ. соч., с. 111.)

    ***(Репинский Г. К. Указ. соч., с. 111.)

    Кёне, заняв через несколько лет после этого место управляющего Гербовым отделением, немедленно представил записку, в которой сообщалось, что сочинение Бернгарди не подходит в качестве руководства по геральдике и что необходимо создать новое руководство по составлению гербов. Этот вопрос поднимался несколько раз на заседаниях присутствия Гербового отделения, обсуждался с герольдмейстером, докладывался министру юстиции*. В результате Кёне представил собственный проект правил составления гербов, гербовых дипломов и грамот с рисунками, который был принят правительством**. Собственно, это был не геральдический кодекс, выработанный «специально для России», за который так ратовал Кёне и руководство Департамента герольдии. Скорее, это были правила составления гербов на общих геральдических началах, принятых во всех европейских государствах (поворот геральдических фигур обязательно прямо или вправо, но не влево; гербы не должны содержать изображений паровых машин, пистолетов и других новейших предметов), а также программа действий в плане герботворчества на будущее. Например, по проекту предполагалось новое полное издание государственного гербовника, включающего государственные гербы, гербы императорской фамилии, территориальные гербы различных административных единиц, скомпонованные по иным признакам, чем это делалось ранее, дворянские гербы***. Всем этим планам Кёне не суждено было осуществиться, и вообще активный процесс пересмотра, переделки, изменения городских гербов но «выплеснулся» за пределы Департамента герольдии. Однако в связи с правительственными реформами и, в частности, с городской реформой 1870 г. и последующими постановлениями, касающимися внешних оформлений, введения должностных знаков и т. д., встал вопрос об унификации территориальных гербов.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 74; оп. 57, д. 375.)

    **(ПСЗ-2, т. XXXIV, № 34623.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 74.)

    Гербовое отделение должно было выработать и ввести в практику во всех городах империи единый вид городских гербов, что нельзя было осуществить без узаконения гербов губерний и областей, которым отводилось обязательное место в вольной части щита городского герба. В течение 1861—1874 гг. по представлению Гербового отделения были утверждены 12 губернских (в основном Царства Польского), 3 областных герба и 1 герб градоначальства. Указом от 5 июля 1878 г. опять-таки согласно проектам Гербового отделения Сенат ввел в действие 46 гербов губерний (35) и областей (11)*. Все эти гербы имели атрибуты (короны, украшения), утвержденные ранее. Они были опубликованы в 1880 г. в виде отдельного сборника**. Утверждение гербов проходило и в последующие годы. Так, в 1890 г. правительственным постановлением зафиксированы гербы Закаспийской, Ферганской и Самаркандской областей***.

    *(ПСЗ-2, т. L, № 58684.)

    **(Гербы губерний и областей Российской империи. СПб., 1880.)

    ***(ПСЗ-3, т. X, отд. 1, № 6568.)

    В 1879 г. возобновляется деятельность Гербового отделения по изготовлению гербов городов и посадов*. Несмотря на правительственные постановления об обязательности помещения герба города на должностных знаках городской администрации, на городской печати, многие города не имели официальных гербов. В 1890 г. согласно учету, проведенному Гербовым отделением, только в Европейской России насчитывалось 59 городов, у которых не было особых официальных знаков**. Гербовое отделение стремилось как-то ликвидировать пробелы в городском герботворчестве. В 1887 г. трудами сотрудников Гербового отделения было закончено составление «Сборника высочайше утвержденных городских и местных гербов». В отчете о работе Гербового отделения за 1881—1894 гг. управляющий А. П. Барсуков писал, что этот сборник в пяти объемистых книгах, включающий собранные из разных источников и расположенные в алфавитном порядке все когда-либо утвержденные в нашем государстве городские и местные гербы, помимо его использования для справок, послужит важным пособием для будущих составителей столь желанного гербовника городских гербов***.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 124, л. 2—4.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 126. л. 1.)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 64.)

    В плане составления новых городских гербов в этот период действия Гербового отделения следует рассматривать как вторичные, ибо проекты, как правило, составлялись на местах. Проекты гербов городов были присланы для Иваново-Вознесенска, Новоузенска, Луги, Николаевска Самарской губернии, для городов Семиреченской области, Туркестанского генерал-губернаторства и ряда среднеазиатских и дальневосточных городов.

    Некоторые города, например Усть-Сысольск, обращались в Департамент герольдии с просьбой прислать им жалованную грамоту с гербом согласно Городовому положению 1785 г., на что получили ответ, что последующее городское законодательство ничего не говорит о жалованной грамоте, поэтому городу надлежит пользоваться в обязательном порядке только гербом*.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 533.)

    Как первый опыт узаконения нового типа городских гербов следует отметить опубликование указа о видоизмененных гербах города Москвы и городов Московской губернии в 1883 г.* Хотя все эти гербы к концу XIX в. были утверждены, изображались на печатях городов, по новому постановлению они приобретали другой вид: в некоторых гербах менялись центральные фигуры, все в вольной части гербового щита приобретали герб Московской губернии, каждый городской герб получал соответствующие украшения. Городские гербы, созданные в конце XIX — начале XX в., как правило, имеют украшения вокруг щита и изображение губернского или областного герба в вольной части. Утвержденные ранее гербы не все имели данные атрибуты. В мае 1914 г. было принято постановление об обязательности для каждого городского герба помещать в вольной части губернский или областной герб, Гербовому отделению было запрещено выдавать копии гербов, рисунки которых отступали от этого правила**, однако полностью эти распоряжения Гербовое отделение выполнить не сумело.

    *(ПСЗ-3, т. VI, дополнение к т.. № 1439а.)

    **(ЦГИЛ Р, ф. 1343, оп. 15, д. 15.)

    Территориальные гербы в системе символов царской России

    Оценивая в целом территориальное герботворчество XIX в., прежде всего следует отметить в нем ярко выраженный характер государственного мероприятия, проводимого сверху. Департамент герольдии только во второй половине XIX в. получил право самому решать вопросы правильности составления гербов. До этого все изготовленные проекты представлялись на рассмотрение министра юстиции, несшего ответственность за правильность составления гербов*. Выше отмечалось, какую роль играло в развитии этого института Министерство внутренних дел, в частности контроль главы ведомства. Несмотря на то что проекты гербов в большинстве случаев присылались с мест, обязательность их присылки контролировалась правительственными органами, и ответственность за выполнение предписаний лежала на высших местных административных органах. Унифицирование территориальных гербов, мероприятия по проверке их наличия и обязательности утверждения верховной властью для каждого города Российской империи, которые проводились согласно правительственным установлениям Гербовым отделением, также свидетельствуют об определенной направленности в территориальном герботворчестве XIX в. Наконец, специфична атрибутика территориальных гербов, в которую включаются такие эмблемы, как двуглавый орел, корона, Александровские, Андреевские ленты и пр.

    *(ПСЗ-1, т. XXX, № 26232.)

    Общий характер атрибутики территориальных гербов соответствует утвердившейся в XIX в. в Российской империи системе знаков, санкционированных правительством. Сюда относятся государственные гербы (Большой, Средний и Малый государственные гербы, утвержденные в 1857 г., перерисованы и дополнены в 1882—1883 гг.)*, гербы членов императорской фамилии, гербы присоединенных земель, центральной фигурой которых являлся двуглавый орел, на груди его, в щитке, располагался герб этих земель (таков был, например, герб Царства Польского, о котором М. Гумовский пишет, что это был, скорее, русский герб, чем польский)**.

    *(ПСЗ-2, т. XXXII, № 31720; ПСЗ-3, т. II, № 1035, 1159; т. , № 1402.)

    **(Gumowski M. Herby miast polskich. Warszawa, 1960, s. 14.)

    Территориальные гербы в XIX в., таким образом, использовались государственной властью в системе знаков, выражающих основные принципы правительственной политики.

    Действительно, если проанализировать употребление территориальных гербов, наблюдающееся в XIX в., переориентировка местной геральдики (герб не «обслуживает» уже какой-то определенный пункт, а является знаком для выражения правительственной деятельности) становится особенно заметной.

    Представление об употреблении территориальных знаков дают указы и другие правительственные постановления, опубликованные в «Полном собрании законов Российской империи». Можно выделить несколько групп предметов, на которых в обязательном порядке помещался территориальный герб. Как известно, согласно Городовому положению герб города должен был помещаться на его печати. Это было первое постановление, реально предоставляющее возможность функционирования местному знаку в общегосударственном масштабе. Последующие аналогичные акты 1870 и 1892 гг. подтверждали право города иметь печать с городским гербом*.

    *(ПСЗ-2, т. XLV, № 48498, гл. 1, § 14; ПСЗ-3, т. XII, № 8707, гл. 1, п. 20.)

    В течение XIX в., кроме городских печатей, территориальный герб утвердился также: на знаках должностных лиц; на печатях различных организаций и лиц, занимающих определенные административные посты; на пуговицах, погонах должностных мундиров гражданских служб и на кокардах их головных уборов; на памятных медалях и жетонах; на флагах местных любительских и профессиональных организаций; на знаках, разграничивающих губернии.

    Служебное положение должностных лиц в Российской империи отличалось особым знаком, несущим изображение государственного или территориального герба. По-видимому, к подобным знакам намеревались обратиться еще в конце XV — начале XIX в.; во всяком случае в коллекции Государственного исторического музея (ГИМ, 93357/кп — 804281) хранится знак с надписью «4-й части: квартала надзиратель», в гербовом щите тверская эмблема, над щитом вензель Павла I под короной.

    Систематическое использование должностных знаков наблюдается во второй половине XIX в. (рис. 30). К числу первых относится знак мирового посредника, предназначенный для ношения на шее на цепи. На лицевой стороне знака изображен государственный герб с надписью «мировой посредник», на оборотной — «19 февраля 1861 г.»*. Государственный герб помещался и на знаках таких должностных лиц, как мировой судья**, городской судья, непременный член уездного по крестьянским делам присутствия***, земский начальник****, а также на знаках других должностных лиц. Территориальные гербы встречаются на знаках выборных от крестьян должностных лиц. Согласно указу «Об установлении особых знаков для должностных лиц из крестьян» губернский герб под короной изображался на знаках, учрежденных для волостного старшины и его помощника, для сельского старосты (на обороте знака вензелевое изображение имени царя и дата «19 февраля 1861 г.»)*****. Подобные знаки вводились в волостном и сельском управлении нерусского населения России******. Примыкают к ним по типу знаки сельского судьи, волостного судьи и волостного заседателя. На последних изменена лишь надпись, указывающая на название должности, а на оборотной стороне добавлена дата «12 июля 1889 г.»*******.

    *(ПСЗ-2, т. XXXVI, № 37068, 37174.)

    **(ПСЗ-2, т. XL, № 42846.)

    ***(ПСЗ-2, т. LIV, № 59185.)

    ****(ПСЗ-3, т. IX, № 6336.)

    *****(ПСЗ-2, т. XXXVI, № 37298.)

    ******(ПСЗ-2, т. XXXV, № 40416; т. ХLI, № 43573; ПСЗ-3, т. XIV, № 10333.)

    *******(ПСЗ-3, т. IX, № 6337; т. X, № 7205; т. XV, № 15880.)

    Рис. 3
    Рис. 30. Знаки должностных лиц второй половины XIX в. (волостного старшины, волостного судьи, сельского старосты, городского головы, базарного смотрителя)

    Городовое положение 1870 г. послужило отправным пунктом для введения в обиход знаков с городским гербом. Пункт 98 первой главы положения называл ряд должностей общественного городского управления, при исполнении которых вменялось в обязанность носить особые знаки: городские головы, члены городских управ, исполнительных комиссий, торговых депутаций, а также чины торговой и хозяйственной полиции*. Описание знака утверждалось законодательным актом: «...на середине лицевой стороны знака был изображен герб подлежащего городского поселения, с наименованием по краям оного должности лица, которое будет носить оный при отправлении служебных обязанностей, а на оборотной стороне знака было означено время утверждения Городового Положения»**. Впоследствии, после принятия Городового положения 1892 г., были введены знаки с городским гербом еще для ряда должностей городской администрации: агент оценочной комиссии, городской контролер по канализации и др. Регулярно пополнялись знаки различных городских полицейских чинов***.

    *(ПСЗ-2, т. XLV, № 48498.)

    **(ПСЗ-2, т. XLVI, № 49313.)

    ***(ПСЗ-3, т. , № 1419; т. XXIV, № 24799.)

    По использованию территориального герба знакам могут составить конкуренцию в количественном отношении только печати. Отсутствие конкретных узаконений о форме печати для различных ведомств, в частности для местных судебных органов, вызывало всевозможные спорные ситуации в применении и использовании печатей. Так, в 1832 г. виленский военный губернатор и исполняющий должность генерал-губернатора гродненского и белостоцкого обратился к министру юстиции за разъяснением, какие печати присутственных мест и должностных лиц могут употребляться в делопроизводстве во вверенных ему губерниях, отмечая, что повсеместно используются печати с польскими надписями*. Тогда же Министерство юстиции сделало запрос в Герольдию относительно изображения, помещаемого на печатях чиновников губернских и уездных судебных органов, а Герольдия в свою очередь обратилась за разъяснением к санкт-петербургскому губернскому прокурору. Последний ответил, что он лично употребляет печать с изображением двуглавого орла и с надписью: «Санктпетербургского губернского прокурора». Подобную печать употребляют и некоторые другие прокуроры, большая же их часть употребляют печати с изображением герба своей губернии и с надписью вокруг. Уездные стряпчие, по сведениям, сообщенным санкт-петербургским прокурором, пользуются печатями с двуглавым орлом, печатями мест, вверенных их надзору, а также партикулярными. По проекту Герольдии Сенат принял решение утвердить для губернских и областных прокуроров и стряпчих использование печатей губернского правления, а для уездных стряпчих — печать земского суда**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 57, д. 153, л. 5.)

    **(ПСЗ-2, т. V, № 6474.)

    Свод законов, казалось бы, внес ясность в вопрос о форме печатей присутственных мест. «Каждое присутственное место, — говорится в ст. 199 (изд. 1857 г.), — имеет свою печать с изображением губернского, уездного или другого герба по принадлежности и с надписанием звания того места»*. Тем не менее в Герольдию, в Министерство юстиции обращались представители различных ведомств за разъяснением относительно изменения надписей, деталей изображения и пр. Департаменту герольдии поручили подготовить рисунки печатей присутственных мест для распубликования. В 1883 г. рисунки печатей были утверждены**. XIX век дает множество печатей, на которых изображались городской или губернский гербы. Это печати должностных лиц и учреждений. Помимо упоминавшихся выше административных присутственных мест, печати с губернским гербом имели мировой посредник, уездпый мировой съезд, губернское по крестьянским делам присутствие***. Губернский и городской гербы изображались на печатях банков****, благотворительных обществ*****, больниц******, исправительных домов*******, попечительных советов********, карантинных правлений*********, сельскохозяйственных и экономических обществ********** и на других.

    *(Свод законов Российской империи, изд. 1857 г., т. II, ч. 1, ст. 199; изд. 1876 г., ст. 194; изд. 1882 г., ст. 144.)

    **(ПСЗ-3, т. , № 1401.)

    ***(ПСЗ-2, т. XXXVI, № 37177.)

    ****(ПСЗ-2, т. XV, № 16715; т. XIX, № 18311; т. XXI, № 19779; т. XXII, № 21067, 21662.)

    *****(ПСЗ-2, т. XV, № 17184.)

    ******(ПСЗ-2, т. XV, № 16660; т. XIX, № 18077.)

    *******(ПСЗ-2, т. XIV, № 11930.)

    ********(ПСЗ-2, т. VII, № 5668.)

    *********(ПСЗ-2, т. XVI, № 14614.)

    **********(ПСЗ-2, т. XV, № 13311; т. XV, № 16572.)

    Екатерина II ввела строгое соблюдение цветов мундиров гражданской службы в зависимости от территориального расположения губернии. К этому добавились в XIX в. многочисленные распоряжения, узаконившие гражданский мундир чинов различных центральных ведомств, а также местной администрации. В самом начале XIX в. правительственными распоряжениями о мундирах по гражданской части установлена форма для губернских чиновников, отличающаяся пуговицами с гербом каждой губернии*. Мундиры градоначальников украшались пуговицами с гербом города, управляемого ими**.

    *(ПСЗ-1, т. XXVII, № 20323; т. XLIV, ч. 2. Книга штатов, № 20032, 20159, 20636, 21144, 21182, 21263, 21397, 22055, 22100, 22128, 22138, 23159.)

    **(ПСЗ-1, т. XLIV, ч. 2. Книга штатов, № 24933.)

    В 1834 г. согласно Положению о гражданских мундирах* вид пуговиц был несколько изменен: цвет металла и изображение на них назначались по ведомствам. Пуговицы на мундирах чиновников, относящихся, например, к ведомству Министерства внутренних дел, Министерству юстиции, были украшены гербами губерний, в которых служили данные чиновники, у представителей высшей местной администрации на мундирных пуговицах герб изображался под императорской короной, под ним подписывалось название губернии. С соответствующими гербами губерний на пуговицах учреждались мундиры для учащихся училищ. В 1837 г. повторно предписывалось градоначальникам носить на мундирах пуговицы с гербом подведомственного им города**.

    *(ПСЗ-2, т. IX, № 6860.)

    **(ПСЗ-2, т. XII, № 10140.)

    Через несколько лет к форменной одежде гражданских чиновников и чинов полиции добавился еще один атрибут: на шапке, сверху над козырьком, прикреплялась металлическая по цвету пуговиц бляха с выштампованным присвоенным городу гербом*. В конце XIX — начале XX в. на форменных мундирах городских полицейских чинов, в частности речной полиции, городской герб при помощи шитья помещался на воротнике и обшлагах**, губернский и городской гербы в качестве наплечного знака изображались на мундирах чинов рыболовного и зверового надзора***.

    *(ПСЗ-2, т. XXXV, № 39313; ПСЗ-3, т. VII, № 4368.)

    **(ПСЗ-3, т. VI, № 3695.)

    ***(ПСЗ-3, т. XXIV, № 25340.)

    Во второй половине XIX в. чрезвычайно широкое распространение получили памятные медали и жетоны. Очень часто на таких медалях помещался вензель имени царствующего императора, а также основателя учреждения, чей юбилей отмечался. Как правило, присутствовал здесь и герб города, в котором находилось это учреждение, учебное заведение, общество и пр. Таковы, например, медаль в память 100-летнего юбилея 1-й Казанской гимназии*, медаль в память открытия Томского университета**, жетон в память 100-летия Тверской мужской гимназии***, жетон в память 75-летия учреждения дома призрения в Санкт-Петербурге**** и др. Памятными медалями и жетонами отмечались юбилеи городов Рязани (800-летие), Симбирска (250-летие), Крестец (столетие), Санкт-Петербурга (200-летие)*****.

    *(ПСЗ-2, т. XLII, № 45099.)

    **(ПСЗ-3, т. IX, № 5716.)

    ***(ПСЗ-3, т. XXVI, № 28699.)

    ****(ПСЗ-3, т. XXV, № 31222.)

    *****(ПСЗ-3, т. XV, № 12021; т. XV, № 15332; т. XX, № 22804, 22836, 22837.)

    Городские гербы изображались также на флагах судов спасательной службы, любительских обществ и организаций речной полиции*.

    *(ПСЗ-2, т. XLVI, № 50365; ПСЗ-3, т. IV, № 2165; т. V, № 2789, 3412; т. IX, № 6309; т. XIV, № 10835; т. XXX, № 32929.)

    Еще в самом начале XIX в. специальные правительственные распоряжения вводили территориальные гербы (губерний) в ранг разделительных знаков: прикрепленные к столбам, они отмечали границы губерний Российской империи*.

    *(ПСЗ-1, т. XXXIV, № 27180; ПСЗ-2, т. XXV, № 23851.)

    «Полное собрание законов Российской империи» очерчивает, таким образом, сферу использования в течение XIX — начала XX в. территориальных гербов. Думается, что опознавательно-отличительный характер герба как знака в совокупности с возможностью воплотить в нем зрительно воспринимаемую идею самодержавия сделали городской (губернский) герб своеобразным идеологическим орудием в руках правительства.

    Однако возможна следующая постановка вопроса: правительственные распоряжения и указы, зафиксированные в «Полном собрании законов Российской империи», рисуют официальную картину применения территориального знака, в частности городского герба, может быть, существовала другая, не отраженная в законодательных документах сфера применения городского герба, особого отношения к нему в самом городе как к символу городского самоуправления, знаку «городского гражданства»?

    Прямых свидетельств в пользу этого предположения у нас не имеется. Косвенные же данные говорят об обратном: предназначенный служить символом самоуправления города, его отличительным знаком, свидетельствующим о значимости города в общественной жизни, городской герб не выполнял эту функцию в XIX в.

    Если в начальный период официального введения в России в XV в. института городского герба последний как знак муниципальной автономии заслуживал внимания русского общества (известны примеры такого «уважительного» отношения к городскому знаку, как изображение его на флаге, вывешенном в общественных городских местах*, непременное описание городского герба в справочных изданиях, словарях**), то в течение XIX в. акцентирование внимания на гербе города постепенно тускнеет.

    *(Саратовский сборник: Материалы для изучения Саратовской губернии. Саратов, 1881, т. I, с. 27.)

    **(Щекатов А. Географический словарь Российского государства. М., 1801 (в предисловии автор особо отмечает, что в настоящее издание внесено то, чего в подобный словарь, изданный ранее, внесено не было, в частности губернские и уездные города с их историей, с присвоенными им гербами и прочими привилегиями; при описании каждого города в словаре указан его герб); Голицын И. А. Статистические таблицы Всероссийской империи, или физическое, политическое, статистическое начертание России. М., 1807 (в книге описаны, в частности, «разнствующие» гербы, т. е. отмечено, что некоторые города имеют по два герба); Волков Н. Подробное расписание Российской империи с обозначением всех губернских, уездных, заштатных городов, их расстояния от обеих столиц, числа жителей и пространства губернии, времени их основания и других исторических, етнографических и статистических достопримечательностей с присовокуплением главнейших трактов и верного Гербовника, составленное по новейшему разделению... Б. г., б. м. (В щите имеется монограмма Александра I).)

    Прямым доказательством данного положения являются ответы многих представителей городской администрации на вопросы центральных учреждений о местных гербах. В ответ на требование Герольдии о присылке ей копий с городских гербов и их описаний, разосланное в 1839 г., орловское дворянское собрание сообщило, что гербов городов Орловской губернии и их описаний ни дворянское собрание, ни губернское правление не имеют; Тверская, Весьегонская, Зубцовская городские думы «отозвались неимением» гербов*; очень многие губернские правления, вместо того чтобы затребовать копии рисунков гербов от самого города, поручали создать их губернскому землемеру, не зная, что гербы уже имелись (см. выше).

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 116, л. 6—7 об.)

    К числу косвенных доказательств, по нашему мнению, можно отнести отсутствие упоминаний о городском гербе в работах, посвященных конкретному городу, где приводятся всевозможные, включая исторические, сведения, т. е. в литературе краеведческого характера* («отчизноведение» — термин XIX в.); необязательность сообщения данных обо всех городских гербах, если речь идет в целом о губернии, епархии, некая выборочность в их приведении**, незнание и неточность описания эмблем в том случае, когда о городских гербах все-таки идет речь***. Равнодушие, безразличие, второстепенность сюжетики — все это объяснимо ввиду очевидности отсутствия восприятия городского герба как символа города.

    *(Приведу ряд названий подобных работ: Город Каргополь: Исторические сведения. Петрозаводск. 1892: Пахолков X. И. Город Вологда и окрестности. Вологда, 1896; Весе-ловский К. Город Вязники: История его, древности и статистика. Владимир, 1871; Город Владимир на Клязьме. Владимир, 1858; Яхонтов А. Город Зарайск в старину и ныне. Б. м., 1848; Веселовский Г. М. Город Острогожск (Воронежской губ.) и его уезд. Воронеж, 1867; Города по Волге, по Клязьме и в Московской губернии в половине XIX ст. Б. м., б. г.; Киссель Ф. История города Углича. Ярославль. 1844; и др. )

    **(В многотомном издании «Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами генерального штаба», отличающемся единообразием характера собранного и излагаемого материала, не наблюдается единообразия в описании территориальных гербов. Если по Воронежской губернии (сост. В. Михалевич. СПб.. 1862) приводится описание герба Воронежа и других уездных городов (по ПСЗ). то по Казанской губернии (сост. М. Ломтев. СПб.. 1861) подобного описания нет; по Костромской губернии (сост. Я. Крживоблоцкий. СПб., 1861) приводятся сведения только о губернском гербе и т. д.)

    ***(Пушкарев И. Краткое историческо-статистическое описание Санктпетербургской губернии. СПб., 1845 (гербы городов и уездов); Брусилов Н. Опыт описания Вологодской губернии. СПб., 1832, с. 18.)

    Думается, что отношение общества к городскому гербу служит отражением прежде всего его отношения к несостоявшемуся городскому самоуправлению, провозглашенному Городовым положением 1785 г. и не осуществленному в полной мере на практике. «Общее равнодушие к делам общественным», о котором пишет крупнейший дореволюционный исследователь правового положения русского города И. И. Дитятин*, явившееся следствием фактического состояния общественной автономии, обещанной правительством, а на деле вылившейся в XIX в. в усиление правительственной опеки, поглотившей зародыши самоуправления и автономии, вероятно, сказалось и на восприятии городским обществом идеи особого знака города. Идея городского герба как символа самоуправления, самостоятельности города потеряла в глазах общества свою привлекательность. Дитятин прямо пишет, что такие правительственные приманки, как награждение служащих по общественным выборам чинами, орденами, различными привилегиями, облачение их в мундиры, не имели успеха в преодолении «равнодушия» русского общества к делам городского устройства**. Характер приманки, каковой, по сути дела, явился факт узаконения городского герба, определил и значимость последнего в глазах горожан Российской империи.

    *(Дитятин И. И. Статьи по истории русского права, с. 39.)

    **(Дитятин И. И. Статьи по истории русского права, с. 235.)

    Нельзя также не учитывать того скептического отношения к различным знакам, титулам, гербам, званиям, которое возникло в общественной среде после Французской буржуазной революции. Несомненно, волна отрицания атрибутов феодального общества докатилась до России. В то время как официальная политика в отношении идеологии предусматривала насаждение всевозможных знаков отличия, к числу которых могут быть отнесены и территориальные гербы, воплощая в форме наглядной агитации идею самодержавия, идею самобытности России, отличия ее исторического пути от развития западноевропейских стран с их революциями, уничтожением старого, «незыблемого»*, общественное сознание не могло воспринять полностью эти идеи. Отражением подобного «невосприятия» служат появившиеся в печати отзывы представителей передовой общественной мысли России XIX в. на различные издания, посвященные символическим знакам. Это рецензии В. Г. Белинского** на книгу «Сердце человеческое есть храм Божий или жилище Сатаны, представлено для удобнейшего понятия в 10 фигурах (для поощрения и способствования к христианскому житию)» (СПб., 1822) и Н. Г. Чернышевского*** на книгу А. Б. Лакиера «Русская геральдика» (СПб., 1855). Идеи отрицания и борьбы со всем отживающим, неразумным, равно как и протест против идеологической правительственной концепции самобытности России, идеализации ее патриархального прошлого, явились основными побудительными причинами выступления этих представителей передовой русской интеллигенции против популяризации символов, знаков, гербов. Отметим, кстати, что Чернышевский направил огонь своей критики на дворянские гербы (городским гербам в книге Лакиера почти не уделено внимания), считая их предметом, не заслуживающим внимания, в противовес дворянско-охранительному направлению, господствовавшему в исторической литературе, несоразмерно выпячивавшей именно этот аспект.

    *(Окунь С. Б. Очерки истории Р: Вторая четверть XIX в. Л., 1957, с. 307.)

    **(Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М., 1953, т. , с. 77—80.)

    ***(Чернышевский Н. Г. Полн. собр. соч. М., 1949, т. II. с. 652—654.)

    Итак, в ХIХ в. процесс городского герботворчества продолжается. Исследование процесса в целом (изучение деятельности учреждения, в обязанность которого входило осуществление производства гербов, знакомство с принципами, согласпо которым в ХIХ в. составлялись городские гербы, рассмотрение моментов практического использования изображений территориальных гербов) позволяет отметить, что территориальное герботворчество в XIX в. носит ярко выраженный характер государственного мероприятия, проводимого сверху. Применение и использование территориальных гербов в Российской империи XIX в. показывают, что они вошли в систему самых различных знаков, функционирующих в государстве. Однако наметилась «переориентировка» местной геральдики, произошел как бы отход знака от предмета, который он должен обозначать; герб уже не «обслуживал» какой-то определенный территориальный пункт, а превратился в один из многочисленных элементов, из которых вырастала вся система разработанных правительством мер по укреплению его идейных позиций. Предназначенный служить символом самоуправления города, его отличительным знаком, свидетельствующим о значимости города в общественной жизни, городской герб не выполнял эту функцию в XIX в.

    Общий характер атрибутики территориальных гербов соответствует утвердившейся в Российской империи XIX в. системе знаков, санкционированных правительством. Главный акцент в ней делается на обязательное включение таких эмблем, как двуглавый орел, корона, Александровская, Андреевская ленты и пр., т. е. символов, выражающих правительственную идеологию, и прежде всего главенствующую идею самодержавия.

    Все эти моменты нацеливают на вывод, что территориальные гербы в XIX в. создавались прежде всего в интересах верховной государственной власти, являясь знаком, при помощи которого отражались и выражались принципы определенного направления в политике царизма.

    Символика российских городских гербов

    Во введении к настоящей работе было сформулировано определение герба. Понимая городской герб как знак города, мы тем самым усматриваем в нем способность указывать, замещать, сигнализировать, представлять город (основная функция знака — замещать, обозначать другое). В этом смысле понятие «герб города» идентично понятию «символ города»*. Считается, что символ выражает абстрактные идеи и понятия, он основан на договоренности, традициях, соглашениях людей; созданный человеком, символ обычно не имеет естественной связи с символизируемым предметом ни по происхождению, ни по материалу, ни по функциям**. И в то же время было бы неверным делать из вышесказанного заключение, что всякий символ только субъективен, что он лишь условно обозначает действительность, а не отражает ее.

    *(Соотношение между терминами «знак» и «символ» неоднократно рассматривалось в научной философской литературе. Всестороннему анализу понятия «знак» и «символ» подвергнуты, в частности, А. Ф. Лосевым. Выстраивая стройную научную систему доказательств неоднозначности этих терминов, подчеркивая, что между знаком и символом существует масса промежуточных звеньев, Лосев между тем в качестве одного из отправных моментов выдвигает положение, что «в науке эти термины, безусловно, являются прямыми конкурентами», «среди разного рода значений термина „знак" встречается также и символическое значение, так что „знак" уже ничем не отличается от „символа"...» (Лосев А. Ф. Проблема символа и реалистическое искусство. М., 1976, с. 68-69).)

    **(Уваров Л. В. Символизация в познании. Минск, 1971, с. 8.)

    Как известно, В. И. Ленин подверг уничтожающей критике так называемую теорию иероглифов, разделяемую и поддерживаемую Г. В. Плехановым, согласно которой ощущения и представления человека не являются отражением реально существующих вещей, а лишь условными субъективными знаками (символами, иероглифами), не дающими никакого представления о материальном мире*. Таким образом, по этой теории символ характеризовался только как субъективная категория, которая ничего не дает и не может быть использована для познания объективной реальности.

    *(См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 244—251.)

    Ленин подошел к раскрытию понятия «символ» с научных позиций материалистической теории отражения. Дав замечательное определение ощущения как субъективного образа объективного мира, он подчеркнул, что не иначе как из ощущений возникают мысленные изображения или отображения вещей. Ленин тем самым в понятие «идеальное», в продукт сознания, мышления, каким как будто являлся символ, привнес материалистическую основу. Показывая отличие материалистической теории познания от махизма, Ленин писал: «...Мах признает здесь прямо, что вещи или тела суть комплексы ощущений, и что он вполне отчетливо противопоставляет свою философскую точку зрения противоположной теории, по которой ощущения суть „символы" вещей (точнее было бы сказать: образы или отображения вещей). Эта последняя теория есть философский материализм»*.

    *(См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 18, с. 34.)

    Ленин, как видим, пользуется термином «символ», он не отвергает символ в принципе, замечая, что против символов вообще ничего иметь нельзя. Однако в понятие «символ» Лениным вкладывается иной смысл: символ предстает уже в качестве важного средства и орудия познания объективной реальности.

    Руководствуясь ленинским учением, отрицающим абсолютизирование знаков, символов, субъективизм в их понимании, советские ученые дают вполне конкретное материалистическое определение символа*, четко фиксируя его суть: отражение, функция действительности. Подчеркивается, что в символе обнаруживается структурное сходство между его элементами и элементами символизируемого содержания, другими словами, уже во внешней форме его содержится представление, которое он символизирует. «За элементами понятий, выраженных в словах, стоят чувственные ассоциации. Они как бы проецируют понятие на наиболее «подходящие» чувственные образы и тем самым помогают сформировать символ», — так объясняет принцип создания символа советский философ Л. В. Уваров**.

    *(См. об этом: Лосев А. Ф. Указ. соч., с. 323 и далее.)

    **(Уваров Л. В. Указ. соч., с. 14, 15.)

    Материалистическое понимание символа, утвердившееся в советской науке, не означает всесторонней исследованности этого понятия, полного раскрытия его различных смысловых функций. Лосевым проведен исчерпывающий анализ понятия «символ» как литературоведческой и искусствоведческой категории. Автор подчеркивает, что символика существует в бесконечно разнообразных видах и в принципе возможны самые различные анализы символа.

    В настоящей главе делается попытка рассмотреть российские городские гербы с точки зрения городского символа. Автор не претендует на теоретическое построение, применимое по отношению к городским знакам как определенной категории символов. Для этого потребовалось бы проанализировать огромную массу изображений западноевропейских городских гербов, что автор пока сделать не может. Однако исследование российских городских гербов с точки зрения их символики, формирования последней, эволюции, отражения в ней идей и принципов, господствующих в обществе, отражение самого города в качестве символизируемого объекта — все эти вопросы, которые лишь отчасти затрагивались в отечественной литературе, требуют, на наш взгляд, более тщательного рассмотрения, чем это делалось ранее, так как в конечном итоге решение их позволит правильно подойти к гербу как к историческому источнику.

    Нередко по отношению к гербу города наряду с терминами «знак», «символ» употребляется понятие «эмблема». Исходя из существующего определения этого понятия*, при условии уточнения, касающегося правил составления эмблемы-герба, формирующегося согласно геральдическим канонам, а также имея в виду социально обусловленную сущность герба, применение термина «эмблема» для герба кажется вполне оправданным. Однако эмблемой обычно называют также изображение или фигуру, помещенную в гербовом щите**, являющуюся основополагающей в гербе. В данной главе термин «эмблема» употребляется в этом втором значении.

    *(Наиболее удачное, по нашему мнению, определение понятия эмблемы дано Лосевым: «Эмблема есть точно фиксированный, конвенциональный, но, несмотря на свою условность, вполне общепризнанный знак как самого широкого, так и самого узкого значения». В соотношении с символом — «всякая эмблема есть символ, но отнюдь не всякий символ есть эмблема» (Лосев А. Ф. Указ. соч., с. 148—149).)

    **(Лукомский В. К., Типолът Н. А. Русская геральдика. Пг., 1915, с. 3.)

    Исследуя весь комплекс эмблем, зафиксированных в городских гербах Российской империи, мы придерживались прежде всего двух основных положений: 1) эмблемы необходимо «поставить» в определенную историческую эпоху, 2) помнить, что эпоха влияла на создание, трактовку, форму эмблемы*.

    *(Этот аспект подчеркивается Лосевым: «Едва ли требует доказательства, что все реальные символы существуют только в истории, все несут на себе отпечаток эпохи, классового или сословного происхождения... История символа... ясно обнаруживает всю невозможность чистой символики в ее отвлеченном виде...» (Лосев А. Ф. Указ. соч.. с. 226).)

    Символика эмблем XVI в.

    Впервые российские городские эмблемы были классифицированы П. П. Винклером, который пытался положить в основу своей классификации хронологический принцип: «Городские гербы по своему происхождению делятся на две существенно различающиеся одна от другой группы. Первую составляют гербы городов старых (курсив мой. — Н. С. )..., а вторую — гербы городов, учрежденных в последующее время»*. Он считал, что гербы первой группы образовались из областных печатей, которым были приданы геральдические атрибуты.

    *(Винклер П. П. фон. Гербы городов, губерний, областей и посадов, внесенные в «Полное собрание законов Российской империи за 1649—1900 гг.» СПб., 1900, с. I.)

    При анализе рисунков и описаний гербов, помещенных в книге Винклера, однако, выясняется, что термин «старый» не только применен им к городам, чьи печати нам известны, но и охватывает более широкий круг городов. Что же входит в понятие «старый» герб? Насколько стары «старые» гербы? Анализ происхождения и время появления эмблем «старых» гербов помогут ответить на эти вопросы. Термин «старый» герб возник в начале работы по массовому составлению гербов. Все города, рисунки гербов которых были в какой-либо форме учтены к этому времени в Герольдмейстерской конторе, получили «старый» герб. Как правило, для «старых» гербов характерно отсутствие в щите наместнического герба.

    Наиболее старыми можно назвать городские эмблемы, возникшие до XV в., т. е. до создания петровской символики. Впрочем, городскими их можно назвать только условно. Эмблемы, о которых пойдет речь ниже, ассоциировались в XVI—XVII вв. не с городами, а с землями и областями, составлявшими царский титул. 33 эмблемы зафиксированы в самом конце XVII в. — они изображены на рисунке, помещенном в дневнике И. Г. Корба. Из них 20 соответствуют реально существовавшим к тому времени в составе Русского государства городам. Из этих 33 эмблем в XVI в. существовали 22 эмблемы, причем городских (впоследствии ставших городскими) — 16.

    Изначальным моментом появления 16 эмблем, впоследствии вошедших в состав городских гербов, явилось изображение последних на государственной печати Ивана IV. Время ее создания — 70-е годы XVI в. К этому моменту из 27 эмблем, изображенных на лицевой и оборотной ее сторонах, с уверенностью можно говорить о существовании следующих: двуглавого орла*, всадника, поражающего копьем дракона (в щитке на груди орла на лицевой стороне печати), единорога (на груди орла на оборотной стороне печати), а также трех прибалтийских эмблем и одной литовской. Основные эмблемы печати исследованы в упомянутой нами работе Штёкля, а также в ряде других работ**. Исследователи отмечают многовековое (ко времени Ивана IV) существование эмблемы двуглавого орла и всадника, поражающего копьем дракона. Единорог в качестве государственной эмблемы известен при Иване III***, но еще в XIV в. он использовался в качестве сюжета изобразительного искусства****. Б. Кене отмечал, что три прибалтийских геоба не соответствуют надписям, их окружающим*****. Штекль определил, что внутри круговой надписи «Печать магистра Лифлянския земли» находится фамильный герб Фюрстенберга, предпоследнего магистра Ордена, «печать арфибископа рижскаго» не является его печатью, а представляет собой изображение, существовавшее на рижских шиллингах XVI в., наконец, «печать города Ревале» — ото изображение печати города Вендена******.

    *(Двуглавый орел обычно изображался на печатях русских государей с короной на каждой из двух голов (при Михаиле Федоровиче появилась над головами орла третья корона) ; в данном случае одна корона венчает обе головы. В этом факте Г. Штёкль видит западноевропейское влияние (Stökl G. Testament und Siegel Ivans IV. — In: Abhandlungen der Rheinisch-Westfalischen Akademie der Wissenschaften. Opladen, 1972, Bd. 48, S. 46).)

    **(Alef G. The Adoption of the Muscovite Two-Headed Eagle: a Discordant View. — In: Speculum, 1966, v. 41, N 1; Соболева Н. А. О методике изучения сфрагистического материала XV—XV вв.: (Историографические заметки). — В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1976, вып. V; Спасский И. Г. Монетное и монетовидное золото в Московском государстве и первые золотые Ивана . — Там же.)

    ***(Спасский И. Г. Монетное и монетовидное золото, с. 115—118.)

    ****(Воронин Н. Н., Лазарев В. Н. Искусство среднерусских княжеств X—XV вв. — В кн.: История русского искусства. М., 1955, т. , с. 17.)

    *****(Koehne В. Notice sur les sceaux et les armoiries de la Russie. Berlin, 1861, p. 12—14.)

    ******(Stоkl G. Op. cit., S. 59—60.)

    Внутри круговой надписи «Печать полотцкая» изображены «колюмны», «Гедиминовы столбы» — эмблема, встречающаяся на монетах Литовского великого княжества еще в XIV в. Полоцк, завоеванный Иваном IV, ко времени изготовления нашей печати воспринимался русскими как «литовский город», о чем сообщается и в летописи*. Таким образом, применение сугубо литовской эмблемы в данном случае не должно удивлять. Неточность в употреблении эмблем присоединенных земель или земель, которые Иван IV намеревался присоединить, в частности городов Ревеля и Риги (известно, что существовали подлинные их эмблемы), свидетельствует о том, что в данном случае эта подлинность не имела для создателей печати особого значения, важен был сам замысел — показать единство (и количество) земель, объединенных под эгидой московского государя. Общая оценка символики данной печати уже фигурировала в литературе: областные печати сориентированы на центр (даже головы животных повернуты в одну сторону — к центру, к символу вышестоящей власти). Отмечалось, что сам принцип данного построения печати типичен для государственных печатей многих западноевропейских стран: медальоны с изображением гербов земель, входивших в состав государства, помещались вокруг общегосударственной эмблемы**. Однако символика большинства эмблем все еще остается неразгаданной. Существенное значение имеет хронологический момент: когда появились печати с подобными эмблемами? В литературе высказывалось мнение, что такие печати, как новгородская, псковская, казанская, существовали до возникновения государственной печати Ивана IV. Особенно это подчеркивалось в отношении Пскова и Новгорода.

    *(ПСРЛ. M., 1965, т. 13, с 302.)

    **(Stоkl G. Op. cit., S. 52; Соболева H. А. Российская городская геральдика. — Вопросы истории, 1976, № 3, с. 53.)

    Эмблемы новгородской печати — вечевая степень с лежащим на ней жезлом (посохом), представленные на печати Ивана IV, рассматривались в дореволюционной и советской литературе как символы новгородской аристократической республики, известные уже в XV в. Н. Г. Порфиридов убедительно показал, что печати с данными эмблемами принадлежали не Новгороду периода независимости, а новгородским воеводам, московским наместникам конца XVI—XVII в. Это были «государевы» печати. Относительно якобы «республиканских» эмблем Новгорода Порфиридов заключает, что степень и жезл (посох) не являются узкоместными новгородскими эмблемами. «В древнерусской символике, — пишет автор, — они искони были символами и эмблемами власти вообще, в первую очередь княжеской и царской»*. Выводы Порфиридова заключают в себе очень важный для нашего разбора эмблем момент: действия центральной власти в отношении создания новгородской эмблемы были исходными. Появившаяся в 1565 г.**, зафиксированная несколько позднее в большой государственной печати данная эмблема затем могла продолжать существование в качестве изображения на печатях новгородских воевод.

    *(Порфиридов Н. Г. Новгородская «вечевая» печать. — В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Л., 1969, вып. II; с. 194. В этой статье приводится литература, посвященная изучению вопроса о новгородской печати.)

    **(ПСРЛ, т. 13, с. 398.)

    Псковская печать с изображением «барса» и с надписью: «Печать господарьства Псковского», по утверждению А. Б. Лакиера, «рано образовалась»*. Н. П. Лихачев показал, что псковские печати данного вида относятся к XVI в.** Он идентифицировал псковского «барса» с новгородским «лютым зверем», как теперь принято считать, львом***. Лихачев, подмечая условность названия зверя, изображенного на псковских печатях, барсом, пишет, что «ни в Новгороде, ни в Пскове не было знатоков геральдики, которые соображались бы с правилами западноевропейской геральдики, составляя рисунок для монеты или печати. Изображение "лютого зверя" имеет некоторую историю, а печать с "барсом" сама по себе — явление позднее»****. Если это явление XVI в., то не следует ли его приблизить к моменту создания государственной печати и считать, что на псковскую печать эмблема попала оттуда, а не наоборот? Изображение зверя — эмблемы Пскова на печати Ивана IV не имеет особых признаков, которые позволили бы видеть в нем барса. Хищный зверь в окружении надписи «Печать псковская» в XVII в. назван рысью. Возможно, на печати Пскова, известной в XVI в., также должна была быть рысь. Надо отметить, что звери, рыбы, птица, изображенные на оттиске печати Ивана IV, трудно поддаются идентификации. До сих пор же в литературе употреблялся даже не оттиск печати, а рисунок, сделанный с этого оттиска, где по воле художника зверям, рыбам и птице были приданы более определенные черты, иногда не соответствующие подлинному изображению, и исследователи, имевшие перед глазами этот рисунок, а не фотографию оттиска печати, интерпретировали животных по своему усмотрению.

    *(Лакиер А. Б. Русская геральдика. СПб., 1855, с. 157—158.)

    **(Лихачев Н. П. Печати Пскова. — Советская археология, 1900, № 3, с. 231; см. также: Янин В. Л. Вислые печати Пскова. — Там же, вклейка, рис. 1.)

    Рис.1.
    Рис.1. Государственная печать Ивана : а — лицевая сторона; б — оборотная сторона

    ***(Клейненберг И. Э. «Лютый зверь» на печатях Великого Новгорода XV в. — В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины, вып. II, с. 176—190.)

    ****(Лихачев Н. П. Указ. соч., с. 230.)

    Наряду с новгородской и псковской печатями к числу известных в XVI в. относится казанская. Однако еще Лакиер писал, что она была получена Казанью от русского правительства*. Известно, что в употреблении у казанских воевод печать с изображением коронованного дракона зафиксирована в 1596, 1637 и 1693 гг.** Таким образом, имеются основания начальным моментом возникновения эмблемы, утвердившейся в качестве казанской, считать появление последней на государственной печати Ивана IV.

    *(Лакиер А. Б. Указ. соч., с. 160.)

    **(Снимки древних русских печатей государственных, царских, областных, городских, присутственных мест и частных лиц. М., 1882, вып. 1, табл. 64. (Далее: Снимки); Сборник снимков древних печатей, приложенных к грамотам и другим юридическим актам, хранящимся в Московском архиве Министерства юстиции, сост. П. Ивановым. М., 1858, табл. X, 135; табл. XIX, 301. (Далее: Сб. снимков).)

    Возникновение эмблем (по крайней мере их абсолютного большинства), за исключением перечисленных мной прибалтийских, литовской, общегосударственных, синхронно с созданием государственной печати Ивана IV — эта мысль подчеркивается рядом исследователей*. В литературе существует также тенденция к усматриванию древности корней некоторых гербов, стремление вывести происхождение эмблем из местных традиций**. Сразу оговорюсь, что данную версию происхождения эмблем или, точнее, некоторых эмблем, изображенных на печати Ивана IV, отрицать не буду, например казанской, дракон которой, несомненно, связан с татарской легендой об основании Казани вошедшей в русское сочинение Казанский летописец. В этом памятнике, созданном, как предполагают, в 1564—1565 гг.***, т. е. близко по времени с предполагаемой датой создания государственной печати Ивана IV, содержатся сведения о том, что с Казанью связано представление о чудовище — змее, об изгнании его по приказанию царя Саина Болгарского, о сожжении бывшего змеиного жилища. Эта легенда как бы проецируется на дальнейшие действия реальных казанских ханов: «яко же преже сего на том месте вогнездися змий лют и токовище их, и воцарися во граде скверный царь...»; «быти от того (от сожжения змеиного логова. — Н. С.) велику смраду змиину по всей земли той, и проливающе впредь хотяще быти от окаяннаго царя злое содеяние проклятия его веры срацынския»****.

    *(Тройницкий С. Н. О гербе смоленском. — Известия Российской Академии истории материальной культуры, Пг., 1921, т. 1, с. 349; Stоkl G. Op. cit., S. 54.)

    **(Арциховский А. В. Древнерусские областные гербы. — Учен. зап. МГУ, 1946, вып. 93, История, кн. 1.)

    ***(Казанская история. М.; Л., 1954, с. 3.)

    ****(Казанская история. М.; Л., 1954, с. 47—48.)

    Если принять во внимание, что в русских литературных памятниках и изобразительном искусстве фигурировал с давних пор образ чудовищного змея (аспида, василиска — в буквальном переводе «царек», дракона) в качестве врага, а в данном случае это был конкретный враг — царь казанский, то идейно-образное выражение присоединенного Казанского ханства в виде дракона с короной на голове (корона — всегда олицетворение царя, царства, словом, высшей власти) — прекрасный символ, ассоциирующийся с Казанью, символ, в котором воплотилось представление создателей данной эмблемы о конкретном понятии, о Казанском царстве. В основе структуры этого символа — знание подлинных (или легендарных) фактов, зафиксированных к моменту создания символа в письменном памятнике или устной традицией.

    Возможно, что подобные ассоциации могли возникнуть у создателей государственной печати Ивана IV в отношении псковской эмблемы, которая могла быть «состроена» в соответствии с изображением, встречающимся на более ранних, чем печать, псковских монетах. С уверенностью это можно было бы утверждать только в том случае, если бы удалось идентифицировать зверя псковских монет и «Печати господарьства Псковского».

    У исследовавшего печать Ивана IV Штёкля вызывает недоумение присутствие среди эмблем Булгарской, ибо Булгария еще в XV в. вошла в состав Казанского ханства, растворилась в нем и как самостоятельная область в середине XVI в. не существовала. Не зафиксирована памятниками и ее печать (эмблема), изображающая идущего хищного зверя. Однако в том же Казанском летописце читаем о Булгарии: «и наведе (царь казанский. — Н. С.) из-за Камы реки язык лют и поган, болгарскую чернь со князи их и со старейшинами и многу ему сущу, ибо подобну суровством и обычаем злым, песьим главам, самоедом»*. Исходя из существующей литературной характеристики булгар, можно допустить и возникновение ассоциации их с хищным зверем.

    *(Казанская история. М.; Л., 1954, с. 48.)

    Аналогичные литературные свидетельства, на которые можно было бы опереться при расшифровке других эмблем печати Ивана IV, найти пока не удалось. Так, трудно объяснить рязанскую эмблему (конь), тверскую (медведь), астраханскую (волк, пес), ростовскую (птица). До настоящего времени не было высказано более или менее аргументированного мнения по поводу того, почему на государственной печати Ивана IV изображены «Печать велiкаго княжества Смоленского» в виде трона с царской шапкой на сиденье, «Печать ярославская»— в виде рыбы, а «Печать великаго княжества Тверского» - в виде медведя. Объяснение — «перепутанность эмблем» может относиться к последующему времени, когда, скажем, тверскую печать «перепутали» со смоленской (тверская эмблема в XVII в. представляла собой трон, на котором лежала корона) или пермскую — с тверской. Но только что созданные эмблемы, естественно, ни с чем перепутаны быть не могли, и исследование самых старых эмблем, по-видимому, должно исходить из первоначального их состояния.

    Возникновение вятской эмблемы в виде лука со стрелой, нижегородской — в виде оленя (лося) обосновывалось существовавшими некогда в этих местах соответствующими культами. В принципе подобное соотношение возможно при сохранении преемственности символики на протяжении ряда столетий, зафиксированной материальными или письменными памятниками, а может быть, и фольклором, однако в данном случае ничего конкретного о преемственности символов сказать нельзя.

    В целом, несмотря на исключительную заманчивость, теория местных традиций как исходного момента в формировании комплекса эмблем, сгруппированных на лицевой и оборотной сторонах русской государственной печати XVI в., кажется довольно гипотетичной. Последнее позволяет, на наш взгляд, искать и другие возможные подходы к восприятию соотношения и объяснению символики фигур уникальной печати.

    Один из возможных подходов — квалификация печати как памятника изобразительного искусства (процесс изготовления печати предполагает первоначальное создание рисунка, по которому резалась матрица), созданного в определенный исторический момент. Изобразительная сторона не только ставит печать в ряд произведений изобразительного искусства XVI в., но и позволяет выявить в ней присущие этому искусству черты: церковный символизм, сильное звучание догматической и морализующей темы*, которые соответствовали идейной направленности искусства 40—70-х годов XVI в., призванного «подкрепить, обосновать, прославить правление и деяния первого „венчанного самодержца", вступившего на престол централизованного государства Русского»**, взаимосвязь различных форм изобразительного искусства (например, миниатюры и монументальной живописи)***, единство сюжетов изобразительного искусства и литературных и пр.

    *(Мнева Н. Е. Московская живопись XVI в. — В кн.: История русского искусства. М., 1955, т. II, с. 542; Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы. Л., 1971, с. 184.)

    **(Подобедова О. И. Московская школа живописи при Иване IV. М., 1972, с. 5.)

    ***(Подобедова О. И. Московская школа живописи при Иване IV. М., 1972, с. 167.)

    Характерная черта композиции рисунка, если абстрагироваться от последующего пластического его выражения, — расположение отдельных эмблем вокруг одной, центральной. Уже Штёкль, рассматривая печать Ивана IV в этом аспекте, подчеркивал, что русским был знаком принцип отдельных изображений вокруг центральной фигуры — это принцип «клейм» на «житийных» иконах*. При кажущейся общности структуры взаимозависимость «клейм» и центрального изображения «житийных» икон и печати Ивана IV различна по своей сути. В «житийных» иконах идейное содержание клейм — рассказ о жизни святого, иллюстрация, в которой отсутствует подчиненность господствующему началу, воплощенному в центральном образе композиции. Принцип же, ясно уловимый в композиции печати, — соотношение господствующего начала центрального изображения и подчиненности «клейм», окружающих его. Этот принцип известен русской иконописи. С подобной композицией нас знакомит икона середины XV в. новгородской школы «Страшный суд»**, где в круге поясное изображение Саваофа сопровождается восемью меньшими кругами с изображением серафимов и символов евангелистов***. На знаменитой иконе новгородской школы середины XVI в. «Премудрость созда себе храм» также изображен радужный круг, внутри которого заключена символико-аллегорическая фигура «Софии» — «Премудрости божьей», вокруг в круглых клеймах — чины ангельские и символы евангелистов****.

    *(Stоkl G. Op. cit., S. 54.)

    **(Антонова В. И., Мнева Н. Е. Каталог древнерусской живописи. М., 1953, т. I, № 64, с. 121, табл. 72.)

    ***(Подобную композицию встречаем на другой иконе новгородской школы второй половины XVI в. (Там же. М., 1963, т. II, № 381, с. 36, табл. 10).)

    ****(Мнева Н. Е. Местные школы живописи XVI в. —В кн.: История русского искусства, т. , с. 588—589; Антонова В. И., Мнева Н. Е. Указ. соч., т. II, № 365, с. 25, табл. 3.)

    В светском монументальном искусство подобная композиция находит себе место в росписи Золотой палаты Кремлевского дворца*. Принцип концентрических кругов с заключенными в них фигурами, олицетворяющими главенствующее и единодержавное начало (например, Иисуса Христа в образе Эммануила), которые находятся в окружении других фигур, воплощающих зависимость, подчинение этому центральному образу, и композиция государственной печати Ивана IV исключительно близки по стилю**. На печати Ивана IV (как на лицевой, так и на оборотной сторонах) мы наблюдаем в центральном образе то же олицетворение всесилия, главенства и единодержавия. Фигуры, окружающие его, не самостоятельны, а подчинены этому главенствующему началу.

    *(Изображение реконструкции росписи, сделанной согласно сохранившемуся описанию, имеется в книге О. И. Подобедовой «Московская школа живописи при Иване IV».)

    **(Употребляю это слово, исходя из определения понятия "стиль" данного Д. С. Лихачевым: «Стиль не только форма языка, но это объединяющий эстетический принцип структуры всего содержания и всей формы произведения» (Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы, с. 36).)

    Исследователи неоднократно отмечали, что в композиции росписи Золотой палаты все было подчинено сложному иносказательному языку, разнообразные религиозно-догматические представления и морализующие сюжеты были воплощены в фигурах людей и зверей*. Символические изображения нередко сопровождались пояснительно-назидательными надписями. Аллегорические женские фигуры представляли добродетели и пороки, атрибуты их являлись образным дополнением к сопутствующим надписям: правда — женская фигура с весами, безумие, бешенство представлено в виде кентавра, разум — фигура с книгой. В целом живопись Золотой палаты декларировала «уверенность в необходимости некоей общей религиозно-догматической и политической системы»**. Пронизывающая композицию идея государственности переплеталась с идеями назидательно-морализующего плана. Эти идеи доводились до зрителя при помощи комплекса образов, символов, известных и понятных зрителю, ибо они были воплощены в формах, выбор которых был продиктован заботой о читаемости. Восприятие данных форм зрителем обуславливалось его мировоззрением, по преимуществу теологическим, сформированным под влиянием господствующих в средневековом обществе идей, находящих выражение в литературе и изобразительном искусстве. Изобразительное искусство использовало в основном библейские образы, хотя имелись и существенные дополнения в виде действующих лиц физиологической саги, а также аллегорических фигур, заимствованных, по всей вероятности, из специальных эмблемников западноевропейского происхождения***.

    *(Мнева Н. Е. Московская живопись XVI в., с. 570; Подобедова О. И. Московская школа живописи, с. 64.)

    **(Подобедова О. И. Московская школа живописи, с. 60.)

    ***(На эту мысль наводит, в частности, использование в росписи Золотой палаты аллегорических изображений человеческих пороков и добродетелей, составляющих так называемое зеркало морали — одну из частей «Всеобъемлющего зеркала», изобретенного французскими средневековыми схоластами, перенесшими в мир сознания и разграничившими в определенном порядке все явления жизни. Подобная трактовка пороков и добродетелей в виде женских фигур с соответствующими атрибутами встречается в западноевропейском изобразительном искусстве (M&##226;le E. Art et artistes du moyen &##226;ge. Paris, 1968 p. 16—19). Средневековая Европа была наводнена всевозможными сборниками эмблем с их расшифровками, толкованиями, объяснениями. Наиболее популярные из них были известны в XVI—XVII вв. русским художникам и использовались ими. См. об этом: Сидоров А. А. Древнерусская книжная гравюра. М., 1951; а также ниже в настоящей работе.)

    Стилевая близость государственной печати Ивана IV памятникам изобразительного искусства XVI в., в частности росписи Золотой палаты с их символизмом, библейскими образами, с их ярко проявляющейся тенденцией вкладывать в изображение самых простых явлений скрытое значение, наталкивает на мысль интерпретировать эмблемы, которые выступают в виде печатей областей, земель, входящих в состав Русского государства, как определенные символы. Эти символы на фоне общей тенденции «огосударствления» художественной культуры должны были, по-видимому, заключать в себе, выражать наиболее злободневные темы, волновавшие круг людей, причастных к созданию данного памятника, и прежде всего самого царя.

    Хотелось бы подчеркнуть, что русская средневековая символика, отражающая мировоззрение человека прошлого, раскрывающая закономерности его мышления и смысл его поступков, до сих пор является областью недостаточно изученной. Ученые различных специальностей отмечают этот факт и подчеркивают важность раскрытия, расшифровки символизированного мышления наших предков*. В данном аспекте печать Ивана IV необычайно интересна, так как представляет собой буквально сгусток символов. Она, несомненно, заслуживает специального, более детального рассмотрения, чем это сделано в последующем предварительном варианте, хотя надо отметить, что при самом тщательном анализе элемент вероятностности расшифровки сохранится, во-первых, из-за невозможности абсолютной идентификации изображений, во-вторых, из-за многозначности каждого символа, в которой обязательна полярность трактовки, и, наконец, в силу невозможности абсолютного осознания современным человеком всех деталей, аспектов, моментов логики средневекового мышления.

    *(Вагнер Г. К. К вопросу о вла-димиро-суздальской эмблематике. — В кн.: Историко-археологический сборник: К 60-летию А. В. Арциховского. М., 1962; Амброз А. К. О символике русской крестьянской вышивки архаического типа. — Советская археология, 1966, № 1; Даркевич В. П. Романские элементы в древнерусском искусстве и их переработка. — Там же, 1968, № 3; Лихачев Д. С. Средневековый символизм в стилистических системах Древней Руси и пути его преодоления. — В кн.: Академику В. В. Виноградову к его 60-летию. М., 1956, с. 165—169; Он же. Поэтика древнерусской литературы, с. 175—184; Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1972, с. 37; Ковтун Л. С. Русская лексикография эпохи средневековья. М.; Л., 1963, с. 160—210; Подобедова О. И. Московская школа живописи, с. 142; Сидоров А. А. Древнерусская книжная гравюра, с. 106.)

    В качестве примера возьмем хотя бы новгородскую эмблему. Как уже отмечалось, исследователи принимали ее за республиканский символ. Порфиридов привел аргументы в пользу ее интерпретации как знака царской власти. Однако речь шла в основном о двух компонентах эмблемы: месте (троне) и посохе (жезле). Такие фигуры, как медведи (по летописному свидетельству, это были медведь и рысь), рыбы, плывущие навстречу друг другу, остались вне объяснения. О рыси написано, что она «убо есть пестра и своею пестротою прообразует пестротное житие и учение; сицевый нрав земных человек приличен есть еретиком и злым учителем». В том же произведении дается следующая характеристика медведя: «медведь убо многообъядлив (есть); сице и человек, аще объядается, несть убо человек таковый, но медведь. И паки, медведь лют ногти (нохты) драти; сице и человек, аще подобных себе такую же братию дерет, неси человек, но медведь»*. В приведенных примерах дается резко отрицательная характеристика животных, стоящих по обеим сторонам царского трона. Понятно, что речь идет о людях, наделенных подобными отрицательными качествами. Однако в других произведениях традиционной письменности описание медведя не соответствует вышеприведенному**. Рысь же ассоциируется с человеком, который обладает способностью зорко видеть, предвидеть, ясно представлять то, что не видят остальные. Символика рыбы или рыб известна. Обычно это монограмма Иисуса Христа, а также символ христианской или беззащитной души, уловленной апостолами или «врагами» в «пагубную сеть»***. В русских сочинениях о животных отмечаются такие привычки рыб, которым надо подражать, — верность естественным законам и уважение к чужой собственности****.

    *(Слово о разсечении человеческого естества (Дурново Н. Н. К истории сказаний о животных в старинной русской литературе. — В кн.: Древности: Труды Славянской комиссии Московского археологического общества. М., 1898, т. 3, с. 66).)

    **(Слово о разсечении человеческого естества (Дурново Н. Н. К истории сказаний о животных в старинной русской литературе. — В кн.: Древности: Труды Славянской комиссии Московского археологического общества. М., 1898, т. 3, с. 82.)

    ***(Буслаев Ф. И. Сочинения. СПб., 1910, т. II, с. 331; Лихачева О. П. Некоторые замечания об образах животных в древнерусской литературе. — В кн.: Культурное наследие Древней Руси. М., 1976, с. 103.)

    ****(Дурново Н. Н. Указ. соч., с. 45.)

    Даже если будет объяснена символика каждого компонента композиции, в силу полярности характеристики этих компонентов трактовка эмблемы в целом все-таки всегда будет содержать отпечаток двойственности, а следовательно, вероятностности.

    Основную группу эмблем печати Ивана IV составляют изображения животного мира (различные звери, а также рыбы и птица). В древнерусском изобразительном искусстве, в частности в стенописи и иконописи XVI в., встречается много изображений животных. Специалисты считают, что большинство их заимствовано художниками из средневековых Физиологов*.

    *(Мнева Н. Е. Московская живопись XVI в., с. 560.)

    Физиологическая сага, в которой все животные наделены особыми чудесными свойствами, представляла собой кладезь символики, из которого средневековые моралисты черпали образные понятия и сравнения, распространяя их на религиозно-этическое поведение человека*. В изобразительном искусстве эти образы представали в «картинном» выражении. В то же время это «картинное» выражение являло собой не только зримый образ, в данном случае фигуру животного, наделенного характерными физическими признаками, но и своеобразную идеограмму, сутью которой мог быть или определенный христианский догмат, или ассоциация с определенными нравственными качествами человека, а возможно, то и другое одновременно.

    *(Орлов А. С. Древняя русская литература XI—XVI вв. М.; Л., 1945, с. 42; Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы, с. 177.)

    Кроме литературных произведений типа Физиолога, Шестоднева и других, содержащих легендарные сведения о животных и символическое их толкование, средневекового человека вводили в мир символов различные специальные словари. К их числу принадлежат приточники (в основном посвященные толкованию символов), азбуковники. Ученые считают, что одним из основных литературных источников этих словарей является книга Псалтырь, наиболее популярная из читаемых книг древности*. Таким образом, Псалтырью определяется круг символов, получавших толкование, и в этот круг входили не только животные, но и ряд других «пучков» символов, заключавших в себе названия различных предметов материального мира, в частности предметов вооружения. «Картинное» выражение этих символов, так сказать, зрительное растолковывание существовало в иллюстрированных памятниках подобного типа.

    *(Ковтун Л. С. Указ. соч., с. 162—164.)

    Фигуры зверей, составляющих композицию печати, качалось бы наводящие нас на мысль о Физиологе как главном источнике, из которого можно почерпнуть сведения о смысле эмблем, сопровождаются изображениями лука, стрелы, меча (сабли), которым соответствуют понятия, зафиксированные в Псалтыри*. В Псалтыри же зафиксированы понятия «престол» и «жезл»**. Большинство животных [лиса, олень, конь, пес?, лев?, рысь, рыба, птица (голубь?), дракон (василиск)] — это образы Псалтыри***. Сочетание в композиции печати определенных существ животного мира и определенных предметов материального мира, фигурирующих в качестве образов в одном и том же письменном памятнике, позволяет этот памятник, а именно Псалтырь, взять за основу при попытке расшифровки как композиции печати в целом, так и отдельных ее «клейм».

    *(Пс., 7, 10, 34, 36, 43, 63, 75, 126; Ковтун Л. С. Указ. соч., с. 202—204; Гилътебрандт П. Справочный и объяснительный словарь к Псалтыри. СПб., 1898.)

    **(Пс., 44, 22.)

    ***(В других книгах Священного писания эти образы также фигурируют и дополняются барсом, волком, медведем, орлом (см.: Симфония на Ветхий и Новый Завет. Подробный указатель слов и текстов на все канонические книги Священного Писания. СПб., 1911), однако ни одна из книг не содержит все эти образы в комплексе.)

    Было бы неправильным ожидать, что по поводу каждой эмблемы в Псалтыри можно найти соответствующую фразу. Естественно, что трактовку символов можно осуществить только в общих чертах, предполагая вероятный смысл каждого символа.

    Согласно Священному писанию люди и скоты противопоставляются друг другу: первые— познавшие «Закон», вторые — не знающие его, язычники. В Псалтыри в том же значении, что и слово «скоты», употребляется слово «звери»*. Отсюда напрашивается вывод: «клейма» с фигурами зверей — нехристианские, «нечестивые» народы, варвары**. Общепринятая трактовка отдельных эмблем: волк — символ еретиков***, лиса — дьявол, «неверная душа»****, пес, лев, змей, конь — дьявол, враг***** и пр. — находится в соответствии с этим определением.

    *(Ковтун Л. С. Указ. соч., с. 171.)

    **(Уподобление различных народов определенным животным известно с глубокой древности: «фряг есть лев, аламанин — орел, саракинин — вепрь, турчанин — змея...» (Шеппинг Д. О. Обозрение звериного эпоса Западной Европы: Материалы для сравнительного изучения русской символики животных. — В кн.: Филологические записки. Воронеж, 1868, вып. 1, с, 2). Однако применительно к печати Ивана IV о подобной конкретизации вряд ли можно говорить. В данном случае перед нами не народы (ибо татары, например, обозначаются различными эмблемами — волк, дракон, лев?), а территориальные единицы, населенные нехристианскими народами.)

    ***(Лихачева О. П. Указ. соч., с. 100.)

    ****(Лихачева О. П. Указ. соч., с. 103.)

    *****(Ковтун Л. С. Указ. соч., с. 173.)

    В том же символическом значении, по-видимому, существуют здесь изображения лука, стрелы, меча*: «нечестивые натянули лук, стрелу свою приложили к тетиве, чтобы во тьме стрелять в правых сердцем»**; «нечестивые обнажают меч и натягивают лук свой..., чтобы пронзить идущих прямым путем»***.

    *(Изображения меча как такового на печати нет. Есть изображение сабли. В символике Священного писания нет сабли. Однако не будем забывать, что сабля появилась значительно позднее меча, символика которого к моменту ее утверждения в качестве оружия давно определилась. В XVI в. в русском вооружении сабля полностью вытеснила меч. Характерно, что и в иллюстрациях к этому времени сабля заменяет меч (Арциховский А. В. Древнерусские миниатюры как исторический источник. М., 1944, с. 45). По-видимому, этим можно объяснить, что изображение меча на печати Ивана IV заменено изображением сабли.)

    **(Пс., 10.)

    ***(Пс., 36.)

    Христианское начало (человек) олицетворяет на печати всадник, поражающий копьем дракона. Этот всадник воспринимался современниками как их царь*. Иконография единорога — центрального изображения оборотной стороны печати, чрезвычайно разнообразна. Основные качества и свойства этого мифического животного раскрываются в Физиологах. Единорог — также один из наиболее ранних образов, проникших в область христианских идей. От раннехристианского времени сохранилась традиция, которая дает отличную от Физиолога трактовку этого образа. Единорог выступает как символ Христа**. В Псалтыри наблюдается ассоциация понятий «рог» и «единорог», а рог не только служит для выражения темы «сила», но и получает толкование «крест», «спасительное царство»***.

    *(Послание царя Ивана Васильевича к Александрийскому патриарху kkkоакиму (Чтения в Обществе истории и древностей российских, 1884, кн. 1, с. 3).)

    **(Kunstle К. Ikonographie der christlichen Kunst. Freiburg im Breisgau, 1928, Bd. I, S. 124.)

    ***(Ковтун Л. С. Указ. соч., с. 205. Гилътебрандт П. Указ. соч., с. 334.)

    Таким образом, в общей идее композиции печати может звучать следующий мотив: вступление нехристиан под эгиду верховного, главенствующего, божьего закона (вероятно, с присутствием момента «перевоспитания» христианизация «неправедных» народов). Возможен вариант некоторого разграничения: эмблемами могут быть представлены не только неверные, но и христиане-еретики (волк), а могут быть и подлинные христиане (голубь)*. Все они собраны под сенью крыл господа бога, которого избрали прибежищем и защитой. Эта идея неоднократно повторяется в Псалтыри**.

    *(Kunstle К. Op. cit., Bd. I, S. 122.)

    **(Например, Пс., 90: «Живущий под кровом Всевышнего, под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище мое и защита моя, Бог мой, на которого я уповаю!» Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен... Ибо ты сказал: «Господь — упование мое»; Всевышнего избрал ты прибежищем твоим...»; Пс. 46: «Бог—Царь всей земли; пойте все разумно. Бог воцарился над народами, Бог воссел на святом престоле Своем; князья народов собрались к народу Бога Авраамова, ибо щиты земли — Божии; Он превознесен над ними».)

    Предлагаемое толкование символики эмблем печати позволяет видеть в ней своеобразное вещественное воплощение «геоцентрической модели мира», где бог — центр мира, расположенного вокруг него и в зависимости от него*. Подобная модель является порождением религиозной концепции средневекового пространства и неразрывно связана с другим аспектом средневекового понимания данной категории: в центре — главная земля, вокруг нее — все прочие** (о символике печати в этом аспекте см. выше).

    *(Гуревич А. Я. Указ. соч., с. 78.)

    **(Гуревич А. Я. Указ. соч., с. 66.)

    При разборе символики взаимосвязи эмблем печати Ивана IV нельзя не обратить внимания еще на один возможный вариант ее толкования, если рассмотреть композицию печати сквозь призму личностных взаимоотношений царя и его окружения. Центральные фигуры в этом случае олицетворяют индивид, в определенном взаимодействии с которым находятся соотносимые с ним личности.

    Единорог как личная эмблема Ивана IV получил в литературе трактовку еще со времен В. Н. Татищева*. Вместе с идентичным понятием «рог» в Псалтыри единорог фигурирует как выражение силы, одоления каких-то враждебных сил**. Оба нагрудных изображения (всадник и единорог) контактируют с эмблемой двуглавого орла, распростершего крылья, который обозначает царство, власть***.

    *(См. об этом: Спасский И. Г. Монетное и монетовидное золото, с. 118.)

    **(Ковтун Л. С. Указ. соч., с. 202.)

    ***(Tervarent G. de. Attribute et symboles dans l'art profane. 1450—1600: Dictionnaire d'un langage perdu. Geneve, 1958, t. I, p. 4—5.)

    В соответствии с подобной трактовкой центральных эмблем окружающие символы должны отражать различное отношение к государю, к его верховной власти, к нему как к личности, а также и отношение к ним государя. В Псалтыри данная идея выражена следующим образом: «...враги твои гибнут, и рассыпаются все делающие беззаконие; а мой рог Ты возносишь, как рог единорога, и я умащен свежим елеем; и око мое смотрит на врагов моих, и уши мои слышат о восстающих на меня злодеях»*. Данная формула как возможная предлагается нами в силу того, что содержание большинства эмблем находит в Псалтыри отражение в отрицательном варианте: почти все звери, лук, стрела, меч (сабля?) — это враги. Естественно, нельзя исключать и положительности отдельных образов, например оленя, голубя, которые могут служить олицетворением добра, доброжелательности в отношении царя.

    *(Пс., 91.)

    Отдельные эмблемы, вернее образы, воплощенные в них, не фиксируются Псалтырью. Однако как звери, так и понятия «престол», «жезл» — все это образы Священного писания, «эмблемы», «принятые на вооружение» не только на Руси, но и в Западной Европе. Не случайно все фигуры печати Ивана IV включены в перечень эмблем с исчерпывающей расшифровкой, используемых в качестве символов в искусстве Западной Европы середины XV - начала XVII в.*

    *(Словарь этих символов составил Ги де Терваран — Guy de Tervarent. Все предметы, звери, рыбы, птица, поддающиеся идентификации, помещенные на печати Ивана IV, включены в словарь Терварана. Этот факт прекрасно иллюстрирует замечание Д. С. Лихачева: «На Западе и на Руси сущность средневекового символизма была в основном одинакова; одинаковы же были в огромном большинстве и самые символы, традиционно сохранявшиеся в течение веков и питавшие собой художественную образность литературы» (Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы, с. 177).)

    Подводя итог всему вышесказанному об эмблемах печати Ивана IV и в первую очередь о «клеймах» с содержащимися в них фигурами, можно констатировать следующее. Истоки их появления следует искать в средневековой символике, в тех образах и ассоциациях, которые были неразрывно связаны с понятиями и представлениями средневекового человека, служили ему «средством интеллектуального освоения действительности»*. Эти символы растолковывались и интерпретировались в литературных памятниках, в образном, «картинном» выражении фигурировали в изобразительном искусстве того времени.

    *(Гуревич А. Я. Указ. соч., с. 266.)

    Политическая направленность и усиленная религиозная окраска произведений литературы и искусства эпохи Ивана Грозного — это те отправные моменты, которые позволяют видеть в самом факте создания своеобразной композиции печати (несущей изображения эмблем, связываемых с этого времени с определенными территориями) обязательность использования средневековой символики. Те символы, образное выражение которых имеется на печати в виде изображения представителей животного мира, отдельных предметов вооружения, атрибутов царской власти, — это скорее символы идей, а не символы территорий, которыми отдельные эмблемы становятся впоследствии. Данный вывод не исключает возможности использования местных традиций при их создании, что было выше проиллюстрировано по отношению к казанской эмблеме.

    Символика эмблем XVII в.

    Как свидетельствует табл. 1 (приведенная, наряду с таблицами 2, 3, в конце этой главы), полного тождества между 16-ю эмблемами XVI в. и эмблемами, соответствующими тем же территориальным единицам в XVII в., нет. На протяжении столетия эмблемы изменялись, находили «нового хозяина», а иногда и просто исчезали. По сути дела, эмблемы, фигурирующие на печати Ивана IV в качестве «печатей» определенных территорий, в том комплексе, который предстает перед нами в XVI в., в следующем столетии не существовали. Исключение составляют изображения: дракона в короне, который ассоциируется с Казанским царством на протяжении всего столетия и, как видим, позднее становится городским гербом Казани, идущего оленя — нижегородской эмблемы, московского всадника, поражающего копьем дракона*, а также удорской и обдорской эмблем. Эмблема Астраханского царства вместо волка (пса?) в короне представлена короной с лежащей под ней саблей, по-видимому, с конца XVI в., а совершенно определенно с начала XVII в. В начале XVII в. изменяется вятская эмблема (вместо лука — рука, выходящая из облака, держит лук), пермская (вместо лисы — медведь) , ростовская (вместо птицы — олень), рязанская (вместо коня — стоящий человек), тверская (вместо медведя— стул без спинки с лежащей короной), сибирская (вместо стрелы — два соболя перед кедром). Новгородская эмблема в течение XVII в. также претерпевала изменения, теряла и приобретала вновь отдельные компоненты**. В росписи печатей царя Алексея Михайловича дается отличное от 1565 г. описание новгородской эмблемы: «В Великом Новегороде место, а на месте посох, под местом озеро да три рыбки»***. Ни о медведе, ни о рыси, как видим, не упоминается.

    *(Как и в XVI в., современники воспринимали это изображение в качестве «царя на коне» (Каменцева Е. И., Устюгов Н. В. Русская сфрагистика и геральдика. М., 1974, с. 125).)

    **(Порфиридов Н. Г. Указ. соч., с. 195.)

    ***(ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 359, л. 2.)

    Казанская, астраханская, псковская, новгородская эмблемы, ввиду того что они находят воплощение на печатях конкретных территориальных единиц, причем, судя по оттискам, неоднократно вырезались новые матрицы взамен устаревших, но с более или менее устойчивым вариантом одной и той же эмблемы, в первой половине XVII в. закрепляются в качестве знаков этих территорий. В отношении таких эмблем, как вятская, нижегородская, пермская, ростовская, рязанская, тверская, можно сказать, что в первой половине XVII в. их тип, впоследствии становящийся устойчивым, только формируется. Белозерская, полоцкая, смоленская, черниговская, ярославская эмблемы в тех вариантах, которые зафиксированы на печати Ивана IV, в XVII в. не встречаются. Русские изобразительные материалы не предоставляют нам пока сведений о каких-либо эмблемах этих территорий вплоть до второй половины XVII в.

    В первой половине XVII в. создается целый комплекс эмблем сибирских городов и острогов. Как явствует из табл. 2, в композиции сибирских эмблем обязательно присутствуют звери, иногда в сочетании с такими атрибутами, как стрела, лук, дерево — кедр, звезда. Кстати, хотелось бы подчеркнуть, что ни один из сибирских городов впоследствии не получил в герб своей наиболее ранней эмблемы, хотя в гербах Верхотурья, Иркутска, Якутска фигурируют изображения, помещаемые на печатях этих мест в XVII в.

    Ко времени правления Алексея Михайловича относятся также еще две печати с изображением животных: «На Терке сайгак, а около подпись гдрева печать Терского города»; «На Уфе куница, а около подпись гдрева печать Уфимского города»*).

    *(ЦГАДА, Госархив, разряд XXVII, д. 359, л. 2 об.; Демидова Н. Ф. Старинный герб города Уфы. — В кн.: Из истории феодализма и капитализма в Башкирии. Уфа, 1971, с. 214—215.)

    Итак, снова звери и птицы, среди которых встречаются «библейские» олень, единорог, волк, лиса, орел вместе с фигурирующими там же предметами — луком, стрелой, звездой. Что это? Образы христианской символики, аналогичные по своему смысловому содержанию иносказаниям XVI в., или свободные от догматического толкования предметы реальной действительности, соответствующие местному быту, составу и распределению животного мира? Обычно безоговорочно утверждается второе. Между тем наряду с изображением соболя, песца, белки, горностая, росомахи — животных, составляющих специфику Сибири, среди эмблем сибирских городов и острогов встречаем единорога (красноярская), животного под названием бабр* (якутская, затем иркутская эмблемы), корону (томская). Наличие этих символов наряду с изображением лука, стрелы, оленя, волка, лисы, орла как бы продолжает традицию символики предшествующего периода. В то же время совершенно очевидно, что сибирские эмблемы, а также уфимская, терская отражают реально существующий в этих местах животный мир, представляют собой изображения подлинных промысловых зверей.

    *(Этот образ, вероятно, заимствован из «Христианской топографии» Космы Индикоплова, где помещен рисунок хищного зверя, в которого стреляет из лука человек. Надпись около рисунка гласит: «Тамошний земец стреляет зверь зовомый бобр». Иногда — «бабр» [ГИМ, Увар. 566 (1), л. 125; Барс., 263(4), л. 256 об.; Свирин А. Н. Древнерусская миниатюра. М., 1950, с. 91].)

    Существование такой двойственности в выборе эмблем, по-видимому, обусловлено общими тенденциями, которые имели место в искусстве XVII в.: с одной стороны, при создании художественной картины использовались традиционные богословские символы*, с другой — в литературе и искусстве все сильнее развиваются реалистические элементы, так что постепенно утрачивалось, забывалось символическое значение многих образов, перевес оказывался на материальной части образа**. Однако резкая грань между светским и догматико-религиозным в начале XVII в. еще не проявилась. Вот почему нам кажется, что было бы преувеличением утверждать, что сибирские эмблемы — это иллюстрация пушных богатств края, разнообразия животного мира Сибири и т. д. Создателей этого комплекса эмблем могли в их творчестве питать не только известия о разновидностях существующих в Сибири животных, но и традиционные, широко известные книжные образы, которые предлагала читателю отечественная и переводная литература XVII в.*** Отсюда и изображение «бабра», единорога — символических животных наряду с реальными зверями — соболем, песцом, куницей, сайгаком.

    *(Лихачев Д. С. Поэтика древнерусской литературы, с. 181.)

    **(Лихачев Д. С. Средневековый символизм в стилистических системах Древней Руси, с. 169; Дмитриев Ю. Н., Данилова И. Е. Семнадцатый век и его культура. — В кн.: История русского искусства. М., 1959, т. IV, с. 8, 37.)

    ***(Лихачева О. П. Указ. соч., с. 101.)

    Отдельные моменты в воспроизводстве ряда эмблем XVII в., к числу которых относятся и интересующие нас территориальные эмблемы, позволяют ставить вопрос об использовании в качестве изобразительного образца специальных книг — эмблемников западноевропейского происхождения, что также является отражением процесса, происходящего в XVII в. в русском искусстве в целом — разрушение его обособленности и слияние с общеевропейской художественной культурой*. Показателем этого явления служат примеры использования русскими мастерами ряда художественных справочников общеевропейской значимости. К ним относится так называемая Библия Пискатора, отдельные гравюры которой были положены в основу композиции фресок ряда русских памятников**, широко распространенная в Западной Европе книга аллегорий «Иконология» Ч. Рипа, одного из самых известных теоретиков поздней гуманистической эмблематики, влияние которых заметно в работах русских миниатюристов XVII в.*** Художники Оружейной палаты в своей работе обращались к западноевропейским гравюрам****, например изображения иностранных государей в Титулярнике 1672 г. заимствованы из западных гравюр*****, гравюра на меди С. Ушакова представляет собой переработку иллюстраций из «Экзерциций» И. Лойолы******, гравюры этого же автора «Мир» и «Брань» находят прообраз в известном сборнике «Иероглифика» Д. Валериано (Пиерио), также одной из европейских основополагающих книг эмблематического характера*******.

    *(Дмитриев Ю. Н., Данилова И. Е. Указ. соч., с. 8.)

    **(Данилова И. Е., Мнева Н. Е. Живопись XVII в. — В кн.: История русского искусства, т. IV, с. 425; Сидоров А. А. Графика XVII в. — Там же, с. 503.)

    ***(Сидоров А. А. Древнерусская книжная гравюра, с. 265—266.)

    ****(Мнева Н. Е. Изографы Оружейной палаты и их искусство украшения книги. — В кн.: Государственная Оружейная палата Московского Кремля. М., 1954, с. 230; Редин Е. К. Христианская Топография Козьмы Индикоплова по греческим и русским спискам. М., 1916, ч. I, с. XIV—XV;. Успенский А. И. Царские иконописцы и живописцы XVII в. М., 1913, т. I, с. 23.)

    *****(Мнева Н. Е., Постникова-Лосева М. М. Миниатюра и орнаментальные украшения рукописей. — В кн.: История русского искусства, т. IV, с. 470.)

    ******(Сидоров А. А. Графика XVII в., с. 498.)

    *******(Сидоров А. А. Древнерусская книжная гравюра, с. 267.)

    Творчески переработанные русскими мастерами композиции и образы западноевропейских художественных справочников присутствовали в произведениях изобразительного искусства, как правило, не в виде точной копии, а интерпретировались соответствующим образом, зачастую переиначивался их смысл*, сохранялись традиционные черты.

    *(Например, русская гравюра, изображающая операцию гангрены (помещена в книге: Богоявленский Н. А. Древнерусское врачевание в XI—XVII вв. М., 1960, с. 283), представляет собой воспроизведение одной из страниц собрания эмблем: Saubert J. Dyodekas emblematum sacrorum. Nurnberg, 1625. Однако русская подпись под данным рисунком иная, чем в книге немецкого издания. Русский текст является своеобразной пропагандой хирургии, так как содержит рекомендацию удалять сустав, пораженный гангреной. Подпись в книге J. Saubert'a: «Страдания и борьба, которые вечно жизнь поддерживают». Религиозно-морализующий смысл в русском воспроизведении гравюры совершенно исчезает. См. об этом: Cyzevskyj D. Neue Lesefruchte. . — In: Zeitschrift fur slavische Philologie. Heidelberg, 1962, Bd. XXX, H. 1, S. 58—59.)

    Моменты, которые характерны для изобразительного искусства Русского государства XVII в. в целом, нашли отражение и в художественной интерпретации территориальных эмблем, зафиксированных в Титулярнике Алексея Михайловича. Титулярник 1672 г. — образец искусства царского двора, который являлся проводником многих западных новшеств в русскую жизнь*. К подобным новшествам относится «геральдический вкус»**, выразившийся не только в обязательности личных печатей с гербами, но и в украшении этими гербами бытовых предметов, в частности посуды*** и других вещей****. Тот же характер имеет и факт создания Титулярника 1672 г., где впервые титул государя сопровождался миниатюрами, оформленными в виде гербов территорий (рис. 31—33).

    *(Дмитриев Ю. Н., Данилова И. Е. Указ. соч., с. 20.)

    **(Арсеньев Ю. В. О геральдических знаменах в связи с вопросом о государственных цветах древней России. СПб., 1911, с. 21.)

    ***(Постникова-Лосева М. М. Золотые и серебряные изделия мастеров Оружейной палаты XVI—XV вв. — В кн.: Государственная Оружейная палата Московского Кремля, с. 184.)

    ****(Трутовский В. Боярин и оружничий Богдан Матвеевич Хитрово и Московская Оружейная Палата. — Старые годы, 1909. июль — сентябрь, c. 375. 378, 380.)

    Рис. 31.
    Рис. 31. Рисунки земельных эмблем из Титулярника 1672 г.

    Рис. 32.
    Рис. 32. Рисунки земельных эмблем из Титулярника 1672 г.

    Рис. 33.
    Рис. 33. Рисунки земельных эмблем из Титулярника 1672 г.

    О работе над Титулярником (над его художественной стороной) целой группы мастеров Посольского и Оружейного приказов в литературе приводились сведения неоднократно. Основное внимание обращалось на портреты, отмечалась, в частности, специфика написания портретов: условная, строго соблюдаемая манера в написании портретов русских государей и патриархов и реалистическая живая изобразительная манера при исполнении изображений иностранных государей. Образцы этих изображений были заимствованы из иностранных гравюр. О рисовании гербов, встречающихся в книге, и прежде всего о рисовании территориальных эмблем, известно меньше. Знаем только, что создавала их целая группа мастеров во главе с Г. А. Благушиным, руководителем художественной мастерской Посольского приказа*. Он делал «образцы» — чертежи, рисунки работы и сам участвовал в ее исполнении**.

    * (Калишевич 3. Е. Художественная мастерская Посольского приказа в XVII в. и роль золотописцев в ее создании и деятельности. — В кн.: Русское государство в XVII в. М., 1961, с. 398—399; Кудрявцев И. М. «Издательская» деятельность Посольского приказа: (К истории русской рукописной книги во 2-й половине XVII в.). — В кн.: Книга: Исследования и материалы. М., 1963, вып. V, с. 186. )

    **(Известно, что золотописец Благушин «писал фряской обрасцовой лист» в 1647 г.; в Серебряном приказе он расписывал золотом две книги «символ» для царицы Марии Ильиничны (Калишевич 3. Е. Указ. соч., с. 397; Кудрявцев И. М. Указ. соч., с. 228).)

    Подобно тому как портреты иностранных государей переписывались с иностранных миниатюр и, следовательно, носят черты, характерные для западноевропейского изобразительного искусства, эмблемы территориальные содержат ряд черт, характерных для европейского геральдического творчества. Какие конкретно западноевропейские справочники-эмблемники находились в руках составителей композиций, сказать трудно. Известно, что в Посольском приказе для справок имелся гербовник . Окольского «Orbis Polonus»*. Обследование состава библиотек видных русских и украинских деятелей XVII — начала XV в.** выявило наличие в них популярных заграничных эмблематических изданий, которые в тот период стали поистине всеевропейскими. К таким эмблемникам можно отнести упоминавшуюся уже «Иконологию» Ч. Рипа, а также «Эмблемата» А. Альчиати, «Эмблемы» англичанина Кварлея, «Иероглифику» Валериано, книги Коссино, Камерария, Сааведры Факсардо, Петрасанкты и др.***

    *(Лукомский В.К., Типолът Н. А. Указ. соч., с. 3.)

    **(Анализ ряда личных русских и украинских библиотек с точки зрения содержащихся в них книг по эмблемам и символам осуществлен Д. Чижевским (Tschizewskij D. Emblematische Literatur bei den Slaven. — In: Archiv für das Studium der nederen Sprachen und Literaturen. Heidelberg, 1965, Bd. 201, H. 3; см. также о книгах по эмблемам в библиотеках Симеона Полоцкого и его ученика Сильвестра Медведева: Сидоров А. А. Древнерусская книжная гравюра, с. 268).)

    ***(Основополагающим трудом этого рода литературы считают вышедшую в 1531 г. в Аугсбурге на латинском языке книгу итальянца Андреа Альчиати «Эмблемата», выдержавшую 150 изданий на многих европейских языках. Книга включала в себя, в частности, «Иероглифику» Horapollo — рукопись, содержащую толкование египетской и античной греко-римской символики, обнаруженную в начале XVI в. и сразу же привлекшую к себе внимание просвещенного европейского общества (см. об этом: Male E. L'art religieux de la fin du XVI siecle, du XVII siecle et du XV siecle. Paris, 1951, p. 387—388). Книга Альчиати вызвала многочисленные подражания у авторов XVI—XVII вв. почти во всех европейских странах: из книг, уже имевшихся, известные эмблемы заимствовались или варьировались, истолковывались по-иному, так что создавалось новое произведение.

    В настоящее время учтено около 600 авторов, чьи работы посвящались эмблемам. К этому необходимо добавить многочисленные анонимные работы на ту же тему. Эмблемы XVI—XVII вв., их влияние на искусство рассматриваются в целом ряде работ современных авторов. Приведу лишь некоторые: Schone A. Henkel Arthur und Schone Albrecht. Emblemata. Handbuch zur Sinnbildkunst der XVI—XVII Jahrh. Stuttgart, 1967; Lesky G. Barocke Embleme in Vorau und anderen Stiften Osterreichs. Graz, 1963; Freeman R. English Emblem Books. New York, 1966; Schone A. Emblematik und Drama im Zeitalter des Barock. Munchen, 1964. Во всех этих работах имеется обширная библиография вопроса. В русской историографии следует указать на статью Ф. И. Буслаева, в которой ряд страниц посвящен обзору западноевропейской и русской эмблематической литературы (Буслаев Ф. И. Иллюстрация стихотворений Державина. — В кн.: Буслаев Ф. И. Мои досуги. М., 1886, ч. 2, с. 79—105).)

    Сборники символов и эмблем находились в тесной связи с геральдическими сочинениями, ибо обогащали друг друга, заимствуя образы и сюжеты и трактуя их в нужном свете. Как результат переплетения собственно геральдических сочинений и эмблемников различного плана (этико-политического, нравственного, эротического и т. д.) появились работы компилятивно-собирательные, в которых фиксировались и повторялись изображения эмблем без всякого тематического предназначения, нередко сопровождавшиеся надписями, по смыслу не имеющими ничего общего с первоначальным толкованием этих символов. К числу таких компилятивных книг относится изготовленная по поручению Петра I «Символы и емблемата». Прототипом ее является ряд эмблематических сборников*, содержащих эмблемы, заимствованные из еще более ранних изданий. Поэтому в книге «Символы и емблемата» можно найти эмблемы, известные и в более ранний период, зафиксированные в изданиях начала и середины XVII в. Последние, как показывает нижеследующий анализ, повлияли на художественную форму эмблем Титулярника 1672 г.

    *(Маркушевич А. И. Об источниках амстердамского издания «Символы и емблемата» (1705). —В кн.: Книга: Исследования и материалы, вып. V, с. 279—290.)

    В оформлении эмблем Титулярника проявилась тенденция сочетания традиционного русского с западноевропейским. Здесь мы встречаемся со своеобразным подгоном старых известных форм к новомодным потребностям и веяниям. Так, вятская эмблема — лук со стрелой — приняла форму выходящей из облака руки (в раннем варианте — на покровце Михаила Федоровича — рука в военном доспехе), держащей лук со стрелой. Этот сюжет — рука из облака, держащая оружие (меч, стрелу, кинжал, дротик, щит), нередок в европейской символике*. Как считает Ю. В. Арсеньев, из европейской символики этот сюжет, в частности, попал на солдатские знамена иноземных полков русской армии**. Рука, выходящая из облака, может держать не только оружие, но и другие предметы: кольцо, цветы, скипетр, лавровую ветвь, наконец, изображение может принимать форму благословляющей руки. Данный атрибут появляется в Титулярнике у псковской эмблемы. Это древнейший знак христианского искусства: рука бога-отца, означающая, что вознаградится страдание сына. В искусстве ренессанса и барокко благословляющая рука как носитель идеи божественного покровительства широко распространена***. Изображения двух рук, выходящих из облаков навстречу одна другой (держат два перекрещивающихся копья — югорская эмблема Титулярника), с различными предметами****, животного с хоругвью на плече***** (хищный зверь — в Титулярнике, агнец в дневнике И. Г. Корба), короны на престоле******, оленя*******, скачущего всадника с поднятой саблей********, дикого человека с палицей на плече********* (кондинская эмблема), извергающегося вулкана********** (иверская), скачущего коня*********** (северных земель), подобные нарисованным в Титулярнике или довольно близкие к ним, помещены в различных западноевропейских эмблемниках и гербовниках, собраны позднее в книге «Символы и емблемата» (рис. 34). Такие атрибуты, как стрела, звезды, крест на полумесяце, полумесяц, также составляют характерные детали при изображении европейских гербов, в частности Польши************.

    *(Okolski Sz. Orbis Polonus. Cracoviae, [1643], t. II, s. 448; Saavedra Fajardo D. Idea principis christiano-politici 100 symbolis expressa. Coloniae, 1650, p. 427, № LV; p. 560, № XLIX; p. 759—760, № XCV; Символы и емблемата. Amstelaedami, 1705, № 15, 16, 350, 352, 501.)

    **(Арсеньев Ю. В. Геральдика. М., 1908, с. 277.)

    ***(Lesky G. Op. cit., S. 33.)

    ****(Saavedra Fajardo D. Op. cit., p. 136, № XIX; p. 395, № LI; Символы и емблемата, № 31, 181, 277, 289, 371, 375, 538.)

    *****(Буслаев Ф. И. Свод изображений из лицевых Апокалипсисов по русским рукописям с XVI по XIX в. М., 1884, с. 150—151. Агнец с хоругвью — один из самых распространенных сюжетов в городских западноевропейских гербах. См., например: Gumowsky M. Herby miast polskich. Warszawa, 1960.)

    ******(Символы и емблемата, № 237 — подпись под эмблемой: «прелестная вещь»; Saavedra Fajardo D. Op. cit., p. 141, № XX.)

    *******(Олень, так же как и агнец, относится к широко распространенным эмблемам городских гербов. В любом западноевропейском гербовнике, где собраны городские и земельные гербы, можно встретить агнца с хоругвью и оленя. См., например: Schrot M. Wappenbuch des Heiligen Römischen Reichs und allgemeiner Christenheit in Europa. München, 1581.)

    ********(Okolski Sz. Op. cit. Cracoviae, 1641, t. I, s. 539, 543; t. II, s. 344, 442, 446, 447, 535.)

    *********(Символы и емблемата, № 786.)

    **********(Символы и емблемата, № 529.)

    ***********(Символы и емблемата, № 599.)

    ************(Okolski Sz. Op. cit.; Символы и емблемата, № 18, 118, 144, 217, 233, 614, 618, 623, 645 и т. д.)

    Рис. 34.
    Рис. 34. Эмблемы из книги «Символы и емблемата»

    Обращает на себя внимание необычный вид райской птицы, сидящей на пушке в смоленской эмблеме Титулярника. Однако именно в таком виде запечатлена она в сопровождении девизов «Semper Sublimis»*, «Terrae commercia nescit»** в ряде эмблемников, в том числе в «Символах и емблематах»***. Пушка в профиль, часто стреляющая, также занимает постоянное место среди эмблем****.

    *(Lesky G. Op. cit., S. 215.)

    **(Camerarius J. Symbolorum et emblematum... Francofurti, 16..., centuria , № XL.)

    ***(Символы и емблемата, № 223, 265 (девиз «Ничто земное»).)

    ****(Символы и емблемата, № 43 (на стреляющей пушке — орел), 572; Petrasancta S. Symbol a Heroica. Antverpiae, 4634, p. 187.)

    В подобной комбинации — райская птица на пушке — эмблема известна на печати смоленского воеводы князя Ф. И. Куракина в 1664 г.*, где изображение сопровождается надписью: «Смоленского печать» и «Птица Гамаюн». К Смоленску относятся также два герба польского происхождения**. Что же касается знаменитого смоленского медного пула XV в., на котором якобы изображалась смоленская пушка с сидящей на ней райской птицей, то в настоящее время И. Г. Спасским объяснен, наконец, этот курьез***, вводивший в заблуждение исследователей не одного поколения, и таким образом ликвидирован миф о «древнем» смоленском гербе.

    *(Тройницкий С. Н. Указ. соч., с. 347.)

    **(Лукомский В. К. К вопросу о происхождении смоленского герба. — Труды Московского гос. историко-архивного института, М., 1946, т. 2, с. 72—74; Тройницкий С. Н. Указ. соч., с. 351. Изображение смоленского герба в виде знамени, на котором помещен жезл, находится в государственном польско-литовском гербе времени Сигизмунда (Spener Ph. J. Historia insignium illustrium seu Operis heraldicis pars specialis. Francofurti ad Moenum, 1680, tabl. XXXI).)

    ***(Спасский И. Г. Пуло смоленское. — В кн.: Сообщения Государственного Эрмитажа. Л., 1974, вып. XXXIX, с. 59—63.)

    Эмблема, изображающая св. Георгия, который копьем поражает дракона, фигурирует в Титулярнике как олицетворение Грузии. Георгий Победоносец помещается во всех западноевропейских гербах городов, в названии которых он фиксировался*. Вероятное латинское написание и звучание слова «Грузия» повлекло подобную же ассоциацию ее с вышеупомянутой эмблемой. Интересно, что в Титулярнике в качестве московской эмблемы фигурирует двуглавый орел без нагрудного щитка с всадником, поражающим дракона.

    *(Gumowski M. Op. cit.; Novak J. Slovenske mestske a obecne erby. Bratislava, 1972; Ruda V. a kolektiv. Znaky severoceskych mest. Most, 1970.)

    Титулярник знакомит нас с новой ярославской эмблемой (на печати Ивана IV это была рыба) — медведь стоит на задних лапах, держа на плече протазан (алебарду)*. В археологической литературе неоднократно сообщалось о существовании медвежьего культа на Верхней Волге, с которым связывалась эмблема Титулярника. Можно допустить, что следствием существования культа явилась знаменитая легенда об основании Ярославля, на месте которого когда-то князь Ярослав убил секирой медведя. Эта легенда упоминается в Топографическом описании последней четверти XV в., присланном из Ярославля. Легенда отражена в Сказании о построении града Ярославля, литературном памятнике, по поводу датировки которого нет единого мнения**. Однако, исходя из анализа языка Сказания, ученые определенно высказываются за то, что его нельзя отодвинуть «дальше XVII столетия». Этот момент чрезвычайно важен для нашего разбора территориальных эмблем, так как объясняет причину отсутствия на печати Ивана IV ярославской эмблемы в том виде, в каком она зафиксирована Титулярником 1672 г.

    *(И. А. Тихомиров отмечал, что «первые гербы для Ярославля и Ростова устанавливаются около 1672 г. (очевидно, имеется в виду появление эмблем в Титулярнике. — Н. С.), но народу они едва ли были известны как нечто обязательное и как именно „гербы"» (Тихомиров И. А. О некоторых ярославских гербах. — Труды третьего историко-археологического съезда, Владимир, 1909. с. 2).)

    **(Воронин Н. Н. Медвежий культ в Верхнем Поволжье в XI в. — Краеведческие записки. Ярославль, 1960, вып. 4, с. 33—35.)

    К числу знаменитых эмблем Титулярника относится также владимирская эмблема — идущий коронованный лев держит в передних лапах длинный крест. Стало уже традицией связывать владимирского льва с ростово-суздальской княжеской эмблемой конца X в. Зверя, которого называли леопардом, барсом, львом (он действительно трудно поддается идентификации), ряд исследователей склонен был считать родовым знаком суздальско-ростовских князей и даже больше — их гербом*, по поводу чего Н. П. Лихачев высказывал аргументированные возражения**. А. В. Арциховский, подчеркивая, что «нет пока оснований утверждать, что Владимирская Русь знала гербы в полном смысле этого слова, установленные и узаконенные»***, тем не менее считал, отталкиваясь от статьи А. И. Некрасова, но интерпретируя леопарда как льва, что геральдический лев остался в гербе Владимира.

    *(Соболевский А. И. Медные врата. — В кн.: Русская икона. СПб., 1914, сб. 1, с. 60; Некрасов А. И. О гербе суздальских князей. — В кн.: Сборник Отдела русского языка и словесности АН Р. Л., 1928, т. I, вып. 3, с. 406—409.)

    **(Лихачев Н. П. Материалы для истории русской и византийской сфрагистики. Л., 1930, вып. 2, с. 269.)

    ***(Арциховский А. В. Древнерусские областные гербы, с. 55.)

    Во владимирско-суздальской пластике изображение льва занимает особое место*. Характер изображения, однако, отличен от эмблемы, зафиксированной в Титулярнике: лев в резьбе владимирских соборов, как правило, имеет специфическое «улыбающееся лицо» в фас, отсутствуют какие-либо атрибуты, характерные для последующей эмблемы. Изображение стоящего льва встречается в XVI в. в московской придворной орнаментике наряду с единорогом, грифоном, орлом. Характерные для узаконенной владимирской эмблемы признаки (корона, длинный крест в передних лапах) присущи льву — компоненту белокаменной резьбы XVII в. Теремного дворца в Москве (рис. 35)**. Аналогичное изображение льва (с ветвью вместо креста) встречается в орнаментике жалованной грамоты боярина Б. М. Хитрово, датированной 1676 г.*** Эти примеры свидетельствуют о бытовании эмблемы, которая в Титулярнике представлена как владимирская, в русском изобразительном искусстве XVII в. независимо от владимирского наследия. Однако могут быть обнаружены факты, соединяющие сюжеты орнаментики владимирских соборов с эмблемой, ставшей впоследствии (в отличной от первоначального изображения форме) символом Владимирской земли и города Владимира. Это позволит с уверенностью говорить о закреплении во владимирской эмблеме Титулярника давности, традиционности определенного сюжета, связанного с Владимирской землей. В настоящее же время, сравнивая изображения льва в Титулярнике с многочисленными аналогичными фигурами европейских городских гербов, мы имеем такие же шансы предположить, что данное изображение пришло в Титулярник извне, а впоследствии обрело твердую почву на основании похожей давней сюжетики орнамента владимирских храмов. Постепенно и лев, сохраняя такие атрибуты, как крест и корона, приобрел «улыбающееся лицо» в фас (в гербовнике 1729 г., а впоследствии в утвержденном в 1781 г. городском гербе), что, несомненно, сблизило его с характерной фигурой белокаменной владимирской резьбы.

    *(Вагнер Г. К. Указ. соч., с. 255.)

    **(Соболев Н. Н. Русский орнамент. М., 1948, табл. 28.)

    ***(Мнева Н. Е., Постникова-Лосева М. М. Миниатюра и орнаментальные украшения рукописей, с. 487.)

    Рис. 35.
    Рис. 35. Фрагмент белокаменной резьбы XVII в. Теремного дворца в Москве

    Наконец, еще об одной значительной эмблеме Титулярника — киевской. Она представляет собой изображение архангела Михаила с поднятым мечом и щитом. Лакиер высказал предположение о традиционности данной эмблемы, связывая ее происхождение с печатью, относящейся к грамоте киевского князя Мстислава Владимировича и его сына Всеволода Юрьеву монастырю. Тщательное изучение печати позволило дать ей другое определение, исключающее связь печати с Киевом*. Некоторые исследователи считали, что данная киевская эмблема имеет польское происхождение**. Этот вариант, на наш взгляд, возможен: в XVI—XVII вв. изображение архангела Михаила помещалось на печатях некоторых польских городов***. Однако в упомянутой выше работе Шпенера 1680 г. в качестве киевского герба фигурирует совсем другая эмблема****. Киевская и черниговская эмблемы***** могут быть зафиксированы в польских гербовниках, познакомиться с которыми мне не удалось.

    *(Янин В. Л. Актовые печати Древней Руси. М., 1970, т. II, с. 16—21.)

    **(О киевском гербе. — Киевские губернские ведомости, 1845, № 4, Прибавление.)

    ***(Gumowski M. Op. cit., s. 128, 162.)

    ****(Spener Ph. J. Op. cit., tabl. XXXI.)

    *****(Черниговский магистрат имел в XVII в. печать, пожалованную с прочими привилегиями этому городу в 1623 г. польским королем Сигизмундом , на которой изображался св. Владислав со знаменем в правой руке. Как видим, она не имела ничего общего с изображенной в Титулярнике черниговской эмблемой.)

    Итак, XVII век дает нам следующую серию «старых» территориальных эмблем. Вернее, отдельные художественные образы, которые фиксируются в XVI в. для обозначения определенных территорий, не являясь ими по сути дела, в этот период выступают как территориальные, создаются в этом качестве, стабилизируются, приобретают законченность в своем художественном выражении, значительно вырастает их количество. Далеко не все территориальные эмблемы, появившиеся в XVII в., удерживаются в этом качестве в последующее время, упрочиваются и утверждаются как гербы городов.

    Городскими символами впоследствии становится лишь часть эмблем, помещенных в знаменитом труде, созданном при дворе Алексея Михайловича, — Титулярнике 1672 г. Оставляя в стороне такие характеризующие этот труд моменты, как престижность, практическое значение как справочника, отметим, что наряду с ними Титулярник имеет художественное значение. Рисунки Титулярника — произведения изобразительного искусства, в котором нашли отражение общие идеи русского придворного искусства XVII в. В соответствии с этим неправильно было бы рассматривать эмблемы Титулярника под тем же углом зрения, что и эмблемы печати Ивана IV, ища в них скрытый богословский или морально-этический смысл. Возникшие как элемент украшательства, помпезности в соответствии с требованиями моды, эти эмблемы вряд ли могли нести глубокую смысловую нагрузку, отражать процессы и явления, словом, служить в полном смысле слова символами территорий, хотя нельзя отрицать в них традиционности, которая доказывается соответствием ряда эмблем изображениям на существующих печатях этих территорий. В целом в художественном смысле эмблемы Титулярника — это комбинация элементов различного происхождения: традиционных русских и заимствованных из общеупотребительных западноевропейских гербовников и эмблемников. Эти сюжеты могут сочетаться в одной эмблеме, иногда эмблемы того и другого происхождения сосуществуют, не переплетаясь.

    Символика эмблем XV-XIX вв.

    Если для территориальных эмблем XVII в. наблюдается употребление в основном лишь отдельных элементов, иногда сюжетных композиций, аналогичных изображенным в западноевропейских гербовниках и эмблемниках, то в начале XV в. эмблемы из этих изданий непосредственно перекочевывают в русскую практику. Роль основополагающего справочного издания, безусловно, сыграли прежде всего неоднократно уже упоминавшиеся «Символы и емблемата», хотя не исключено влияние и других изданий, среди которых следует назвать «Героические символы» Петрасанкты, «Христиано-политические символы» Сааведры Факсардо, которые переводил Ф. Прокопович по желанию Петра I, а также переведенный по указанию царя в 1709 г. труд Алярда*. В нем имеется перечень знамен важнейших европейских государств, в том числе и Русского, с описанием гербов, помещенных на данных знаменах, изложением происхождения этих гербов и отдельных гербовых фигур.

    *(Алярд К. Новое галанское карабелное строение глашающее совершенно чинение корабля, со всеми его внешними частми...; тут же всякие карабелные флаги со своими гербами, цветами и с началами... М., 1709.)

    Как уже отмечалось, в России в 1712 г. были введены знамена с территориальными гербами, созданные в Оружейной палате (рис. 36). Наряду с эмблемами, заимствованными из Титулярника, т. е. «старыми», известными в течение нескольких десятилетий, а то и столетия, такими, как московская (в отличие от Титулярника, где московская эмблема представляла собой двуглавого орла, здесь на груди двуглавого орла, в щитке, всадник, поражающий копьем дракона), киевская, владимирская (лев изображен без короны), астраханская, новгородская (в эмблеме отсутствуют рыбы), псковская, вятская, пермская, нижегородская, рязанская, казанская, сибирская, ростовская, тверская (в отличие от Титулярника — в виде колокола, увенчанного короной), ярославская, черниговская, смоленская, целый ряд эмблем был создан заново. Источником для них служила книга «Символы и емблемата» (рис. 37). Из этой книги взяты следующие эмблемы: новотроицкая (№ 512), троицкая (№ 165), ингерманландская (№ 137), вологодская (№ 350), белгородская (№ 336, 410, но орел вместо петуха), воронежская (№ 43), симбирская (№ 65), каргопольская (№ 9), тобольская (№ 530), шлиссельбургская (№ 579), невская (№ 543), нарвская (№ 206, 701), санкт-петербургская (№ 474), луцкая (№ 16), галицкая (№ 175, 504, 505), ямбургская (№ 260, 518), копорская (№ 462), лейб-регимента (№ 12), выборгская (№ 1, 19, 378, 605), олонецкая (№ 352). Таким образом, половина эмблем, помещенных на петровских знаменах, «новые», не имеющие связи с традиционными.

    Рис. 36.
    Рис. 36. Рисунки гербов, помещенных на знаменах Вологодского, Воронежского (верхний ряд), Санкт-Петербургского, Галицкого (средний ряд), Луцкого, Симбирского (нижний ряд) армейских полков в начале XV в.

    Рис. 37.
    Рис. 37. Эмблемы из книги «Символы и емблемата»

    Как явствует из табл. 3, те из эмблем, которые обозначают определенный город, впоследствии утверждаются в качестве городских гербов. Чем обусловлен выбор именно этих эмблем из более чем 800 номеров, помещенных в книге «Символы и емблемата»? Возможно, какую-то роль сыграли здесь девизы, сопровождающие каждую из эмблем книги*. К примеру, белгородскую эмблему (лев, над ним петух), в которой петух заменен орлом, сопровождают фразы: «Приключаю и сильнейшему трясение», «Приехал, видел и победил» (в таком варианте дается перевод латинской фразы «Veni, vidi, vici»). В последующих аллегорических изображениях (фейерверки, украшения Триумфальных ворот) лев — всегда Швеция, над которым берет верх русский орел. К эмблеме, помещенной на знаменах Тобольского полка, относится изречение: «Труды мои превозвысят мя»; к эмблеме, выбранной для воронежских полков (орел, сидящий на пушке, вокруг которого стрелы молний): «Ни того, ни другого не боится»; для санкт-петербургских полков: «Тебе дан ключ»; для Симбирского (колонна под короной): «Подперта честию».

    *(В русском переводе, правда, зачастую теряется смысл, афористичность первоначальной латинской фразы.)

    Хотя на знаменах, несущих данные эмблемы, отсутствуют разъясняющие их надписи, в силу активной деятельности, которую развернул Петр I по растолковыванию и пропаганде эмблем (см. об этом в главе I настоящей работы), смысл их был ясен не только создателям, но и тем, кому приходилось воевать под знаменами. Обращает на себя внимание факт подмены подлинных городских гербов эмблемами из «Символов и емблемат». Города Выборг и Нарва имели старые гербы, о которых неоднократно сообщали в ответ на запросы, рассылаемые спустя несколько лет Герольдмейстерской конторой. И тем не менее на знаменах Выборгского и Нарвских полков изображены: на первом — слон*, на вторых — крокодил. И та и другая эмблемы имеют своим прототипом аналогичные изображения «Символов и емблемат». Вероятно, выбор их обусловлен тем, что девизы соответствовали общему тону пропагандируемых Петром идей: «Ничего не уповаю, кроме от мене самого», «Не мала [я] сила», «Сила моя равна благодеянию моему».

    *(Герб Выборга изображен на золотом стакане, который был поднесен Петру I выборгскими жителями в знак благодарности за милости, оказанные им русским царем по взятии города (Беляев О. Кабинет Петра Великого. СПб., 1800, с. 195).)

    Таким образом, появление еще одной группы «старых» городских эмблем, возникших в начале XV в., при всей кажущейся их надуманности, абстрактности, несвязанности с традициями и действительностью вряд ли можно квалифицировать как простое заимствование, слепое следование западноевропейской моде. В соответствии с общим направлением пропаганды петровских военных действий, прославления побед русского оружия, растущей мощи русской армии и флота, а также личных качеств великого победителя выбранные для военных знамен эмблемы, зафиксированные впоследствии в качестве городских, обретают глубокий смысл как орудие идеологической политики правительства Петра I.

    Книга «Символы и емблемата» служила в России в качестве справочного пособия долгие годы. Из нее брались эмблемы при создании украшений Триумфальных ворот*, причем интерпретация эмблем нередко носила совсем иной характер, чем в книге. Часть эмблем использована в духовных эмблемниках**. Эмблемы «Символов и емблемат» можно видеть на воротах ростовского Кремля, расписанных по приказанию митрополита Арсения Мациевича***. Эмблемы сопровождаются подписями отнюдь не нравоучительного характера, каковые сопутствуют тем же эмблемам, изображенным на предметах бытового плана, например на печных изразцах****. Эмблемам ростовских ворот сопутствуют девизы из книги «Символы и емблемата». Так, орел на пушке (воронежская эмблема) имеет подпись: «Ни того, ни другого не боюсь», под изображением снопа надпись: «В мелких статьях великий состав» («Символы и емблемата», № 412), изображению поющего петуха на ветке, а под ним — льва соответствует подпись: «Чиню сильнейшему трясение» («Символы и емблемата», № 336). Здесь же мы видим медведя с протазаном (ярославская эмблема) в сопровождении изречения: «Кто у меня отнимет?».

    *(Врата Триумфальные в царствующем граде Москве. М., 1721. Здесь Атлас, держащий глобус, олицетворяет трудолюбие, две руки в пожатии — «дружба бессмертная», два сердца под короной — «любовь венчается», орел и лев — «после вражды любовь» и т. д.)

    **(Ифiка iерополiтiка или фiлоcoфia нравоучителная симболами и прiуподобленiи изъясненна... СПб., 1718; Эмблемат духовный ко обучению христiанскiя веры со утешителными фигурами и полезными словами. М., 1743.)

    ***(Шамурин Ю. Гостов Великий. М., 1913, с. 32.)

    ****(Шамурин Ю. Гостов Великий. М., 1913, с. 31; Артлебен Н. А. Кафельная печь в архиерейском доме в Суздале. — Известия имп. Археологического общества, СПб., 1863, т. IV, с. 331-337.)

    При составлении гербов в последующие годы «Символы и емблемата» также нередко принимались за образец. В знаменном гербовнике 1729 — 1730 гг. (рис. 38) использованы следующие эмблемы книги: № 817 — лежащий на берегу Нептун в лавровом венке держит в обеих руках кувшины, из которых льется вода; эта эмблема помещалась на великоустюжских знаменах и впоследствии утверждена как герб Великого Устюга; № 409 — основной компонент эмблемы (выходящая из облака рука держит висящий на цепи круглый предмет) использован для герба знамен Муромского полка (впоследствии герб города Мурома изменился); № 412 — ржаной сноп (севский герб); № 308, 346 — улей, над ним пчелы (тамбовский герб); № 599 — бегущая белая лошадь (помещен на знаменах Уфимского полка) (рис. 39).

    Рис. 38.
    Рис. 38. Рисунки гербов для знамен Устюжского армейского полка из гербовника 1729 г.

    Рис. 38.
    Рис. 38. Рисунки гербов для знамен Олонецкого армейского полка из гербовника 1729 г.

    Рис. 38.
    Рис. 38. Рисунки гербов для знамен Орловского армейского полка из гербовника 1729 г.

    Рис. 38.
    Рис. 38. Рисунки гербов для знамен Коломенского армейского полка из гербовника 1729 г.

    Рис. 38.
    Рис. 38. Рисунки гербов для знамен Тамбовского армейского полка из гербовника 1729 г.

    Рис. 39.
    Рис. 39. Эмблемы из книги «Символы и емблемата»

    По-видимому, книга «Символы и емблемата» входила в состав первой библиотеки В. Н. Татищева (известно, что она включала книги по геральдике, как и вторая). В литературе высказывалось вполне обоснованное мнение о заимствовании Татищевым ряда сюжетов для составленных им гербов из книги «Символы и емблемата»*. Гербы, составленные Татищевым (см. их описание в главе I настоящей работы), включают в качестве составных частей компоненты следующих эмблем «Символов и емблемат»: № 65, 133, 423, 430, 582 (рис. 40). Однако они не являются точной копией помещенных в книге эмблем. Татищев изменил эмблемы, взятые за основу, в соответствии с собственным замыслом и идеями, которые он вкладывал в создание отличительного знака вверенных ему территорий. Изобразительные средства помогли Татищеву, во-первых, отразить возвеличивание царской власти, незыблемость последней в присоединенных землях [колонна (столп) с императорской короной наверху; стена, к которой прикован пес], показать направленность действий царизма в данном крае (изображение каменной стены «в знак утверждения сей страны новопостроенными крепостми», прикованный пес, привязанный к приколу верблюд, лошадь, привязанная к столбу, — знак полного подчинения местного населения русскому самодержавию). Конечно, не случаен выбор пса и верблюда** в качестве образов, олицетворяющих коренных жителей этого края. Как верно отмечает Н. Ф. Демидова, «ненависть к непокорному народу здесь выступает особенно ярко»***. Наконец, при составлении эмблем Татищевым учитывались и местные природные и национальные особенности (изображение дикой лошади типичной для этих мест окраски, характерных татарских стягов, учитывалось единое происхождение обитающих здесь народов). Ярко выраженная в созданных Татищевым эмблемах тенденция политической направленности, с одной стороны, и отражения местных обычаев, природных условий — с другой, проявилась впоследствии в более широких масштабах при формировании всего комплекса городских гербов.

    *(Демидова Н. Ф. Из истории разработки печати и герба Зауральской Башкирии. — В кн.: Вспомогательные исторические дисциплины. Свердловск, 1974, сб. 1, с. 34.)

    **(Символическая характеристика пса рассматривалась в главе I настоящей работы. Отрицательная нагрузка была присуща и образу верблюда. Как главное качество верблюда отмечался его скверный характер, считалось, что верблюд — животное нечистое (Лихачева О. П. Указ. соч., c. 104—105).)

    ***(Демидова Н. Ф. Из истории разработки печати и герба Зауральской Башкирии, с. 34.)

    Рис. 40.
    Рис. 40. Проекты гербов для Исетской провинции, составленные В. Н. Татищевым

    Рис. 40.
    Рис. 40. Проекты гербов для Исетской провинции, составленные В. Н. Татищевым

    Ряд эмблем, созданных М. М. Щербатовым и утвержденных спустя несколько лет после их создания в качестве городских гербов, также имели своим прототипом рисунки «Символов и емблемат». Это острогожская эмблема — сноп («Символы и емблемата», № 79), один из компонентов харьковской эмблемы — рог изобилия («Символы и емблемата», № 625) (рис. 41).

    Рис. 41.
    Рис. 41. Эмблемы для знамен Острогожского и Харьковского полков из гербовника М. М. Щербатова

    Принцип создания городской эмблемы как знака определенного реального города, несущего в себе конкретную информацию о городе, впервые провозгласил Ф. Санти (рис. 42) Рассмотрим эмблемы, приписываемые его творчеству*. Санти изменил три ранее существовавшие городские эмблемы. Архангельская эмблема, представленная на знаменах 1710—1712 гг. в виде всадника на крылатом коне, поражающего копьем змея, получила несколько иной вид (видимо, чтобы не повторять московскую, а также известную Санти эмблему грузинских и карталинских царей) — архангел в синем одеянии с огненным мечом и щитом поражает черного дьявола, поле желтое**. Эмблема составлена согласно названию города и относится к числу «говорящих». Вторая эмблема, которую создал Санти взамен существующей, также относится к числу «говорящих» — это Шлиссельбургская. На знаменах Шлиссельбургского полка в 1712 г. была изображена колонна, украшенная якорями. Санти переделал эмблему в соответствии с названием города: «ключ золотой под короною императорскою золотою... внизу крепость белая, поле синее»***. Эта эмблема превратилась в городской герб Шлиссельбурга. Наконец, эмблема — золотое пылающее сердце под золотой короной и серебряной княжеской мантией, выбранная в свое время для знамен санкт-петербургских полков, уступила место другой, более приличествующей Санкт-Петербургу — морскому и речному порту, столице Русского государства. Санти изобразил в санкт-петербургском гербе «скипетр жолтой, над ним герб государственный, около него два якоря серебряные, поле красное, сверху корона императорская...»****. Этот герб сохранился за Санкт-Петербургом.

    *(Так как рисунки гербов, созданных Санти, не сохранились и мы вынуждены исходить лишь из списка этих гербов, то разбору будут подвергаться только те гербы, которые указаны в списке и не вошли ни в Гербовник 1729—1730 гг., ни в Гербовник Щербатова, ни в какой-либо другой, но фиксируются как «старые».)

    **(В реестре гербов, составленном под руководством Миниха, дано приведенное описание, причем подчеркнуто, что сей герб составлен «против того, что учинил Сантий» (ЦГИА Р, ф. 1411, оп. 1, д. 1, л. 2 об.).)

    ***(ЦГИА Р, ф. 1411, оп. 1, д. 1, л. 3.)

    ****(ЦГИА Р, ф. 1411, оп. 1, д. 1, л. 2.)

    Рис. 42.
    Рис. 42. Гербы городов [Архангельск, Санкт-Петербург (верхний ряд), Серпухов, Тула (средний ряд), Великие Луки (внизу)], составленные Ф. Санти

    Ведомости, присылаемые из городов, послужили основой для созданных Санти гербов. К таким гербам можно отнести следующие. Герб города Белева: в голубом поле стоящий ячменный сноп, из которого выходит пламя. Эмблема соответствует сведениям, присланным о Белеве из провинциальной канцелярии. В доношении сообщается о большом пожаре, случившемся незадолго до отсылки сведений о городе; пожар уничтожил «посацких людей многие дворы», а также «замок рубленой весь сгорел»*. В описании города Серпухова, присланном в Герольдмейстерскую контору, указывается, что «в монастыре одном родятся павлины» в отличие от других близко лежащих мест. На полях этого сообщения имеется помета «Переведено» (вероятно, секретарь Санти И. Ардабьев перевел сообщение для Санти), и фраза о павлинах в тексте сообщения подчеркнута. Исходя из этой местной достопримечательности, Санти и поместил в гербе города Серпухова павлина**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 39.)

    **(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 21. Формальный подход к изучению эмблем городских гербов России приводит иногда к курьезным безосновательным их толкованиям. Так, Н. Н. Сперансов поместил эту эмблему в разделе «Величие России» и сообщил: «Павлин знаменует гордость, тщеславие, иногда обожание, любовь. Но фигура павлина в гербе означает согласно правилам геральдики (? — Н. С.) славное воспоминание о победе над тщеславным и гордым врагом. Серпуховский павлин и напоминает об одном из поражений врагов России под стенами города» (Сперансов Н. П. Земельные гербы России XII—XIX вв. М., 1972, с. 46).)

    В гербе города Старицы видим идущую с костылем женщину. Звучание названия, происходящего, вероятно, или от имени реки, или от местоположения города (в доношении сообщается: «город Старица построен изстари между реки Волги да речки Верхней Старицы...»)*, вызвало ассоциацию с образом, весьма далеким от истинного фактора, лежащего в основе названия города, но более удобным в качестве эмблемы, — со старой женщиной, старицей. Однако, на наш взгляд, здесь дело не только в подмене одного образа другим, имеющим аналогичное звуковое выражение. Поскольку в описании города наличествует слово «изстари», то фигура женщины с костылем является как бы картинным выражением понятия старости, символизирует длительность существования города, т. е. вполне соответствует его «состоянию».

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 179.)

    В гербе города Торопца центральную фигуру составляет деревянная башня, на которой лежит золотой лук. В момент построения герба город принадлежал к Великолуцкой провинции — отсюда, по-видимому, появился лук. Из описания города явствует, что достопримечательностью его была построенная «в прошлых годех стена деревянная з башнями...»*. Изображение деревянной башни Торопца фиксируется в гербе города.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 51 об.)

    В описании, присланном из Тулы, сообщается о том, что на берегу реки Упы построен завод, где изготовляются «фузейные и пистолетные стволы и штыковые трубки»*. В рисунке тульского герба отражены эти сведения: «В червленом поле горизонтально положенный на двух серебряных шпажных клинках, лежащих наподобие Андреевскаго креста, концами вниз, серебряный ружейный ствол; вверху же и внизу по одному молоту золотому. Все сие показывает примечания достойный и полезный оружейный завод, находящийся в сем городе»**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 18 об.)

    **(Винклер П. П. Указ. соч., с. 155.)

    В ведомостях о городе Черни, как и о других городах Орловской провинции, отмечается, что он назван по имени реки, на которой стоит*. В гербе города Санти поместил черно-синюю реку. Это река Черная, «сей цвет доказывает ея глубину»**.

    *(ЦГИА Р, ф. 1343, оп. 15, д. 377, л. 54-55.)

    **(Винклер П. П. Указ. соч., с. 166.)

    По-видимому, в тех случаях, когда ведомости о городе отличались особой скудостью, из них было трудно выбрать данные, подчеркивающие специфику города, и воплотить их в городской герб, Санти пользовался при создании эмблемы приемом, широко распространенным в герботворчестве, о котором речь уже шла выше, — название города выражалось в его гербе (так называемые говорящие гербы). По этому принципу созданы гербы Великих Лук* (в красном поле три золотых больших лука), Зубцова (в красном поле золотая стена с зубцами). В распоряжении Санти, как известно, была «книга регулов геральдических», которыми он руководствовался при составлении гербов. Вероятно, из этой книги пришли геральдические фигуры в гербы городов Алексина («в червленом поле две златые палицы Геркулесовы, накрест положенные толстыми концами вверх»), Арзамаса («в золотом поле два стропила, одно из которых красное, а другое зеленое»), Торжка («в голубом поле 3 серебряные и 3 золотые голубя, имеющие красные ошейники»), Юрьевца [«в лазуревом щите с золотою оконечностью (геральдическая фигура. — Н. С.) серебряная башня с отверстыми вратами»].

    *(В знаменных гербовниках 1712 и 1729—1730 гг. луцкая (великолуцкая) эмблема имеет другой вид: выходящая из облака рука с мечом, который перерубает змея. Как отмечалось выше, она скопирована с изображения, помещенного в книге «Символы и емблемата».)

    Целая группа «старых» гербов берет свое начало в знаменном гербовнике 1729—1730 гг. В первой главе настоящей работы изложена история его создания, приведен перечень подготовительных материалов. Общие принципы отбора эмблем для него: использование уже составленных ранее (из Титулярника, знаменного гербовника 1712 г.), помещение на знаменах таких полков, как Выборгский, Нарвский, Перновский, Рижский, Ревельский и т. д., гербов, пожалованных им до присоединения к России, включают также заимствование эмблем из книги «Символы и емблемата» и составление новых гербов согласно «состояния города». В эту последнюю группу включены, во-первых, «говорящие» гербы городов: Ельца («на белом поле олень красный, над ним ель зеленая»), Козлова («козел белый, поле красное, земля зеленая»), Коломны (колонна), Кроншлота («на море кроншлот (замок) белый...»), Курска («белое поле, наискось идущая синяя полоса и на ней три белые летящие куропатки»), Павловска («св. апостол Павел в красной одежде, поле белое»), Рыльска («на желтом поле черная кабанья голова»), Стародуба («дуб старый, стоящий на зеленой земле»), Орла (белый город, на воротах сидит орел); во-вторых, те гербы, которые составлены в соответствии с характерными для города признаками (традициями, промыслами, строениями, местоположением и пр.): Кронштадта (в гербе города — башня с маяком), Новой Ладоги (изображение шлюза), Путивля (изображение двух челноков с цевками)*, Свияжска (деревянный город на судах на реке Волге, и в этой реке рыбы), Углича («образ убиенного царевича Димитрия Иоанновича»), Полтавы, Глухова, Царицына и др.**

    *(В Реестре гербов, представляющем собой предположительно один из вариантов проекта гербовника 1729—1730 гг., герб города Путивля описан следующим образом: «Покром или перевес черная и в том две цевки золотые, дирки красные, поле золотое. Причина — понеже в том граде фабрика суконная» (ЛО Архива АН Р, разряд II, оп. 1, № 207, л. 121).)

    **(Интересно, что в упоминавшемся варианте проекта гербовника 1729—1730 гг. предлагался следующий герб Самары: «Могила зеленая, знак золотой, поле лазорево, а знак как видится (изображение знака. — Н. С.) в толковании доктурском или аптекорском, которое значит серу горячую, понеже что в Самаре много могил и в земле множество родится серы» (Там же, л. 122). Хотя изображение было выбрано согласно «состояния города», оно по вполне понятным причинам было отклонено и заменено другим, вероятно взятым из эмблемника (стоящая коза).)

    Принцип составления городских гербов с учетом характерных особенностей города, местности, населения, традиций и т. д. с этого времени прочно внедряется в практику российского герботворчества. По этому принципу создан рисунок магистратской печати города Оренбурга (щит разделен трижды, что должно обозначать три разных народа, «прибежищем и защитою» которых является город; наверху, по бокам щита, в центре изображено оружие, которым пользуются эти народы). Исходя из местных особенностей, составлял гербы па знамена слободских полков И. С. Бекенштейн. Герольдмейстерская контора в 40—50-е годы XV в., как отмечалось во второй главе, прежде чем составить герб на знамена полков, требовала сведения о городе, именем которого назывался полк. Щербатов в период руководства Герольдмейстерской конторой при составлении городских гербов также следовал этому правилу. Название города (Изюм, Черноярск, Семипалатинск и др.), его природные особенности, промыслы, развитые в городе, исторические события, традиции — вот что послужило для Щербатова основой при выборе эмблем. Щербатов предложил новый вариант герба для города Олонца (вспомним, что в качестве герба на знаменах Олонецкого полка использовались эмблемы из «Символов и емблемат»), фигурами которого являлись: серебряный фрегат «в напамятование учрежденного карабельного строения Петром Великим в 1703 году на Ладейном поле», два молота «под рудоискательною зеленою лозою, изъявляющее обретенные руды золотые и серебряные в сем уезде и заведенные заводы»*.

    *(ЦГАДА, Госархив, разр. XVI, оп. 1, д. 803, л. 3.)

    Изменились при его участии гербы городов, составленные в свое время Бекенштейном для помещения на знамена слободских полков. Ахтырка получила герб, представляющий собой золотой крест с сиянием, «изображающий знаменитость сего города по великому числу приезжающих богомольцев»; Изюм — три виноградные кисти, «показующие самое именование сего града, и что плод сей круг сего града рождается»; Острогожск — «в зеленом поле златый орженый сноп, показующий богатые жатвы областей сего города»; Сумы — три черные сумы, «показующие именование сего города»; Харьков — рог изобилия, перекрещенный с кадуцеем, «изъясняя 1-е изобилие окружных стран сего града и 2-е самую его торговлю по бывающей тут знатной ярмонке». Все эти изображения гербов, внесенные в гербовник Щербатова*, утверждены законодательным актом как «старые» гербы этих городов (рис. 43, 44).

    *(ЦГАДА, Госархив, разр. XX, оп. 1, д. 269.)

    Рис. 43.
    Рис. 43. Эмблемы для знамен Сумского и Изюмского полков из гербовника М. М. Щербатова

    Рис. 44.
    Рис. 44. Гербы городов Сумы и Изюм, утвержденные правительством в конце XV в.

    В городском герботворчестве Щербатова ярко проявилась еще одна характерная черта — в герб он часто вводит фигуру, являющуюся символом милости верховной власти. Собственно, этот символ был характерен уже для первых городских знаков, созданных с ведома правительства. Так, на рисунке магистратской печати новозаложенного города Оренбурга в качестве знака царской милости фигурируют государственные цвета — золотой и черный; в гербе города Костромы 1767 г. — плывущая по реке галера со штандартом, на котором изображен двуглавый орел. Щербатов впервые выразил в художественной форме эту идею при составлении герба города Вытегры. Основной фигурой герба является «златый императорский скиптр прямостоящий с оком провидения». Данная эмблема должна была символизировать «надежду, каковую пользу от учреждения сего города может империя российская приобрести и купно милость и провидение монаршее»*. В гербовнике, составленном Щербатовым по заказу Военной коллегии, большинство гербов в качестве составной части содержит изображение возникающего («возникающая» фигура соприкасается с одной из сторон щита, но видна лишь наполовину) двуглавого российского орла, символизирующего включение областей, по имени которых назывались полки, под власть царского самодержавия или покровительство Российской империи народам, составляющим полк (Иллирический, Сербский, Далмацкий), т. е. фактически олицетворяющего ту же царскую милость (рис. 45). Возникающего двуглавого орла под тремя коронами видим также в оренбургском гербе. Составленный Щербатовым герб города Оренбурга — «златое поле, разрезанное наполы голубою извилистою полосою, показующую тут реку Урал; в верхней части — выходящий двуглавый орел, в нижней части — голубой Андреевский крест в знак верности сего града»**. Этот герб утвержден в качестве городского, однако без отметки «старый» (рис. 46).

    *(ЦГАДА, Госархив, разр. XVI, оп. 1, д. 803, л. 3.)

    **(ЦГАДА, Госархив, разр. XX, оп. 1, д. 269, л. 43.)

    Рис. 45.
    Рис. 45. Эмблема для знамени Белорусского полка из гербовника М. М. Щербатова

    Рис. 45.
    Рис. 45. Эмблема для знамени Полоцкого полка из гербовника М. М. Щербатова

    Рис. 45.
    Рис. 45. Эмблема для знамени Украинского полка из гербовника М. М. Щербатова

    Рис. 46.
    Рис. 46. Составленные М. М. Щербатовым гербы Оренбурга и Харькова, утвержденные правительством в конце XV в.

    Рис. 46.
    Рис. 46. Составленные М. М. Щербатовым гербы Оренбурга и Харькова, утвержденные правительством в конце XV в.

    Итак, рассмотрев около 100 различных эмблем, большая часть которых в последней четверти XV в. фигурирует в качестве «старых» городских гербов, мы можем констатировать следующее. Во-первых, понятие «старый» герб не однозначно с точки зрения хронологии: с одной стороны, это гербы, вернее эмблемы, появившиеся в XVI или XVII в., с другой — художественные композиции, созданные накануне становления всего комплекса городских гербов. Во-вторых, источник появления основных фигур «старых» гербов различен: в одном случае им дали жизнь печати, в другом — знамена (таких эмблем большинство), в третьем — гербы возникли как таковые в результате целенаправленного городского герботворчества. В-третьих, в категорию «старых» городских гербов зачисляются эмблемы разнохарактерные с точки зрения идейной основы их графического изображения. В это число включаются эмблемы, возникшие независимо от «состояния» конкретного города, выражающие идеи, не связанные с обозначаемым объектом, каким являлся конкретный город, но в то же время часть эмблем создана с учетом особенностей конкретных городов, смысловая нагрузка эмблемы имеет под собой реальную основу — сам город. Отмечая эти моменты, приходим к выводу, что термин «старый» городской герб очень условен. Думается, что выяснение этого факта поможет отказаться от искусственного «удревнения» российских городских гербов, в значительной степени отказаться от той предпочтительности, которая наблюдалась по отношению к гербам, имеющим помету «старый».

    С 20-х годов XV столетия в практику российского городского герботворчества включается с последующим утверждением принцип обязательного отражения в гербе характерных признаков города, которому составляется герб. К началу массового составления городских гербов этот принцип был узаконен и принят на вооружение Герольдмейстерской конторой (см. об этом в главе I настоящей работы). В какой степени этот принцип реализовывался? Об этом позволяют судить гербы, созданные в 1775—1785 гг. К сожалению, мы не располагаем данными о предварительном анкетировании (не знаем, существовало ли оно вообще), материалы которого могли способствовать созданию наиболее репрезентативного знака города в период массового герботворчества. Приходится довольствоваться официальным указанием, что герб составлен на основании тех пли других обстоятельств. И тем не менее, взятые в комплексе, гербы, точнее гербовые фигуры, могут в известной степени отразить определенный аспект (или аспекты) действительности, в высшей степени влияющей на выбор предмета, помещаемого в городском гербе*.

    *(Польский ученый С. Кучиньский, отмечая, что герботворчество всегда находилось в зависимости от окружающей человека действительности со всем ее богатством флоры, фауны и материальных предметов, пишет: «В зависимости от ряда факторов — топографических, культурных, хозяйственных и общественных — в разных странах разные аспекты этой действительности были чаще принимаемы во внимание при установлении гербов» (Kuczynski S. К. Niektore zagadnienia symboliki heraldycznej na tle funkcjonowania herbu jako znaku. — In: Problemy nauk pomocniczych historii. Katowice, 1973, II, s. 34).)

    Из более чем 500 гербов, утвержденных в последней четверти XV в., исключая рассмотренные выше «старые» гербы, а также гербы, которые имелись у ряда городов до присоединения их к Русскому государству, в общей сложности классификации подлежат примерно 350 эмблем. П. П. Винклер перечислил гербовые фигуры, которые встречаются в российских городских гербах, подразделяя их на геральдические (фигуры, имеющие условное значение) и негеральдические (включают в себя предметы, взятые из действительного мира или фантазии). Геральдических фигур меньшинство, около двух десятков. Абсолютное большинство составляют негеральдические фигуры, которые в свою очередь подразделяются на следующие группы:

    A. Естественные (предметы, созданные самой природой) [1) бесплотные силы и святые, 2) человек, 3) животные, 4) растения, 5) планеты, звезды, стихии] — примерно 215 названий.

    Б. Искусственные (предметы, созданные рукой человека) [1) изображения, являющиеся доказательством милости верховной власти, 2) духовный быт, 3) общественный и домашний быт, 4) сельский быт, 5) военный быт, 6) фабрично-заводская деятельность, 7) строительное искусство, 8) морской быт] — около 202 названий.

    B. Фантастические — 3.

    Перечень и подсчет применявшихся фигур показывают, во-первых, разнообразие сюжетов российской геральдики, в которой, без преувеличения можно сказать, отражается все богатство материального мира и мира образов; во-вторых, исключительную малочисленность среди гербовых фигур геральдических, в частности так называемых почетных (фигуры, составленные из линий, полос, имеющие специфические названия — столб, стропило, крест, перевязь и др.). Гербы, включающие подобные фигуры, выросшие из первых простейших опознавательных знаков, обычно относятся к числу наиболее ранних. Таким образом, если бы даже в предыдущих разделах не были выяснены время и принципы составления российских гербов на общем фоне самых разнообразных и многочисленных гербовых изображений, такая микроскопическая доза самых ранних по времени возникновения гербовых фигур настораживала бы при вынесении общей оценки российского герботворчества.

    Несмотря на то что разбор эмблем, проделанный Винклером, позволяет отметить два вышеназванных момента, в целом он не может удовлетворить нас, так как нивелирует эмблемы, различные по времени возникновения и принципам, положенным в основу их создания, не позволяет воссоздать специфику российского городского герботворчества в плане отбора и выявления преобладания среди фигур тех или иных предметов реального мира.

    Исходя из объяснений, сопровождающих описание каждого городского знака, сюжетика городских гербов, составленных в последней четверти XV в., может быть представлена девятью группами.

    I. В 114 гербах— 32,5% —представлены сведения о развитии в городах хозяйства и торговли (44 — промыслы, производство; 39 — земледелие, скотоводство, садоводство, пчеловодство; 31 — торговля).

    II. В 92 гербах — 25,5% — зафиксированы природные условия (53 — животный мир; 26 — растительный мир; 13 — местоположение города).

    . 56 гербов — 16,5% — «говорящие» гербы.

    IV. 18 гербов — 5,5% — архитектонические сюжеты.

    V. 18 гербов — 5,5% — этнографические сюжеты.

    VI. 16 гербов — ок. 4,5% —исторические сюжеты.

    VII. 12 гербов — ок. 3,5% — знаки верховной власти.

    V. 10 гербов — ок. 2,5% —церковные сюжеты.

    IX. 10 гербов — ок. 2,5% — вариант герба более древнего города.

    Предметы, служащие для обозначения вышеназванных понятий, очень разнообразны. Наблюдается использование одних и тех же предметов для символизации различных понятий; например, изображение коня в гербах городов Починки, Бронница, Томск означает наличие здесь конных заводов, а в гербе города Данков — лошадиные ярмарки; пушные звери в гербах городов могут показывать представителей животного мира, обитающих в округе, но в это же время символизируют пушной торг.

    Однако в использовании обозначений можно проследить и некоторые закономерности. Так, никогда изображение пристани не свидетельствует об обширной пашне вокруг города или высоких урожаях, но лишь о торговле, а хлебный колос, снопы или, положим, корона, посох не выступают как символы торговли, и тюки товара, кули с мукой, кадка с дегтем не символизируют высокого уровня земледелия.

    При всей условности гербовых изображений взятые в комплексе гербы как знаки, репрезентирующие город, при помощи сюжетики и изображаемых предметов могут отразить характерные черты городской жизни, в определенной степени свидетельствовать о состоянии облика русского города в конце XV в. В связи с этим на первый план выдвигается вопрос соотношения российских городских знаков по их эмблематической основе с общеупотребительным городским символом, т. е. выявление соответствия первых какой-то модели городского знака как такового.

    Несмотря на недостаточную разработку в существующей отечественно