Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РОССИЯ БУДУЩЕГО
    С. Ф. ШАРАПОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Русская идеология
  • Самодержавие и самоуправление
  • Русская экономическая теория
  • Бумажный рубль (Его теория и практика)
  • Иностранные капиталы и наша финансовая политика
  • Финансовое возрождение Poccии
  • Россия и социализм
  • Марксизм и русская экономическая мысль
  • Социализм как религия ненависти
  • Еврейский вопрос
  • Россия будущего
  • Через полвека (Фантастический политико-социальный роман)
  • Диктатор (Политическая фантазия)
  • Иванов 16-й и Соколов 18-й (Политическая фантазия. Продолжение «Диктатора»)
  • У очага хищений (Политическая фантазия. Продолжение «Диктатора»)
  • Кабинет диктатора (Политическая фантазия. Завершение «Диктатора»)
  • Публицистика
  • Открытое письмо редактору «Русского труда» епископа Чебоксарского Антония (Храповицкого) и наш ответ
  • Молодежь прежде и теперь
  • Гоголевские дни
  • Памяти русских вождей
  • Памяти И. С. Аксакова
  • Неопознанный гений: Памяти Н.П. Гилярова-Платонова
  • I. Над свежей могилой Н.П. Гилярова
  • II. В годовщину кончины Н.П. Гилярова
  • А.М. Гальперсон, сотрудница Н.П. Гилярова
  • Кончина Д.Ф. Самарина. Его работы. Борьба за приход
  • Примечания
  • Именной словарь

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы. Священный Союз Русского Народа.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов

    2011 УДК 93/94
    ББК 66.1(2)5
    Ш 25

    Шарапов С. Ф. Россия будущего / Сост., предисл., примеч., именной сло- варь А. Д. Каплина / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2011. — 720 с.

    В книге публикуются главные труды выдающегося русского мыслителя, ученого и общественного деятеля славянофила Сергея Федоровича Шарапова (1855—1911). Государственное устройство России, доказывал он, должно основываться на сочетании абсолютного самодержавия власти русского царя с широким развитием системы само­ управления. Процветающая Россия — это неразрывное единство, цельность «земли» (народа) и «государства» (царя) при духовной власти Православной Церкви. Народ обязан повиноваться царю, но имеет право высказывать свое мнение, с которым царь должен считаться. Главной ячейкой русского государства должен быть православный приход, включающий в себя не только вероисповедную функцию, но и административную, судебную, полицейскую, финансовую, учебную и др.

    Шарапов является классиком русской экономической мысли, создавшим труд, в котором концентрируются важнейшие основы русской экономической мысли. Он отмечал самобытный характер русской хозяйственной системы, условия которой совершенно противоположны условиям западноевропейской экономики. Наличие общинных и артельных отношений придает русской экономике нравственный характер.

    Шарапов верил в будущую победу славянофилов. Он считал, что без революций и потрясений они создадут великое государство, которое объединит все славянские народы. Россия станет центром мощной славянской федерации с четырьмя столицами — в Киеве, Москве, Петербурге, Царьграде. Церковь и государство сольются в одно целое.

    ISBN 978­5­902725­98­5

    © Институт русской цивилизации, 2011.

    Предисловие

    О Сергее Федоровиче Шарапове, который, по его собственному признанию, посвятил всю жизнь развитию и практическому осуществлению славянофильского учения… «слу- жил или стремился служить, прежде всего, делу Церкви»1, после его кончины и некрологов в течение многих десятилетий не было специальных публикаций, не переиздано ни одно из его многочисленных сочинений.

    Однако в последние годы интерес к его личности и на- следию привел к появлению статей, диссертаций, в 2005 г. О.А. Платоновым был издан сборник его трудов2. Тем не менее требуется еще немало усилий, чтобы жизнь и творчество это- го замечательного «позднего славянофила» (который, по его собственному признанию, «к русскому церковному учению А.С. Хомякова, историческому — И.С. Аксакова, политическо- му — Н.Я. Данилевского пытался прибавить «русское эконо- мическое учение»)3 были изучены более детально.В данном случае мы предпринимаем попытку систематического обзора жизненного пути и наследия С.Ф. Шарапова.
    _____________________________________________
    1  Шарапов Сергей. Собрание сочинений. Кн. третья. — М., 1899. — С. 99.
    2 Шарапов С.Ф. После победы славянофилов. — М., 2005.
    3 См. подробнеее: Последний романтик славянофильства. Сергей Федо- рович Шарапов (1855–1911) // Воинство святого Георгия. Жизнеописания русских монархистов начала ХХ века. СПб., 2006. — С. 456—457.

    Родился Сергей Федорович 1 июня (здесь и в дальнейшем все даты приводятся по юлианскому календарю) 1855 г. в дворянской семье с давними традициями1. Его отец — Федор Федорович — за два года до рождения своего единственного сына приобрел небольшое имение Сосновка с хутором Курья- ново в Вяземском уезде Смоленской губернии2. Мать Сергея Федоровича — Лидия Сергеевна — происходила «из очень древнего рода Лыкошиных»3. С детства Сергей отличался живым умом, сообразительностью, трудолюбием, любовью к своей «малой» родине. Вот что вспоминал он спустя десяти- летия: «Бывать в поле с отцом сам-друг на беговых дрожках, слушать, как он размечтается о будущем и начнет толковать о своих идеалах в хозяйстве, — это было с самого раннего детства моим высшим наслаждением»4.

    Сначала Сергея Шарапова готовили (в частности, обуча- ли латыни) в классическую гимназию, но затем решили «пу- стить» его «по военной дороге» и стали готовить в военную гимназию, «куда наконец и определили»5.

    В 1868 г. Сергей Шарапов поступил во 2-ю Московскую военную гимназию, в которую с 1864 г. был преобразован 2-й Московский кадетский корпус. В военных гимназиях разре- шалось обучение с двенадцати лет, вместо строевых подраз- делений вводились возрастные классы (первоначально было шестилетнее обучение, а с 1873 г. — семилетнее).
    _____________________________________________
    1 Древние роды Шараповых, восходящие к половине XVII в., были записаны в VI части родословных книг Саратовской и Воронежской губерний.
    2 Оттепель // Сочинения Сергея Шарапова. — Вып. 5 (Т. II). — М., 1901. — С. 79.
    3 Переписка К.Н. Леонтьева и С.Ф. Шарапова (1888—1890) // Русская литература. — 2004. — № 1. — С. 111.
    4 Оттепель. — С. 79.
    5 Там же. — С. 80.

    Помимо усердного обучения обязательным предметам Сергей Шарапов много читал. Надо заметить, что это была не самая плохая литература для подростков (хотя в зрелые годы С.Ф. Шарапов критически к ней относился, если не ска- зать больше): Майн Рид, Фенимор Купер, «отчасти» Вальтер Скотт и Диккенс, затем Жюль Верн, Масэ, Гумбольдт, Шлейден, Льюис, Брэм1. Но это все плохо отразилось на молодых умах эпохи нигилизма.

    Из русских писателей читали Н.Г. Помяловского, Ф.М. Решетникова, Н.А. Некрасова, И.С. Тургенева; меньше — А.Ф. Писемского, М.Ю. Лермонтова, еще меньше — Льва Тол- стого и А.С. Пушкина.

    Как рассказывал С.Ф. Шарапов, нередко было, когда вос- питатель собирал учеников в кружок и прочитывал с про- странными толкованиями «Что делать?» Чернышевского и «Азбуку социальных наук» Берви-Флеровского. Книги были
    «удивительно толстые и скучные», но даже ими был «зажжен огонек развития, и маленькие умы были приготовлены и к пытливости, и к работе»2.

    В старших классах гимназисты художественную ли- тературу, беллетристику практически уже не читали, но зато «упивались» Н.А. Добролюбовым, Д.И. Писаревым и Н.Г. Чернышевским.

    Окончив в 1872 г. с отличием военную гимназию, Сер- гей Шарапов поступил в Николаевское инженерное училище в С.-Петербурге3, которое тогда было и подготовительным заве- дением для поступления в Инженерную академию преуспева- ющих в науках юнкеров, а также готовило офицеров на службу в строевую часть инженерного ведомства, в саперные, желез- нодорожные и понтонные батальоны или в минные, телеграф- ные и крепостные саперные роты4. Располагалось Инженерное училище в павильоне Михайловского замка и имело организа- цию роты с трехклассным курсом.
    _____________________________________________
    1 Мой дневник // Сочинения Сергея Шарапова. — Т. I. — Вып. 1. — М.,1900. — С. 31.
    2 Там же.
    3 С 1864 г. сюда без экзамена принимались лучшие выпускники военных гимназий, потомственные дворяне, но учились, конечно, не только они.
    4 Максимовский  М. Исторический очерк главного инженерного училища 1819—1869. СПб., 1869; Памятка для юнкеров Николаевского инженерного училища, 1910.

    Это было образцовое учебное заведение, в свое время его закончили будущий святитель Игнатий (Брянчанинов), Ф.М. Достоевский, многие другие знаменитые военные, ученые и т. д. Юнкера в 1870–1880-е гг. при производстве в офицеры делились на 2 разряда: 1-й выпускался в подпоручики в полевые инженерные войска, a 2-й — в армейскую пехоту. В офицеры выпускались и со 2-го, и с 3-го курса.

    Но духовная и интеллектуальная обстановка в то время в высшей школе, в том числе и в военной, была достаточно двус- мысленной. Прежде всего юнкера очень прилежно занимались естестественными науками, но в то же время: «трудно поверить, с каким прилежанием одолевали люди дубовый “Капитал” Маркса, да еще по-немецки»1. За Марксом «следовали» Лассаль, Огюст Конт, зачитывались Миллем и Спенсером и другими ав- торами, сочинения и идеи которых считали венцом прогресса.

    В результате такого чтения и воспитания, писал С.Ф. Ша- рапов, «при переходе в высшие школы мы (дворяне. — А.К.) были сплошь материалистами по верованиям (мы “верили” в атомы и во все, чтό хотите) и величайшими идеалистами по ха- рактеру. “Наука” была нашею религией, и если бы было можно петь ей молебны и ставить свечи, мы бы их ставили; если бы нужно было идти за нее на муки, мы бы шли... Религия “ста- рая”, “попы” были предметом самой горячей ненависти именно потому, что мы были религиозны до фанатизма, но по другой, по новой вере. “Батюшка” читал свои уроки сквозь сон, словно сам понимал, что это одна формальность, и на экзамене всем ставил 12. Но нравственно мы все же были крепки и высоки. Чернышевский и Писарев тоже ведь учили “добродетели” и проповедовали “доблесть”. Этой доблести, особой, юной, высо- кой и беспредметной доблести, был запас огромный. Мы были готовы умирать за понятия, точнее, за слова, смысл которых для нас был темен»2. Дело доходило до того, что юнкер Сергей Шарапов был в тайной типографии и даже пробовал набирать3.
    _____________________________________________
    1 Мой дневник // Сочинения Сергея Шарапова. — Т. I. — Вып. 1. — М., 1900. — С. 32.
    2 Там же.
    3 Эфрон  С.К. Воспоминания о С.Ф. Шарапове // Исторический вестник. —1916. — № 2. — С. 507—508.

    После этого «вера была совсем подорвана»1, но это не исключало применимость к тогдашнему поколению молодых дворян пушкинского утверждения: «…пока сердца для чести живы». Сергей Шарапов и его товарищи в училище видели бывавшего у них Императора Александра II: «благородная, светлая личность Государя действовала невообразимо», и они,  революционеры, нигилисты и ненавистники монархии, в эти минуты перерождались и от всей души кричали “ура”»2.

    Политиканство дворянской молодежи, ровесников С.Ф. Шарапова, было по его же словам «чистейшим идеализ- мом», и в жизнь это поколение вышло «в хорошем сравнитель- но составе» и впоследствии работало добросовестно.

    Из-за болезни матери Сергей Шарапов не закончил пол- ного трехлетнего курса, в 1874 г. уволился из Инженерного училища в чине подпоручика, получив специальность сапера (по его словам, он твердо знал то, что «должен знать хороший саперный офицер»3) и прибыл в Сосновку. Отца — «челове- ка крепчайшего здоровья» — к тому времени уже не стало, он умер в возрасте пятидесяти лет. Однако пробыл в родном доме Сергей Федорович недолго.

    В августе 1875 г. по настоянию двоюродного брата, З.А. Пу- тяты, С.Ф. Шарапов поступает чиновником в канцелярию вар- шавского губернатора4. Живя в почтенном польском семействе, он имел возможность «узнать и сердечно полюбить настоящих поляков»5. С этого времени начинается его «полонофильство», которое вызывало немало критики в адрес Сергея Федоровича в последующие десятилетия его публицистической и обществен- ной деятельности. Узнав о восстании в Герцеговине, С.Ф. Ша- рапов «бесповоротно» принял «безумное решение — ехать в Герцеговину, сражаться за славянское дело»6.
    _____________________________________________
    1 Переписка К.Н. Леонтьева и С.Ф. Шарапова (1888—1890). — С. 111.
    2 Мой дневник // Сочинения Сергея Шарапова. — Т. I. — Вып. 1. — С. 32.
    3 Там же. — С. 41.
    4 Там же. — С. 40.
    5 Там же. — С. 42.
    6 Там же. — С. 41.

    Осенью 1875 г. он («вторым по времени русским добро- вольцем»), «без паспорта, бросив казенное место», нелегально перейдя границу, отправляется на Балканский полуостров1, где как сапер участвует в организации первого восстания в Боснии и руководит военными действиями. Здесь С.Ф. Шара- пов, по собственному признанию в письме к И.С. Аксакову, бродя у моря, взбираясь на совершенно дикие вершины, «ис- пытал единственное в своем роде чувство — сознание пол- нейшей независимости, первобытной свободы без законов, правительств и т. п.»2. Его письма с театра боснийского воста- ния печатались в «С.-Петербургских ведомостях» и «Русском мире». Под разными именами он неоднократно появляется в Хорватии, где по доносу в Загребе 1 мая 1876 г. был захвачен венгерскими властями, «интернирован», т. е. препровожден на место жительства в г. Ясберень, а затем в г. Кечкемет «под присмотром полиции». Венгерские власти предполагали, что это российский шпион.

    Во время пребывания под стражей в Ясберене Сергей Федорович «напал на забытую библиотеку», в течение 8 ме- сяцев «прочел от доски до доски» 70-томное парижское из- дание сочинений Вольтера3 и значительно улучшил знание французского языка. Как писал С.Ф. Шарапов: «Мне было тогда 20 лет, и я, несмотря на всю добролюбовщину и писа- ревщину, которую прошел, чувствовал в душе живой русский инстинкт. Какой-то внутренний юмор заставлял меня смеять- ся над нашими нигилистами, тот же юмор спас меня от бес- смысленного вольтерианства — я не увлекся им и во многих случаях получалось от чтения гадливое чувство, но “Histoire du a” произвела на меня невольно ужасное впе чатление, именно неведомой мне дотоле глубиной и шириной
    _____________________________________________
    1 Эфрон С. К. Воспоминания о С.Ф. Шарапове // Исторический вестник. —1916. — № 2. — С. 506.
    2 Переписка И.С. Аксакова и С.Ф. Шарапова (1883—1886) // Русская литература. — 2005. — № 1. — С. 161.
    3 Там же. — С. 163.

    взгляда. Вера была совсем подорвана, и только в деревне около народа я опять вылечился»1.

    В июне 1876 г. Сербия (требовавшая от Османской им- перии передачи Боснии и Герцеговины под свое управление) и Черногория начинают военные действия. Благодаря ульти- матуму России, предъявленному турецкому правительству в октябре 1876 г., между воюющими сторонами было заключено перемирие, а в феврале 1877 г. Сербия заключила с Османской империей мир на условиях довоенного положения.

    В мае 1877 г. венгерскими властями С.Ф. Шарапов был отпущен на свободу в Италию, где бывший пленник оказался без документов, без знакомых и средств к существованию. Не помогло ни изучение итальянского языка (за месяц Сергей Фе- дорович «прошел» весь «Ад» Данте), ни письма по редакциям С.-Петербурга и Москвы, просьбы к друзьям в Венгрию. На- ходясь в отчаянном положении, «давно разорвав всякую связь с Богом по случаю либеральных теорий», позабыв, «когда в последний раз молился», поневоле соблюдая пост, на Страст- ной седмице он бросается на колени «пред плохонькой статуей Мадонны» со слезной молитвой о спасении2. Неожиданно он получает предложение от издателя А.С. Суворина стать корре- спондентом в Константинополе первой по настоящему инфор- мационной газеты «Новое время»3 и денежный перевод.

    Так, чудесные события накануне православной Пасхи в католической Италии круто изменили жизнь подпоручика- сапера: он становится журналистом. Наставляя нового кор- респондента, А.С. Суворин просил, по сути дела, немногого: «чтобы было интересно и легко читалось».
    _____________________________________________
    1 Там же.
    2 Эфрон С. К. Воспоминания о С.Ф. Шарапове // Исторический вестник. —1916. — № 2. — С. 510.
    3 Газета «Новое время», издателем которой А.С. Суворин стал в 1876 г., сразу получила огромный успех как наиболее яркая выразительница рус- ских симпатий к болгарскому восстанию 1876 г.

    Из Италии С.Ф. Шарапов отправляется в Грецию, затем в Константинополь. Побывал он и в Вене, Берлине, а впоследствии стал еще и парижским корреспондентом газеты «Новое время», с которой систематически сотрудничал до 1881 г. В Па- риже он выступил на литературном конгрессе с речью о правах женщин, которая имела шумный успех и была опубликована в виде брошюры на французском языке. На этом же конгрессе он произнес речь с возражением Виктору Гюго. В Париже он прослушал курс земледельческой химии и успел поработать в лаборатории Вилля, исполняя обязанности лаборанта 1.

    Работа специальным корреспондентом популярнейшей русской газеты, где не ставили строгих рамок для выражения личного взгляда, позволяла С.Ф. Шарапову много увидеть, осмыслить, вырабатывая собственный стиль изложения.

    Осенью 1878 г. С.Ф. Шарапов возвращается в Россию, вы- ходит в отставку и поселяется в разоренной Сосновке, где даже нечем было пахать («десять лет опекунского грабежа»). В крат- чайшее время он возобновляет старую кузницу, изобретает и сам изготавливает собственный одноконный плуг, испытыва- ет его, распахивает «облоги» и уже 5 ноября 1878 г. основывает мастерскую по изготовлению плугов2.

    При этом он внимательно изучает опыт грамотного хо- зяйствования на земле, особенно А.Н. Энгельгардта, который в своем смоленском имении Батищево успешно хозяйствовал с 1871 г., а со следующего года начал публиковать в «Отече- ственных записках» свои знаменитые «Письма из деревни» и разрабатывал со второй половины 1870-х гг. идею «интелли- гентной деревни» (когда городская молодежь направляется в деревню и становится фермерами).

    Несмотря на то, что деятельность С.Ф. Шарапова отчасти являлась подверждением этой идеи (а он поддерживал некото- рые полезные начинания А.Н. Энгельгардта), Сергей Федоро- вич имел и свои собственные взгляды: в деревне и своего народа хватает, даже в избытке, нужно укреплять общину, необходи- мо создавать кооперативы во главе с умелым помещиком, осуществлять интенсивное землепользование, самим грамотно вести хозяйство в соответствии с природными условиями, при- менением удобрений, правильным севооборотом и т. д.
    _____________________________________________
    1 Переписка К.Н. Леонтьева и С.Ф. Шарапова (1888—1890). — С. 111.
    2 20летний юбилей Сосновской мастерской. 5 ноября 1878 — 5 ноября 1898 г. // Русский труд. — 1898. — № 45.

    Практические результаты деятельности молодого хозяина стали очевидны уже в самое ближайшее время. В 1880 г. Смо- ленское губернское земское собрание предложило С.Ф. Шара- пову расширить работы по совершенствованию конных плугов. Он начинает участвовать в сельскохозяйственных выставках, где выставляет продукцию собственного изобретения. Уже в 1882 г. министр государственных имуществ М.Н. Островский (родной брат знаменитого драматурга А.Н. Островского) «же- лает видеть плуги». С тех пор Сергея Федоровича Сосновка уже никогда не отпускала надолго.

    С.Ф. Шарапов активно сотрудничает с журналом «Зем- ля», «Новым временем», газетой «Смоленский вестник». На страницах этого, выходившего трижды в неделю и достаточ- но популярного издания освещался самый широкий спектр общественных вопросов, публиковались известные авторы, в т. ч. А.Н. Энгельгардт.

    В «Смоленском вестнике» в 1880 г. С.Ф. Шарапов начал ве-- сти отдел «Текущая литература», где под псевдонимом «Один из публики» помещал литературно-критические статьи, в ко- торых давал обзор литературных новинок (преимущественно журнальных публикаций). Уже здесь становится заметным его собственный стиль с обширным цитированием и последующи- ми комментариями, стремлением к простому и в то же время несколько эмоциональному изложению мыслей.

    Первые успехи на поприще практической деятельности в сельском хозяйстве и мастерской по изготовлению плугов, занятия литературной критикой, публицистикой, ораторский талант, стремление к разнообразной деятельности подвигают С.Ф. Шарапова поделиться опытом в виде лекций1.

    Такие лекции пользовались успехом не только в провинции, но и в Москве. С.Ф. Шарапов знакомится с И.С. Аксаковым, становится его преданным учеником, начинает сотрудничать (под псевдонимом «Талицкий») с ним в его только что открытой еженедельной газете «Русь».
    _____________________________________________
    1 Один из отчетов о лекции С.Ф. Шарапова 1880 г. был помещен во влиятельной тогда газете «Голос».

    Вот что писал Сергей Федорович И.С. Аксакову в марте 1885 г.: «Теперь, кажется, я начал пони- мать, в чем была Ваша сила надо мной — а ведь Вы в самом деле все создали во мне. Я был, поступая к Вам, вполне легкомыслен- ным субъектом без всяких убеждений, без всякой веры!»1

    Близко сходится С.Ф. Шарапов и с Н.П. Гиляровым- Платоновым, которого считал гениальным мыслителем. Спу- стя десятилетие он вспоминал об этом времени так: «Я имел счастье (или несчастье, смотря по взгляду) смолоду попасть в живое духовное общение с такими исключительно духовно- го мира людьми, как покойные И.С. Аксаков, Н.П. Гиляров- Платонов, И.Н. Павлов, К.Н. Леонтьев и другие. Изломанный духовно безобразным воспитанием 60-х и начала 70-х годов и лишь немного излеченный деревней, я не мог не прилепиться к этому миру с его высоким и светлым строем и мировоззре- нием, с его убеждениями, если не у всех тождественными, то у всех искренними, глубокими и несокрушимыми, с его верой, способной двигать горами…»2

    Но С.Ф. Шарапов не только стал единственным постоян- ным сотрудником в газете «Русь» (писал главным образом по сельскому хозяйству, экономике), но и активно читал лекции в самых разных местах России. Накопленный материал был столь велик, что уже с 1881 г. одна за другой стали выходить его книги и брошюры3.

    С лета 1883 г. С.Ф. Шарапов живет в своем имении, ко- торое он очень любил (по прежнему публикуясь в «Руси» и издавая книги). Как писал он И.С. Аксакову в марте 1885 г.:

    «Поеду в деревню с книгами и опять стану вплоть до Вашего возвращения в сентябре плуги строить.
    _____________________________________________
    1 Переписка И.С. Аксакова и С.Ф. Шарапова (1883—1886). — С. 157.
    2 Шарапов С. Вместо предисловия // Шарапов С. Соч. В 3 кн. — СПб., 1892. Кн. 1. — С. VI.
    3 Шарапов  С.Ф. Путешествие по русским хозяйствам. — М., 1881; Шара- пов С.Ф. Министерство земледелия и его задачи в России. — М., 1882; Ша- рапов  С.Ф. Будущность крестьянского хозяйства (Критикоэкономическая монография). Ч. I. — М., 1882.

    Если бы Вы знали, какая глубокая поэзия в этом деле. Приходит мужик, долго, долго смотрит на плуг, переворачивает и ощупывает его, затем уносит. В этом плуге есть кусочек моей души <…>
    Буду опять сам пахать — в этом тоже громадное наслажление»1.

    Еще в 1882 г. С.Ф. Шарапов начинает постройку «настоя- щей» мастерской и уже в следующем году получает высшие награды на выставках в Курске, Ржеве, Тамбове, а в 1884 г. — в Костроме, где превзошел плуги самых известных британских фирм2. Он активно занимается конструкторскими работа- ми и создает около тридцати типов плугов. Здесь, в деревне, С.Ф. Шарапов «опять вылечился», «увидал в Православии выс- шую красоту и начал его любить, но увы!, скорее как философ- скую систему, чем как религию»3.

    Под влиянием И.С. Аксакова он все более проникается его «русским чувством» и принимается за серьезное систе- матическое изучение трудов А.С. Хомякова, К.С. Аксакова, Ю.Ф. Самарина.

    В то же время, желая получить большую самостоятель- ность, С.Ф. Шарапов в 1885 г. начинает сотрудничать в каче- стве помощника редактора новой газеты «Голос Москвы» (став автором передовых и редакционных статей, здесь же писал и на внешнеполитические темы), но продолжает публиковаться в «Руси», «Промышленном мире» и других газетах и журналах (под разными псевдонимами), на основе которых появляются и отдельные издания4.
    _____________________________________________
    1 Переписка И.С. Аксакова и С.Ф. Шарапова (1883—1886). — С. 162.
    2 20летний юбилей Сосновской мастерской // Русский труд. — 1898. — № 45. — С. 2—3.
    3 Переписка И.С. Аксакова и С.Ф. Шарапова (1883—1886). — С. 163.
    4 Шарапов  С.Ф. Сообщение о плугах, изготавливаемых в основанной им Сосновской мануфактуре. — М., 1885.

    Зная польский язык и говоря по-польски без акцента, в июне-июле 1885 г. Сергей Федорович был направлен группой купцов в польские Лодзинский и Сосновицкий округа с целью сбора статистических сведений, свидетельствующих о непомерном росте здесь иностранной промышленности1. Видя в «солдатстве» «чудную поэзию», С.Ф. Шарапов вновь «до поры до времени» решается стать «солдатом» И.С. Аксакова, ибо верил ему, сознательно «вжился» в его «мысли и воспринял их»2. Он вновь возглавляет экономическое направление газе- ты. С августа 1885 г. статьи Талицкого (С.Ф. Шарапова) по эко- номическим вопросам все чаще стали появляться в «Руси», ко- торые со временем позволили составить книгу «Деревенские мысли о нашем государственном хозяйстве»3.

    Однако 27 января 1886 г. И.С. Аксакова не стало — «угас яркий центр, средоточие подлинной русской мысли»4. С.Ф. Ша- рапов готов был думать, что «с Аксаковым умерла вся духов- ная Русь, что дальше пустота, небытие»5.

    Не без основания считая себя наследником дела славя- нофилов вообще и И.С. Аксакова в частности, С.Ф. Шарапов хотел продолжать издание «Руси». Не получив разрешения, он создает новую еженедельную газету «Русское дело». Свое на- правление Сергей Федорович считал ни либеральным («раз- рушительным»), ни консервативным (охранительным»), а «зиждительным»6. Задачу нового издания он видел в том, что- бы «расчищать весь тот хлам», наваленный на «фундаменте», который для него были «царь, народ, русское начало (культур- ное)». В отличие от аксаковского издания, где, по его мнению, преобладала «духовная сторона», себя он видел прежде все- го практиком: «по каждому вопросу» он предполагал давать «точно сформулированный выход, чтό именно нужно»7.
    _____________________________________________
    1 Русь. — 1885. — 31 августа (№ 39).
    2 Переписка И.С. Аксакова и С.Ф. Шарапова (1883—1886). — С. 163, 157.
    3 Шарапов С.Ф. (Талицкий). Деревенские мысли о нашем государственном хозяйстве. Примеч. И.С. Аксакова. — М., 1886.
    4 Переписка И.С. Аксакова и С.Ф. Шарапова (1883—1886). — С. 151.
    5 Там же.
    6 Там же. — С. 153.
    7 Там же.

    Однако уже в декабре того же года «Русское дело» было приостановлено на 3 месяца. Чтобы не устарели лучшие приго- товленные статьи, С.Ф. Шарапов решает издать их в «Москов- ском сборнике» 1887 г. Кроме этого, он готовит и впоследствии издает «Деревенский календарь»1.

    В 1887 г. внезапно скончался Н.П. Гиляров-Платонов, учеником которого («до некоторой степени… хотя бы и са- мым младшим») считал себя С.Ф. Шарапов. В связи с этим он ощутил на себе особую ответственность. По свидетельству С.К. Эфрона, он работал тогда «как вол»: и как редактор жур- нала, и как секретарь московского биржевого комитета, и как публицист, и как хозяин.

    В июне 1887 г. «Русское дело» за статью о Закаспийской дороге вновь приостанавливают на три месяца, а уже в августе С.Ф. Шарапов направляется в Румынию, где за свой плуг по- лучает золотую медаль на международной выставке2 и вновь возвращается к работе в газете.

    В «Русском деле» стали появляться имена молодых одарен- ных публицистов, «молодых друзей» К.Н. Леонтьева — Н.А. Ума- нова, Л.А. Денисова, А.А. Александрова, И.И. Фуделя. Благодаря им в 1888 г. начинается переписка С.Ф. Шарапова и К.Н. Леон- тьева, статьи последнего появляются в «Русском деле».

    Можно полагать, под косвенным влиянием К.Н. Леон- тьева («встряски», вызванной его письмом к Н.А. Уманову), в Великий пост 1888 г. Сергей Федорович исповедался и прича- стился после 15-летнего перерыва3, т. е. еще с того времени, когда он был юнкером Михайловского училища. Со времени голодного вынужденного итальянского пребывания С.Ф. Ша- рапов не постился даже на Страстной неделе.
    _____________________________________________
    1 Шарапов С.Ф. Деревенский календарь. — М., 1887.
    2 20летний юбилей Сосновской мастерской // Русский труд. — 1898. —№ 45. — С. 5.
    3 Переписка К.Н. Леонтьева и С.Ф. Шарапова (1888—1890). — С. 128, 117—118.

    Отговев и причастившись, Сергей Федорович о своих чувствах в тот же день написал К.Н. Леонтьеву, который был убежден, что «лично — нужно приступать к жизни: «со стра- хом Божиим и верой!» — А не с благосклонностью к «нацио- нальной религии»…1. В июле 1889 г. С.Ф. Шарапов в течение 10 дней был на Афоне, в том числе в Пантелеимоновском мо- настыре2, после чего он убедился, что «Афон надо не видеть, а пережить, а я не успел»3.

    К.Н. Леонтьев считал, что влияние «туманного идеализ- ма» И.С. Аксакова на «практического» С.Ф. Шарапова в опре- деленных смыслах остается вредным из-за любви последнего к своему учителю и «партийных соображений»4.
    С.Ф. Шарапов выступал «за самодержавие в государствен- ной жизни (в общем) и за самоуправление в местной жизни»5 и тем самым расходился с К.Н. Леонтьевым; резко (более «горя- чо», чем «благоразумно») выступал против сословных реформ Д.А. Толстого, которые в его глазах были «антирусским и ан- тиисторическим» течением6.


    Многовековой идеал гражданского и политического устройства русского народа С.Ф. Шарапов видел (а он был уве- рен, что так разумели дело и славянофилы) в свободном союзе трех «полных хозяев»: частного лица, земщины и государя- самодержца при непосягательстве их на права друг друга7.

    Но с введения земских учреждений жизнь пошла «вкривь и вкось» как по причине несовершенств Земского Положения, так и вследствие антагонизма между земством и бюрократией. Вот последнюю и критиковал С.Ф. Шарапов постоянно и жестко.

    В феврале 1889 г. за критику проекта земских начальников и нового земского положения «Русское дело» получило третье предостережение и газета была закрыта на полгода.
    _____________________________________________
    1 Переписка К.Н. Леонтьева и С.Ф. Шарапова (1888—1890). — С. 124.
    2 Шарапов С. Десять дней на Афоне // Сын Отечества. — 1890. — 21 июля —8 сентября.
    3 Переписка К.Н. Леонтьева и С.Ф. Шарапова (1888—1890). — С. 136.
    4 Там же. — С. 125.
    5 Там же. — С. 128—129.
    6 Благовест. — 1890. — Вып. 4. — 1 окт. — С. 113.
    7 Шарапов  С.Ф. Самодержавие и самоуправление // Русское дело. — 1888. — № 49.

    С.Ф. Шарапов попытался возобновить ее в 1890-м, однако одиннадцатый номер был запрещен. Следующий (последний) номер вышел в августе, но из-за финансовых затруднений вы- пуск газеты был прекращен, а издатель отправился в Сосновку, где с особым энтузиазмом вновь берется за дела мастерской, взяв кредит в банке.
    Одновременно Сергей Федорович находит возможность в журнале «Благовест» подвести итоги своей борьбы с новым земским положением (установленным 12 июня 1890 г., до- полнившим закон от 12 июля 1889 г. о земских начальниках, по которому они назначались министром внутренних дел и им подчинялось все местное управление): «Земская реформа и земские начальники — последнее слово того направления, которое открыто Петром, продолжено Екатериною и Алексан- дром I, развито и упорядочено Николаем, несколько поколе- блено Александром II и окончательно завершено в наши дни. Девиз этого направления: все в государстве, чрез государство и ради государства»1.

    С.Ф. Шарапов испытывал не только цензурные запреты, но из-за многочисленных передвижений, расходов ощущал по- стоянный недостаток средств. Поэтому после «Русского дела» он продолжает публиковаться в ежедневной газете «Мину- та» (которая вскоре была преобразована в «Русскую жизнь»),

    «Славянских известиях» (с 1889 г. они назывались «Известия Санкт-Петербургского Славянского благотворительного обще- ства»), журнале «Благовест», газете «Свет». В «Гражданине» под псевдонимом «Н. Гвоздев» он публикует 14 писем, кото- рые впоследствии составили отдельную книгу.

    Кроме этого, по совету К.Н. Леонтьева («поступить на службу — Государству»2), С.Ф. Шарапов в июле 1890 г. на- чинает служить в Государственном контроле под началом Т.И. Филиппова и перебирается в С.-Петербург. К тому вре- мени Тертий Иванович Филиппов принял на службу под свое начало немало консервативных публицистов, тем самым по- могая им материально, ибо журналистская деятельность не могла их прокормить.
    _____________________________________________
    1 Благовест. — 1890. — Вып. 5. — 15 окт. — С. 147.
    2 Переписка К.Н. Леонтьева и С.Ф. Шарапова (1888—1890). — С. 143.

    Еще с конца 1870-х гг. С.Ф. Шарапов вынужден был внимательно изучать финансовое положение не только своего хозяйства, но и страны, мира в целом. При этом он все более убеждался в том, что политика российских властей не всегда отвечала интересам коренного работника. С целью повлиять на принятие правильных решений в финасовой сфере он с апре- ля 1891 г. поступил в Министерство финансов (при министре И.А. Вышнеградском), где работал в нескольких важных ко- миссиях. Участвовал он и в реформировании Государственного банка (управляющим которого был замечательный экономист Ю.Г. Жуковский), где наиболее компетентные специалисты в об- ласти денежного обращения тогда трудились над «величайшей» задачей: централизовать все кредитное дело в руках государ- ства, установить идеальное экономическое кровообращение1.

    С.Ф. Шарапов выступал за разумное использование вну- тренних ресурсов, за увеличение оборотных средств путем жесткого контроля за бумажными деньгами, за осторожное отношение к внешним займам, ибо это грозило тяжелейшей зависимостью от иностранного капитала.

    Однако из-за разногласия с новым (с 1892 г.) министром С.Ю. Витте и его сторонниками Сергей Федорович вынужден был покинуть министерство финансов.

    Немало времени он проводил в длительных поездках. В сентябре «голодного» 1891 г. С.Ф. Шарапов отправляется в ка- честве корреспондента «Нового времени» на Волгу, затем в юж- ные губернии. Эти «путевые письма» — «С Волги», «Из Черно- земной полосы» — после поездок следующего года пополнили серию «По русским хозяйствам», которая составила книгу2, а
    _____________________________________________
    1 Шарапов С. Ухабы // Сочинения Сергея Шарапова. Вып 16. (Т. VI). — М.,1902. — C. 64.
    2 Шарапов С.Ф. По русским хозяйствам. Путевые письма из летней поезд- ки 1892 года в газету «Новое время», дополненные и пересмотренные. — М., 1893.

    затем была переработана и дополнена1. С.Ф. Шарапов публику- ет в периодической печати множество самых различных статей и материалов, которые также становятся основой его отдельных книг и брошюр2. Издает он и два тома своих сочинений3.

    Сергей Федорович пробует себя и как писатель. Публика- ция его романа «Чего не делать?» была прервана на 13-й главе4. К.Н. Леонтьев, прочитав эту «повесть», советовал покинуть область чистого искусства и с «несомненным большим умом», имея «несомненные дарования», оставаться публицистом, «прямо и честно служа реакции» на страницах «Русского вестника», «Русского обозрения» и даже «Гражданина»5.

    Что касается последнего предложения, то его С.Ф. Ша- рапов выполнил весьма своеобразно. В 1894 г. С.Ф. Шарапов женился «венчанным браком»6 и в этом же году опубликовал (первоначально еще раньше в «Русском обозрении») отдель- ным изданием роман «Кружным путем», куда вошел перера- ботанный ранний роман «Чего не делать?»7. В новом произве- дении его герои «кружным путем» приходят к христианской правде о человеке. Во многом здесь отразились и собствен- ные искания автора.

    С августа 1894 г. С.Ф. Шарапов переходит на службу в Министерство государственных имуществ (преобразованно- го затем в Министерство земледелия и государственных иму- ществ), что было особенно ему по душе.
    _____________________________________________
    1 Шарапов  С.Ф. По русским хозяйствам (45 путевых писем в «Новое время», переработ. и доп.). — М., 1894.
    2 Шарапов С.Ф. А.Н. Энгельгардт и его значение для русской культуры и нау- ки. — СПб., 1893; Шарапов С.Ф. Франция и славянство. — СПб., 1894; Шара- пов С.Ф. По садам и огородам. — СПб., 1895; Шарапов С.Ф. Пособие молодым хозяевам при устройстве их хозяйств на новых началах. — СПб., 1895.
    3 Шарапов Сергей. Сочинения. Кн. 1. — СПб., 1891; Кн. 2. — СПб., 1892.
    4 Шарапов Сергей. Чего не делать? // Русское дело. — 1890. — №1—12.
    5 Переписка К.Н. Леонтьева и С.Ф. Шарапова (1888—1890). — С. 142—143.
    6 Переписка В.В. Розанова и С.Ф. Шарапова (1893—1910) // Русская литература. — 2008. — № 4. — С. 120.
    7 Шарапов С.Ф. Кружным путем. Роман в 5ти частях. — М., 1894 (3е изд. М., 1901).

    С начала сентября того же года в составе экспедиции министра А.С. Ермолова он проехал от Новороссийска до Батума и далее — до Тифлиса. Очерки наблюдательного путешественника, написанные под впечатлением от этой поездки по «важнейшей южной окраи- не» России, были собраны им в книгу «По Черноморскому по- бережью» (СПб., 1896).

    Этот край немало удивил даже опытного путешествен- ника, которого интересовало как экономическое положение населения Черноморского побережья, так и его быт, нравы, климат, ландшафт, промышленность, состояние сельского хозяйства, освоение новых земель, образцовые имения на них, строительство, архитектура, садоводство, виноградники и качество вин, торговля, курортное дело, отношение мест- ного населения к администрации, самоуправление, школы, дороги, больницы, церкви...

    Особенный интерес представляет история, описание знаменитого Новоафонского Симоно-Кананитского мона- стыря (недалеко от Сухума), духовные и физические труды насельников (монахи-инженеры, огромная монастырская па- сека и т. д.).

    В 1895 г. среди нескольких значительных книг С.Ф. Ша- рапова, уже упоминаемых нами, особенно выделяется его один из наиболее известных политэкономических трудов о «бумаж- ном рубле»1, который первоначально был издан двумя годами ранее в виде статьи «Основы русской денежной системы» в журнале «Русское обозрение».
    _____________________________________________
    1 Шарапов  С.Ф. Бумажный рубль: Его теория и практика. Исследование о научных законах бумагоденежного обращения в самодержавном государ- стве. — СПб., 1895.

    В тогдашнем «обществе», в «негласных комитетах», в научных кругах с начала 1880-х гг. шли споры о задачах и пу- тях осуществления денежной реформы, о целесообразности перехода России на золотомонетное обращение. Экономисты разделились на две основные группы: сторонников перехода к золотой валюте (А.Н. Миклашевский, А.Е. Рейнбот и др.) и противников (С.Ф. Шарапов и немногочисленные его единомышленники — Г.В. Бутми, П.В. Оль, А.А. Стахович)1. Среди аргументов за введение золотой валюты приводились сведения о перепроизводстве серебра, которое вследствие этого якобы потеряло свою ценность и не могло больше служить основой российского рубля. Уже тогда С.Ф. Шарапов совместно со сво- им молодым коллегой, талантливым экономистом П.В. Олем убедительно показал несостоятельность такой точки зрения2.

    С.Ф. Шарапов и его сторонники в течение многих лет го- ворили о необходимости сохранения бумажно-денежного об- ращения потому, что введение в обращение золотой валюты приведет, по их мнению, к обогащению небольшой группы людей, обеднению основных слоев населения, упадку сель- ского хозяйства (вследствие уменьшения оборотного капитала и т. д.). Но основательных, собственно научных трудов у после- дователей концепции бумажно-денежного обращения к тому времени еще не было.

    Именно эту задачу и решал С.Ф. Шарапов в «Бумажном рубле», но видел ее еще более фундаментальной. По его словам, вопрос о бумажных деньгах является средоточием всей эко- номической науки, и он предпринял первую попытку «связать славянофильское учение с данными экономической науки, осве- тить, с одной стороны, экономические явления с точки зрения свободы человеческого духа, с другой — найти реальную опору славянофильским нравственным и политическим воззрениям»3.

    Автор надеялся на то, что его труд имеет значение «в це- лом составе славянофильского мировоззрения», так как считал крайне необходимой наличие ясной и здоровой, незаимство- ванной финансовой теории, построенной на тех же началах, на которых зиждется и российская государственность.
    _____________________________________________
    1 См. подробнее: Базулин Ю.В. Теория «абсолютных денег» С.Ф. Шарапо- ва // Вестник СанктПетербургского университета. — 2005. — Т. 5. — № 1; Базулин Ю.В. Двойственная природа денег: русская экономическая мысль на рубеже XIX—XX веков. — СПб., 2005.
    2 См. по этой теме: совместную работу С.Ф. Шарапова и П.В. Оля «Мнимое перепроизводство серебра» (СПб., 1889).
    3 Шарапов С.Ф. Бумажный рубль: Его теория и практика. — СПб., 1895. — С. III.

    Одним из исходных положений С.Ф. Шарапова была убежденность в коренном отличие России от Запада, где идея
    «пользы» стала самодовлеющей силой, ничего не знающей выше себя. Для России автор видел ее лишь как «служебное начало» другому, высшему нравственному и бессмертному на- чалу. Эта перестановка понятий приводит к тому, что «рабы Ротшильда» обращаются в «рабов Господних», а денежная форма становится по существу нравственной, где господству- ют любовь и доверие.

    Кроме этого, он предпринял попытку, с одной стороны, показать «печальные последствия» металлического обраще- ния, с другой — выработать «русскую теорию русских взгля- дов на понимание смысла и значения абсолютных знаков са- модержавного государства» (государство обязано выпускать только необходимое количество бумажных рублей, представ- ляющих некую постоянную меру ценностей).

    Некоторые современные экономисты убедительно сви- детельствуют, что денежное обращение в XX—XXI вв. под- тверждает верность теоретических положений С.Ф. Шарапова:

    «Остается только удивляться финансовому чутью Сергея Фе- доровича Шарапова, который… сумел найти механизм “созда- ния” стабильных денег в неограниченном количестве»1.

    Однако министр финансов С.Ю. Витте в феврале 1895 г. принял решение ввести золотой (английский) стандарт, а не золото-серебряный, принятый во Франции. Законом от 8 мая

    1895 г. было разрешено заключать сделки на золото, тогда же всем конторам и отделениям Государственного банка было предоставлено право покупать золотую монету, а в июне 1895 г. был разрешен прием золотой монеты на текущий счет (этому примеру последовали частные петербургские банки).

    С.Ф. Шарапов оценил переход на золотой рубль как не- сомненную победу биржевиков и представителей паразити- ческого банковского капитала, он критиковал реформы Вит- те как очередное наступление на интересы коренной России. Поэтому С.Ф. Шарапов сразу начал разработку (совместно с П.В. Олем) программы развития России, основанной на отмене золотой валюты1. Одной из предлагаемых мер было восстанов- ление валюты серебряной.
    _____________________________________________
    1 Базулин Ю.В. Двойственная природа денег... — С. 23.

    В 1895—1896 гг. С.Ф. Шарапов становится одним из глав- ных сотрудников ежемесячного литературно-политического журнала в С.-Петербурге — «Русская беседа», одним из из- дателей которого был Афанасий В. Васильев. Приложением к

    «Русской беседе» служил ежемесячный журнал «Благовест», где так же публиковался С.Ф. Шарапов. Но ему хотелось пол- ной самостоятельности.

    С 19 января 1897 г. он начинает издавать еженедельную политическую, экономическую и литературную газету

    «Русский труд», которую издатель рассматривал как «строгое и без малейшего отступления продолжение “Русско- го дела” и соглашался с названием “центрального органа” славянофильства»2. «Русский труд» с первых номеров отличался резкостью тона и уже в первые месяцы подвергся предостережению от властей за статью о православном духовном ведомстве (1897, № 45), а в последующее время еще дважды — за статьи «Два дня в Гельсингфорсе» (1899, № 1) и «Что предстоит исполнить до вселенского собора» (1899, № 5) — с приостановкой на один месяц.

    Церковные вопросы постоянно занимали внимание изда- теля, и он пытался подробно обосновать свою точку зрения, что особенно видно на примере его ответа (1899) на открытое письмо к нему епископа Антония (Храповицкого) по поводу понимания старообрядчества и раскола3.

    Особенно последовательно в «Русском труде» критикова- лось Министерство финансов и его глава — С.Ю. Витте. Газете было воспрещено печатание частных объявлений (с № 48 за 1897 г.) и розничная продажа (с № 6 за 1898 г.).
    _____________________________________________
    1 Как ликвидировать золотую валюту. — СПб., 1899.
    2 Шарапов Сергей. Сочинения. Кн. третья. — СПб., 1899. — С. 99.
    3 Там же.

    Но это не препятствует иным направлениям деятельности С.Ф. Шарапова. Он считал, что «если русская самостоятельная мысль по вопросу о государственном устройстве нашла себе выражение, то именно у славянофилов», что «только славяно- фильская мысль единственный продукт нашего собственного национального творчества»1. Озабоченный тем, что русское общество «совсем незнакомо» с основными идеями славяно- филов, а «противники этого учения постарались их исказить и представить в самом превратном виде», он собирает в книгу «самое главное, что думали славянофилы о государстве», где помещает и свою статью «Самодержавие и самоуправление»2.

    Для издателя идеал русского гражданского и политического устройства представляется в таком виде: Царь с его самодер- жавием, земщина с ее самоуправлением и крестьянин с его свободой и собственностью. И «над всем этим, все обнимая собою, включая и сравнивая в едином трепете о спасении души, единой молитве и единой ответственности перед Бо- гом… — высится Церковь Христова»3. Однако он всячески боролся против бюрократии как не только «первого и самого злейшего врага настоящего, идеального самодержавия», но и гонителя самоуправления.

    В 1898—1899 гг. С.Ф. Шарапова довольно серьезно вол- нуют проблемы религиозного осмысления брака и семьи, он активно участвует в полемике, в том числе с В.В. Розановым4, которого очень высоко ценил за его фундаментальный труд

    «О понимании». Надо заменить, что и В.В. Розанов дал одну из самых высоких оценок С.Ф. Шарапову, хотя направил в его адрес и немало колкостей.

    Не оставляли без внимания С.Ф. Шарапова и социал- демократы, безусловно, оценивая негативно его воззрения. Помимо В.И. Ленина (см. его статью «Перлы народнического прожектерства», 1897), одним из критиков аграрных взглядов
    _____________________________________________
    1 Теория государства у славянофилов. Сб. ст. — СПб., 1898. — С. 3.
    2 Там же. — С. 88—94.
    3 Там же. — С. 93.
    4 Шарапов С.Ф. Сущность брака. Обмен мыслями между Н.П. Аксаковым, Мирянином, В.В. Розановым, Рцы (И.Ф. Романовым), прот. Александром Уским и С.Ф. Шараповым с прил. статьи свящ. М.И. Спасского. — М., 1901.

    С.Ф. Шарапова выступил Л. Троцкий, который рассматривал его как «славянофила наших дней, с ног до головы облаченно- го в заржавленные хомяковско-аксаковские доспехи»1.

    С.Ф. Шарапов постоянно преследуется С.Ю. Витте за смелую, обоснованную и резкую критику финансово- экономической политики правительства, засилья иностран- ного капитала2. Его пытаются подкупить, запугать, затравить. Но он не сдается и в Москве начинает издавать свои новые со- чинения3, особенно известными стали выпуски его дневника, которые он называл «метеорологическими»4. По словам изда- теля, «этот странный журнал» вскоре приобрел огромную по- пулярность, его тираж достигал 15 тысяч экземпляров.

    Более того, Сергей Федорович выпускает первую часть «фантастического политико-социального» романа «Через пол- века», где попытался представить «практический свод славя- нофильских мечтаний и идеалов», «в невинной форме изло- жить заветную политическую, церковную и общественную программу славянофильства», «как бы осуществленную» в Российской Империи 1950-х годов5.

    Главный герой романа был усыплен в 1899 г., пролежав на московском кладбище 51 год и два месяца, он пробуждает-- ся в октябре 1951 г. и видит новую жизнь, которую последовательно описывает в 20 главах, оканчивая повествованием об обновленной Русской Церкви
    _____________________________________________
    1 Троцкий Л. С.Ф. Шарапов и немецкие аграрии // Восточное обозрение. —1901. — 13 октября (№ 225).
    2 Шарапов С.Ф. Иностранные капиталы и наша финансовая политика // Шарапов Сергей. Сочинения. Кн. третья. — СПб., 1899. — С. 20—43.
    3 Шарапов С. Мирные речи. — Порусски. — Старое и новое. Три сборника.2е изд. — М., 1901.
    4 См.: Сочинения С.Ф. Шарапова. Т. 1. Вып. 1—3. Мой дневник. М., 1900; Т. 2. Вып. 4. Сугробы; Вып. 5. Оттепель; Вып. 6. Ледоход. М., 1901; Т. 3. Вып. 7. Борозды; Вып. 8. Посевы; Вып. 9. Сенокос. М., 1901; Т. 4. Вып. 10. Жатва; Вып. 11. Озими; Вып. 12. Умолот. М., 1901; Т. 5. Вып. 13. Заморозки; Вып. 14. Пороша; Вып. 15. Метели. М., 1901; Т. 6. Вып. 16. Ухабы; Вып. 17. Половодье; Вып. 18. Яровые. М., 1902; Т. 7. Вып. 19. Страда; Вып. 20. Урожай; Вып. 21. Туманы. М., 1902; Т. 8. Через полвека (роман). Вып. 22—24. М., 1902; Т. 9. Вып. 25. Тучи. М., 1904; Вып. 26. Снега. М., 1905; Вып. 27. Ураган. М., 1906.
    5 Шарапов С.Ф. Через полвека. Фантастический политикосоциальный роман // Шарапов С.Ф. Соч. Т. 8. Вып. 22—24. — М., 1902. — С. 2, 3..

    Во второй и третьей частях С.Ф. Шарапов предполагал нарисовать будущую культурную и богатую Русь с общиной и помещиками, «пройти» вопросы народного образования, продовольствия, податный, судебный, сословный, рабочий. Он пытался не предсказать что-либо, а лишь хотел показать, «чтό могло бы быть, если бы славянофильские воззрения стали руководящими в обществе и правящих сферах»1.

    Роман издавался осенью 1902 г., когда С.Ф. Шарапов, как якобы «продавшийся» С.Ю. Витте, попал под сильный огонь критики как «левой», «прогрессивной», так и «правой». Резкую полемику вызвал его доклад «Об успехах нашего на- родного хозяйства за последнее десятилетие». Сергея Федо- ровича начинают бойкотировать. Закрывается газета «Рус- ский труд» (1902). Его сочинения, расходившиеся немалыми (6-тысячными) тиражами, с трудом находят сбыт, другие га- зеты отказываются от былого сотрудничества.

    С.Ф. Шарапов пытается объясниться в «Новом времени» (от 16 янв. 1903 г.), но невозможность сказать все до конца не возвратила утраченное доверие у части читателей.

    Сергей Федорович опять спасается в своем любимом деле — выпуске плугов и другой сельхозтехники (с 1900 г. мастерская, удостоенная 16 высшими наградами и впослед- ствии преобразованная в акционерное общество «Пахарь», приступила к изготовлению веялок-сортировок и т. д.).

    В 1903 г. российское Министерство земледелия и государственных имуществ послало коллекцию плугов общества
    «Пахарь» на сельскохозяйственную выставку в Аргентину, где они стали настоящим открытием для иностранцев. Ша- раповские плуги были качественнее и дешевле загранич- ных, что признавали не только в России, но и во Франции, Аргентине.
    _____________________________________________
    1 Шарапов С.Ф. Через полвека. — С. 3—4.

    Министр земледелия и государственных имуществ А.С. Ермолов (давний знакомый С.Ф. Шарапова) помог устроить показательную пахоту при Государе Императоре, которая прошла с большим успехом1.

    Однако С.Ю. Витте и кадеты не могли допустить разви- тие дела человеку со «славянофильской физиономией» и рус- ское акционерное общество «Пахарь» было разорено.

    В 1904 г. С.Ф. Шарапов начинает издавать в Москве иллю- стрированный сельскохозяйственный ежемесячник «Пахарь», который прекратит существование уже через год.

    Во время русской революционной смуты начала ХХ в. и ее преодоления С.Ф. Шарапов проявляет невиданную даже для него активность. Так, на 1905—1909 гг., даже по не совсем точным подсчетам современных исследователей, приходится 137 его различных публикаций. Особенно плодотворными в этом отношении были 1906 г. — 35 публикаций, 1907 г. — 27; 1908 г. — 33.

    Но он занимается не только публицистикой и журна- листской деятельностью. Так, в 1905 г. Сергей Федорович ста- новится одним из инициаторов (в т. ч. подписал Воззвание, Обращение-призыв), учредителей и руководителей Союза русских людей (СРЛ); вместе с гр. П.С. Шереметьевым и др. входит в состав его Исполнительного совета, участвовал в со- ставлении программы Союза землевладельцев, который обра- зовался в ноябре 1905 г. По свидетельству С. Эфрона, С.Ф. Ша- рапов со свойственной ему активностью принялся за работу: «устраивал сходки, произносил речи, группировал вокруг себя молодежь, читал публичные лекции, разъезжал… по городам (Москва, Петербург, Орел, Тамбов, Саратов и др. — А.К.), по фабричным центрам и агитировал…»2.

    1—7 октября 1906 г. С.Ф. Шарапов — делегат Всероссий- ского съезда Русских Людей в Киеве (Всероссийского съезда людей Земли Русской). Имея собственные воззрения на проис- ходящие события и на пути выхода из кризиса, С.Ф. Шарапов предпринимал усилия для создания Русской народной партии. Но, не желая конкурировать на выборах, решил отказаться от этой идеи. Достаточно критически не раз он высказывался и по адресу руководителей монархических организаций.
    _____________________________________________
    1 Шарапов  С.Ф. Пахота в высочайшем Его Императорского Величества присутствии. — М., 1904.
    2 Эфрон С.К. Воспоминания о С.Ф. Шарапове // Исторический вестник. —1916 — № 3. — С. 743.

    Он считал даже, что в 1907 г. «Союз русского народа» и другие патриотические организации «еще ничего творческого не дали, никаких программ не выработали», а уже начинают становиться политическими партиями и «втягиваться в парла- ментскую игру, заведомо недостойную и безнадежную»1.

    Еще резче он критиковал С.Ю. Витте, а после его от- ставки — П.А. Столыпина, хотя и считал его бόльшим госу- дарственником2. В «Открытом письме» к последнему (1906), С.Ф. Шарапов обвинял П.А. Столыпина в заимствовании ка- детской аграрной программы, критиковал его за неуважение местных сил.

    Левые не могли простить С.Ф. Шарапову его активной деятельности в правых организациях. В 1906 г. на него было совершено покушение (ночью по его кабинету были произве- дены многочисленные выстрелы, и он чудом остался жив, а в соседней комнате спали его дети).

    Так как левые продолжали охотиться за Сергеем Федоро- вичем, он недели две должен был скрываться у игумена Донско- го монастыря, который предоставил ему монашескую келью. Здесь С.Ф. Шарапов, по собственному признанию С. Эфрону,
    «в первый раз проштудировал на досуге всю Библию»3. Устро- ив при содействии близких людей дела в Москве, Сергей Фе- дорович уезжает на продолжительное время в деревню. Здесь он принимает активное участие в делах смоленского земства, посещает собрания, произносит речи, выступает с докладами.
    _____________________________________________
    1 Шарапов Сергей. После победы славянофилов. — С. 328.
    2 См. об этом: Репников  Александр. Последний романтик славянофиль- ства. Сергей Федорович Шарапов (1855—1911) // Воинство святого Геор- гия. Жизнеописания русских монархистов начала ХХ века. СПб., 2006. — С. 466.
    3 Эфрон  С.К. Воспоминания о С.Ф. Шарапове // Исторический вестник. — 1916. — № 3. — С. 744.

    Но левые устроили бойкот «Русскому делу», запретив разносчикам и торговцам брать его на реализацию. Газета су- ществовала почти исключительно за счет розничной продажи. За неимением средств С.Ф. Шарапов в 1907 г. вынужден был прекратить ее издание.

    Однако в этом году увидел свет его сборник «Россия будущего»1 и целый ряд других изданий. С.Ф. Шарапов был убежден, что необходимо отделение «дела государева» от «земского». Реально это возможно было осуществить, соз- дав самоуправляющиеся области (двенадцать «коренных русских» и шесть «инородческих»), в которых основной административно-земской единицей должен быть всесослов- ный приход. Именно он (рассматриваемый как совокупность церковной и гражданской организации общества) должен был стать центром местной жизни. Здесь С.Ф. Шарапов продолжал идеи И.С. Аксакова и Ю.Ф. Самарина. Следующим звеном ста- новился уезд, а высшей — область.

    По мере затухания российской смуты Сергей Федоро- вич не снижает своей активности: он произносит речи, пишет многочисленные статьи, открытые письма и публикует их в самых разных столичных и провинциальных изданиях, порой противоположной ориентации: в уличном «Русском листке», черносотенном «Вече», кадетском «Московском еженедельни- ке», в провинциальном «красном» «Смоленском вестнике», от- личавшемся тогда «краснотой», харьковском «Южном крае», петербургской «Речи». Но нигде в этих изданиях он не изменил своим взглядам, оставаясь независимым, и только пользовался возможностью высказать свою точку зрения.

    Кстати, газеты часто страдали от того, что в них высту- пал С.Ф. Шарапов. Так, «Вече» «сплошь и рядом» каралось вла- стью за его статьи. По свойству характера, по независимости суждений, по складу ума, по страстности, резкости суждений он не мог быть постоянным сотрудником какого-либо не собственного периодического органа, а его статьи в чужих органах печати практически не оплачивались.
    _____________________________________________
    1 Шарапов С.Ф. Россия будущего (третье издание «Опыта Русской политической программы»). — М., 1907.

    Тогда С.Ф. Шарапов решил написать и издать задуман- ный им политический памфлет «Диктатор», выпустив его от- дельной брошюрой под псевдонимом «Лев Семенов»1. Сочи- нение неизвестного автора публика приняла с восторгом. Его ждал небывалый успех. Первая часть в течение двух месяцев разошлась тиражом в 75 тысяч экземпляров.

    Вслед за этим он издает продолжение «Диктатора»2. Рос- сийская смута начала ХХ в. побудила С.Ф. Шарапова внима- тельно посмотреть на ее отличительные (от Запада) черты. Одной из них, по его мнению, являются социалистические во- жделения. Им и посвятил С.Ф. Шарапов специальную брошю- ру «Социализм как религия ненависти» (1907).

    Здесь автор показывает, что социалистическая доктрина «основана на первородной лжи и потому ровно никакой, ни научной, ни практической ценности не представляет»3. Эту ложь он и разбирает, делая вывод, что духовная сущность со- циалистической доктрины есть отрицание христианства, это религия ненависти. Но как режим — это «только ненависть, разрушение и всеобщее разорение»4.

    С.Ф. Шарапов нисколько не пытается смягчать свои оцен- ки. Для него «наша революция» «идет сплошь за чужой счет, сначала за японский, как это недавно документально доказано, затем за счет международных, точнее — еврейских денег, ибо главная задача русской революции есть все-таки еврейское равноправие, недостижимое при старом самодержавном строе.
    _____________________________________________
    1 Семенов Лев. Диктатор. Политическая фантазия. — М., 1907.
    2 Семенов Лев. Иванов 16й и Соколов 18й. Политическая фантазия (Про- должение «Диктатора»). — М., 1907; Семенов Лев. У очага хищений. Поли- тическая фантазия. Продолжение «Диктатора». — М., 1907; Семенов  Лев. Кабинет Диктатора. Политическая фантазия. 3е продолжение «Диктато- ра». — М., 1908.
    3 Шарапов С.Ф. После победы славянофилов. — С. 316.
    4 Там же. — С. 329.

    Теперь этот строй заменяется парламентарным, то есть именно тем, который нужен опять же евреям и всяким инородцам, а русским пристал, как корове седло»1.

    Но автор не безусловно оптимистичен в отношении успо- коения «бедной родины» и не исключает, что возможен взрыв накопленной стихийной ненависти, который «может привести к анархии и даже иностранной оккупации, а, быть может, и временному разделу России»2.

    С.Ф. Шарапов выступает инициатором создания «Акса- ковского литературно-политического общества». В речи при открытии Сергей Федорович фактически слагает гимн общи- не, ибо именно она «явилась хранилищем и Христовой веры, и народного духа, и исторических преданий…»3. Оттого-то так близки для автора понятия «община» и «соборность».

    Неудивительно, что те славянские племена, которые не смогли спасти общину, потеряли, в конце концов, и свою го- сударственную независимость. Как дворянин, С.Ф. Шарапов пытался найти разумное сочетание дворянского землевладе- ния и общинного крестьянского коллективизма. Хотя он был не против постепенного естественного перехода к подворному владению при активном овладении всеми слоями лучшими до- стижениями культуры земледелия.

    При Аксаковском обществе С.Ф. Шарапов основывает небольшой ежемесячный «журнальчик», «личный орган» «Сви- детель», выходивший практически до конца жизни издателя. Он исходил из того, что происходит погром России, а потому он не имеет права молчать. Ибо его свидетельские показания могут пригодиться, когда состоится справедливый суд над раз- рушителями страны.

    Но «Свидетель оказался малотиражным изданием, подписчиков было явно недостаточно для массового распространения взглядов С.Ф. Шарапова.
    _____________________________________________
    1 Там же. — С. 308.
    2 Там же. — С. 328.
    3 Русские исторические начала и их современное положение. Речь, произ- несенная С.Ф. Шараповым 30 ноября 1907 года при открытии Аксаковского политического и литературного общества. — М., 1908. — С. 26.

    Хотя именно здесь издатель излагал, пожалуй, наиболее зрелые, вынашиваемые в течение всей своей жизни идеи1. Так, в ответ председателю Козловского Союза Руских Людей В.Н. Снежкову С.Ф. Шарапов пишет: «Россия не “для русских”, а Россия со всеми русскими — для осуществле- ния Божественной любви к грешному человечеству в пределах исторического существования нашей Родины. Вот ее миссия»2.
    В декабре 1907 г. умер В.В. Комаров, редактор-издатель известной петербургской газеты «Свет», и С.Ф. Шарапов полу- чил приглашение стать ее постоянным сотрудником, которым оставался в течение более двух лет.

    Сторонник объединения славянства, С.Ф. Шарапов в своих работах продолжал (вместе с некоторыми единомыш- ленниками, среди которых прежде всего был Н.П. Аксаков) отстаивать идеи поздних русских славянофилов3. Однако осо- бые отношения С.Ф. Шарапова к польскому вопросу и защита финляндской автономии вызвали его разрыв с газетой «Свет» и критику в его адрес со стороны правых деятелей.

    С.Ф. Шарапов на всем протяжении своей публицистиче- ской деятельности освещал и вопросы международной поли- тики4, еще более активнее — в последние годы5. Он видел, что России предстоит война, к которой она должна быть готова, в т. ч. приобретая союзников, среди которых прежде всего ви- дел Англию и Францию6.
    _____________________________________________
    1 Шарапов С. Царь и народ. — М.: Свидетель, 1908; Шарапов С. Самодержа- вие или конституция? Первые шаги 3й Гос. «думы солидной бестолочи». — М.: Свидетель, 1908; Шарапов  С. Финансовое возрождение России. — М., 1908; Пасхалов К., Шарапов С. Землеустроение или землеразорение? — М.: Свидетель, 1909.
    2 Свидетель. — М. — 1908. — №16—17. — С. 11.
    3 Шарапов С. О всеславянском съезде. Открытое письмо к А.А. Борзенко. М.,1908; Шарапов С.Ф. Ближайшие задачи России на Балканах. — М., 1909 и др.
    4 Шарапов С.Ф. Франция и славянство. — СПб., 1894.
    5 Шарапов С. С Англией или с Германией? Обмен мыслей между С.Ф. Ша- раповым и М.О. Меньшиковым. — М.: Свидетель, 1908; Шарапов С.Ф., Акса- ков Н.П. Германия и славянство. Доклад Петербургскому славянскому съезду Аксаковского литературного и политического общества в Москве. — М.: Свидетель, 1909.
    6 См. подробнее: Антонов М.Ф. Экономическое учение славянофилов. — М., 2008. — С. 304—305.

    Не оставлял в последние годы жизни С.Ф. Шарапов и соб- ственно литературного творчества, публикуя рассказы, коме- дию «Горчишник» и т. д.1.

    Умер Сергей Федорович «почти внезапно» 26 июня 1911 г. На собранные друзьями средства металлический гроб был привезен по железной дороге на станцию Красное. По опи- санию очевидца, несмотря на проливной дождь, прибытие по- езда ожидали несколько сот крестьян с детьми из окрестных сел и деревень. А из Сосновки прибыло «буквально все его на- селение со своим старостой во главе»2.

    Гроб из вагона был перенесен в здание станции, где была отслужена панихида. А затем почти все тридцативерстное рас- стояние от Красного до Сосновки крестьяне пронесли гроб на руках при беспрерывном пении «Святый Боже…» и «Спаси, Господи, люди Твоя…». На каждом повороте дороги процессия останавливалась и служили литии. Дорога была усыпана ель- ником, а перед самим имением — цветами.

    Похоронен Сергей Федорович был 30 июня в селе Заборье у церкви в фамильном склепе. Похороны были скромные: «ни депутаций, ни многочисленных венков, ни казенных речей…», зато встретили и проводили в последний путь «болярина Сер- гия», помолились об упокоении его души близко знавшие и любившие его простые русские люди. Отпевание совершали кроме местного священника отца Евгения, благочинный отец Михаил и вяземский священник (бывший священник Забо- рьевского прихода) отец Петр Руженцов.
    _____________________________________________
    1 Шарапов С.Ф. Разговены. Рассказ Сергея Шарапова. — М.: Свидетель, 1908; Шарапов С.Ф. Горчишник. Комедия в 4х действиях. — М.: Свидетель, 1910.
    2 Эфрон  С.К. Воспоминания о С.Ф. Шарапове // Исторический вестник. —1916. — № 2. — С. 496.

    После отпевания отец Петр подытожил: «Сергей Федоро- вич умер, не оставив после себя ничего. Своими громадными талантами, своей беспрерывной упорной работой он не только не составил себе состояния, но на служение народу разорился: его труды и труды большие пошли на пользу вам: тридцать ты- сяч плугов из его мастерской в одном только Вяземском уезде заменили прежнюю соху и облегчили вам обработку земли, и для того, чтобы вы получили это облегчение, — он не остано- вился перед собственным разорением»1.

    Но в периодической печати такого единодушия, конечно, не было. Левые издания настолько были нетерпеливы, что «по- спешили справлять тризну по покойном», не дожидаясь «пока гроб его будет опущен в могилу»2. Рядом с этим «злые издева- тельства над покойным кадетской “Речи” и ее подголосков». Но не было однозначно доброго отношения к С.Ф. Шарапову и в правой печати.

    Как писал друг С.Ф. Шарапова — С.К. Эфрон, «всегда и во всем искренний, Шарапов не мог укладываться в рамку, не мог пристать ни к какой партии; всегда и во всем он оставался самим собою, руководствовался и в своих писаниях, и в своих действиях только собственным умом и голосом собственной совести. Он горел любовью к своей родине, и ей он служил всю жизнь не за страх, а за совесть, посвятив ей всецело свои та- ланты и свой ум»3. «Изумительную талантливость» и «безус- ловную честность» Сергея Федоровича отметил его многолет- ний оппонент — В.В. Розанов.

    Кончина С.Ф. Шарапова была замечена и в зарубежной печати, особенно славянской. Известный польский филолог, профессор Ягеллонского университета М. Здзеховский (Ур- син) в Славянском клубе в Праге выступил с обширным до- кладом о его значении. Да и многие польские издания отдали дань благородной деятельности С.Ф. Шарапова.

    Есть смысл и нам не забывать жизнь и наследие того, кто «пламенно верил», что «как бы мы низко не упали, до какой бы нищеты материальной и духовной не дошли, Россия таит в себе все нужные силы для возрождения, счастья, величия»4.

    А.Д. Каплин
    ______________________________________________
    1 Эфрон  С.К. Воспоминания о С.Ф. Шарапове // Исторический вестник. —1916. — № 2. — С. 498.
    2 Там же. — С. 499.
    3 Там же.
    4 Свидетель. — М., 1908. — №16—17. — С. 13.

    Русская идеология

    Самодержавие и самоуправление

    С 19 ноября (1888) в Государственном Совете началось, как сообщили тогда же телеграммы, обсуждение дела вели- кой исторической важности — проекта местной реформы, выработанного в Министерстве внутренних дел и внесен- ного графом Д.А. Толстым. Прошло уже почти полмесяца с этого дня, и ни в одной газете нет известий о ходе дела. Прекратилась даже ожесточенная полемика, кипевшая нака- нуне (кроме ежедневных вылазок разных добровольцев, под- визающихся в «Московских ведомостях»), словно на все дело упала какая-то завеса.

    Но если печать вдруг почувствовала равнодушие к великому совершающемуся событию (внешних поводов к тому, сколько нам известно, не было), то русское общество с за- таенным дыханием и позабыв обо всем остальном, ждет решения своего кровного для всей областной, уездной жизни насущнейшего вопроса. Да и как не ждать!

    Дело идет не о тех или иных частностях в регламентации местного управления, не об изменении или усовершен- ствовании существующего распорядка, но о глубочайших основах нашего гражданского строя. Вопрос ставится так: есть ли земство орган государства, точнее, входит ли оно в систему собственно государственной жизни или представля- ет нечто, от государства отличное, свою собственную систему, с государством не совпадающую, нечто живущее самостоятельною жизнью?

    Иными словами: быть или не быть самоуправлению, ибо всякое смешение функций самоуправления, дела земского, с «делом Государевым», по нашему глубокому убеж- дению, являет лишь лжесамоуправление, точно так, как вся- кое оформленное и узаконенное (вне мнения и ходатайства) вмешательство земщины в «дело Государево» явило бы лишь лжесамодержавие. Мы уже имели случай остановить- ся над разъяснением как исторических основ преемствен- ности и непрерывности земского начала на Руси, так и тех ближайших усовершенствований, которые могли бы сразу улучшить даже наш существующий земский механизм. Нам хотелось бы теперь коснуться той важной стороны вопро- са, которая по обстоятельствам времени и нашим историческим условиям дает некоторую силу обсуждающемуся про- екту реформы.

    Чем мотивируется положенное в основу проекта стрем- ление усилить власть прямых органов правительства в ущерб земским выборным людям? Очевидно, добрым желанием спасти население от земской бестолковщины и хищений, ко- торые часто являются язвой провинциальной жизни и при которых становится весьма возможным, что население будет даже обрадовано замещением своего собственного плохого выборного порядочным чиновником от короны.

    Если читатель примет в соображение то, что нами было высказано в предыдущей статье относительно порядка зем- ских выборов и что было высказано г. Зеленым в ряде статей, печатающихся у нас, — он легко уяснит себе этот странный факт. В сущности, не тому следует удивляться, что здоровые и ценные земские элементы часто не участвуют в самоуправ- лении, уступая место проходимцам и хищникам, а тому раз- ве, что еще остаются — и не мало их! — порядочные земства и своим живым примером, своим трудом и результатами по- казывают, как много хорошего и дельного заключает в себе наша провинциальная среда и какие усилия прилагает она для борьбы с несовершенной регламентацией, созданной для земства государством.

    Как ни справедливы иногда упреки, сыплющиеся на земство со стороны верующих в возможность полного тор- жества бюрократического режима, но в основе всего лежит простое недоразумение: и хищения, и «бесконтрольность и безответственность» земства ничуть не составляют какого- либо органически присущего самоуправлению недостатка. Это явления чисто внешние, искусственные, вытекающие единственно из несовершенства земского регламента и из установившихся отношений государства к земскому само- управлению.

    Из напечатанных у нас статей г. Зеленого можно уяснить себе характер этих отношений. В их основе лежит стремление к мелочному, чисто формальному контролю над каждым ша- гом земства и полнейшее к нему недоверие. Прямым послед- ствием является то, что правительство само себе связывает руки в смысле более широкого и действительного контроля. Если губернатору предоставляется право опротестовывать даже самое мелочное, самое пустое земское постановление, если его санкция необходима для действительности избра- ния самого мелкого земского чиновника, то совершенно оче- видно, что принимать какие-либо героические меры против этого земства не приходится. Все здесь делается с согласия и одобрения власти, и таким образом власть принимает на себя ответственность за последствия.

    Совершенно иное было бы, если бы государство уста- новило полную самостоятельность земского распорядка и оставило себе то, что ему должно принадлежать по праву: законодательную регламентацию, верховное руководство и верховный контроль над самоуправлением.

    Поясним это примером:
    Представим себе, что земство совершенно самостоя- тельно. Пределы его полномочий и власти определены за- коном весьма широко. У него есть свои исполнительные органы, ему возвращена земская полиция. Бюрократия не вмешивается в земские дела, государство оставляет себе

    только свои специальные органы, отношения коих к земству во всех подробностях определены законом. Осуществлен до некоторой степени земский строй, к которому стремилась и который в тяжких потугах вырабатывала Древняя Русь.

    Выиграет ли от этого государственная власть или про- играет? Укрепится или ослабнет? Какой странный вопрос! Государство не охватывает ли собою и земство? Россия не обнимает ли вполне и Смоленскую, и Херсонскую губер- нию? Разве недостаточно для государства сохранить за со- бою всю сумму его неотчуждаемой и неделимой власти над областью и право во всякую минуту вмешаться в местную жизнь, прекратить на время самоуправление, отдать под суд любого из выборных лиц, устроить новые выборы, созвать новое собрание — словом, произвести полный переворот в местной администрации? Кто и как может отнять эти права от государства в лице самодержавного Царя, дающего и от- меняющего законы и стоящего сверх закона?

    Предположим далее, что власть, следящая за исполне- нием закона земскими деятелями, видит злоупотребления; предположим, что раздаются громкие жалобы на земских выборных, случайно оказавшихся негодными. В данную местность отправляется по Высочайшему повелению близ- кое к Государю лицо, независимое по своему положению и беспристрастное, имеющее обширные полномочия. Пред- ставитель Государя расследует дело, выслушивает жалобы, вникает в ход самоуправления и распоряжается, как найдет необходимым, имея, между прочим, право впредь до новых, им назначенных выборов заместить все земские должности людьми по своему усмотрению.

    Но вот, выборы сделаны. Нерадивые сменены, хищники отданы под суд, новые деятели выходят на дело. Гроза кончена, и все принимает спокойное течение.
    Одна возможность подобной встряски уже будет дер- жать в узде всякие недобросовестные поползновенья, а если сюда прибавить свободную областную печать, необходимую для самоуправления как свет, как воздух, можно быть спо- койным за то, что подобных героических мер в полном объ- еме никогда применять не придется. Самое большее, если посланец Государя сменит председателя или членов управы, назначит новую ревизионную комиссию и т. д.

    Случаи с петербургским земством в 1867 году и чере- повецким в нынешнем показывают, что даже такие герои- ческие средства, как временная отмена самоуправления с замещением его чиновниками, — вполне возможны, не вызо- вут никакого протеста и будут приняты как нечто совершен- но естественное. Царское самодержавие настолько велико, прочно, сильно и бесспорно на Руси, что говорить о каких- нибудь противодействующих ему силах, особенно со сторо- ны земской Руси, — просто недобросовестно. Русский народ, видя воплощение своей силы, единства, государственности в самодержавном Царе, мечтает не о том, чтобы урезать в свою пользу что-либо из прав и прерогатив Государя, но, наобо- рот, желает проявления царского самодержавия во всей его полноте. По народному воззрению, Государь, давая законы, стоит сам сверх закона и своей свободной совестью и волей восполняет в отдельных случаях несовершенства закона. Но зато для всех подданных и слуг Государя существующий за- кон должен быть святыней и вот почему, если и возможно какое-нибудь посягательство на священные права Государя, то никак не со стороны самоуправляющегося в своих мест- ных делах населения.

    Именно потому-то и должно быть выделено в особую систему дело земское от дела государева, что в этом выделе- нии, и только в нем, является залог полнейшей свободы, не- нарушимости и неограниченности царского самодержавия.

    Государственная администрация как ближайший орган самодержавия, как группа чиновников, получающих полно- мочия от Царя и имеющих совершенно законное стремление укрыться под авторитет царской власти, распространить на себя часть ее прерогатив, — эта группа, вступая своими нижними отростками в самоуправление, невольно связыва- ет его с общей бюрократической машиной, втягивает одним концом в сеть государственных учреждений и лишает само- го драгоценного качества — прямой, без отписок и уверток ответственности перед самодержавием.

    Земство, о котором мы говорили выше, и земство, ис- полнительные органы которого чиновники короны, — две вещи совершенно различные. Первое при правильной регла- ментации вполне контролируется лучшими силами местно- го населения, контролируется свободною печатью и во вся- кую минуту подлежит строгому и нелицеприятному суду монарха, если и не непосредственному, то вверенному лицу, заведомо добросовестному исполнителю царской воли, луч- шему из слуг государевых.

    Разумеется, земство второго порядка станет в совер- шенно иное положение. Входя самым центром в систему го- сударственных учреждений, представляя лишь отдаленную ветвь общего бюрократического дерева, прикасаясь самым неловким образом к живым силам населения (недаром про- ект предвидит уклонение населения от такой земской рабо- ты и вводит принудительность земского присутствия), оно будет также мало подлежать общественному контролю и контролю печати, как и непосредственному благому воздей- ствию самодержавного монарха, воля которого (заимствуя термины механики) израсходуется в слишком большой степени о сопротивление передаточных частей механизма. Земство станет вскоре простой, низшего разряда канцеляри- ей того ведомства, к которому оно причислено.

    То, что мы высказываем здесь, ничуть не отвлеченное от жизни доктринерство. Наоборот, чисто практические соображения указывают, какая опасность грозит священ- ному принципу самодержавия вследствие неправильно- го понимания соотношения в русской жизни двух наших основных политических устоев — самодержавия и само- управления. История и наша печальная действительность учат, что чем сложнее становится бюрократическая маши- на, чем более звеньев отделяет верховную волю от народа, тем большие препятствия сопровождают применение этой воли, тем труднее поддержание в полной исправности пра- вительственного механизма... Множество явлений русской жизни свидетельствуют о том. Как в чрезвычайно слож- ном часовом или органном механизме бывает невозможно переменить или поправить отдельное колесо, не разбирая всего механизма, так в государстве бывает часто невоз- можно даже определить источник зла, не перестроив цело- го ведомства.

    Наша земская жизнь с самого введения у нас земских учреждений пошла вкривь и вкось не только вследствие несовершенств Земского Положения, но также вследствие возникшего немедленно антагонизма между земством и бюрократией.

    Последняя почувствовала в земстве своего смертельно- го врага, допетровское государство не нашло в себе доста- точно доверия к самоуправлению, не нашло старых русских идеалов и, заподозрив земство с первого шага, с первого же шага стало на сторону бюрократии, приуготовляя ей тор- жество победы. В наши дни совершенно логически пришла последняя к мысли расширить и еще сферу своей деятель- ности на счет последних остатков самоуправления, ибо мира между бюрократией как самостоятельною системою государственного управления и земством быть не может. Или: есть настоящее исторически русское самоуправление, и тогда бюрократии в западном смысле нет места и ни о ка- кой борьбе между нею и земством не может быть и речи; или: земство вполне замещается административной центра- лизацией, причем весьма возможно, что кое-где коронные чиновники окажутся лучше представителей современного лжесамоуправления.

    Идеал русского гражданского и политического устройства, выясненный славянофилами и вполне отвечающий народному представлению о личности, «мире» и Государе таков:
    Отдельное лицо, физическое или юридическое, — пол- ный хозяин владеемого им клочка земли. Земщина в лице лучших излюбленных людей — полный хозяин своей об- ласти или города. Государь-самодержец — полный хозяин всей Русской Земли, в верховной полноте прав которого за- ключаются права как частных лиц, так и земств. Как част- ное лицо не может присвоить себе земских прав, ибо само целиком со всеми своими правами входит в земщину, так и земство не может ни с какой стороны посягнуть на пра- ва верховной власти, ибо со всеми своими правами тонет в безграничном объеме прав целого народа, воплощающихся в живой, свободной личности Царя, которому всецело при- надлежит действие, внушаемое Его разумом и совестью и незримо направляемое и одобряемое всенародным обще- ственным мнением. И над всем этим, все обнимая собою, включая и сравнивая в едином трепете о спасении души, единой молитве и единой ответственности перед Богом: и Царя с его самодержавием, и земщину с ее самоуправлени- ем, и последнего крестьянина с его свободой и собственно- стью, — высится Христова Церковь.

    Идеал русского народа, пронесенный им сквозь века, состоял в чистой свободе и жизненности этих основных на- чал исторического быта; ревниво оберегал он свою землю и свободу внизу, горько плакался на наемников, недостойных слуг Царя, стеснявших его самоуправление и бытовые рас- порядки, всеми силами противился самомалейшим пополз- новениям к ограничению свободы царского самодержавия, палладиума народной свободы, и готов был сложить свои головы в борьбе за Церковь и веру.

    В современной русской жизни три элемента из наз- ванной системы стали бесспорным историческим фактом. О каком-либо прямом покушении на Церковь, на свободу царского самодержавия, на землю и свободу народа не может быть и речи. Но необходимый, существенный промежу- точный элемент нашего государственного быта — свобода земского самоуправления — является еще спорным, и совер- шенно серьезные голоса раздаются за фактическое упразд- нение в русской жизни начала самоуправления.

    Между Царем и народом по этой теории должен стоять не ряд живых организмов, а страшно-сложный механический правительственный аппарат, вершина которого в кабинете Государя, концы — у лавки купца и избы крестьянина. Схе- ма стройная, не лишенная гармонии и логически обоснован- ная, могущая, пожалуй, скрасить несколько жалкие остатки нынешней земско-бюрократической борьбы, но едва ли спо- собная влить в жизнь то, что само по себе представляет ис- кусственную систему, своего рода отрицание жизни. Верим вполне в искреннюю любовь к родине и добрые намерения авторов проекта земской реформы.

    Совершенно последовательно с их стороны стремление к прекращению того раздвоения между земством и прави- тельством, которое стало заметным с самого открытия зем- ских учреждений. Как ни странно, может быть, покажется нашим читателям, но в проекте земской реформы, обсуждае- мом ныне Государственным Советом, мы видим шаг вперед в нашей общественной жизни. Еще никогда во все периоды нашей истории не занимала бюрократия такого всеобъем- лющего, полновластного положения, какое она заимеет по мысли, положенной в основание проекта. Мы увидим адми- нистративный аппарат необъятных размеров, функциони- рующий без малейшей помехи и противодействия на всем необъятном пространстве России.

    Пусть же поработает он на полном просторе, пусть попытается излечить наши болезни и неустройства. Это бу- дет последнее слово того мировоззрения, которое верит в возможность удовлетворить всем задачам сельской, областной и государственной жизни посредством класса служилых людей, всему дать государственную окраску... Дальше в этом направлении нет пути. А потому, если надежды, питаемые сторонниками проекта, не осуществятся, если придется вскоре вновь ставить вопрос о наших неустройствах, вновь желать лучшего, то этого лучшего искать долго не придется.

    Если проект местной реформы в его настоящем виде пройдет, будет утвержден и введен в жизнь, он станет не- посредственным предтечею настоящего, широкого, исконно русского земского самоуправления. Вот в чем мы видим несомненный шаг вперед.

    Русская экономическая теория

    Бумажный рубль (Его теория и практика)

    (Его теория и практика)

    Научные законы бумажно-денежного обращения в самодержавном государстве. — Большая казна и ее местные ор- ганы. — русская финансовая и народно-хозяйственная про- грамма. — Мелкий народный кредит. — сельские союзы.

    От автора

    Настоящее исследование представляет первую попытку связать славянофильское учение с данными экономической науки, осветить, с одной стороны, экономические явления с точки зрения свободы человеческого духа, с другой — найти реальную опору славянофильским нравственным и полити- ческим воззрениям.

    Я избрал предметом исследования вопрос о бумажных деньгах потому, что он является, так сказать, средоточием всей экономической науки. Мне хотелось показать, что, оста- ваясь на почве механических законов необходимости, эконо- мика ни к чему не придет и не может прийти, разве к удо- стоверению, что у человечества нет иной будущности, кроме рабства слабого у сильного или гибели всего современного строя путем бунта слабых.

    Деньги — вот орудие экономических отношений лиц, групп и стран. Господствующая на Западе денежная система выражает непосредственно бессилие нынешней экономиче- ской науки. При всем относительном совершенстве денежно- го обращения на Западе, при бесчисленном множестве всяких организаций, форм, гарантий, союзов и соглашений довольно немного углубиться в сущность западных денежных условий, чтобы увидеть в них неизбежный зародыш того же страшного разложения, которое снедает западную науку, искусство, ре- лигию, философию, право, государственность — словом, всю западную цивилизацию во всем ее объеме и проявлениях.

    Зародыш этот — начало бездушного формализма, заме- нившего мало-помалу всюду идеальное начало веры; начало условного и относительного, заменившее мало-помалу начало абсолютного, высшего и вечного, высоко вознесшее и разнуз- давшее хищное человеческое я и обратившее все стороны жиз- ни цивилизованного человечества в огромную арену бесконеч- ной борьбы эгоизмов. Эгоизмы эти то топят безжалостно друг друга, то, устав в борьбе и впадая в отчаяние, силятся путем холодной рассудочной спекуляции придумать такие нормы и рамки, при которых было бы возможно кое-как жить.

    Но не удается это Западу ни в какой области. Куда ни взглянешь, повсюду человеческая мысль упирается в отчаяние и небытие. Религия выродилась в материалистический атеизм, философия — в пессимизм, государственность — в анархизм, этика — в проповедь чистейшего эгоизма, экономика — в фор- мальное торжество хитрости и силы, с одной стороны, рабства, нищеты и неугасимой ненависти — с другой.

    Бессилие Запада в области мысли до того поразительно за последнее время, что кроме опошленных, износившихся и пол- ных внутренних противоречий нескольких модных мировоз- зрений не является ничего на смену, не блещет нигде ни луча надежды. Да и неоткуда ему там взяться!..

    Славянофильство, скромно стоявшее особняком, в сто- роне от старых великих очагов человеческой мысли, теперь оказывается единственным мировоззрением, единственной философией, полной жизни и веры в жизнь. Оклеветанное, осмеянное, оно вдруг начинает привлекать к себе взоры и умы. К нему начинают прислушиваться, его начинают изучать.

    Настоящее исследование представляет слабую попытку пополнить и развить основные воззрения славянофильства в той области, до которой оно почти не касалось ранее. Это область экономическая. Думаю, что мне посчастливилось, исходя из основ этого учения, данных Киреевским, Хомяковым, Аксаковым, Самариным, Данилевским, и пользуясь строго научными приемами школы, посильно пополнить это учение. Я хотел показать, что и в экономической области достаточно отвергнуть некоторые условности и победить застарелые пред- рассудки, чтобы жизнь тотчас предъявила свои права и пока- зала возможность органического творчества тем, где до сих пор видели лишь стихийную игру слепых сил. Государство как условность, как мертвенная форма, олицетворяющая внешний порядок, не смеет и мечтать ни о каком экономическом творче- стве. Наоборот, государство как живое выражение мирского, соборного начала, олицетворенное в живом полновластном Государе, оказывается чрезвычайно творческим и могуще- ственным. Деньги — золото, деньги — власть, деньги — тем- ная сила и орудие рабства слабого у сильного — обращают- ся в расчетную бумажку, беспритязательного объективного счетчика, в орудие христианской помощи народному труду, предприимчивости и сбережению. Выясняется возможность полного примирения, и не условного только, а прочного, ис- тинного, враждующих человеческих эгоизмов путем отнятия незаконной власти у одного и возвращения законной свободы другому.

    Там, где на Западе раздается как последнее слово — слово отчаяния, славянофильство смело поднимает свой голос надежды и оправданной, уясненной, раскрытой веры в лучшее будущее человеческого изобретения, труда и скромного стя- жания. Сущность экономических процессов остается та же, от века предоставленная Провидением как законы движения и равновесия, света и электричества, но человек освобождает- ся от власти слепых сил, становится не бездушной пешкой в экономической борьбе, каким силилась утвердить его запад- ная наука, а живым, свободным деятелем, применяющим эти законы сознательно, а не только им пассивно подчиняющимся. Если будет справедливо на весь мир экономических явлений смотреть как на «систему человеческих деятельностей, обу- словливаемых и направляемых пользою», то разница между западными и славянофильскими взглядами немедленно обнаруживается. Идея «пользы» там есть самостоятельная, само- довлеющая сила, ничего выше себя не знающая. Здесь ее ис- тинное место лишь как служебного начала другому высшему нравственному и бессмертному началу. Понятия совершенно перестанавливаются, и человек из покорного раба экономиче- ских сил становится их господином, обращаясь из рабов Рот- шильда в «рабы Господни» — единственное сладкое рабство, с коим сознательно мирится и в коем воистину освобождается бессмертный дух человека.

    И в этом признании, в этой перестановке понятий тот- час же раскрывается и истинно великая сила нравственного начала, поставленного как высшая власть. Экономическое на- чало пользы злое и бессмысленное, как признанное божество нового Запада, становится творческим орудием и послушной силой в руках государства, построенного не на эгоистическом начале договора, а на нравственном — доверия.

    С этой точки зрения я и прошу читателя взглянуть на из- ложенные в этой книге законы творчества мнимых капиталов, регуляторов денежного обращения в государстве, зависимость постоянства денежной единицы от обстановки главного народ- ного труда, образование государственных запасных капиталов и пр., и пр. Все эти законы раскрыты только посредством ис- следования той денежной формы, которая по существу своему нравственна и, как таковая, не поддается западной игре эгоиз- мов и западной наукой отвергается.

    Важность этих законов, независимо от их верности и на- учного значения, лежит, по моему мнению, еще в том, что, уяс- няя вопрос о правильном устроении экономической жизни в государстве, они раскрывают неизмеримо далекие перспекти- вы, указывая на второстепенное значение экономического мира явлений и вознося перед государством высшие и величайшие цели бытия. Указывая, что вопрос о «пользе» и ее проявлениях в общежитии разрешается к полному удовлетворению и благо- получию трудящихся, сберегающих и умствующих, не гово- рят ли повелительно эти же самые законы, что и трудиться, и сберегать, и умствовать возможно лишь во имя иных, вечных и высоких целей, возносящихся тем ярче и виднее, чем лучше, понятнее и достижимее справедливость и спокойствие обста- новки временной, материальной человека?

    Вот с этой точки зрения я и позволю себе надеяться, что мой труд имеет значение в целом составе славянофильского мировоззрения. При всей неполноте, неясности, сбивчивости и плохом расположении частей моего исследования я думаю, что мне удалось выяснить и отметить по крайней мере важнейшее и что те, кому по душе придется мой труд, не затруднятся его пополнить и исправить, не теряя общей руководящей нити.

    Но кроме этого принципиального значения, я хотел бы надеяться, что мой труд не останется без некоторой прямой доли пользы. В русском обществе не имеется никаких устано- вившихся взглядов на финансовые вопросы. Западные теории, так дорого стоившие нашему государственному и народному хозяйству, потеряли кредит и в общественном обиходе дер- жатся лишь по недоразумению. Между тем русской теории, русских взглядов не выработалось, и потому господствует необычайная путаница, прямо отражающаяся и на нашей фи- нансовой практике. Наряду с мероприятиями, указывающими на некоторое приближение к пониманию смысла и значения абсолютных знаков в самодержавном государстве, возникают и осуществляются проекты и предложения прямо противопо- ложного характера, наносящие нашему бумаго-денежному об- ращению серьезный ущерб. Ни с того ни с сего весь газетный хор начинает, например, вдруг славословить золотую валюту, абсолютные деньги называть «сладким ядом» и плакать о пре- кратившемся полвека назад металлическом у нас обращении.

    Вслед за славословием является неожиданно мера, кото- рая никогда бы не могла получить своего существования, будь в нашем обществе и у специалистов установившиеся финансовые воззрения. Между тем разрешение сделок на золотую валюту, исходя из того взгляда, что золото — деньги лучшие, деньги более верные, чем «сладкий яд» — кредитные билеты, — по- ражает в самый корень наш абсолютный знак, выдвигает вновь вопросы, по-видимому, историей уже порешенные...

    Ввиду особенного значения этой меры и в предвидении ее печальных последствий для русского общества будет осо- бенно важно разобраться в мотивах, ее вызвавших, и оценить как нравственное, так и теоретическое значение неожиданно выдвинувшейся вперед идеи о восстановлении у нас металли- ческого обращения. <…>

    Часть I теоретическая постановка вопроса об абсолютных (бумажных) деньгах

    I

    В ряду так называемых гуманитарных наук наука о финан- сах занимает положение совершенно исключительное. У нее су- ществует обширная литература, представляющая очень подроб- ное и остроумное исследование фактов, накоплявшихся целыми столетиями. Из анализа этих фактов выведены обобщения, за- коны и правила, складывающиеся в стройные системы. Самая наука имеет предметом явления, в значительной степени подле- жащие опыту и учету и выражающиеся в цифрах. И именно эта- то наука, как оказывается, разошлась с живой жизнью до такой степени, что становится возможным не в шутку, а совершенно серьезно поставить такой вопрос: кто кому должен подчиняться — жизнь финансовой науке или эта наука жизни?

    Как ни странен этот вопрос, но раз он поставлен, он об- личает крупное внутреннее недоразумение, в котором необхо- димо разобраться. До сих пор мы понимали науку вообще, как исследование и уяснение тех законов, по которым движется жизнь в ее разнообразнейших областях и проявлениях. Ка- ким бы методом ни было сделано известное обобщение, оно, чтобы стать научным законом, должно непременно не только выяснить и систематизировать явления, но и управлять ими, предвидеть и предсказывать их.

    Если мы с этой точки зрения подойдем к так называемой финансовой науке, то наша вера в нее (если предположить, что таковая была) непременно посрамится. Финансовая наука вы- двигает свои законы, а жизнь им совершенно противоречит. Финансовая наука на основании своих умозрений рекомендует те или другие меры, жизнь их отвергает. Наконец, финансовая наука предсказывает явления, вычисляет их и соображает, а в действительности получается совсем другое, иногда прямо противоположное.

    Про какое-нибудь сравнение с точными науками и речи быть не может. Астрономия, например, предсказывает затме- ние на тысячу лет вперед, и оно совершается минута в минуту. Механика вычисляет смелую арку моста, и мост выдерживает как раз ту тяжесть, какая от него требуется. Химия на осно- вании известных умозаключений предсказывает, что должно быть открыто какое-то простое тело с такой-то плотностью пара и атомным сродством, и тело открывается именно такое. Даже медицина, в общем представляющая совершенно невоз- деланное поле, и та в своем экспериментальном запасе имеет несколько бесспорных правил и указаний: дайте пациенту в таком-то случае то-то — и произойдет то-то.

    Ничего подобного так называемая финансовая наука не имеет и не знает, и все ее построения по меньшей мере спорны, а практические советы в большей части никуда не годны.

    Если мы попытаемся анализировать происхождение и развитие западной финансовой науки, мы легко убедимся, что, собственно говоря, наука эта там еще и не зарождалась. Для нее не было вовсе почвы. Финансовая наука — законное дитя политической экономии. А что представляет эта наука? Она, начиная с Адама Смита, своего основателя, продолжая Жаном Батистом Сэем и Рикардо и кончая социалистами, дала целый ряд школ и остроумных писателей. Текущие явления эконо- мической жизни были изучены в подробностях и подведены под известные законы, довольно верно выражающие внешние признаки явлений. Адольф Вагнер посвятил специально Рос- сии огромный труд, долгое время считавшийся чем-то вроде финансового у нас Евангелия. Внутренняя, психологическая сущность экономических процессов была, однако, исследова- телями оставлена в стороне, и на основании простой, чисто ме- ханической повторяемости, а в духовном отношении на осно- вании одной идеи пользы было признано, что экономическим миром явлений управляют такие же слепые законы необходи- мости, какие управляют неодушевленной природой. Всякая борьба с этими законами или всякое стеснение их свободного проявления является, по воззрениям экономистов, нарушени- ем основного принципа пользы, который в своем свободном виде заключает все элементы технического и культурного со- вершенствования, достаточного для человечества.

    Совершенно в стороне от мирового научного движения стоит гениальный изобретатель бумаго-денежной системы и великий финансист-практик Джон Ло со своими плохо про- чтенными и теперь позабытыми сочинениями. В стороне же стоит группа так называемых утопистов, пытавшихся по- средством крайне остроумных, но рассудочных комбинаций обойти законы органического творчества в мире экономии и сочинить новые финансовые системы, оказавшиеся сплошь неудачными. Наконец, виднеется Фридрих Лист, впервые при- знавший великую роль нравственного начала в экономическом мире и совершенно развенчавший материалистическое учение Адама Смита и Сэя. Но этот замечательный экономист выска- зывает лишь самые общие идеи и почти совсем не говорит о финансах. Изо всей серьезной литературы по этому вопросу, не исключая и творений Адольфа Вагнера, одно только имя и приходится на Западе произнести с глубоким уважением, это имя Робертуса, к сожалению, только наметившего истинные законы денежного обращения в своей знаменитой книге «Ис- следования в области национальной экономии классической древности», но отнюдь их не разрешившего.

    И сейчас, как и тридцать лет назад, финансовая наука в лице ее наиболее выдающихся представителей на Западе стоит все на том же золотом основании. И сейчас еще она насквозь материалистична, и это лишает ее всякой глубины и всякой основательности. Как ни чудовищны практические выводы из теоретических псевдонаучных построений, у Запада словно не хватает мужества взглянуть им прямо в глаза.

    Управляемый пользою, экономический мир, по воззрени- ям западных экономистов, имеет могучим орудием борьбу ин- дивидуальных эгоизмов между собой. В этой борьбе, носящей техническое название конкуренции, люди сами собой изощря- ются и придумывают все более и более совершенные орудия борьбы. Для большего успеха в деле люди сплачиваются в груп- пы и союзы, удесятеряют этим свои разрозненные силы и начи- нают бороться уже не человек с человеком, а группа с группой, общественный класс с классом, наконец, народ с народом. По- ложенный таким образом в основании политической экономии элемент борьбы явился, в сущности, совсем не случайно. Если признавать действие данной духовной и исторической среды на формулирование и формирование господствующих мировоз- зрений, то нельзя не усмотреть, что борьба лежит на Западе в основе всего, окрашивает и одухотворяет собой все. В области веры — борьбы авторитета и свободы. В области права — борь- ба индивидуума и общества. В области государства — борьба власти и автономии. Наконец, даже в области природы — борь- ба за существование, знаменитая uggl fo lf, увенчиваю- щая и как бы оправдывающая весь цикл борьбы.

    Ясно, что ум мыслителей, окруженный в жизни, в вере и в науке одной борьбой, не мог не перенести ее и в область экономии, где борьба совершается вполне открыто на глазах зрителя, где сильный рвет у слабого, что может, торжествуя и радуясь, что непосредственные, ближайшие по крайней мере формы борьбы облечены в совершенно приличную оболочку, что нет ни грубого насилия, ни стонов, как в те времена, когда сильные брали слабого за горло. Теперь та же или, может быть, еще более ужаснейшая борьба совершается без воплей и сто- нов. Утром заглянули в газету, в полдень написали на бумажке несколько цифр — к вечеру часть имущества, а иногда и все имущество одного самым несправедливым по существу обра- зом перешло к другому. Жаловаться некому и не на кого. Вас ограбил не Петр, не Иван, не разбойник-рыцарь, вас ограбила биржа, ограбил неизвестно кто, вас раздавила невидимая рука, одетая в мягкую перчатку «правового порядка».

    В экономике, основанной на борьбе, часть ее, финансовая наука, явилась совершенно последовательно орудием борьбы. Подобно тому как военные техники с величайшей быстротой изобретали за последнее время все ужаснейшие орудия разру- шения, западная финансовая наука, развиваясь неумолимо по- следовательно в одну сторону, выковывала наиболее совершен- ное орудие для экономической борьбы, переводила эту борьбу с маленького единоборства какого-нибудь сапожника с потре- бителем или ростовщика с должником на борьбу Ротшильда с целым человечеством, на борьбу мира англо-саксонского с германским из-за рынков для мануфактур или на борьбу Аме- рики с Россией из-за золота и пшеницы.

    Финансовая наука Запада шла рука об руку и росла с успе- хами так называемой цивилизации, то есть пара и электриче- ства. Не больше, чем в какие-нибудь полвека тихое когда-то и почти невидимое в массе прочного и спокойного труда бирже- вое царство разрослось до необъятных размеров и совершенно подчинило себе, задавило собой общества, государства и наро- ды. Иметь столько-то десятков миллионов золота в фонде — вопрос жизни и смерти для современных государств. Оружие так остро, борьба так быстра и удары так глубоки, что одна не- удачная финансовая операция может бросить, по-видимому, хо- рошо вооруженного и здорового противника к ногам его врага. И чем утонченнее финансовая система, чем сложнее и огромнее финансовые обороты в стране, тем опаснее всякий кризис. Кто- то сказал совершенно справедливо, что современная морская артиллерия гораздо опаснее для стреляющих из нее, чем для ее противников. Совершенно то же и в финансовой области.

    Фридрих Лист, излагавший свои замечательные воззрения на связь мануфактур с земледелием, на промышленный рост и культуру народов и столь симпатично рисовавший картину бу- дущего братства наций, развивавших параллельно друг другу свои силы, по-видимому, и не подозревал, до какой степени ненормальная финансовая система, основанная в конституционно- парламентарных странах на золоте и власти биржи, изуродует и перевернет это естественное движение и во что обратит так называемый «прогресс цивилизации» человечества.

    Живи этот замечательный писатель не в первой, а во второй половине кончающегося столетия, он, наверно, не собственно трудовое, промышленное соперничество наро- дов выставлял бы в качестве главной подлежащей разреше- нию задачи, а тот печальный биржевой ритм, который в наши дни парализовал собой все не только в экономической, но и в политической, правовой и нравственной областях. Если ев- ропейское человечество без особого труда справилось с про- мышленной гегемонией Англии, если Германия, Австрия, Италия и даже Россия (про Францию и Соединенные Штаты нечего и говорить) освободились от мануфактурного и денеж- ного верховенства Англии, создали свою промышленность и завоевали самостоятельные внешние рынки, то та же Евро- па попала в полном составе в кабалу еще горшую, допустив развиться международной биржевой спекуляции и возрастив неведомых истории ранее биржевых царей и первосвящен- ников, изображающих в данную эпоху силу неизмеримо бо- лее грозную и могущественную, чем любое из европейских правительств, ни одно из которых, за исключением русского, не смеет и думать о какой-либо самостоятельной роли среди своего государства и народа.

    Основным и наиболее характерным признаком оконча- ния какого-либо исторического периода служит обыкновен- но то обстоятельство, что главная, центральная, так сказать, историческая идея, отмечавшая собой весь период, приходит к очевидному уродству, изживает сама себя. Такой основной идеей европейской цивилизации последних столетий в об- ласти экономической является, несомненно, золотая идея, то есть идея, что золото — единственные и истинные деньги. Идея эта легла в основание всей банковой и финансовой систе- мы современных государств, породила фонды, фондовую бир- жу и ее спекуляции, опутала государства сетью неоплатных

    долгов, создала капиталу политическую власть и преоблада- ние в государствах, выдвинула к международному господству финансовых израильских царей и кончает великим политиче- ским развратом, совершенно одинаковые симптомы коего так резко проявились в последние годы одновременно во Фран- ции, Италии и Германии, что отдельные случаи «хищений» складываются мимовольно в великую и печальную картину политического разложения современной Европы. Продолжать жить таким образом невозможно, выхода тоже не оказывается никакого. Перепуганная биржа спешит потушить одинаково и Панаму и Панамину, зажать рот Альвардту, но она не в силах ни вдохнуть веру в себя, ни поднять дух изнемогающих под биржевой кабалой народов.
    Среди этого хаоса мелкая и жалкая финансовая наука За- пада едва лепечет свои старые формулы; мы вторим ей по ста- рой привычке идти за европейской ученостью, по-видимому, и не подозревая, что наступает новый исторический период, ко- торый в противность материалистическим воззрениям, борьбе как главной движущей силе природы и человечества и философскому пессимизму как конечному выводу вознесет перед ними совсем иные знамена и идеи.

    Мы не имеем в виду раздвигать настолько широко про- грамму нашего исследования. Мы хотели указать лишь, что основной чертой этого нового периода должно явиться преоб- ладание духовного и нравственного начала во всех областях человеческого мышления и делания, ибо только нравственное начало и способно вывести заблудившийся цивилизованный мир из дебрей материализма и бессмысленной животной борь- бы. И кто знает, в этом новом движении не очутится ли наша тихая и наименее «цивилизованная» по-западному Русь впе- реди других племен и народов как сохранившая в своей непо- средственности чистые нравственные начала и донесшая их до момента оказавшегося в них всеобщего оскудения?

    В области финансов, по крайней мере, нам это кажется несомненным, ибо только одна Россия не допустила биржу создать своих Ротшильдов и Блейхредеров, ибо только у нас биржа начинает отцветать, не успев как следует зацвесть, и ярко определяется некоторое новое течение.

    II

    Мы уже говорили, что в западной умственной атмосфе- ре чувствовался особый специфический недостаток, словно не позволявший умам мыслителей ориентироваться и найти вер- ный путь для построения истинной финансовой науки. Этот своеобразный дальтонизм сбивал с дороги даже таких выдаю- щихся мыслителей, как Прудон и Фулье. Про умы меньшего полета нечего и говорить.

    Сделав десять шагов в области чистой науки, ученый на одиннадцатом шаге спотыкался и уходил в условности, не бу- дучи в состоянии, именно вследствие этого дальтонизма, ярко, последовательно поднимать финансовые вопросы в их истинно научном виде: он уклонялся в мелкие практические рассужде- ния, разрабатывал такие частности, как моно- и биметаллизм, а общую теорию усиливался окургузить и обосновать не на бесспорных логических выводах, а на золотом предрассудке да на существующем запасе фактов, освященном данным эконо- мическим строем эпохи. Получалось нечто поистине жалкое.

    Чтобы уяснить эту мысль, возьмем частный случай с бу- мажными деньгами. У некоторых западных финансистов, пока они рассуждали отвлеченно, логика оказалась достаточно сильной, чтоб охарактеризовать эти деньги как идеальные по своему совершенству (не в смысле суррогата золота, не в смыс- ле кредитных денег, а именно в смысле денег абсолютных). Но их умы не справились и не могли справиться с первым же поставленным экономической практикой вопросом: ну а что, если государственная власть напечатает этих денег излишнее количество? С точки зрения западного человека даже нельзя себе представить государственной власти, которая не мог- ла бы напечатать лишних бумажек. Всякая напечатает, одна по нужде, другая по легкомыслию; гарантий никаких быть не может, а потому — прочь самая идея об абсолютных знаках!

    Все рассуждения о них праздны. Будем держаться за золото и допустим бумажки только в качестве его заместителей. Тут будто бы еще возможны некоторые гарантии и контроль.
    Читатель чувствует полную ненаучность подобного при- ема, чувствует, что здесь, с этого именно шага, наука кончи- лась и пошли совсем произвольные построения. Вот почему и финансовой науки, годной для всех времен и народов, уста- навливающей точные законы денежного обращения (ибо это и есть в строгом смысле предмет финансовой науки как части политической экономии), нет и не было.

    Вот, по нашему мнению, каков должен бы быть истинно научный прием и как могла идти дальше финансовая наука.

    Идеальная, наилучшая форма денег — абсолютный знак, единица меры отвлеченная, как метр, аршин, ведро. Это уже высказано, теоретически обосновано и можно считать бесспорным. Но мы не знаем (на Западе) такой формы госу- дарственной власти, которая могла бы оперировать с таки- ми деньгами, или, по Родбертусу, не имеем соответственных политических и общественных учреждений. Предположим, однако же, что такая форма возможна. Предположим, что го- сударство будет выпускать и снимать с рынка как раз необ- ходимое для жизни количество знаков. Рассмотрим и изучим функции этого абсолютного знака.

    В математике не остановились перед такой логической бессмыслицей, как мнимая величина. Ввели ее, предположи- ли, допустили и построили великую науку. В финансах того не сделали, и потому никакой финансовой науки не получилось.

    Создание финансовой науки на Западе было затруднено, между прочим, и известной историей Джона Ло с грандиозным государственным банком и не менее грандиозными государ- ственными спекуляциями. Это была очень грустная история, оставившая неизгладимое впечатление, во вред истинной науке. Джон Ло был бесспорно гениальный человек и за два с полови- ной века до нашей поры создал и осуществил такую денежную систему, которая для нас сейчас еще является почти недося- гаемым идеалом. Не формулируя научно законов денежного обращения, он угадал их вдохновением гения и безошибочно понял их основание в нравственном начале1. Но, во-первых, тогдашняя французская абсолютная государственная власть уже находилась на пути полного разложения; она растеряла все свои идеалы и притом была настолько безнравственна, что пустилась на открытый грабеж, а, во-вторых, и сам Ло вместо того, чтобы удержаться на чистой идее абсолютных знаков, впутал свой банк в неистовую биржевую игру акциями своей злосчастной компании и, перейдя все границы благоразумия, чуть не разорил окончательно Францию. Нравственное начало и государственное творчество в финансовых вопросах были скомпрометированы больше, чем на двести лет, а похоронив- шая французскую легитимную монархию революция положи- ла поистине надгробный камень над нравственным началом. Даже серьезные и глубокие умы не могли отделаться от силы нового потока, увлекшего Запад в рационализм, давшего тор- жество грубому материализму, извратившего и задержавшего и истинную культуру, и развитие финансовой науки.

    Когда возникнет, да и возникнет ли на Западе настоящая финансовая наука, неизвестно; наше горе в том, что нам прихо- дится или изучать совершенно неподходящие для нас системы, чувствуя, как их положения не сходятся с русскою жизнью, или самим создавать настоящую финансовую науку, или, наконец, вести государственное хозяйство без всякой науки, на основа- нии простого здравого смысла, цифр и опыта.

    Попробуем рассмотреть все три случая.

    Финансовые теории Запада (мы говорим о господствую- щей школе финансистов) пора, наконец, бросить; это-то уже по крайней мере бесспорно. Если мы бедны, если русский народ осужден полгода сидеть без дела, если мы по уши в долгах, если наше земледелие гибнет, а мануфактурная и иная про- мышленность развиваются безобразно, то винить за это надо исключительно нашу финансовую учительницу — Европу, благодаря которой наша финансовая политика второй половины XIX века представляла то чистые западные образцы, то робкие компромиссы между указаниями западных финанси- стов и требованиями русской жизни. Об этих теориях теперь и говорить уже как-то стыдно.
    _____________________________________________
    1 Знаменитое его изречение: «Государь не нуждается в кредите, он его создает...».

    Хозяйничать без всякой теории, как хозяйничали Коль- бер, Канкрин, бесспорно лучше. Если мы представим очень крупное имение с огромным и разветвленным земледельче- ским и фабричным производством, с многочисленным персо- налом служащих, с широко развитым кредитом, то это будет государство в миниатюре. Хозяйничать следует так, чтобы дело шло прочно, хорошо, чтобы все отрасли преуспевали, чтобы имение развивало свои силы. Нужен заем, делать заем. Можно платить проценты меньше, делать конверсию долга. Постройка затеяна — производить ее подрядным, или хозяй- ственным способом, что окажется выгоднее…
    Да, но так может хозяйничать частное имение, крупный за- вод или, наконец, маленькое, несамостоятельное экономически государство, как Сербия. У всех трех меновое средство, деньги, не свое, а чужое. Все в тесной зависимости от соседей, а част- ное предприятие, кроме того, от государства. Разумеется, хоро- ший хозяин, здравомыслящий министр финансов поведет этим путем русское хозяйство недурно, исполнив высказанное про- тивниками финансовых теорий желание «знать свою страну и уметь вовремя проявлять смелость и толковость этого знания».

    Но этого все же будет недостаточно. Помещик может быть великолепным хозяином, но без земледельческой хи- мии ему никак не обойтись. Смелый здесь наделает огромных ошибок, робкий будет вечно сомневаться. А со знанием зем- ледельческой химии и смелый, и робкий в смысле результатов до известной степени сравняются. Как ни будь я смел, но если я знаю, что на этом участке не хватает фосфорной кислоты, я пшеницы сеять не буду. Как ни будь я робок, но если я знаю, что урожай клевера утраивается каинитом, я не побоюсь за- тратить деньги на его покупку, если это обещает выгоду.

    Следует ли говорить, что в области финансовых мероприятий мало смелости, мало также и знания народной жизни, а прежде и важнее всего ясное предвидение результатов данной комбинации? Нам приходится строить железную до- рогу. Средства для ее постройки могут быть добыты: новым налогом, внутренним займом или выпуском бумажек. Чтобы выбрать тот или другой способ, мало знания народной жизни и смелости. Рассуждение министра финансов будет пример- но таково: «Налогов новых вводить нельзя, бумажек, кажет- ся, довольно: капиталы на рынке, кажется, есть свободные. Сделаем заем».

    Шаткость этого рассуждения бросается в глаза. Запад- ная доктрина здесь только запутывает человека. Но и без здо- ровой, ясной теории дело плохо. «Кажется» — критерий весь- ма плохой, а при смелости и совсем нехороший. Но что же тогда делать?

    Теория, безусловно, нужна. Нужна истинная финансо- вая наука, широкая, верная, позволяющая точно определить, заем ли делать или бумажки печатать и почему именно?

    Но этой теории нет. Финансовая наука еще не родилась, если не считать робких намеков, да таких теорий, не дошедших до выяснения истины, как рентовые билеты Цешковского или долговая теория Маклеода. На Западе, повторяем, финансовой науки нет, есть местные правила, есть финансовые системы для Франции, Англии, Германии, до известной степени при- годные. У нас тоже финансовой науки не создали наши эко- номисты, ибо до сих пор шли в хвосте западной мысли. Но в русской экономической литературе были, по крайней мере, яс- ные попытки осветить если не научные законы, то практику совершенно иного денежного обращения, чем на Западе.

    III

    Если бы кто-нибудь вздумал попробовать действительно научным образом изложить и осветить западные финансовые теории, он убедился бы с первого шага, что на Западе денеж- ной теории вовсе нет, а есть теоретические рассуждения о зо- лоте как деньгах и о заменяющих его суррогатах.

    В самом деле, любопытно посмотреть, как золото стало деньгами и как воздействовало на построение этих своеобраз- ных теорий.

    Как определяет понятие «деньги» финансовая наука? Она говорит: деньги — единица измерения ценностей, как метр — измеритель длины, грамм — веса, литр — объема. Определе- ние очень точное и научное.

    Между парой сапог и четвертью ржи для определения их взаимной ценности необходимо вставить некоторую условную и непременно постоянную единицу. Мы говорим: пара сапог стоит десять рублей, четверть ржи — восемь. Единица для сравнения — рубль. Совершенно так же говорим мы: от Мо- сквы до Петербурга шестьсот верст, от Петербурга до Колпина восемнадцать. Единица сравнения — верста.

    Казалось бы, роль и значение этих единиц приблизитель- но одинаковы. Единица меры ценностей должна бы, научно говоря, иметь столь же отвлеченный характер, как и всякая другая единица меры. Если угодно придать этим единицам вза- имную связь и постоянный характер, достаточно приурочить одну из них к какой-нибудь неизменной величине, а остальные приурочить к первой.

    Метрическая система так и сделала. За основание взяла земной меридиан и одну сорокамиллионную часть его назвала метром. Объем кубического дециметра назвала литром и по- лучила точную объемную единицу; вес кубического сантиме- тра чистой воды при известной температуре назвала граммом и получила точную весовую единицу.

    А вот на единице ценностей наука споткнулась. Отвле- ченную единицу ценностей установить оказалось невозмож- ным по тем психическим элементам, о которых мы говорили выше. Потребовались гарантии против злоупотреблений; нор- мальный метр можно всегда проверить. Но удостоверению правительства в том, что все метры, выпускаемые с казенным клеймом, точны и сверены с нормальным, поверить было мож- но, какой-нибудь нормальный франк или рубль, если это ку- сочки металла, — тоже, но самое измерительное их качество, идею ценности, в них заключающуюся, проверять оказалось невозможным, и наука так на этом и остановилась.

    С самых отдаленных времен, после перехода античного мира с его натуральным хозяйством к хозяйству денежному, лучшими и почти единственными деньгами считалось золото. Оно действительно с большим удобством исполняло роль де- нег. Но в сущности это были не деньги, а был «всем нужный товар», разделенный на точные весовые количества. Понятие о деньгах, совершенно отвлеченное, было привязано, воплощено в металлическом кружке такого-то веса. Таким оно осталось и в наши дни: отвязать, освободить его не пыталась вовсе западная финансовая наука1.
    При всех неудобствах золота, при явной кабале, в кото- рую только ради золота впадают иногда целые государства, оно давало единственную, но очень важную гарантию: при- бавить по произволу золота было почти нельзя, в природе его немного, наличное все размещено в чью-либо собственность, следовательно, никакое злоумышление правительства не мо- жет нарушить естественного уровня цен; накопивший золо- то всегда богач, ибо невероятно, чтобы вдруг были открыты слишком обширные залежи золота и оно, сразу прибавившись в количестве, упало бы в цене.

    Все это соображения очень веские, но с наукой ничего общего не имеющие.

    Когда наступили новые века, жизнь и промышленность на Западе усложнились и золота как менового средства оказа- лось слишком мало, чтоб удовлетворить всем потребностям; и вот появилась финансовая наука, точнее говоря, были изо- бретены приемы, посредством коих из частного кредита, из- вестного еще в древности, выросли последовательно кредит банковый и государственный.
    _____________________________________________
    1 Указание на практику английских clearing houses возражением не будет. Сlearing houses есть суррогат, обход необходимости в банковых билетах, которые сами суррогат золота. Но и у этого суррогата основа все та же: разменность  билета  и  золотой  фонд. Поколебите этот фонд — и весь английский обмен взлетает на воздух.

    Писать историю финансов не наша задача, а потому, опу- ская все длинные рассуждения о том, как все это постепенно складывалось, довольно сказать, что для замещения крайне недостаточного золота были изобретены его суррогаты в виде банковых билетов, которые — указывалось на это с особым ударением — с бумажными деньгами, с деньгами абсолютны- ми, ни к какому металлу, ни к какой реальной стоимости не прикрепленными, ничего общего не имеют.

    Получилась следующая общепринятая в Европе комби- нация: счет ведется по-прежнему на золото (не упоминаем о серебряной валюте в некоторых государствах и вовсе не ка- саемся моно- и биметаллизма, ибо это только бы усложнило и затемнило вопрос), у правительств по-прежнему связаны руки, но в большинстве государств рядом с правительством, под его контролем, хотя в полной от него независимости, учрежден национальный банк, ведающий денежным обраще- нием. Этому банку предоставлено в помощь и в замену кур- сирующего золота выпускать под его обеспечение в строго определенном количестве банковые билеты, разменные на золото во всякую минуту.

    Эту комбинацию придумала западная практика и впол- не одобряет западная наука. Но как ни старается она связать руки государству и оградить карманы публики от финансо- вых колебаний, в жизни получается следующее явление: для государственного хозяйства или войны нужны деньги; прави- тельство решается сделать внутренний заем и, стягивая в свои кассы известное количество золота, выпускает беспроцентные обязательства, свои или банковые, а чтобы не выпустить из своей казны золота, объявляет их неразменными и устанавли- вает принудительный курс. Получается как бы долг государ- ства народу; в неблагоприятных случаях курс этих бумажек на золото падает, устанавливается лаж, и финансовая публика начинает кричать, что она обкрадена, что у нее взяли франк, а дают лишь 60 сантимов и т. д.

    Основной характерной чертой этого строя является неизбежное экономическое господство одного народа или государства над другим во внешних сношениях и неизбежное господ-
    ство денежной биржи внутри государства.

    Взглянем на отношения Турции, Египта, какой-нибудь Аргентины или Сербии с их европейскими кредиторами. Разве это не формальная кабала?

    А если заглянуть в царство биржи, то достаточно при- помнить историю различных крупных спекуляций и крахов. Деятельность господ Ротшильдов, Блейхредеров и всего евро- пейского еврейства выясняется во всем ее величии. Царство золота последовательно и логически убило истинную финан- совую науку, связало все народы и государства мира одной огромной цепью и, словно рабов, повергло их к стопам всемо- гущего Израиля.

    Достаточно развернуть и прочесть в русской книге Кауф- мана о банках удивительный, невероятный, хотя по-своему и поэтичный, гимн золоту. С первых же строк станет ясно, что никто, кроме еврея, ничего подобного написать не мог. Гимн этот настолько характерен и откровенен, что мы решаемся сде- лать небольшую выписку. Вот как определяет господин Кауф- ман драгоценные металлы:

    «Богатство, принявшее форму золота и серебра, вопло- тившееся в драгоценно-металлическом теле, может всего бо- лее сохраняться, всего менее бояться разрушительного влия- ния времени, всего менее ему подчиняться и, напротив, само всего более над ним господствовать. Но золотое и серебряное тело сверх того имеет то преимущество, что оно одинаково предлагает свои услуги большому и малому богатству: золо- то и серебро почти до бесконечности делимы и потому могут в себе воплощать богатства самых разнообразных размеров. Они как бы представляют цель, которая может сокращаться и расширяться, смотря по силам тех, кто к ней стремит- ся. И большая, и малая сила одинаково могут ее достигнуть. Вследствие того, что драгоценные металлы в малом объеме могут содержать большую ценность сравнительно с другими ценностями, они преимущественно перед другими годятся, когда имущество должно принять такую форму, в которой его удобнее скрывать от чужих взоров, от чужого нападения и похищения. Золотое и серебряное тело представляет таким об- разом наилучшую крепость, за стенами которой имущество чувствует себя всего безопаснее. Но золото и серебро не толь- ко лучше всего оберегают имущество в данном месте. С ним легче всего совершенно избавить имущество от опасностей, которыми ему угрожает данное место. Переодеваясь в золото и серебро, имуществу всего легче убежать из опасной стра- ны: драгоценные металлы служат как бы шапкой-невидимкой имуществу. И куда бы с ними не явился их обладатель, повсю- ду он встречает спрос на них, повсюду он их может обменять на необходимое. Драгоценные металлы освобождают его от прикрепленности к данному месту и повсюду ему дают свобо- ду, пропорциональную их собственному количеству.

    Какой бы мы ни взяли вид капитала, кроме драгоценно- металлического, всякий представляется нам с совокупностью особенностей, свойств и качеств, отличающих его от других видов капитала, делающих его годным на удовлетворение из- вестной, определенной потребности, приноровляющих его к достижению одной какой-либо частной цели. Он представляет собой материал или орудие, нужные для заготовления того или иного вида вещи, простой ли необходимости или характери- зующей роскошь; он представляет собой материал или орудие, нужные при заготовлении платья, жилища и т. д. Вообще вся- кий другой вид капитала, кроме драгоценно-металлического, представляет всегда какую-либо специальную и специфиче- скую полезность. Золото и серебро вследствие универсальной общепризнанности их полезности составляют исключение. И они только одни составляют это исключение. Сами по себе взятые, они непосредственно весьма на многое годятся, но их можно обменять на что угодно, где угодно и когда угодно. Кто ими обладает, обладает поэтому каким ему угодно капиталом, в какое ему угодно время и в каком ему угодно месте. То есть когда капитал принимает форму золота и серебра, он освобож- дается от всех тех ограничений, которыми его полезность стес- няют качество, пространство и время. От всего, что стесняет имущество, что суживает силу богатства, что прикрепляет его к определенному назначению, времени или месту, от все- го этого драгоценно-металличекое тело его освобождает.

    В драгоценно-металлическом теле капитал получает полную и безграничную свободу. Неудивительно, что многие утвержда- ли, что в этом теле капитал получает душу: он ведь свобод- но может подвигаться куда ему угодно, а прочность золота и серебра дает ему бессмертие, каким не может похвалиться человеческое тело. Англичане это выражают иначе. Они го- ворят, что всякий другой вид капитала представляет только один вид богатства; золото и серебро, напротив, представляют отвлеченное богатство  abac wal). Драгоценные метал- лы представляют собой то, что сосредоточивает на себе весь экономический мир, но не в бестелесной, а в осязательной форме. Это — оживленная отвлеченность. Несомненно, что самая высокая (во всяком смысле) абстракция, какую знает история прогресса человечества, представляется той, которая обобщает все проявления полезной (культурной) человеческой деятельности, что она ни создавала бы — хлеб, платье, обувь, жилище, песню, военную победу, политический порядок и т. д., какому бы времени, какой бы национальности она ни принад- лежала, — все, словом, проявления деятельности обобщает как проявление общечеловеческого единства. Эта-то наивысшая абстракция имеет практическое реальное значение в той мере, в какой она воплощается в золоте и серебре, представляющих все ценности, выработанные культурой. За золото и серебро отдаются все эти ценности.

    «Абстрактное богатство» обладает покупательной силой, подобно всякому другому богатству. Но его покупательная сила отличается своей чистотой или, вернее, своей очищенностью от всяких иных примесей (например, от нравственного зако- на. — Авт.). Это значит, что насколько драгоценные металлы служат не для удовлетворения одной какой-либо надобности из той совокупности их, которая входит в круг экономической жизни и в ней обособляется в особую группу, насколько, напро- тив, драгоценные металлы представляют общую возможность
    добывать какую угодно из отдельных вещей и услуг, нужных для удовлетворения вообще означенных надобностей, — на- столько они выделяются из общей массы имуществ и всей массе противопоставляются, как сила противопоставляется разнообразным результатам, которые она в состоянии произве- сти, как центр противопоставляется периферическим пунктам окружности, к которым ведут радиусы от него. Пока кто-либо имеет драгоценные металлы, он обладает силой, которая его может повести к какому угодно из этих пунктов и по само- му кратчайшему направлению. Драгоценные металлы ставят обладателя ими в центральное положение, равно удаленное от всех тех пунктов, к которым ведет экономическое движение, и, стало быть, дающее возможность достигнуть с наибольшей скоростью. Вот почему покупательная сила драгоценных ме- таллов дает возможность производить обмены с наибольшей скоростью. Всякий, кто обменивает свои товары или оказывае- мые им услуги на драгоценные металлы, становится через то в центр самого обширного круга, в котором он всего скорее мо- жет достигнуть каждого из его периферических пунктов»1.

    Если мы припомним историю еврейского народа по- сле его рассеяния, его психологию с основной чертой грубой утилитарности и стремления к грубому же материальному владычеству над всем остальным человечеством, мы поймем своеобразную поэзию этих великолепных строк.

    Вот оно, уже не только деловое, но чисто философское выяснение роли и значения золота. Безграничная свобода и, прибавим, безграничная власть капитала — капитала, не знаю- щего ни родины, ни нравственных законов, — таков еврейский миродержавный идеал. И этот идеал, эта власть путем осно- ванной на золоте денежной системы открыто провозглашены и могущественно легли над миром.

    Какие усилия были употреблены, чтоб и Россию захлест- нуть той же цепью! Но Бог, видимо, хранит нас. Мы только ослаблены и разорены, но не закабалены никому, да и не слу- чится этого никогда. Нас спасет то, во-первых, что Россия не государство только, а мир, вполне самодовлеющий и экономи- чески независимый, во-вторых, спасет сохранившееся именно в русском племени отвращение к грубой материальной силе в качестве идеала, спасет, наконец, истинная финансовая наука, которая должна же когда-нибудь явиться.
    _____________________________________________
    1 И. Кауфман. Кредит, банки и денежное обращение. СПб., 1873.

    IV

    Первым шагом на пути создания истинной финансовой науки должна быть победа именно над этим золотым предрас- судком, полное отрешение от того взгляда, по которому драго- ценные металлы отождествляются с деньгами.

    Как только этот шаг сделан и, хотя бы только в нашем представлении, явились деньги, лишенные всякого вещного, товарного значения, деньги — знаки, деньги — измеритель и орудие расчета и учета, деньги, наконец, — представитель не реальной ценности, а некоторой идеи, уже мы будем в состоя- нии тотчас же приступить к изучению работы этих знаков и их роли в народной и государственной экономии.

    Это, повторяем, единственно научный путь, и для его осве- щения у нас есть наша собственная долголетняя финансовая практика. Многие и не подозревают у нас, что в действитель- ности Россия с перерывами, но уже второе столетие живет на совершенно абсолютных деньгах, что золото и серебро давно перестали быть русскими деньгами и то, что считается какой- то экономической болезнью, каким-то несчастьем, есть в сущ- ности исторический хозяйственный процесс, далеко выдвигаю- щий нашу Родину впереди других цивилизованных народов.

    Став на эту точку зрения, мы попытаемся уяснить зако- ны денежного обращения, пока только по русским данным и применительно к России, обладающей, если не вполне реаль- но, то, несомненно, потенциально, теми государственными и общественными условиями, необходимость коих чувствовал Родбертус. Расширить рамки нашего исследования и приме- нить к этим законам данные и явления чужой жизни будет всегда возможно.

    В наших предыдущих сочинениях мы уже обрисовали при- близительно эти законы, вытекающие из данных русской прак- тики. Поэтому теперь мы выставим их в качестве ряда положе- ний, которые и попытаемся посильно выяснить и доказать.
    Положения эти следующие:
    1) Меновой, денежной единицей в России есть и должен быть рубль, представляющий собой постоянную, совершенно отвлеченную ценность.
    2) Эта единица на практике изображается бумажным знаком, выпуск и истребление коего принадлежат государ- ственной власти.
    3) Золото есть товар такой же, как и все остальные ме- таллы, но ввиду того, что этот товар системой соседних госу- дарств принят за монетную, денежную единицу, нам в нашей международной торговле и сделанных ранее государственных долгах счеты приходится вести на него.
    4) Бумажный рубль, не зависящий от золота и выпускаемый по мере необходимости, позволяет при правильной организации кредитных учреждений оживлять и оплодотворять народный труд и его производительность как раз до предела, до которого в данное время достигает трудолюбие народа, его предприимчи- вость и технические познания. Он является мнимым капиталом и действует совершенно так же, как и капитал реальный.
    5) Существует весьма простой регулятор, указывающий во всякую минуту центральному кредитному учреждению, много или мало денег в стране, и позволяющий с величайшей точностью сжимать и расширять наличное количество знаков.
    6) При системе финансов, основанной на абсолютных деньгах, находящихся вполне в распоряжении центрального государственного учреждения, господство биржи в стране становится совершенно невозможным и безвозвратно гибнет всякая спекуляция и ростовщичество.
    7) Место хищных биржевых инстинктов занимает госу- дарственная экономическая политика, сама становящаяся до- бросовестным и бескорыстным посредником между трудом, знанием и капиталом.
    8) При бумажных абсолютных деньгах является возмож- ность истинного государственного творчества и образования все- народных, мирских или государственных запасных капиталов.
    9) При бумажных абсолютных деньгах роль частного ка- питала изменяется в смысле отнятия у него захватываемой им в биржево-золотых государствах власти.
    10) При государственном творчестве и запасах является совершенно иной взгляд как на налоги, так и на систему та- моженную.
    Наконец:
    11) Осуществление в полном виде системы финансов, основанной на абсолютных знаках, изменить самый характер современного русского государственного строя, совершенно освободив от посторонних влияний, усилив его нравственную сторону бытия и дав возможность проведения свободной хри- стианской политики.
    Если бы нам удалось доказать эти положения и обратить их в законы, их, надеемся, было бы достаточно, чтобы предла- гаемой теории придать истинно научный характер.

    Думаем, что это совершенно возможно. Доказательства наши могут быть, конечно, только исторические и логические, и они облегчаются тем, что в зародыше все это у нас уже есть или было и что все наши экономические и финансовые затруд- нения только тем и обусловливаются, что мы, даже практиче- ски уже почти придя к прекрасной денежной системе, все еще не решаемся открыто ее признать, все еще оглядываемся на старые учебники.

    История наших финансов, начиная с графа Канкрина, полна оправдания самого ясного всему изложенному выше. К ней мы обратимся позднее, а пока рассмотрим выставленные тезисы.

    V

    Наше первое положение, то есть что денежная единица должна представлять некоторую постоянную, совершенно отвле- ченную меру ценностей (у нас в России бумажный рубль), доказывать теоретически едва ли нужно. Западная наука и некоторые из выдающихся ее представителей у нас, как, например, Н.X. Бунге, не отвергают, что эта форма денег теоретически наилучшая, но она, по мнению правоверных финансистов, неосуществима.

    А между тем наша русская практика показывает, что она не только осуществима, но и практически существует. Неуже- ли же серьезно можно сказать, что наш бумажный рубль соот- ветствует такому-то количеству золота и серебра, если трид- цать или сорок лет подряд за этот рубль дают не то количество металла, которое на нем прописано, а то, которое устанавли- вает на каждый курсовой день биржа? Мало того, за эти со- рок лет два раза правительство пыталось восстановить размен, то есть привести бумажки в точное соответствие с металлом, и что же? Дело кончалось каждый раз огромными убытками, рубль шел своей дорогой, а золото своей.

    Нам говорят: рубль бумажный есть долг казны предъяви- телю. Казна взяла в долг золото и дала бумажку — вексель, по которому в любую минуту можно получить золото обратно. Рубль ходит как деньги только потому будто бы, что на осу- ществление рано или поздно этого обещания все надеются. Но как же надеяться на это обещание, если тридцать или сорок лет подряд казна совсем не платит по этим мнимым своим векселям и, уверены, никогда платить не будет? Если бы бумажные рубли ходили только в силу подобных надежд и простого торгового доверия, ясное дело, что после первой же приостановке размена доверие к ним совершенно исчезло бы и за них никто не дал бы ни копейки. Не правильнее ли заключение, вытекающее отсюда, что рубли внутри страны ходят только потому, что это настоя- щие абсолютные деньги, а не гарантии их каким-то золотом, которого никому не выдают? Не ясно ли также, что и для ино- странцев, торгующих с нами, это обеспечение не имеет никако- го значения, а важна покупная ценность рубля внутри России?

    Иностранцу нужен, положим, лен. В России пуд его стоит пять рублей, заплатить за него иностранец может на золото, допустим, десять марок. Ясно, что эти десять марок обменива- ются на пять рублей. Это наиболее простой случай, который мы приводим, собственно, затем, чтобы показать, что золотое обеспечение, или эта магическая надпись на рубле, никакого практического значения ни для нас, ни для иностранцев не имеет. Чтобы совершенно уяснить абсолютный характер рус- ских бумажек, достаточно себе представить, что завтра, напри- мер, правительство выпустит нового образца билеты, на кото- рых вместо обычной надписи будет стоять: «Государственный денежный знак. Разменивается по предъявлению в каждом казначействе на знаки меньшего достоинства или на мелкую монету». Полагают ли господа финансисты, что русская пу- блика и иностранцы, прочтя подобную надпись, придут в ужас и перестанут брать новые бумажки? Не думаем! Иностранцу это будет решительно все равно, лишь бы рубль сохранил в России свою покупательную силу, а русская публика, наверно, будет довольна, ибо не может русский человек мириться даже с таким наивным самообманом, жутко, неловко ему...

    Когда граф Канкрин выпустил вместо прежних ассигна- ций новые «кредитные билеты», он, в сущности, совершенно произвольно приурочил наш рубль к французским четырем франкам. Тогда Россия обменивалась с иностранцами пра- вильно, в долги не залезала, путешественники не везли рус- ского достояния проматывать за границу, тогда в заключение международного обмена почти каждый год приходилось не нам добавлять золота в пользу иностранцев, а обратно: золото это накоплялось в России и ходило в публике не только рядом с бумажками, но было часто даже несколько дешевле их, курс внешний был очень устойчив и благоприятен. После Крым- ской войны наш международный расчет совершенно изменил- ся. Золото из России ушло, приплачивать иностранцам стали мы, а потому залезли в долги и обесценили на внешних рынках наши бумажки; но внутри России рубль остался все теми же царскими деньгами, хотя за него иностранные купцы и пере- стали выдавать четыре золотых франка.

    Не ясно ли, что как ни хлопотать, а рубль стремится в Рос- сии занять положение, независимое от золота? Не ясно ли, что к золоту его не привяжешь? Да и незачем привязывать. Это деньги совершенно абсолютные, ставшие таковыми уже в силу простой давности, и сокрушаться об этом нет никаких резонов.

    Некоторый, небольшой правда, лаж на бумажки — лучшее доказательство того, что бумажный и металлический рубль величины всегда несоизмеримые. Когда у нас скоплялось ино- странное золото и серебро и выпускалось правительством в пу- блику, как русская монета она не дешевела значительно только потому, что имела в сущности такой же принудительный курс, как и бумажки, то есть служила законным платежным сред- ством. Небольшой лаж выражал лишь сравнительное удобство бумажных денег. Но если бы правительство раз навсегда при- знало единственным законным платежным средством внутри страны бумажки и отказалось бы от чеканки монеты, цена на золото и при большом его изобилии в стране установилась бы только как на товар. Право чеканки монеты потому и есть пра- вительственная регалия, что дает казне всю разницу от уде- шевления металла. Наглядное тому доказательство — медь, из пуда коей, стоящего 14—17 рублей, бьются монеты на 50 ру- блей. Как только товарная стоимость меди превысит эту циф- ру, обязательный курс падет сам собой, медь переплавят в из- делия и медная монета исчезнет из обращения.

    Сокрушаясь о низком курсе, упрекая правительство в том, что за наш рубль дают всего 65 копеек золотом, мы высказываем положительную неблагодарность нашим прекрасным абсолют- ным деньгам. В книге «Деревенские мысли о нашем государ- ственном хозяйстве» мы старались доказать, что этот низкий курс был для России поистине благодетелен, отстояв в самую критическую минуту ее экономическую независимость, а те- перь позволяем себе думать, что первое положение совершенно доказано: мы уже имеем в бумажном рубле ценовую единицу, совершенно отделившуюся от металлической своей валюты и ставшую абсолютными деньгами. Мы сжились с ними, и нам остается лишь их открыто признать и провозгласить.

    Второй закон сам собой заключается в первом и доказа- тельств не требует, а потому переходим к третьему, который был нами сформулирован так:
    «Золото есть товар, такой же, как и все остальные ме- таллы, но ввиду того, что этот товар системой соседних госу- дарств принят за монетную единицу, нам в нашей междуна- родной торговле и сделанных ранее государственных долгах счеты приходится вести на него».

    И это положение требует для своего доказательства толь- ко справки с текущей действительностью, так как прямо вы- текает из принятого определения бумажного рубля. Если этот рубль — деньги абсолютные, то золото ничем иным, кроме то- вара, быть не может.

    Справка в области нашей финансовой практики укажет с полной очевидностью, что золото у нас именно есть товар.
    Мы выпускаем монету, на которой написано «пять рублей», но эта монета вовсе не обращается внутри страны.

    99/100 русского населения ни разу в жизни не произвели на нее ни одной сделки, а 9/, наверно, ни разу в жизни и не видали.

    Видят ее только заграничные путешественники, да и то редко, а главным образом, столичные жители на выставках меняль- ных лавок. И вот до какой степени это не деньги для России, что правительство особую русскую золотую монету даже во- все уничтожило. Наш прежний полуимпериал был несколько больше 20 франков. Недавно введен новый, совершенно равно- ценный 20-единичной монете, принятой латинским монетным союзом, равный 20 франкам, левам, динарам, драхмам и пр. Это настоящая латинская монета, снабженная лишь профилем Рус- ского Государя и надписью «пять рублей». Впрочем, эта над- пись так же мало соответствует пяти рублям, как и надпись на кредитных билетах: «предъявитель сего...» и т. д. И вот наши новые полуимпериалы прекрасно обращаются как монета, как деньги за границей, а у нас в России, если б у кого и оказались, то прежде чем их употреблять, было бы необходимо продать их, разменять их по курсу на русские деньги совершенно так же, как золото в слитке или любую иностранную монету.

    И здесь факт налицо, и его требуется лишь узаконить, провозгласить. Для этого достаточно было бы не писать на полуимпериале «5 рублей», а поставить вразумительно: «Российская для внешних платежей монета. Двадцать...» существи- тельное подберите, какое угодно, ни никак не «рублей», чтобы не было путаницы.

    Но какая же надобность выпускать эту особую монету? Не гораздо ли проще расплачиваться готовой монетой латин- ского союза? Ответ на это самый простой: добываемое у нас золото при обращении в монету дает казне известный доход. Доход этот небольшой, но зачем же им пренебрегать?

    Нам могут возразить, что по закону у нас валюта не золо- тая, а серебряная и что наша монетная единица не золотой, а серебряный рубль. Да, мы пытались это сделать, и одно время серебряные рубли у нас ходили. Но когда последовало переме- щение относительных ценностей золота и серебра, последнее вовсе вышло из употребления и осталось лишь в качестве мел- кой разменной монеты, да и то низкопробной, чтобы не было выгодно переплавлять. Рубли бьются на нашем монетном дво- ре и сейчас, но идут, как кажется, исключительно на Восток, в Турцию, Персию и пр. В России они совсем не ходят и сделки на серебряную валюту вовсе не совершаются ни во внутрен- них, ни в международных сношениях. А если мы пишем «сто рублей серебром», то пишем это по старой памяти, подразуме- вая в действительности «сто рублей бумажных». Никому в го- лову не придет требовать уплаты серебряными рублями, ибо и на них есть особый курс, и «сто рублей серебром» вовсе не равноценны ста серебряным рублям1.

    Наша низкопробная разменная монета — лучшее дока- зательство. Раньше была у нас монета полноценная, строго соответствовавшая принятой единице — серебряному рублю. Когда бумажный рубль отделился от металлического и золото потекло за границу, потекло за ним и серебро.
    _____________________________________________
    1 В ту минуту, когда мы пишем эти строки, цена на серебро настолько упа- ла, что серебряный рубль стал дешевле кредитного и сам собою вышел из своей роли законной денежной единицы. Рубля в полноценной монете не принимают вовсе, а между тем низкопробные пять двугривенных, где сере- бра едва будет на 40 коп., ходят наравне с бумажным рублем, не ясно ли, что серебро — товар, а серебряная разменная монета тоже своего рода абсолютный знак вроде «медных ассигнаций» царя Алексея Михайловича.

    Мы рисковали совсем остаться без билонного (разменного) средства, и волей- неволей пришлось выпустить серебряные деньги с большим количеством лигатуры, переплавлять которые на серебро не было бы выгодно.

    Полагаем, что после всего сказанного не может быть со- мнений в том, что золото и серебро в нашем внутреннем хозяй- стве не деньги, а товар, в торговле же нашей с иностранцами — чужие деньги, хотя частью и заготовленные на нашем монетном дворе, но приравненные не к русским, а к латинским деньгам.

    Переходим к четвертому и пятому положениям. Здесь при- ходится ради их научного обоснования предпослать несколько слов о внутренней ценности или, точнее, покупной силе бумаж- ного рубля сравнительно с таковой же силой золота.

    Чем обусловливается покупная сила золота, мы уже ви- дели. Золото никогда заметно не подешевеет, ибо его не может появиться вдруг слишком много. Покупная сила золота, его внутренняя ценность пропадает лишь при совершенно исклю- чительных условиях, например на корабле, на котором среди от- крытого океана кончилась провизия, или в осажденном городе, отрезанном от сообщения со страной. В остальных случаях в зависимости от внешних обстоятельств могут быть колебания в ту или другую сторону. Но большого обесценивания золота при сколько-нибудь нормальном порядке быть не может.

    Суррогат золота — банковые билеты — гарантируются от обесценивания положительными установками банков, обу- словливающими постоянную их разменность и невозможность их выпуска в количествах произвольных. Злоупотребления здесь крайне опасны и приводят прямо к государственному банкротству; страны же, правительства коих не в силах вос- становить правильных международных расчетов, запутыва- ются в долгах и фактически теряют свою самостоятельность (Египет, Турция).

    Чем же обусловливается внутренняя ценность, или по- купная сила, абсолютных денег, не имеющих никакого отно- шения ни к какому металлу и выпускаемых государственной властью в России вполне свободно?

    VI

    Мы видим в жизни явление с точки зрения западных фи- нансистов почти необъяснимое: русский рубль, величина совер- шенно отвлеченная, на деле изображаемая бумажкой, не имею- щей сама по себе никакой ценности, ибо потребовать законной валюты за прекращением размена нельзя и не у кого, отлично ходит и обладает замечательной внутренней устойчивостью. Экспедиция заготовления государственных бумаг тут же в рас- поряжении министра финансов. Печь — клетка во дворе Госу- дарственного Банка. Никаких точных приемов для исчисления количества потребных в каждую минуту для страны кредит- ных билетов действующая система не знает, а потому выпуск и уничтожение знаков вполне произвольны. Завтра может быть подписан указ министру финансов о выпуске хотя бы двух или трех миллиардов знаков. Послезавтра может быть подписан противоположный указ, по которому верховная власть, согла- сившись на представление следующего министра финансов, что знаков слишком много, прикажет консолидировать их в процентные бумаги, то есть выпустить государственные обли- гации, а «лишние» бумажки снимет с рынка и истребит. Ни- каких формальных гарантий нет и быть не может. Между тем даже незначительные колебания менового средства производят огромные перемещения в экономической области, отражаются на всех ценах, на всякой работе, на всех предприятиях. Выпуск или уничтожение бумажек, производимые искусственно, а не по законам денежного обращения, могут совершенно изменить расположение производительных сил страны. По западному взгляду, в такой стране жить нельзя, как нельзя жить в стране, где не обеспечены жизнь, честь, собственность.

    А мы живем, и если нам приходится иногда плохо, то по причинам совершенно противоположным, чем на Западе. За- пад все ищет гарантий против возможных злоупотреблений верховной власти, находит эти гарантии в золоте и акционер- ных национальных банках и попадает в безысходную кабалу к бирже и ее царям. Россия добивается только одного: полной и настоящей свободы для своей единоличной верховной власти, твердо веруя, что эта власть абсолютно нравственна и добро- желательна и что все экономические бедствия и неурядицы проистекают от недоразумений или злоупотреблений испол- нителей царской воли, умевших так или иначе уйти от контро- ля и вызвать верховную власть на несвободное решение.
    Поясним это на примере выпуска денежных знаков. Огромность и разносторонность государственной работы в такой колоссальной стране, как Россия, таковы, что Русскому Государю нет ни малейшей возможности быть специалистом ни в какой области государственного управления. Его специ- альность — видеть перед собой беспрерывно общую картину России в самых магистральных ее линиях, смотреть на рус- скую жизнь с самой возвышенной точки зрения. Детали если ему и доступны, то не иначе, как в виде частных примеров, объясняющих направление магистралей.

    От самодержавного Государя поэтому мы можем ожи- дать личной инициативы лишь постольку, поскольку это ка- сается образа целой России, например в делах политических. Во всех же остальных случаях ему достаточно дать свое сво- бодное и окончательное решение по выслушивании по мень- шей мере двух противоположных мнений, подготовляющих и освещающих для него тот или другой вопрос.

    Министр финансов находит, что для потребностей про- мышленности и торговли наличного количества денежных знаков мало и необходим их новый выпуск. На Западе ничего не стоит подготовить в желательном смысле парламентское го- лосование, а потому там спешат оградить страну от самой воз- можности выпуска, вырывая у правительства Национальный банк — экономическое сердце страны, создавая последнему независимое положение и обусловливая золотое обеспечение для банковых билетов.

    В России, наоборот, все убеждены, что Государь никогда не подпишет указа о новом выпуске денег, пока не будет со- вершенно убежден в целесообразности этой меры, и все жаж- дут только того, чтобы Государю была полная возможность не довериться лишь той или другой личности, но действительно убедиться, сверив доводы за и против мероприятия.

    Таков русский народный идеал, столь глубоко укоренив- шийся в русских умах и сердцах, что Россия безропотно пере- живает тяжелую и долгую полосу финансовой политики, явно нарушающей этот идеал в надежде, что рано или поздно уста- новится у нас настоящая, ясная и всем понятная финансовая система, при которой Государь, подписывая тот или иной указ, не будет болеть сердцем от неуверенности и сомнений, прав или не прав его министр, автор данного мероприятия.

    И вот пока в области денежного обращения господствуют западные воззрения, пока искусство министра финансов явля- ется чем-то таинственным, наподобие колдовства или черно- книжия, мы видели пока одно явление: целый ряд русских Самодержцев, считая выпуски денежных знаков вообще делом весьма рискованным, прибегал к ним лишь в самых крайних случаях, охотно конвертируя, или уничтожая, денежные знаки и с крайней осторожностью разрешая выпускать новые.

    Если бы существовала истинная финансовая наука, если бы государям, начиная с Александра II, не приходилось доверяться искусству выдвинутых общественным мнением или случаем лиц, призванных к заведованию государственным хозяйством, можно бы смело быть уверенным, что такая же му- драя осторожность была бы проявлена и в остальных отраслях финансового дела. Не было бы произведено ни бесполезной ломки старых кредитных учреждений, были бы найдены иные финансовые основания для великой реформы 1861 года, иначе были бы выстроены русские железные дороги, не было бы сдела- но столько угнетающих Россию внешних и внутренних займов. Но финансовой науки не было, были теоретики-доктринеры, рядившиеся в западную ученость. Верховная власть волей- неволей санкционировала на веру ряд мероприятий, объема и сущности коих не понимали даже сами их авторы, один за дру- гим сходившие со сцены, натворив бед России.

    Вот почему здоровая и ясная финансовая теория, не чужая, не заимствованная, а своя, оригинальная, построенная на тех же началах, на коих зиждется и наша государствен- ность, — так необходима для нас. До сих пор разработке этой теории, возникновению истинной финансовой науки мешал наш бессознательный европеизм, отвергавший самые ее на- чала. Но его пора проходит.

    Эти начала, утраченные Западом, но без коих вся запад- ная культура лишается своего фундамента и вырождается в не- что, постепенно теряющее даже образ человеческий, — любовь и доверие, составляющие в своем целом единое нравственное начало, западной финансовой наукой совершенно игнорируе- мое. Наша верховная власть есть порождение и представитель именно нравственного начала, начала полного доверия и любви и полной свободы действий. Да, верховная власть без всякого протеста и противодействия, без всякого парламентского во- тума вправе завтра же выпустить или сжечь сколько угодно знаков, мало того, вправе объявить самую печальную войну, за- ключить самый невыгодный для России трактат... Но то, что она вправе, еще не значит, что она сделает, а если случайно и сде- лает, то не иначе, как по недоразумению, с самым искренним желанием добра стране или поддавшись ловко проведенному обману, предупреждать и охранять Государя от которого есть первый и священнейший долг верноподданного.

    Наша сила, наши гарантии лежат в том, что история создала и поставила нашу самодержавную государственную власть в положение ежеминутной ответственности перед Богом и собой, создала ей условия полнейшего бескорыстия и беспристрастия, окружи- ла ее народной совестью и живым же народным мнением. При правильном действии указанных условий, при самодержавии истинном и свободном, без всяких формальных ограничений, не может не получить самого осторожного, самого консерва- тивного правительства в мире. Нравственная сила — такая ве- ликая сила, что наша верховная власть даже среди обстановки, сильно уклонившейся от идеалов старой допетровской Руси, в вопросах экономических чаще ошибается в смысле чрезмерной осторожности, чем риска. Вечный недостаток у нас свободных бумажных знаков — лучшее тому доказательство.

    Эту аргументацию мы считаем совершенно научной, ибо нравственное начало есть вполне положительная величина, долженствующая иметь в финансовой науке строго определен- ное значение. Введя ее в рассуждение, мы можем точно, научно определить внутреннюю стоимость бумажного рубля.

    Внутренняя стоимость, покупная сила бумажного рубля основывается на нравственном начале всенародного доверия к единой, сильной и свободной верховной власти, в руках коей находится управление денежным обращением.

    Это нравственное начало действует в том направлении, что все несовершенства существующей денежной системы сводит к простым ошибкам и недоразумениям, совершенно устраняя всякие иные дурные элементы, коль скоро определи- лось убеждение верховной власти в их вредности.

    Это совсем не то, что на Западе, где добивающаяся власти партия или даже династия жертвует сознательно великими ин- тересами родины ради своего господства и где сама власть бессильна бороться с колоссальными хищными эгоизмами бир- жевых владык, в руках коих находится экономическое сердце страны. Ниже эта разница будет указана в более полном виде.

    В противоположность истории Запада вся наша исто- рия с глубокой древности, с призвания варягов, основана на доверии, и вот почему, между прочим, именно нам суждено было изобрести первые в мире государственные абсолютные деньги (Рошер). Как жаль, что наши историки совсем поч- ти не касались экономических отправлений Древней Руси и едва-едва исследовали княжеские кожаные деньги. Нет ни- какого сомнения, что эти деньги (кусочки кожи с княжеской печатью) имели характер настоящих абсолютных знаков (а не банковых билетов). Они оказали могущественное содействие русской культуре и вышли из употребления (при Дмитрии Донском), когда благодаря выгодной торговле с иностранца- ми в России стало в больших количествах накопляться зо- лото и серебро. Правительственная власть начала чеканить монету, и в России явилось металлическое денежное обра- щение.

    Тогда оно было совершенно естественно, ибо если в стране накопляется золото, то оно само собой стремится обратиться в деньги и заместить другие знаки. Но когда на- личное количество золота в мире перестало соответствовать потребности в нем, когда выковалось острое оружие между- народной борьбы в виде западных банковых систем и когда, вследствие этого, удержание металлического обращения в стране с плохим международным балансом или отставшей в своем промышленном развитии равносильно ее разорению и кабале у евреев — королей биржи, счастлива та страна, кото- рая, опираясь на свое государственное устройство, на силу и свободу своей верховной власти, порожденной нравственным началом, имеет возможность перейти к деньгам абсолютным и отречься от золота!

    VII

    Ниже мы надеемся с полной убедительностью доказать, что полноценность во внутреннем обращении денежного абсо- лютного знака находится в прямом соотношении с весьма не- сложными законами денежного обращения, стоящими в свою очередь в непосредственной и тесной зависимости от нрав- ственного начала, положенного в основание государственного строя. Пока укажем лишь, что, поскольку это нравственное на- чало чисто и действенно, оно почти бессознательно приводит государственную власть к соблюдению законов денежного об- ращения. Как ни парадоксальным может показаться подобное утверждение, но в нем заключается глубокий смысл.

    Если взглянуть на бумажный рубль как на простое рас- четное средство, как на учетную квитанцию, выдаваемую тре- тьим лицом, посредником между двумя лицами или группами, вступающими в сделку, тотчас же станет ясно, что свобода, обеспеченность и верность учета сделки станет в прямую зави- симость от степени доверия контрагентов к их посреднику, от веры в его бескорыстие и беспристрастие. С другой стороны, именно на этих принципах полного бескорыстия и беспристра- стия и стоит русская верховная власть.

    Поясним это на частном примере. Для выяснения слож- ных и запутанных расчетов между двумя взаимно креди- тующими друг друга предприятиями, владельцы коих сами расчесться не могут, приглашается бухгалтер; проверить его расчетов контрагенты не могут, но ввиду его заведомого бес- пристрастия и добросовестности заранее принимают его учет как верный и справедливый.

    Бумажный рубль есть этот бухгалтер, беспрерывно учи- тывающий сделки. Точность расчетов его зависит от его бес- пристрастия или от постоянства его внутренней ценности. Это постоянство, эта верность его как единица меры является вполне элементом нравственным, ибо зависит прежде всего от нравственных побуждений выпускающей рубли в обра- щение власти. А так как нравственные побуждения самодер- жавной власти заранее принимаются нами как безусловные, то совершенство или несовершенство бумажного рубля как счетчика зависит только от тех ошибок, которые могут быть допущены при выпуске и изъятии знаков, которые во всяком человеческом деле неизбежны и которые будут необходимо устраняться по мере обоснования и развития истинной фи- нансовой науки, то есть по мере раскрытия законов работы абсолютных знаков.

    Если мы спросим себя: чтό же такое бумажный рубль? — наша практика ответит нам: это отвлеченная денежная единица, которую когда-то хотели прикрепить к известному количеству металла, но которую жизнь с этим металлом бесповоротно рас- крепила. Это идейная единица меры ценностей, выражающая собой только акт посредничества верховной государственной власти в наших хозяйственных сделках. Посредничество это абсолютно беспристрастно, нравственно и благожелательно, но ввиду невыясненности законов денежного обращения и не- совершенства денежной нашей системы грешит чрезмерной осторожностью в выпуске знаков и потому пока придает ру- блю большую внутреннюю стоимость, чем была бы его истин- ная. Другими словами, во имя этой осторожности у нас денег в обращении мало, и потому деньги дороги.

    Еще пятьдесят лет назад Цешковский давал следующую характеристику, что такое золото. Самое верное обеспечение ценности, но весьма плохой ее измеритель. Что такое бу- мажные деньги? Самый лучший измеритель и самое плохое обеспечение. Необходимо, следовательно, отыскать такую де- нежную систему, которая бы имела монетную единицу, совме- щающую в полной степени как обеспеченность золота, так и измерительную способность бумажки.

    Разумеется, эта задача Цешковского разрешима вполне только при принятом нами условии обеспечения в виде нрав- ственного начала, лежащего в основе самодержавного государ- ства. Это есть наилучшее обеспечение как постоянства денеж- ной единицы, так и ее обращаемости, так, следовательно, и ее внутренней полноценности для граждан данной страны.
    Определив, таким образом, внутреннюю стоимость, вну- треннюю покупную силу бумажного рубля, рассмотрим те- перь, чем же обусловливается его внешняя покупная сила, его постоянно колебательное отношение к международным день- гам, золоту? Что такое бумажный рубль для иностранцев?

    Абсолютные деньги чужой страны, нечего и говорить, не представляют для иностранца никакой ценности. Для нем- ца, не имеющего дела с Россией, русский рубль есть пестрая бумажка и только. Она что-то стоит, потому что за нее да- дут в меняльной лавке некоторое количество золота те, кому она нужна. Кому же она нужна? Людям, которым приходится платить за русский товар. Но как эта бумажка попала в Герма- нию? Эти бумажки привезены из России, где их променяли на золото. Зачем их меняли? Потому что русским нужно золото: платить за иностранный товар, платить свои металлические долги, проживать за границей.

    Проследим этот круг, и мы увидим, что бумажка зарожда- ется в России, попадает к русскому А. Тот меняет ее на золото у банкира Б. для закупки заграничного товара. Банкир Б. еще раз меняет ее на золото и передает иностранцу В., которому нужно платить за русский товар. Бумажка вернулась в Россию, золото вернулось за границу. Товар поменялся на товар. Деньги вернулись в каждую область свои. Ценность русской бумажки для иностранца, таким образом, определяется тем, что за эту бумаж- ку можно купить в России. Если эта бумажка полноценна и, так сказать, полноверна внутри России, то и для него она полноцен- на и полноверна, поскольку ему нужен русский товар.

    Представим себе, что между нами и иностранцами на- всегда прервались всякие торговые сношения. Никакого обме- на, никаких расчетов нет. Золота за оставшуюся за границей случайно русскую бумажку никто не даст, ибо за нее нигде нечего купить. Ясно, что ее курс, ее внешняя ценность равна нулю, хотя внутри страны, в России, эта же бумажка будет вполне полноценна.

    Невольно улыбаешься, когда говорят: кредитные билеты обеспечиваются таким-то фондом и серьезно несут этот фонд из одной кладовой в другую. Говорят, это нужно для иностранцев, а то курс упадет, доверия не будет. Но неужели же иностранец так наивен, что пойдет менять бумажку в этот фонд? Он ведь знает не хуже нас, что там ему ни рубля не разменяют.
    Он купил эту бумажку за 2 1/или за 2,5 франка и будет ждать, что ему дадут из фонда 4? Совсем не потому он дал только 2,5 франка, что на остальные 1,5 пошатнулось его доверие к русским финансам. Он им верит не хуже нашего. Он знает, что русский рубль не потеряет ничуть своей стоимости в России, пока он, иностра- нец, закончит хотя бы и долгую торговую операцию. Он дал 2 1/ франка потому, что для него, для иностранца, на золото бумажка больше не стоит, потому что такая цена строго определилась на международном рынке в зависимости от нашего торгового об- мена с иностранцами (не упоминаем про биржевые махинации и жульничество понижателей и повышателей, которое только усложняет, несколько изменяет здоровую, нормальную торго- вую цену рубля на золото и золота на рубли).

    Когда золото и серебро перестали быть русскими деньга- ми (а они перестали ими быть, когда ушли из России и на них установился курс как на товар), наш международный курс стал простым обменом товара на товар. Будем вести счет на бумаж- ную нашу валюту или на золото, результат будет один и тот же.

    Вот образчик:
    Платежи наши иностранцам, скажем, в таком-то году (за все, что мы от них берем, считая здесь и проценты по нашим им долгам) ............. 100 руб. (золот.)
    Платежи иностранцев нам (за все ими у нас взятое) ................................ 90 руб. (золот.)
    Разница ............................................................... 10 руб. (золот.)

    Эти десять рублей (так называемых рублей) золотом мы должны в таком-то году приплатить, без чего баланс не сойдется. Мы не доплачиваем. Представим себе, что при на- чале года золото и бумажки стояли al pa, то есть 100 рублей золотом равнялись 100 рублям бумажным. Что получилось? Или мы задолжали 10 рублей золотом и выдали на себя ме- таллическое обязательство, или за границей очутились лиш- ние 10 рублей бумажных, не имеющих ровно никакой цены, потому что за них не то что нельзя, а не нужно ничего поку- пать. Что сделалось с этими бумажками? Их вернули в Рос- сию вместе с прочими 90 рублями, сочтя 100 рублей за 90, то есть понизив наш курс, или стоимость нашего рубля на зо- лото, на 10 процентов. Бумажный рубль уже не равен рублю золотому, как было в начале года, а стоит всего 90 копеек, или не 4 франка, а 3 франка 60 сантимов.

    Но здесь вмешивается государство. Ему кажется это «падение рубля» опасным. Оно хочет удержать пари. Оно выдает металлическое обязательство на 10 рублей и платит за него проценты. На потомство ложится долг, но зато курс держится твердо.

    Но вот наши платежи за границу растут против платежей нам непомерно. Проценты все увеличиваются. Наконец, прави- тельство видит, что поддерживать искусственно курс — значит разоряться. Оно предоставляет дело рынку. Рубль бумажный, конечно, сразу падает. Курс начинает колебаться и, наконец, устанавливается на каждый срок как раз в соответствии с
    международными нашими расчетами и следует за ними шаг за шагом. Уменьшается иностранный ввоз, увеличивается наш вывоз — курс повышается. Обратно — понижается.
    Вот другой образчик расчета на бумажную валюту в другом году. Для простоты возьмем в начале года курс рубля в 2 марки.

    Платеж наш иностранцам:
    За все взятое .............................................. 100 руб. = 200 мар.
    Проценты по долгам ................................. 50 = 100
    Итого ............................................................ 150 = 300
    Платеж иностранцев нам ....................... 150 = 300

    Баланс сведен, товары и долги покрыты нашими товарами; ясно, что рубль как был, так и остался на курсе 2 марок.

    Представим себе теперь, что мы уплатили иностранцам по расчету на 150 бумажных рублей, а не 200, а у них взяли столько же, сколько сказано, то есть на 150 рублей (300 ма- рок), курс упадет, и вычислить это падение нетрудно. Те же 300 марок будут равны 200 рублям, или рубль вместо 2 всего 1,5 маркам.

    Обратно, предположим, что иностранцы уплатили нам на 100 марок больше. Ясно, что те же 150 рублей будут теперь не 300, а 400 марок, то есть рубль будет стоить не 2 марки, а
    400 : 150 = 2,66.

    Эта простейшая схема так ясна, что позволяет употребить чисто математический прием доказательства для установки настоящего закона, определяющего взаимный курс золота и абсолютных знаков.

    Внутренняя стоимость рубля, его покупная сила обуслов- ливается только его постоянством как единицы меры, то есть благонадежностью его выпусков верховной властью, только в меру действительной потребности народа в расчетном и пла- тежном средстве.

    Внешняя его стоимость обусловливается его покупной силой внутри России и состоянием международного рынка, то есть нашими денежными расчетами с иностранцами.
    Исключая постоянный элемент, то есть благонадежность внутри России и, следовательно, неизменную внутреннюю по- купную силу рубля, его внешняя стоимость, или курс, выра- зится в виде следующего финансово-научного закона (частно- го для России, конечно).

    Курс рубля или отношение его к золоту находится в за- висимости исключительно от международного баланса. Ко- личество знаков, обращающихся в России, никакой здесь роли не играет.

    VIII

    Этот ясный и простой закон был превосходно освещен покойным Н.Я. Данилевским в его статьях, озаглавленных:
    «Несколько мыслей по поводу упадка ценности кредитного рубля, торгового баланса и покровительства промышленности», помещенных в Торговом сборнике за 1867 год.

    Приводимый им пример представляет чисто научное упрощение нашего международного обмена и значения бумажных и металлических денег. Мы приводим в извлечении эту художе- ственную и правдивую фантазию о деньгах Атлантиды:

    «Предположим, — говорит Данилевский, — что среди океана существует остров, — назовем его хоть Атлантидой, — который не имеет никаких сношений с остальным миром и жители которого думают о себе, что они единственные разу- мные существо во Вселенной. Благоприятствуемые климатом, почвой и природными способностями, антлантидцы собствен- ным трудом вышли из состояния грубости и достигли извест- ной степени цивилизации. Условия жизни их до того усложни- лись, что они не могут более довольствоваться простой меной своих произведений. Скот, соль, раковины не удовлетворяют уже потребности их в том средстве, которое мы называем деньгами. Драгоценные металлы на острове есть, но островитяне еще не открыли их. Мудрец, живший в то время между ат- лантидцами, стал рассуждать, как помочь их горю, и вот, при- близительно, ход его рассуждений. Искомое средство должно иметь такие свойства, чтобы его можно было променивать на каждый товар и на каждое количество товара. Так как все това- ры делимы, то и наше искомое должно иметь соответственную делимость. Бараны и быки для этого не годятся. Соль и ракови- ны, пожалуй, удовлетворяют этому требованию, потому что, назначив, что раковина соответствует самому малому коли- честву самого дешевого вещества, можно достигнуть того же, как если б они были делимы.

    Далее, необходимо, чтобы сред- ство всеобщей мены долго сохранялось, не уничтожаясь и не портясь. Соль для этого решительно не годится, раковины же, хотя с грехом пополам, удовлетворяют этому требованию. Но и этого еще мало: надо, чтобы нельзя было или, по крайней мере, очень трудно было подделывать наше общеменовое средство; а то все вместо того, чтобы настоящее дело делать, станут за- ниматься его подделкой, и никогда нельзя будет быть уверен- ным, что его не слишком много наделали. Раковины и в этом отношении, пожалуй, годятся. Надо, наконец, чтобы вещество, которое употребим на общеменовое средство, было достаточно редко, для того чтобы каждый не мог увеличивать по произво- лу количества его.

    Мудрец пришел к тому заключению, что ни одно из известных ему произведений острова не годилось для желаемой цели. Но почему бы, подумал он, не придать требуе- мых качеств какому-либо веществу искусственно? Возьмем, например, хоть кусок бумаги. Разной величиной или формой кусков можем удовлетворить требованию делимости; трудным рисунком, секрет которого будет известным лишь правитель- ству, предупредим подделку; променом старых, износившихся бумажек на новые придадим ему неуничтожимость; наконец, ограничив количество их выпуска единственно потребностью торговли и промышленности, предупредим излишнее их на- копление. Конечно, думал он, странно, каким образом вещь, сама собой ни на что не пригодная, будет вымениваться на вся- кий действительно полезный предмет; но ведь ценность вещи основывается на ее пригодности для какого-либо употребле- ния; быть же орудием мены есть употребление весьма важное, и как только мои бумажки станут на это употребляться, то тем самым приобретут они и ценность. Не то ли же самое со вся- ким предметом, пока не придумают ему употребления? Белая глина, которой у нас так много, не имела никакой цены, пока не придумали делать из нее фарфоровых сосудов, и с тех пор глина стала ценна; почему же и бумажки, когда они применя- ются к своему назначению посредством известного приготов- ления, а главное, посредством строго соблюдаемых условий их выпуска, так же точно не получат ценности, весьма хорошо удовлетворяя своему назначению?

    Проект был приведен в ис- полнение. Сначала определили условно, что бумажная едини- ца соответствует такому-то количеству необходимейшего ве- щества, например хлеба, и в таком лишь случае прибавляли число денежных знаков, когда постоянный лаж удостоверял, что оно не достаточно для нужд промышленности и торговли. Таким образом утвердилась в Атлантиде полная доверенность к искусственному средству облегчения мены. Это был первый период денежного обращения в Атлантиде.

    Через несколько столетий остров был открыт и вступил в торговые и иные сношения с иностранцами. Конечно, ино- странцы не захотели принимать атлантидских бумажных де- нег, но из этого затруднения вывернулись случайным откры- тием на острове золота и серебра. Атлантидцы так привыкли к своим деньгам, что не хотели переменить их на золотые и серебряные, а согласились на следующую сделку. Золото и серебро было собрано в особое хранилище и установлены со- ответственность бумажной денежной единицы известному весу этих металлов. Торговля стала производиться следую- щим образом. Атлантидцы приезжали в иностранные земли и покупали на свои бумажные деньги тамошние продукты. Иностранцы с этим деньгами приезжали в Атлантиду, выме- нивали их на золото в разменной палате и потом за это поку- пали анлантидские товары. Получившие золото атлантидцы спешили в разменную палату и возвращали себе за золото свои любимые бумажки. Это был второй период антлантид- ской торговли, совершавшейся посредством размена билетов на золото и золота на билеты.

    Вскоре обе торгующие стороны заметили, что совершен- но напрасно затрудняют себя излишней процедурой двукрат- ного размена, и стали поступать так: иностранцы, получив атлантидские билеты, прямо покупали на них атлантидские товары. Разменная палата опустела и чуть не была совершенно забыта. Своих товаров атлантидцы отпускали как раз на столь- ко, на сколько покупали иностранных, и потому иностранные купцы брали бумажки, как если б они были чистым золотом, зная, что ведь нужно же будет им покупать атлантидские то- вары, а на них и уйдут бумажки; разве ценили их немного дешевле за то, что в промежуток времени между получением бумажек и покупкой на них товаров они не имели для них упо- требления; но так как торговля шла непрерывно, то эта при- чина не могла оказывать сильного действия. Это был третий период в развитии атлантидской торговли, в который размен на драгоценные металлы подразумевался и вместо прямого существовал, так сказать, косвенный размен. Цена бумажек и тут не падала, и невозможно вообразить никакой причины, по- чему бы ей было пасть.

    Но вот атлантидцы развратились, забыли староотеческие обычаи и предания, пристрастились к различным удобствам жизни, приняли разные чужеземные привычки, которые мог- ли удовлетворять лишь иностранными продуктами, и стали их накупать в гораздо большем количестве, чем отпускали своих собственных товаров. Очевидно, что при таком порядке вещей некоторое количество атлантидских бумажек должно было оставаться в руках иностранцев, и когда их порядочно накопилось, иностранцы, конечно, не знали, что с ними делать. К счастью, вспомнили про разменную палату. Она снова была открыта, и золото потекло из нее рекой за границу. Атлантид- цы вовсе об этом не беспокоились, так как не были заражены меркантилизмом. Таков был четвертый период в ходе торгов- ли и в судьбе бумажных атлантидских денег.

    Период этот, конечно, не мог быть продолжителен, и однажды иностранные купцы, явившись променивать остав- шийся у них излишек бумажек, услышали горестную весть, что променивать их не на чтό. То, что они считали деньгами и чтό было таковым в течение долгих лет, обратилось в про- стые бумажки. Они было хотели прекратить всякие сноше- ния с атлантидцами, но те стали их успокаивать: “Чего вы опасаетесь? Ведь не нынче мы начали, не нынче и перестанем торговать с вами. Мы признаем за бумажками полезную их цену; отдайте их нам, а мы доставим вам на следующий год товаров на всю их стоимость, да еще проценты за то, что вы нам раньше срока деньги в руки дадите”. “Хорошо, — отвеча- ли иностранцы, — но вы не берете в расчет, что на будущий год опять приедете к нам закупать наши товары в таком же количестве, как и за прошлый, а, пожалуй, и еще того больше, и захотите платить теми же бумажками, тогда как значитель- ную долю наших товаров должны вы будете отпустить нам за те же уже бумажки, которые мы вам теперь отдадим, да про- центы за них: таким образом, вы, наконец, должны будете от- пускать все потребное для нас количество ваших товаров за старые долги, а на что вы будете вновь покупать? Так нельзя, а послушайте вот что. Вы покупали у нас в последние годы товаров на 150 миллионов, мы же ваших — только на 100 мил- лионов; следовательно, 100 миллионов ваших билетов имеют и для нас полную ценность, остальные же 50 с тех пор, как нельзя променять их на золото, все равно, что клочки тряпья. Так как, однако, на ваших билетах не написано, которые из них принадлежат к первой сотне и которые ко второй полу- сотне миллионов, то мы можем и будем принимать их вообще лишь за две трети их цены, а там чтό будет, то будет”.

    Так и решили, что внутри Атлантиды билеты будут по-прежнему в полной их цене, а во внешней торговле будут приниматься лишь в две трети их номинальной стоимости. Но на деле вы- шло не так. Всякий торговец туземными произведениями вну- три острова стал рассуждать, что может ведь случиться, что на вырученные деньги придется ему покупать иностранные
    товары, по отношению к которым бумажки стоят всего 2/своей цены, да если не придется этого ему самому, то, пожалуй, вздумает рассуждать таким образом тот продавец, у которого он будет покупать внутренние продукты; следовательно, про- тив такого риска надо себя обеспечить и нельзя принимать билетов в полной их цене.

    Наоборот, иностранные купцы ста- ли думать каждый со своей стороны: положим, атлантидские  билеты стоят у нас лишь 2/их номинальной цены; но ведьатлантидские товары остались в прежней своей цене, и я смело могу рассчитывать, что сколь бы ни закупил их, все сбуду.

    Если поэтому буду принимать билеты не в 2/ , а в 3/или 4/3 4 5 их цены, то мне охотнее будут продавать, я закуплю больше,чем другие, и увеличу свои обороты. Таким образом убеди- лись, что билеты или вообще деньги имеют характер жид- кости, то есть что цена их стремится прийти к одному уров- ню. Однако же, как и жидкости, вполне этого не достигают, если из двух действующих причин одна стремится возвысить или удержать жидкость на известной высоте, а другая стре- мится ее понизить, — убедились, что и тут по мере удаления действующей причины действие ее ослабляется в некоторой степени, почему резкие и крутые разности в цене, как полноценность на внутреннем и 2/цены на внешнем рынке, рядом существовать не могут; и что, хотя на внутреннем рынке цен- ность билетов будет стоять выше, чем на внешнем, переход между этими двумя уровнями будет однако же постепенен и разница между ними не так велика. Тем не менее понижение цены билетов всех изумило; говорили: “Кажется, условия, предписанные древним мудрецом, исполняли мы в точности, лишних билетов не выпускали, были мы в этом отношении скорее скупы, чем щедры, и однако же билеты упали”. Имя виновника стольких бедствий готовы были предать прокля- тию, пока следующие соображения не привели атлантидцев к более справедливому образу мыслей: “Ведь мудрец, рекомен- довавший употребление бумажных денег под единственным условием благоразумного и умеренного выпуска их, жил в то время, когда мы думали, что, кроме нас, на свете никого нет; когда, следовательно, атлантидская ценность и всемирная ценность были выражениями тождественными. Он говорил, что бумажные деньги могут служить, при известных усло- виях, представителями атлантидских ценностей, и они слу- жили ими вполне; мало того, дальнейшая судьба их показа- ла, что посредством косвенного размена они могут служить отчасти и представителями иностранных ценностей, именно такой доли их, которая равняется ценности нашего отпуска. Его ли вина, если мы захотели, чтобы наши билеты сделались представителями не только наших, но и вообще всемирных ценностей, без всякого ограничения?”»

    Какова была дальнейшая судьба атлантидских денег, мне неизвестно. Но из участи их доселе оказывается несомненным, что ценность бумажных денег не зависит исключительно от того, соответствует ли их количество внутренней потребно- сти в этих деньгах, а зависит также и от хода внешней тор- говли. Конечно, в действительности торговые сношения происходят не так, как в нашем примере; но все различия в этом отношении усложняют только процесс, нисколько не изменяя его сущности; и так как, думаю я, нельзя указать на какую- либо ошибку в изложенном ходе торговых сношений и их вли- яния на ценность билетов, то и должно признать, что торговый баланс может оказать влияние на ценность бумажных денег».

    IX

    Когда, таким образом, установлен закон независимости нашего внешнего курса ни от фонда, ни от количества рублей внутри России при условии их в ней полноценности и полно- верности (а это в свою очередь обусловлено всенародным дове- рием к верховной власти), необходимо для обоснования и дока- зательства следующих двух законов поставить и исследовать вопрос: сколько же должно быть в обращении у нас знаков? В чем выражается их недостаток? Где предел потребности в них? Начиная с какого момента знаки становятся излишними и их покупная сила, их внутренняя стоимость ослабевает?

    Если мы из огромного окружающего нас моря экономиче- ских явлений возьмем наиболее типичные для характеристики недостатка в знаках, то увидим следующее.
    Я землевладелец. Чувствую, что мое хозяйство идет очень плохо. Испольная система никуда не годится. Рядом хо- зяйство многопольное, с винокуренным заводом, с клевером, с хорошим скотом. Пора бы перейти и мне на такое же. Но я не могу. Денег нет. Чтобы завести такое хозяйство при моей поверхности землевладения, у меня должен оборачиваться ка- питал в 10—15 тысяч рублей. Имение мое стоит 30 тысяч по банковской оценке; 60 процентов, то есть 18 тысяч рублей, я получил и уплатил старые долги. Под вторую закладную мне дадут 8 тысяч, но возьмут с меня в год минимум 960 рублей процентов. Этого мне не хватит, и подобного процента я пла- тить не могу. Соло-векселя? В отделении Государственного Банка рассмотрели мое нынешнее хозяйство и посулили мне только 1800 рублей, ибо мой нынешний оборот 3000. Есть возможность получить кредит от 3 до 5 тысяч рублей в мест- ном взаимном кредите за 9—10 процентов годовых. Наконец, есть возможность учесть векселек-другой в частных руках за копейку в месяц. Нет уж, придется оставаться при старом по- ложении. Получаю в год 1200 рублей дохода, мог бы получать тысяч пять, ничего не поделаешь!

    Мы должны согласиться, что для России это не средний, а много «выше среднего» случай. Сидит этот землевладелец прочно, не должает и жалуется только на то, что вместо 5000 вырабатывает 1200 рублей. Нечего и говорить, что огромное большинство не имеют и этого и бьются, нуждаются и смотрят на подобного счастливца с завистью.

    Поищем определенного признака недостатка знаков, так как ясно, что самый недостаток налицо.

    Соло-векселя оставим в стороне. Это кредит, во-первых, почти филантропический, а во-вторых, совершенно недо- статочный (ибо дается не на будущий большой оборот, а на настоящий малый). И при этом, кажется, сделано недавно распоряжение (секретное) не давать никому полной нормы; по крайней мере, кому следует 1000 рублей, тому открывать кредит только на 5001.

    Рассмотрим обыкновенный, нормальный кредит.

    Заметим, что личного земледельческого кредита почти нет, а есть лишь под обеспечение свободной стоимостью имения. Землевладелец может получить деньги:
    Под вторую закладную за 10—12 процентов;
    Из местного общества взаимного кредита за 9—10 процентов;
    Под вексель от частного лица за 12—18 процентов.

    При этом во всех случаях кредит крайне ограниченный. Большой суммы денег достать невозможно. Ограничивают потому, что свободных денег нет.
    В лучшем случае хозяйство может дать 6—7 процентов при огромном личном труде и при большом риске или жизни впроголодь. Спрашивается: можно ли брать деньги при этих условиях? Ясно, что хозяйство будет вестись по-прежнему и вместо полной продуктивности таковая будет в 1/, 1/— 1/ нормальной или будет расхищаться капитал, то есть опустошаться земля.

    Нужно ли говорить про крестьянина? Хороший, зажиточ- ный мужик для покупки, например, лошади вместо павшей или для уплаты податей (не вόвремя) закладывает семенной хлеб, холсты, инструменты, одежу за 5 копеек процентов в месяц. В уездных городах целые улицы застроены амбарами, исклю- чительно ростовщическими, где хранятся полушубки, шерсть, кудель, нитки, сарафаны и пр., и пр. Пять копеек в месяц, или 60 процентов в год, это еще сносно. Бедняки без залога и за этот процент не получат ссуды. Для тех существует такой кредит.

    В апреле берется в долг четверть ржи ценой в 7 рублей.
    За процент убирает в июне 1/десятины луга — 4 рубля.
    В августе отдает четверть ржи — 6 рублей.
    Или же за взятые на 4 месяца 7 рублей платит 3 рубля процентов, то есть в год 12 рублей, или 158 процентов.
    _____________________________________________
    1 Так делали, напр., еще недавно в Смоленском отделении Государственного Банка.

    И эти оба вида кредита не самые плохие, а только средние или, пожалуй, выше среднего. А, например, такой случай, лично виденный нами. Приходит баба просить почтовую марку. Денег нет. Письмо нужно отправить экстренно. За одолжение 7 копеек на неделю баба полола<…> дня и была очень довольна. Знаете, из каких это процентов получился кредит? Считайте день бабы только в 35 копеек (летний), и окажется, что за неделю она за- платит 250 процентов, или в год тринадцать тысяч на сто.

    Это, разумеется, курьез, хотя и математически точный. Фабрикант платит: крупный, имеющий учет в Государственном и больших банках, — 6—7—8 процентов, малень- кий, кредитующийся кое-где, — 9 и 10 процентов. За ограни- ченностью банкового кредита все, даже очень крупные фирмы, при хороших делах тихонько бегают к дисконтерам и платят 10 и 12 процентов.
    Полагаем, распространяться дальше не стόит. Признаки недостатка знаков налицо:
    1) высота процента за наем денег,
    2) обесценивание труда.

    Оба эти признака теснейшим образом связаны между со- бой: вследствие недостатка денег процент или плата за их наем становится непомерным и параллельно с этим труд, постепен- но дешевея, совершенно обесценивается.

    Баба, очевидно, ровно ни во что считавшая свой полуднев- ный труд, — пример очень яркий. Но не менее яркий пример и такой: очень добросовестный арендатор дает за имение 1000 ру- блей аренды. Владелец не соглашается и, начав работать сам, вырабатывает 1200 рублей. Другими словами, за свой годовой поистине каторжный труд он выработал 200 рублей или, от- кинув проценты на (мысленное) страхование от рисков, напри- мер 100 рублей, получил всего 100 рублей, то есть меньше, чем жалованье самого убогого волостного писаря. Положим, что в этом труде было наслаждение, то есть некоторый нравствен- ный элемент. Но ведь денежно-то этот труд вполне обесценен.

    Политическая экономия определяет капитал как концен- трированный прежний труд, являющийся орудием новому труду. Недостаток денежных знаков, возвышая плату за наем капитала, отделяет, отрезывает его от труда будущего, обе- зценивает, парализует этот труд, отдает его в кабалу и ставит элементы праздные — в положение, господствующее в стра- не, элементы трудовые — в рабство им.

    Примеряя эти соображения к жизни, легко понять, что это не про Америку говорится, а про матушку Россию, где только благодаря западной финансовой доктрине, отводившей гла- за русскому финансовому ведомству за последнюю четверть века, вместо старого добродушного крепостного права юриди- ческого создалось новое, в тысячу раз тягчайшее, — крепост- ное право экономическое.

    Господа: биржевики, дисконтеры, спекулянты, рантьеры, чиновники.
    Рабы: землевладельцы, земледельцы, промышленники, рабочие.
    Вот прямые последствия недостатка денежных знаков и вместе с тем его точные признаки.
    Но возвращаемся к основному рассуждению и ставим второй вопрос: где предел потребности жизни в денежных зна- ках? Есть ли такой предел?
    Несомненно, есть, и его можно выразить в форме следующего закона, который мы и постараемся доказать.

    Увеличение числа знаков необходимо и полезно до тех пор, пока новые, добавочно выпускаемые их количества вызывают новый, не производившийся дотоле труд или возвышают про- изводительность и результаты труда прежнего.

    Что такое отпечатанная в Экспедиции заготовления государственных бумаг бумажка до момента ее выпуска в публи- ку? Это не что иное, как ассигновка на труд, расчетный знак, ожидающий сделки, которую он учтет. Пока этот труд не про- изведен, пока сделка не совершена, знак этот никакой цены не имеет. Это не та засаленная и пропотелая бумажка, которая вернулась в казначейство и только удобства ради меняется на чистенькую, свеженькую бумажку. То деньги настоящие, пол- ноценные деньги, уже работающие, уже государству как бы не принадлежащие. Мы говорим про новенькую, новорожденную бумажку, идущую не в обмен на другую, а вполне независимую, самостоятельную.

    Представим себе простейшую схему: сидит в дерев- не уволенный в запас солдат Иван Сидоров. Выучился он в крепости, скажем, кирпич обжигать. Завел бы маленький кирпичный заводик и работал бы сам, да с ним односельцы в свободное время — нельзя; нужно 300 рублей на дрова, на постройку, на расплату за сырец, за инструмент. Заложить нечего, кредита даже и за 60 процентов в год нет. Ну, значит, и сиди, празднуй или ходи на поденщину за 30 копеек, да и то, когда экономия позовет, потому что и там, по безденежью, все работы сокращены. Ни труда, ни производства нет, люди просидели праздно, Иван Сидоров от скуки только пьянство- вал. Заработает что-нибудь урывком — не стоит беречь, не скопишь 300 рублей, взял и пропил.

    Представьте, что каким-нибудь чудом Иван Сидоров получил вот эти 300 новорожденных бумажек на десять лет, в рассрочку из 5 процентов. Он построил заводик и на- чал работать. Платит свои взносы очень аккуратно, так как дело идет хорошо и платеж льготный. 45 рублей вернулись в казначейство в первый же год. Они состоят из двух величин:
    30 рублей возврата ссуды и 15 рублей чистого дохода казны, потому что операция не стоила ей ничего.

    Что такое эти 30 рублей? Теперь это уже не бумажка, а измеритель действи- тельных ценностей, необходимый для обращения, ибо где-то в Церевококшайске или под Сызранью идет новое дело, ки- пит новый, ранее спавший труд, и вокруг кирпича совершает- ся бесчисленное количество новых оборотов. Сидоров сшил себе полушубок (а то бы еще год ходил в старом). Матрена- работница купила два платка и скормила своей семье семь пудов лишней ржи (без работы ели меньше). Кроме того, пили чай. Все заработали, все увеличили потребление, все попра- вились, и эта поправка, в микроскопической, правда, доле, но отразилась и на доставке чая добровольным флотом, и на ки- евском сахарном рынке, и на ивановской набивной фабрике. Увеличились все обороты, 300 рублей влились, словно керосин, в гаснувшую лампу. Спрашивается, что должно сделать правительство с возвращенными ему 30 рублями? Сжечь их как свободные или ненужные? Нельзя, это явно стеснит про- мышленность, ибо обороты расширились, а меновое средство не увеличилось. Нельзя их сжечь — их пускать, немедленно дальше пускать надо! Бесчисленное множество этих Сидоро- вых протягивают руки за ним. И они сидят без работы, и они могли бы работать, да нечем, инструмента нет...

    X

    Мысль о прямой творческой способности бумажных зна- ков, правда не в виде знаков абсолютных, а только заместите- лей золота, высказывалась, хотя и туманно, западными финан- систами и составляет часть известной теории кредита. Но из всех западных построений нет никакой возможности прийти к теории мнимых капиталов, которую я изложу ниже и которая ближайшим образом истекает из существа абсолютных денег. На это их свойство намекал покойный Н.Я. Данилевский в сво- их, к сожалению, немногочисленных экономических работах. Яснее говорили об этом русские практики и представители здравой русской мысли, покойные Шипов и Кокорев.

    Она ярко просвечивает в посмертном труде Н.П. Гилярова-Платонова «Основы экономии». Затем по этому поводу впервые были вы- сказаны нами в «Русском деле» следующие соображения по во- просу о постройке Сибирской железной дороги, соображения, сполна принятые и осуществленные правительством позднее.

    Вот что говорится в передовой статье 3 «Русского дела»за 1888 год:
    «Неужели нужно для постройки железной дороги сред- ствами государства непременно занимать деньги, отыскивать чужой капитал и только обращать его в недвижимость, рискуя доплачивать огромные суммы, если эта недвижимость не даст условленных четырех или пяти процентов владельцу капита- ла? Не проще ли создать эту недвижимость из непроизвольно лежащих: труда и естественных богатств?

    Предположим, что государство решает строить Сибир- скую дорогу по частям, расходуя в год, например, 50 миллио- нов рублей, и производит специально для этого соответствен- ный выпуск кредитных билетов. Эта сумма при денежном обращении в 1 100 миллионов не повлияет заметным образом на наш денежный рынок и тем более не уронит нашего курса. Она вся целиком распределяется среди рабочего люда и про- мышленников, которые получат заработок на дороге. Каждый из участников этой работы исполнит труд, которого он ина- че бы не сделал, и вследствие этого увеличит свое потребле- ние: крестьянин купит больше хлеба и мануфактурного това- ра. Инженер, администратор, писец, бухгалтер, сторож — все увеличат свое потребление; заводы и их рабочие, увеличив свою работу, увеличат потребление в равной мере. Вся сум- ма в 50 миллионов пока чисто фиктивных знаков, каковыми несомненно будут выпущенные бумажки, пойдет в народное обращение и при каждой сделке, при каждой передаче вызовет некоторый новый труд, который иначе не был бы совершен.
    Увеличение труда, сбыта, потребления почувствует не- медленно вся без исключения промышленность. За границу из всей этой массы труда не будет уступлено ничего, ибо все нужное может и должно быть сделано дома.

    Таков первый момент. Результата труда мы еще не каса- лись. Отметим пока это оживление и припомним, что совер- шенно таковое же и тем же путем было достигнуто во время последней войны. Вся Россия усиленно работала на выпущен- ные бумажки. Прилив средств чувствовала вся промышлен- ность, и в это время она сделала громадные успехи.

    Но отсюда начинается разница. В результате войны получился: в материальном отношении — даром затрачен- ный труд (вся сумма его пропала), в нравственном... позор! Усиленная работа кончилась, спрос и труд сократились, дух поник. Доктринеры признали, хотя к тому не было никаких оснований, избыток кредитных билетов и конвертировали его в бумагу-товар. Начался ряд кризисов, продолжающихся до сегодняшнего дня.

    Результатом выпуска 50 миллионов бумажных рублей для постройки железной дороги будет то, что увеличившаяся во время постройки покупная и потребительная сила народа увеличится еще по ее окончании. Такая железная дорога, как Сибирская, по достройке хотя бы только первого участка уже вызовет целый ряд новых, до сих пор не производящихся обо- ротов и промышленных предприятий. Выпущенные совершен- но фиктивно поначалу знаки не только не окажутся лишними, но вызовут потребность в еще новых количествах знаков, ибо если от 50 миллионов лишних рублей наше денежное обращение увеличится на 1/, то от постройки первого участка Сибирской дороги и при самой этой постройке количество сделок и оборотов в России возрастет на величину еще бόльшую.

    Если посмотреть на вопрос с другой стороны, то окажет- ся, что государство сделало следующее: оно выдало вперед ассигновку на труд. Этот труд совершился, дорога создалась, так сказать, из ничего (так как без этой ассигновки труд этот не был бы совершенен и пропал бы даром), ассигновка обрати- лась в нечто реальное, в недвижимость, изображаемую новой железной дорогой, а главное, в новый ряд непрерывно идущих сделок. И вместе с тем государство получило ее даром, так как выпущенные знаки брать назад не приходится. Это уже не те фиктивные знаки, которые были выпущены, это уже опло- дотворенные народным трудом совершенно реальные деньги, орудие известных торговых и промышленных оборотов, кото- рых бы без этой новой дороги не было».

    Это и есть в своем первоначальном виде теория мнимого капитала, совершенно заменяющего капитал реальный, за- ключающийся в выраженных золотом или иными ценностями сбережениях. Разумеется, эти мнимые капиталы работают с полной силой только в руках центральной государственной власти (мальцовские деньги показывают, что то же возможно и в частных руках, но это государство в государстве), оживляют и вызывают народный труд только тогда, когда вызвать этот труд возможно, то есть когда его элементы уже есть налицо в виде материалов, рабочих рук и умственных сил.

    XI

    Чтобы уяснить себе практические условия приложения к жизни теории мнимых капиталов, необходимо рассмотреть ее пределы, то есть условия, определяющие излишек и недоста- ток денежных знаков в государстве. Признаки недостатка в знаках совершенно, думается нам, могут быть уяснены на приведенных двух примерах. Эти же примеры в обратном виде могут отлично послу- жить для уяснения признаков как нормального количества ме- нового средства, так и избытка в знаках.

    Представим себе, что правительство, следуя этой систе- ме, начнет пускать в оборот все большие и большие количе- ства денежных знаков. Предположим далее, что ни одного из них не употребляется на текущие государственные расходы, а все идут только на оживление труда. Строятся железные дороги, элеваторы, порты, производятся обширные работы по орошению, лесоразведению. Расширяется помощь фабри- кам, заводам, сельским хозяевам. Щедрой рукой кредитуют- ся Иваны Сидоровы через посредство ли земств или артель- ным порядком, за круговой ответственностью. Труд растет гигантскими шагами. Оживляется потребление, а следова- тельно, множество побочных промышленностей. Трудящий- ся человек поднимается в цене, ибо ему не только создается работа вообще, какая-нибудь, но у него является уже выбор работы. На фабрике платят дорого, в экономиях тоже, сам за- теет что-нибудь — заработает еще больше. Навстречу этому росту вознаграждения труда понижаются постепенно цены на предметы жизни вследствие большего и выгоднейшего их производства, ростовщик и тунеядец хиреют. Что делать дис- контеру, когда благодаря обилию денежного средства в стране торговля деньгами становится совсем безвыгодной? Процент за наем капитала понижается, ростовщики и рантьеры сами начинают бегать, искать помещения для своих денег. Основы- вают акционерные общества, придумывают новые предприя- тия и сами работают в них.

    Наконец, наступает момент насыщения. Новых знаков не нужно, употреблять их производительно некуда. Можно бы и еще построить железных дорог, необходимо подождать: инже- неры, землекопы все заняты, а так как рвут в разные места, то они слишком подняли цены на свои услуги. Можно бы занять- ся с выгодой каменными постройками — опять надо обождать: все каменщики заняты, потому что постройка идет повсюду. Можно бы расширить запашки, заменив человека машинами? Трудно, хлеб подешевел. Основать еще фабрики? Трудно, по- дешевели сукна, ситцы, машины, мебель, подешевело все, где человек играет роль второстепенную, вздорожало все, где ну- жен личный труд, личное искусство человека.

    А главное, за деньгами никто не бегает, никто их не ищет, никто из-за них не кланяется. Процент, получаемый лежа на боку, так низок, что деньги бегают за человеком, деньги слу- жат человеку. У нас изобретатель — синоним человека голо- дающего. При тех условиях изобретатель — владыка. Да так и быть должно, ибо изобретатель изображает цвет лучшей фор- мы человеческого труда — труда умственного.

    Итак, вот признаки надлежащего количества знаков: Удешевление денег как предыдущего капитала производства.

    Удешевление денег как знаков, как оборотного средства, то есть понижение процентов.
    Удешевление всех машинных производств.
    Удешевление жизненных припасов и обстановки жизни. Вздорожание личного труда.
    Торжество и огромная оплата труда творческого и вообще умственного.

    Читатель чувствует, что это уже не про матушку Россию идет речь. Это уже Америка живьем, представляющая налицо большую часть указанных элементов. Тут и рабочий, два раза в неделю меняющий белье и спящий на пружинном матраце. Тут и деньги, которых девать некуда. Тут и Эдисон, полубог промышленности, и двадцатиэтажные дома, и все чудеса Нового Света.

    Нам могут возразить, однако, что в Америке металличе- ское обращение. В Америке золотые деньги. Америка задыхается от изобилия золота.
    Совершенно верно. Все это возможно и при золоте как деньгах. Разница будет лишь та, что, во-первых, при золоте все подобное может быть достигнуто лишь хищным путем, на чей- либо счет. Америка втянула в себя половину мирового золота путем прямой обиды для остального человечества. Во-вторых, как ни высока в Америке промышленность и как ни развита банковая система, но каждую минуту промышленность не обеспечена от потрясающих кризисов вроде разыгравшегося летом 1893 года и вызванного только тем обстоятельством, что золото и серебро, будучи деньгами, являются одновременно и товаром и как таковые подлежат действию тех стихийных сил, от которых абсолютные деньги, товарного качества не имеющие, могут быть совершенно изъяты. Самостоятельная экономическая страна, как, например, Россия, достигнет при системе абсолютных знаков того же необъятного экономиче- ского развития, не отняв ни у кого ни куска хлеба и не рискуя ровно никакими кризисами.

    Да, наконец, ведь и Америка развилась только при помо- щи своих гринбеков, бывших в свое время почти абсолютными знаками. Разница была лишь в том, что эти деньги и выпуска- лись не центральной властью, а каждым штатом, источником их было не единодержавие, форма русская, а федерация. При помощи гринбеков Америка оплодотворила свой народный труд, затем запретительными тарифами изолировала себя от потребления продуктов чужого труда, но сама свой труд уме- ла навязывать иностранцам. Ей приплачивали золотом все, с кем она ни торговала, золото накопилось и заменило гринбеки. Мало того, его накопилось так много, что оно начало обе- сцениваться так же точно, как будут обесцениваться бумажки, когда их количество превзойдет здоровую в них потребность, когда делать с ними будет более нечего. Затем неожиданно обесценилось серебро, резко нарушилось его давно установив- шееся отношение к золоту, и так как серебряный доллар есть не только d ju, но и d faco монетная единица, то понятно, что наступило жестокое потрясение всей американской про- мышленности, конец которого пока трудно даже предугадать.

    Наступившее, начиная с Америки, всеобщее падение серебра отразилось и у нас и дало новое великолепное до- казательство превосходства нашей абсолютной денежной системы. У нас, как известно, «неприменяемая и законная единица» всех денег, обращающихся в государстве, — се- ребряный рубль такого-то веса. Пока золото и серебро были твердо связаны между собой, из России оба металла ушли од- новременно. Чтобы не остаться совсем без мелкой разменной монеты, было необходимо выпустить низкопробную, так на- зываемую билонную монету, имеющую значение не монеты, но тех же почти ассигнаций. В пяти двугривенных серебра было значительно меньше, чем не только в полноценном ру- бле, но даже в полтиннике.

    Наступает обесценивание серебра. Сначала серебряный рубль, ставший таким же товаром, как и полуимпериал, ценил- ся ниже рубля золотого, но выше рубля кредитного. Затем на минуту он сравнялся с кредитным и рубли появились у нас в обращении, но отнюдь не в качестве «законной и неприменяе- мой» монеты, а просто как новинка, как курьез.

    Прошло всего месяца три. Затем серебро подешевело еще и полноценный серебряный рубль, законная монета, стал де- шевле рубля кредитного. И вот эту нашу законную основную единицу перестали принимать частные люди, затем и казен- ные учреждения. Правительство сначала перестало чеканить рубли, затем начало отказывать в переделке на монету частно- го серебра (ибо это могло вызвать великие злоупотребления: вы принесли серебро, купленное вами за 80 рублей на вес, и должны получить монеты на 100 рублей!) и, наконец, распоря- дилось исключить серебро вовсе из разменного фонда. Сере- бряный рубль, еще стоящий в своде законов как основная наша единица, фактически исчез, не произведя ни малейшего по- трясения, и самый факт был совершенно не замечен народом. Дивились только одному курьезу: за полноценный серебряный рубль дают только четыре, а затем и три двугривенных, заклю- чающих серебра не более чем на 30 копеек. Серебряный рубль сам собой превратился в товар, разменная монета — в малень- кие металлические ассигнации.

    В это же время все цивилизованные страны с двойным металлическим обращением переживали жестокий кризис, а страны с серебряной валютой подошли чуть не к банкротству.
    Историю и обстоятельный анализ финансового положе- ния Северной Америки читатель найдет в любопытнейшей книге А.А. Красильникова «Объяснение причин успеха Аме- рики и неуспеха России в восстановлении металлического обращения».

    Эта превосходная книга была у нас замолчана, как замалчивается обыкновенно все умное, дельное, самобытное.

    Последний экономический момент — излишек свобод- ных денежных знаков, мы полагаем, после всего сказанного не стоит и разбирать: признаки его ясны. За невозможность осно- вывать новые серьезные дела развивается промышленная спе- куляция, появляются дутые или заведомо неблагонадежные предприятия, руководимые, за неимением специалистов, неве- жественными людьми. Риск растет, ибо владелец капитала для сохранения его ценности вынужден рисковать. Цены, сначала переместившись правильно, начинают перемещаться уродли- во. Денежная единица начинает вещно обесцениваться, то есть дешеветь, ее покупная сила ослабевает, иными словами, все дорожает. Прежние капиталы в опасности. Их владельцы не- справедливо страдают.

    Такой момент был у нас вскоре после двенадцатого года. Верховная власть, только что осознавшая весь вред чрезмер- ных выпусков бумажных денег и твердо решившаяся при- вести в порядок русскую денежную систему, ввиду крайней государственной опасности вынуждена была выпустить в тог- дашней патриархальной и очень мало промышленной России непомерно огромное количество ассигнаций. Рядом с ними обращалось неведомое количество фальшивых, пущенных Наполеоном, которые тем не менее приходилось принимать и оплачивать. Внутренняя покупная стоимость рубля в тогдашней крепостной и совершенно не промышленной России пала. Рубль дошел до четвертака.

    Любопытно, что по поводу выпусков ассигнаций в 1809—1815 годах даже завзятые доктринеры не решаются го- ворить о вреде бумажных денег. Между тем даже и здесь аб- солютные знаки в виде ассигнаций, которые с болью сердца выпустил Александр I, принесли отнюдь не вред, а явную и несомненную пользу.

    Чтобы это понять, достаточно мысленно отделить причи- ну от следствия и взглянуть на ассигнации как на показатель народных жертв и напряжения народных сил для спасения России и Европы в 1812—1815 годах.

    В 1807 году ассигнационный рубль стоил на серебро око- ло 50 копеек, в 1813-м — 25. Другими словами, его внешняя стоимость понизилась за шесть лет наполовину. Предположим (хотя это и не так), что и внутренняя его стоимость упала также на 50 процентов. Кто в 1807 году имел 1000 рублей, тот факти- чески в 1813 имел 500, а к 1815 еще меньше, другими словами, потерял половину своего имущества. Относится это только к лицам, державшим деньги на вкладах в казенных банках, но отнюдь не к землевладельцам и промышленникам, ибо земли соответственно увеличивались в ценности, а промышленники подняли цены на свои произведения. Пострадали, конечно, и они, как и вообще все население, но их убытки вознаградились широко увеличившимся трудом, а убытки непосредственно разоренных Наполеоном — правительственной помощью.

    В результате: нашествие неприятеля отражено, хозяйство в огромной полосе, опустошенной войной, восстановлено, Мо- сква отстроена, русские войска прошли в Париж и спасли всю Европу. Расходы на все это покрылись ассигнациями, которые вызвали прямые убытки для групп рантьеров, косвенные убыт- ки для всех и напряжение сил для классов трудящихся. Все- го через год после Венского конгресса рубль уже поднялся со своей наинизшей цены в 1815 году, доходившей до 20 копеек за рубль, на 5 процентов; это указывало прямо, что народный труд стал самостоятельно залечивать раны, нанесенные войною.

    Утверждаем с полным правом, что эти излишние в мир- ное время ассигнации явились в великую войну 1812 года не только показателем принесенных Россией жертв, но и драго- ценнейшим орудием, посредством которого в огромной степе- ни были облегчены самые жертвы и народная тягота разложи- лась и распределилась наиболее равномерным и вместе с тем наиболее легким способом.

    XII

    Итак, нижеследующий тезис можем считать доказанным.

    Абсолютные деньги, независимые от золота, позволяют оживлять и оплодотворять народный труд до предела, до которого в данное время достигает трудолюбие народа, его предприимчивость и технические познания.

    Но из этого же положения как вывод следует и обратное: под влиянием промышленного оживления и улучшенных условий народного труда развиваются и трудолюбие наро- да, и его предприимчивость, и его технические познания. В самом деле, в приведенном выше примере при определении момента полного насыщения страны знаками мы видели, что, например, новую железную дорогу приходится отложить за недостатком свободных инженеров, которые свои услуги ста- ли ценить крайне высоко. Не ясно ли, что в обществе долж- но явиться усиленное стремление к инженерному и вообще техническому образованию и под воздействием этого толчка число инженеров и техников станет быстро возрастать? Луч- шее вознаграждение и постоянное торжество труда должно могущественно подействовать на трудолюбие народа и уси- лить его, равно как и технические познания. Для предпри- имчивости являются также прекрасные примеры, а потому должна развиваться и она.

    С другой стороны, нетрудно видеть, что при условии обе- сценивания всякого рода труда, кроме чиновничьего, независи- мо от положения промышленности и равно оплачиваемого при ее процветании или гибели, лица, получившие техническое

    образование, несмотря на их крайне ограниченное даже коли- чество, могут оказаться лишними? Мы видим, что бедствуют или идут на самые низшие канцелярские должности агрономы, техники, врачи. Не ясно ли, что парализованная промышлен- ность в них не нуждается и не может оплатить их труда? Врач, желающий практиковать в деревне, должен или получать жало- ванье от земства, или питаться чуть ли не Христовым именем, собирая с нищего населения яйца, полотенца и т. д.
    Из всего сказанного до сих пор о бумажных деньгах в стране, экономически независимой, то есть могущей самой удовлетворить все свои потребности, казалось бы, прямой вы- вод следующий: печатать бумажки, пускать их в обращение, оплодотворять народный труд и приостановить дальнейшие выпуски лишь тогда, когда жизнь посредством указанных выше признаков даст понять, что знаков довольно, что новые бесполезны или вредны.

    Да, можно утверждать совершенно положительно: если бы мы только знали эти признаки, если бы никаких бо- лее точных приемов к урегулированию денежного обращения наука дать не могла, даже и в этом случае можно было бы сме- ло просить верховную власть печатать и выпускать в народное обращение бумажки. Зло, могущее произойти от их несколь- ко неумеренного выпуска, пустяки в сравнении со страшным злом, обусловливаемым их заведомым недостатком, или ве- ликими кризисами, или разорениями, вызываемыми особыми свойствами металлического обращения.

    Начало обесценивания внутренней стоимости бумажной единицы, как уже было указано выше, подметить легко. Это всеобщее вздорожание продуктов труда и, главным образом, первой необходимости. Однако основываться только на этих признаках нельзя.

    Промышленное развитие страны — вещь слишком слож- ная, и разнообразные кризисы наступают совершенно непред- виденно. Эти кризисы особенно вредны при промышленности молодой, еще не установившейся, еще не владеющей запасны- ми средствами.

    Представим себе, что вдруг один из таких кризисов, раз- разившись над одной крупной отраслью народного труда, пара- лизует и остальные. Народный труд сокращается, и тотчас же оказывается, что значительная часть абсолютных знаков явля- ется излишней. Излишние знаки роняют тотчас же ценность остальных, и важнейшее условие нормальной промышленной жизни — устойчивость денежной единицы — становится в опасности. Ясно, что эти избыточные знаки должны быть немедленно сняты с рынка, извлечены из обращения. Легко может быть, что через несколько месяцев эти знаки или еще большее их количество понадобится снова, но в минуту кри- зиса они должны быть удалены, иначе народный труд потер- пит огромный ущерб. Другими словами, денежное обращение должно быть эластичным.

    Мы подошли как раз к тому регулятору, о котором было упомянуто вначале. Этот регулятор может действовать поч- ти автоматически и совершенно облегчить как практические приемы учреждения, ведающего денежным обращением, так и тяжкую нравственную ответственность главы государства. Он устраняет из финансовых мероприятий правительства все неточное, гадательное, произвольное и создает совершенно ясные условия выпуска и погашения денежных знаков.

    Представим себе следующую схему:
    Я веду промышленное дело. Обороты и производство временно сократились, на руках у меня остались свободные знаки, девать которые некуда. Рядом умер мой товарищ. Вдо- ва ликвидировала дело. И у нее на руках свободные деньги. Если этим деньгам не дать естественного убежища, они не- минуемо будут угнетать промышленность, ибо их владельцы будут искать им помещения, будут друг перед другом ронять услуги капитала.

    Представим себе, что государство входит в роль посред- ника по помещению этих денег. Оно открывает специальную кассу, куда всякий желающий приносит излишние у него де- нежные знаки. Касса выдает ему вкладной билет, приносящий небольшой процент. Деньги накопляются.

    Что может и что должно государство делать с этими деньгами и откуда будет оно платить проценты по вкладам?

    Если мы припомним выдачу Ивану Сидорову 300 руб- лей из пяти процентов, мы сразу поймем, что эти 300 рублей могут быть прямо взяты из вкладов, а проценты будут упла- чены из взятых с Ивана Сидорова процентов. Иван Сидоров платит за ссуду 5 процентов, государство дает вкладчику 4 процента, 1 процент идет на расходы по организации дела и в доход государства.

    Если мы заглянем назад в историю русских финансов, мы найдем приблизительно эту схему, проведенную доволь- но строго системой старых банковых учреждений, сохран- ными казнами, приказами общественного призрения, ассиг- национным, коммерческим, заемными и ссудными банками. Система эта оказала огромное благодеяние старой, дорефор- менной Руси, хотя самый кредит и был довольно односто- ронним, направляясь почти исключительно в землю в виде долгосрочных ссуд дворянству. И тем не менее теперь трудно даже себе представить, как при тогдашней несвободе труда, при отсутствии почти всякой предприимчивости в среде по- местного класса, при гораздо меньшем населении, при отсут- ствии железных дорог1 и страшной медленности оборотов, при двадцати миллионах бесплатных рабочих, денег почти не видавших, могла Россия вмещать такое огромное коли- чество золотых и бумажных денежных знаков. Россия, при всем ее патриархальном характере, при отсутствии фабрик и заводов, при натуральном обмене, была очень богата. Едва ли в сорок лет успели мы расточить накопленное делами, да и то после бешеной оргии. Теперь мы действительно обедне- ли, мы убили и закабалили труд, а главное, мы беспощадно опустошили землю хищническим хозяйством. Но доволь- но вернуться нам к здравой, самой историей оправданной финансовой системе, довольно ввести настоящее абсолютное денежное обращение и правильно организовать народный кредит, чтобы в несколько лет все грехи были поправлены и Россия снова разбогатела.
    _____________________________________________
    1 По недавно сделанному расчету одно несовершенство  организации железнодорожных расчетов связывало, то есть извлекало из обращения, несколько десятков миллионов руб. знаков. Теперь это зло устранено си- стемою взаимного расчета дорог при посредстве Государственного Банка.

    Как это ни странно, но мы сами собственными руками разломали и растоптали очень верную научно, очень удоб- ную практически денежную систему. Накануне самого осво- бождения крестьян, когда предстояла вопиющая необходи- мость обновить нашу старую финансовую систему, оживить, расширить кредит, удвоить или утроить количество денеж- ных знаков соответственно ожидаемому увеличению сделок и потребности в деньгах при вольнонаемном труде, пришла группа «молодых финансистов» с Евгением Ивановичем Ла- манским и Владимиром Павловичем Безобразовым в каче- стве дельфийских оракулов и главных инициаторов реформ во главе, захватила руководство российскими финансами, в несколько лет изломала и исковеркала все и после тридцати- летнего владычества сдала Россию в том ужасном виде, в ко- тором она теперь находится.

    Читатель, интересующийся подробностями этого поис- тине нашествия на Россию «молодых финансистов», найдет все данные в нашей книге «Деревенские мысли о нашем го- сударственном хозяйстве» в главе «Как разоряются государ- ства?». Здесь мы отметим лишь главные основания так назы- ваемых финансовых реформ 1856—1864 годов.

    После Крымской войны вследствие либерального тарифа курс рубля на золото немного упал. Было признано, что виной этому изобилие бумажных денег.

    Чтоб их уничтожить, признано было необходимым их консолидировать, то есть вывести из обращения, превратить в процентные бумаги. Были выпущены процентные займы. Явился на рынке избыток бумаги-товара.

    Россия брать этого товара не желала даже по 70 копеек за рубль. Она хотела трудиться. Лишние деньги по-прежнему не хотели прятаться в бумагу-товар, а шли во вклады в старые банки, где вкладные билеты менялись во всякое время.

    Понизили платимый за вклады процент до 2, чтобы выгнать эти вклады и силой вогнать их в товар — бумагу или в акции мно- жества основанных в это время иногда совершенно нелепых дел.

    Процентные бумаги все-таки не шли. Тогда разгромили старые банки, создали Государственный Банк и конвертировали вклады насильно.
    Бумагу-товар в виде выкупных свидетельств выдали по- местному классу, до того нуждающемуся в знаках, что эти вы- купные свидетельства, обеспечивавшие пять процентов дохо- да, отдавали по 65 копеек за рубль.

    Уничтожили старые ипотечно-кредитные учреждения. Поместный класс лишили всякого оборотного средства и за- тем сдали в жидовскую эксплуатацию частным банкам.
    Четверть века подряд делали огромные долги, чтобы вос- становить металлическое обращение, и кончили полным кру- шением международной ценности рубля.
    Все это совершалось самым добросовестным образом, согласно последнему слову западной финансовой науки. В ре- зультате оказалось:
    Четыре миллиарда бесполезного долга, в том числе около половины на золото.

    Огромные бюджетные назначения на уплату процентов. Широко развитая за наш счет германская железная промышленность и машиностроение. Огромный ввоз иностранных товаров в Россию.
    Сеть железных дорог, обремененная неоплатным почти долгом иностранцам и не вырабатывающая процентов. Разорение поместного и земледельческого классов. Биржевая игра русскими фондами. Ограбление и истощение земли и сведение лесов по нужде, ради самосохранения. Унижение труда, отсюда торжество всякой наживы, спекуляции и хищничества.
    Понижение нравственного уровня. Отчаяние безвыход- ности, бесплодие честности и высоких нравственных добле- стей. Нигилизм. Анархисты...

    Пусть не смущается читатель, что мы вводим сюда эти чисто нравственные величины. Зависимость труда от денеж- ной системы мы, надеемся, доказали. Зависимость нравствен- ной атмосферы страны от форм и положения труда в ней, мы полагаем, нечего и доказывать.

    Вот что дало нам тридцатилетнее господство чужих фи- нансовых доктрин. Теперь это минувший тяжелый сон. Но, не- смотря на полное крушение доктрины, хвалиться нам нечем.
    Доктрина исчезла, однако биржевой период государствен- ного хозяйства не только не закончился, а принимает формы самые нежелательные...

    XIII

    Регуляторами денежного обращения в России были: Ассигнационный банк, учреждение исключительно эмисси- онное, Коммерческий и Заемный банки для кредита торгово- го и земельного, сохранные казны и приказы общественного призрения, служившие, с одной стороны, учреждениями зе- мельного кредита, с другой — агентурами, принимавшими на вклады свободные средства публики. Реформаторы, «молодые финансисты», объединили управление денежным обращением в построенном на совершенно иных началах Государственном Банке и его отделениях.

    Против самой идеи объединения всех народнохозяйствен- ных денежных операций в одном учреждении и выделения отсюда хозяйства собственно государственного (что осталось за Государственным Казначейством) возразить ничего нельзя. Это две области совершенно различные. Управление денежным обращением не должно и не может иметь ничего общего с управлением государственной росписью, с государственным хозяйством в тесном смысле слова, хотя кассоводство может и должно быть общее.

    В прежних учреждениях при всех их практических отличных качествах не было строгой системы, не было надлежа- щего единства. Но этот недостаток с избытком вознаграждался

    простотой и целесообразностью их действий. Процентных бумаг и акций вовсе почти не было, а следовательно, не было ни фондовой игры, ни биржевой горячки со всем ее безобразием, ни уплаты государством пенсий огромному классу тунеядцев.

    У вас были лишние или свободные деньги. Вы их нес- ли на вклад в сохранную казну или приказ общественного призрения. По этому вкладу вам платили проценты, но в эти проценты не шло ни одной копейки из государственного бюд- жета, кроме тех случаев, когда заемщиком являлось само государство. Платили те, кто, при посредстве казны, нанимал ваш капитал, пользовался его услугами. Правительство одной рукой брало, другой выдавало. Брало наличные деньги на вклады, выдавало ссуды земледельцам (долгосрочные, под залог имений), промышленникам и купцам. Участие собственно государственного хозяйства в этих операциях заключалось в том, что государство в трудные для казначейства минуты делало заимствования из свободной наличности, причем иногда стеснялся несколько частный кредит, лишь бы избежать новых выпусков денежных знаков; впрочем, это неудобство парали- зовалось постоянным избытком ввоза драгоценных металлов над их вывозом во все время управления графа Канкрина.

    Превосходным регулятором, действовавшим автомати- чески, эти старые учреждения были потому, что по движению вкладов можно было всегда с большой точностью судить о со- стоянии промышленности и торговой деятельности в стране. Число вкладов увеличивалось, и росли их суммы. Это показыва- ло, что промышленность в застое, что деньги ищут помещения. Увеличивалось количество требований — это прямо указывало на оживление торговых дел, то есть на нужду страны в зна- ках. Центральному народнохозяйственному учреждению ука- зывался сам собой путь и представлялась полная возможность разумно воздействовать на денежное обращение, то расширяя, то суживая обе свои двери. Вклады чрезмерно приливают. Про- мышленность в застое, чем ее оживить? Удешевить несколько наем капитала. Достаточно немного понизить платимый по вкла- дам процент и равномерно понизить же и процент по ссудам.

    Обратно: вклады уходят, чувствуется чрезмерное, может быть, даже нездоровое оживление промышленности. Чем его остудить? Удорожить несколько капитал, дать поощрение спокойствию в ущерб предприимчивости, поднять процент и по вкладам, и по ссудам. Но это оказывается не горячка, а здоровое развитие про- мышленности? Признаком будет подъем цены на услуги частных капиталов. Производство или торговля сулят такие выгоды, что при затрудненном казенном кредите стоит заплатить и боль- ший процент частному владельцу капитала. Но у этого частного владельца капиталы в тех же вкладных билетах. Поощряемый премией от заемщика, он идет их менять, несмотря на то, что платимый ему процент повышен. Ясно, что потребность в деньгах возросла, а признак тому самый точный налицо: возвышение процента по вкладам (умеренное, конечно) не останавливает отлива вкладов, возвышение процента по ссудам не останавли- вает требования ссуд.

    Тогда выпускаются бумажки и путем ссуд или возврата вкладов идут в народное обращение.

    Не будем забывать, что при системе бессрочных вкладов вкладной билет на предъявителя, свободно переходящий из рук в руки, есть, в сущности, рентовый билет Цешковского, те же деньги, и потому потребность страны в новых знаках в канкриновское время выражалась почти исключительно более быстрым или медленным обращением вкладных билетов.

    Обратно: понижение процента по вкладам, удешевление ссуд не останавливает вкладчиков и не поощряет берущих ссуды.

    Бумажки накопляются в кассах. Что с ними делать? Они лишние. Хотите — жгите, хотите — заприте и поберегите, если они еще не очень истрепались и могут идти вновь в слу- чае нужды. Хотите, наконец, усиливайте промышленность искусственно или начинайте государственные предприятия вро- де Сибирской железной дороги.

    Разумеется, мы далеки от того, чтобы идеализировать чрезмерную эту нашу старую денежную систему. В ней были крупные недостатки, поскольку именно она не была свобод- на от металлического предрассудка, положенного графом

    Канкрином в основу его реформы 1839 года, и поскольку су- ществовавшее в полном расцвете своем крепостное право ис- кусственно задерживало переход России из страны чисто зем- ледельческой в страну земледельческо-мануфактурную.

    Важно лишь то, что все задатки превосходной абсолютно-денежной системы у нас были самобытно выработаны историей; все старые нестройные и неловкие, может быть, государственно-кредитные учреждения не были придуманы в кабинетах ученых-теоретиков, а были выработаны здра- вомыслящими государственными практиками в ответ на требование жизни, а не по книжному рецепту. Если б среди водоворота новых идей мы оказались немного менее легко- мысленными, если б в нас было чуть крепче уважение к сво- ей истории и ее двигателям, мы вместо того, чтобы злобно топтать в грязь все, что было связано с пережитой тяжелой эпохой, сохранили и развили бы то ценное, что в ней было, мы уже имели бы теперь настоящую, отвечающую и науке, и нашим нуждам денежную систему. Но пусть хоть тяжелый сорокалетний опыт послужит нам на пользу.

    XIV

    Вся задача денежной системы, основанной на ссудах и вкладах, движущихся автоматически, заключается в постоян- ном присутствии в обращении такого количества денежных знаков, которое точно соответствует нуждам рынка, то есть размеру совершающихся сделок. Система будет правильно действовать, очевидно, лишь тогда, когда ее автоматический регулятор будет держать покупную силу, внутреннюю стои- мость рубля, на одном постоянном уровне.

    Для достижения этого идеального качества денег, которым, очевидно, не обладает ни золото, ни серебро, представ- ляющие товар, никакого другого пути нет, кроме приискания некоторой совершенно отвлеченной денежной единицы. В области ценовых измерений величина измерителя не может быть подогнана ни к каким постоянным вещественным величинам.

    Метр как длина одной сорокамиллионной окружности меридиана, ярд как длина секундного маятника в Гринвиче, звездные сутки как время прохождения Землею 1/земной орбиты опираются на постоянные величины. В области цен таких посто- янных реальных величин нет и быть не может. Все волнуется и колеблется вокруг некоторых идей, единица ценностей есть поэтому идейная единица, и ее постоянство (в данном случае покупная сила) соответствует не произвольно избранной реальной величине, а некоторой равнодействующей определен- ных экономических условий.

    Единица меры ценностей не может опираться ни на ка- кую другую измеряемую ею цену, ибо все цены колеблются и часто в полной независимости одна от другой. Открыли Аме- рику — подешевело золото. Ввели в Индии и Австралии об- ширные посевы пшеницы — пали цены на хлеб. Изобретены новые способы добычи или выделки тех или других металлов или изделий — цены резко переместились. Меняются цены на землю, на труд, на все. Отыскать что-либо реальное, имею- щее постоянную ценность, немыслимо. Принять что-либо за эту постоянную ценность условно, вроде известного труда в форме рабочих часов или иной, как добивались утописты, — бесполезно. В. Белинский в своей замечательной статье в «Рус- ском деле» о переустройстве нашей денежной системы реко- мендовал принять в основание денежной единицы сумму всего достояния Русского государства и ее известную долю назвал рублем. Но эта условность, не принося ни малейшей пользы, лишает бумажные деньги их главного качества — постоянной внутренней стоимости. В самом деле, если принять сумму до- стояния государства за величину постоянную, то и количество рублей должно быть постоянным, а мы видели уже, что тако- вым оно быть не может. При постоянном количестве знаков будет именно беспрерывно изменяться их внутренняя стоимость, ибо она обусловлена не абсолютным их количеством, а потребностью в них, их движением.

    Мерилом, следовательно, постоянства денежной единицы может служить нечто иное, лежащее вне области собственно цен. Сделаем попытку принять за такое мерило отношение главного народного труда в стране к его возна- граждению и окружающей трудящихся обстановке. Я попытаюсь сейчас это доказать.

    Возьмем наш главный народный труд — земледелие. Для государственной и народной жизни в России он первее и важнее всего. К нему должны прилаживаться и на него огля- дываться все другие виды русского труда. Пусть цветут, как угодно, фабрики, пусть развиваются все виды внедеревенского труда, но раз земледелие зачахнет, благосостояние иных форм производительности будет подорвано. Итак, корень в земле и земледельце, в его труде, в его потреблении. Если этот труд хо- рошо вознаграждается, если, с одной стороны, от земли не бе- гут, а с другой — ею не спекулируют и за нее не грызутся, если земледелец живет сыто и спокойно, то есть является потреби- телем, и притом нормальным, и фабричного, и всякого много, в том числе и умственного труда, то это прямо указывает, что в стране (земледельческой, понятно, в данном случае речь идет о России) денежная система хороша, а главный признак хорошей денежной системы — постоянство ее денежной единицы.

    Мысль об этом соотношении между постоянством де- нежной единицы и обстановкой главного труда в стране была впервые высказана Мальтусом, но в форме довольно туманной, ибо и этот экономист не был свободен от золотого предрас- судка. Развить это положение и доказать его особенных труд- ностей не представляет.

    Попробуем проследить за таким рассуждением. Денежная единица должна иметь столь же отвлеченный и постоянный характер, как и другие единицы меры, то есть ее нужно приурочить к постоянной величине. Такой величины нет, но предположим, что мы ее отыскали, к ней нашу единицу приурочили и взяли некоторую отвлеченную ценность — ну хоть тот же бумажный рубль. Его ценность, основанная на доверии к верховной власти и на соответствии количества знаков с нуждами народного обращения, изменя- ется беспрерывно по отношению ко всем другим ценностям.

    На золото он сегодня 65, завтра — 68 копеек, на хлеб, сахар, землю, рабочую плату и т. д. он также сегодня одно, завтра — другое. Является вопрос: чья, собственно, ценность меняется? Самого ли рубля или товаров, изделий, заработных плат во- круг него? Как этот вопрос разрешить? Изучая вздорожание и удешевление разных предметов, мы находим, что каждая из цен устанавливается независимо от денежной единицы, если она постоянна (а это, не будем забывать, у нас предполо- жено), и независимо друг от друга (сахар может вздорожать, миткаль подешеветь, золото вздорожать, хлеб подешеветь и т. д.). Ясно, что в области реальных ценностей искать по- стоянного основания для денежной единицы бесполезно, и на поставленный вопрос: рубль ли меняется в своей цене или предметы вокруг него, — ответа мы здесь не найдем. Но нам необходима постоянная единица меры ценностей. Нам нужно знать, убедиться, что предположенное постоянство рубля не предположение, а факт. Значит, нужно искать посторонних признаков постоянства. Является такой силлогизм:
    1) Денежная система в стране может быть совершенной лишь тогда, когда ее денежная единица (отвлеченная или ре- альная) постоянна.

    Золото этой постоянной единицей быть не может, ибо его собственная ценность беспрерывно колеблется 1) вслед- ствие изменяющегося его количества в мире не пропорционально изменениям в промышленности, в торговых оборотах;

    2) вследствие различных международно-торговых комбина- ций. В одной стране, выгодно торгующей (Франция, Америка), золото может скапливаться и обесцениваться, в другой (Россия, Австрия) — дорожать. Во Франции может быть лаж на банковые билеты, в России — на золото.

    3) Денежная система может быть тогда названа совер- шенной, когда совершаемые ею сделки учитываются и ликвидируются вполне правильно, то есть когда главный народный труд находится при данных законодательствах и иных услови- ях в самой лучшей обстановке, то есть а) когда за денежными средствами (знаками) нет и не может быть остановки; б) ког-

    да цены на труд и на продукты устанавливаются естественно, то есть внутренним условиям народного быта и труда, а не под давлением денежного рынка (например, я продал лен дешево только потому, что его большой урожай, а не потому, что был вынужден продать за недостатком кредита. Обратно: рабочий взял с меня 15 рублей в месяц потому, что ему выгодно слу- жить у меня, а не потому, что я закабалил его предыдущей зи- мой). Говорим главный труд потому, что главный труд являет- ся и главным потребителем, то есть прямо обусловливает все остальные виды труда.
    Следовательно, предположенное нами постоянство ценно- сти рубля как денежной единицы станет фактом и вместе с тем теоретически докажется тогда, когда основанная на этом денеж- ная система создаст наилучшую качественную обстановку для главного вида народного труда (в России — земледелие).

    Просим непредубежденного читателя вникнуть поглуб- же в наш прием доказательства. А вот и проверка в обратном направлении.

    Количество рублей будет изменяться, все цены — тоже. Но человек, имеющий 1000 рублей, будет знать, что он имеет нечто тождественное и сегодня, и завтра, и через год. Поде- шевеет квартира, вздорожает прислуга, подешевеют хлеб, га- зеты, фрукты, вздорожает мясо, подешевеют платье, поездки, вздорожают уроки и т. д. Но средняя, равнодействующая будет одна и та же; другими словами, труд, освобожденный от ис- кусственного давления денежного рынка, будет учитываться свободнее, а следовательно, справедливее. Не будем забывать основной идеи денег: облегчить расчеты, отнять у денег их собственное, самостоятельное значение, устранить те замеша- тельства, которые вносит в жизнь несовершенство денежной системы, помочь свободной установке цен, свободному взаи- модействию труда, знания и капитала. Идеал денег — вполне облегченный учет работы этих трех элементов, свободный от всякого влияния самих знаков. Знаки должны быть ней- тральны, безразличны и, следовательно, постоянны. Где же может быть проверка этого постоянства? В свободе и доброй  обстановке главного труда. Практически это постоянство за- ключается именно в том, что государство путем вкладов и ссуд может держать в обращении как раз потребное число знаков. Практика и теория здесь вполне сходятся. Центральное госу- дарственное кредитное учреждение является сердцем, вклады и ссуды — кровообращением. Постоянство денежной едини- цы — равностью пульса.

    Итак, вот где, по нашему мнению, ключ к чрезвычайно важному закону денежного обращения, определяющему по- стоянство абсолютной денежной единицы. Формулировать этот закон можно так:
    Постоянство денежной единицы, то есть неизменность ее внутренней ценности, или покупной силы, зависит не от ко- личества обращающихся знаков, а от соответствия этого ко- личества с потребностями в каждую данную минуту народ- ной производительности. Соответствие это определяется качеством обстановки, в коей находится при данных внешних условиях главный основной вид труда в стране.

    Надеемся, что после сказанного не может быть никаких недоразумений для практического приложения этого закона.

    Система вкладов и ссуд при добавке по мере надобности свежих количеств знаков — вот настоящий, почти автоматиче- ский регулятор денежного обращения. Внимательная, добро- совестная оценка условий сельской жизни и земледелия — вот его превосходный нравственный контроль. За все остальное бояться нечего. Давным-давно сказано: сыт мужик, сыт барин, сыт фабрикант, сыт чиновник, сыт ученый — богато и силь- но государство, богат и славен монарх. И наоборот, pauv paya — pauv o, а если бедность на обоих этих концах, то не может быть благоденствия и посредине.

    XV

    Обратимся теперь к рассмотрению роли и значения в нашей денежной системе процентных бумаг и к проверке этой роли с научной стороны.

    Господа «молодые финансисты», приступив к разрушению старой нашей системы финансовых учреждений, прежде всего постарались ввести вместо вкладов, не допускавших бир- жевой игры, процентные бумаги или бумагу-товар. Сделано ли это было по крайнему легкомыслию, в угоду европейской док- трине, или лежало в основании нечто совсем другое, называю- щееся совсем иначе, но в результате получилось вот что.

    Государство добровольно само себе связало руки и фактически отреклось от управления денежным обращением. Свободные капиталы были изъяты из народного обращения и скрыты в бумагу-товар. Положено было прочное начало тунеядству на государственный счет и широкой биржевой игре. Земледелие и промышленность были лишены орудия обращения — денег.

    Все это находилось в тесной зависимости от введения си- стемы внутренних и внешних займов, то есть выпуска госу- дарственных процентных бумаг.

    Попытаемся же научным образом осветить значение в народном и государственном хозяйстве процентной бумаги и постараемся ответить на вопрос: должно ли государство во- обще делать займы и не дает ли система абсолютных денег возможности обходиться без них вовсе?

    Из предыдущего изложения мы уже видели, что госу- дарственное хозяйство идет или должно идти совершенно независимо от денежного обращения, входящего в область хозяйства народного, коего государственное хозяйство со- ставляет лишь некоторую часть. Среди общей суммы обо- ротов фабрики есть специально «расходы по управлению». То же и в крупном земледельческом хозяйстве. В государстве бюджет, обнимающий собой множество отраслей, при всей его сложности сводится опять же к управлению, внешней за- щите, просвещению, суду и т. д., то есть имеет дело с теми внешними формами, внутри которых идет самостоятельная народная жизнь с ее трудом, капиталами, землевладением, торговыми оборотами и прочим.

    Государственный бюджет представляет всенародную складчину на содержание государственного аппарата, расхо- дуемую государственными органами. Каждый из трудящихся членов, равно как и каждый капиталист, привлекается к этой складчине в доле своего имущества или дохода. Государствен- ная рамка для страны необходима, а потому неизбежны и на- логи на ее содержание. Чем более усиливает государственная организация народную производительность (или чем больше способствует нравственному подъему народа), тем выгоднее и приятнее участвовать в этой статье расхода гражданам. Бы- вают исторические минуты, когда находящаяся в опасности государственность так любезна и дорога, что граждане отда- ют на ее спасение свое имущество или поголовно вооружают- ся и идут ее выручать (нижегородское движение 1612 г.). Но бывают, наоборот, такие условия, при которых государство, разошедшееся в лице правящего класса с действительной на- родной жизнью, эгоистически развивающееся вне народной жизни, независимо от нее и над нею, становится крайне тяже- лым для граждан и требует от них совершенно непосильных жертв. Жизнь в этих искусственно утяжеленных рамках ста- новится невыносимой, а государственность — ненавистной. Современному немцу или члену австрийского государства приходится огромную долю своего труда расходовать ради целей своей государственности, в поддержку таких стремле- ний правительств, которые не только не дают народной жиз- ни и труду ничего в настоящем, но несут за собой ряд вели- ких опасностей в будущем.

    Но если государства австрийское и германское могут, по крайней мере, с одной стороны, похвалиться величайшими заботами об этой обремененной налогами и военными расхо- дами народной жизни, а с другой стороны, могут хоть софиз- мами оправдать ту идею, которая вызывает столь огромные тягости (для Германии — опасность от России и Франции, для Австрии — чувство самосохранения от панславизма), то мы ничего не можем привести в объяснение нашего невыно- симо тяжелого положения, кроме великого недоразумения, завещанного группой «молодых финансистов» и продолжающегося до сего дня.

    В самом деле, наши военные расходы, падающие на каж- дого жителя, попросту ничтожны сравнительно с расходами других великих держав. Стоимость содержания нашего госу- дарственного аппарата, или наш расходный бюджет, также от- носительно невелик. А между тем ни австрийцу, ни германцу так не тяжело жить и платить государству, как нам. Зло, угне- тающее нашу народную жизнь и парализующее наш народный труд, состоит в том, что введенная у нас тридцать лет назад финансовая политика систематически заменяла деньги — ору- дие обращения, деньги — прежний капитал производства го- сударственными процентными бумагами, являющимися ни- чем иным, как свидетельствами на получение от государства некоторого постоянного содержания без всякого труда.

    Вот простейшая схема того, что было придумано госпо- дином Ламанским «со товарищи». При прежней системе дело обстояло так:
    Я капиталист. Сейчас у меня нет своего предприятия, я сложил деньги на вклад и получаю процент. С кого я получаю? С того, кто при посредстве государства работает на мои день- ги, кто взял их взаймы на промышленное дело, земледелие или торговлю. Я желаю начать дело сам. Я иду с моим вкладным билетом в кассу и в любую минуту освобождаю мой капитал. При этом если тот, у кого мои деньги, продолжает работать, государство дает мне новые деньги. Выпуск их в обращение совершенно понятен. Работал А — обращалось количество де- нег а. Пришел и начал работать, кроме того, Б — явилось новое количество знаков б. Работа увеличилась, стала А + Б — де- нежное обращение тоже увеличилось и стало а + б.

    По системе господ Ламанских:
    Я капиталист. Деньги у меня свободны. Я отдаю их госу- дарству и получаю некоторую бумагу, у которой обеспечена не стоимость ее (эта стоимость устанавливается на бирже), а известный довольно большой доход (чтобы приохотить меня к держанию бумаги, которая колеблется от первого ветра и трепещет от мановения бровей господина Ротшильда). Куда дева- лись мои деньги? Они сожжены государством в печи во дворе Государственного Банка. Зачем сожжены? Потому что госпо- дин Ламанский нашел, что знаков избыток. Но кто же мне бу- дет платить проценты? Государство из своего бюджета. Но откуда же они возьмутся в бюджете? А правительство взыщет необходимую сумму в виде налогов.

    Эта схема математически точна с действительностью. Продолжим ее благополучно до нынешних дней, и мы увидим, что чуть не половина нашего бюджета состоит вот из этих платежей по бесчисленным купонам и внутренним, и внеш- ним. Огромное количество людей, у которых были прежние сбережения, ничего другого не делают, как в известные сроки стригут купоны и несут их менялам или в казначейство, а ис- правники и становые рыщут, выколачивая подати, чтобы каз- начейству дать средства платить по этим купонам. Но возразят: но ведь не для того же государство делало займы и выпускало процентные бумаги, чтобы только жечь кредитные билеты. На эти бумаги оно совершило огромную крестьянскую выкупную операцию, на них же выстроило сеть дорог и пр., и пр.

    На это ответ один: нет, именно и только для того вы- пускали господа доктринеры займы, чтобы жечь бумажки или не выпускать их в необходимом для страны количестве, то есть жечь их мысленно. Доказать это нетрудно. Просмотрим все три главные операции.

    1) Выкупные свидетельства. До реформы, при обяза- тельном труде, между владельцем и крепостными на барщине денежных знаков почти не нужно было. Читается Манифест

    19 февраля. Все стало делаться на деньги. Владелец на все нани- мает и за все расплачивается. Крестьяне за все платят. Знаков против прежнего нужно, по крайней мере, втрое, ибо сразу все сделки переходят из натуральных на денежные. Если бы выкуп был совершен на вновь выпущенные для этой цели кредитные билеты, их бы едва-едва хватило для новых условий денежного обращения, ибо всем — и барину, и мужику — пришлось заводить совсем новое хозяйство. Вместо этого были выпущены процентные бумаги, а с другой стороны, «консолидировали из- лишние» знаки и жгли кредитки, обменивая их на особо вы- пускаемые банковые билеты. И вдобавок у помещика удержали весь капитальный долг, сделанный им в опекунском совете, и выдали только разницу в виде выкупных свидетельств.

    Бросился барин искать денег на свое новое хозяйство, бросился и мужик. Барин продал свое выкупное свидетельство за 65 копеек, за рубль, кулак, чтобы дешево купить мужицкий труд и продукт, продал полученную им банковую бумагу (вме- сто прежнего вклада) тоже за 65—70 копеек и начал эксплуати- ровать и барина, и мужика.

    Спокойные капиталисты в это время купили 5-процентную ренту за 65 копеек, то есть начали на свой капитал получать почти 8 процентов от государства в виде пожизненной пенсии за то только, что направили свой капитал не непосредственно в дело, а в печь во дворе Государственного Банка.

    Надеемся, можно смело сказать, что выкупные свидетель- ства заменили собой те бумажки, которые было необходимо выпустить ради удержания на надлежащей норме денежного обращения после 1861 года, вместо этого: осталась земля и на ней барин и мужик с голыми руками, с обесцененным трудом, без оборотных средств, а кругом них, словно вампиры, де- нежные спекулянты, для которых 8 процентов в виде купонов было мало, ибо около изнемогавших в агонии землевладельцев и земледельцев можно было погреть руки, можно было зарабо- тать не 8, а сто на сто. И зарабатывали!

    Этот мартиролог изложен в самых ярких чертах не газетны- ми репортерами, а правительственной комиссией по исследова- нию упадка сельского хозяйства, работавшей еще в 1873 году!

    2) Железные дороги. Мы уже видели, как действуют же- лезные дороги на денежное обращение в стране. При построй- ке увеличивается народный труд и возрастает нужда в знаках. По окончании постройки и открытии эксплуатации эта нужда еще более возрастает. Железная дорога — новый кровеносный сосуд в организме. Прибавилось сосудов — и стало быстрее

    кровообращение, ясно, что крови должно быть больше. Вместо этого кровь постепенно выпускали. Для постройки железных дорог употребляли не новые знаки, которые, оправданные жиз- нью, так бы и остались впоследствии в народном обращении; наоборот, привлекали готовые капиталы, а так как таковые не приливали изнутри, ибо и без того попрятались в процентные бумаги, так как этих процентных бумаг и без того было наво- днение, то стали привлекать свободные капиталы иностран- ные. Этими же капиталами уплачивалось не за русский, а за иностранный труд.

    Получилось: создание за границей огромного класса рус- ских кредиторов; возрождение за границей народного труда. Внутри России: расширенная система кровеносных сосудов при выпущенной крови: пустая, а потому бездоходная сеть до- рог среди нищего населения сел, сеть, обремененная неоплат- ным долгом, проценты за который приходится изыскивать все с того же обнищавшего населения.

    Ясно, что и здесь мысленно сожжены те же бумажки, ко- торые нужно было выпустить для постройки и эксплуатации (то есть увеличенных оборотов промышленности) русской сети дорог.

    3) Займы, сделанные явно с целью прямо жечь деньги, например Восточный заем и другие, нечего и разбирать.

    Мы обстоятельно рассмотрели значение процентных бу- маг в истории наших финансов, и нам хотелось бы показать теперь, что система денежного обращения в экономически самостоятельной стране, основанная на абсолютных знаках, вовсе не нуждается в процентных государственных бумагах и не требует ни одной копейки из государственного бюджета для оплаты процентов.

    К доказательству этого положения мы и переходим.

    XVI

    Главное зло современных государств — процентные займы, внутренние или внешние, неизбежные при золоте как деньгах, — могут быть совершенно устранены при абсолютно- денежном обращении и при правильной организации государ- ственного и народного кредита.

    Из цивилизованных стран нет в эту минуту ни одной, которая удовлетворялась бы одной формой денег — благо- родными металлами или одним золотом. Повсюду рядом со звонкой монетой циркулирует большее или меньшее количе- ство ее суррогатов, разменных банковых билетов, настоящих кредитных денег. Основная черта этого денежного обраще- ния — разменность банковых билетов каждую минуту на металл. Приостановка этого размена равносильна государ- ственному банкротству. Это обман и насилие над поддан- ными. Во избежание этого обмана и всяких искушений для парламентарного государства орган денежного обращения в стране отнимается у правительства и ставится особняком, ограждаясь от всяких на него воздействий серьезными и по- ложительными статутами1.

    Совершенно тот же вопрос поднимался и у нас при осно- вании Государственного Банка в 1860 году; до сих пор еще существуют серьезные люди, которые проповедуют необхо- димость выделить наш центральный орган денежного обра- щения из системы государственных учреждений и сдать его особому акционерному обществу. Что эта идея имеет почву — доказательство статьи в «Новом времени» господина Гурьева, «ученого секретаря Ученого Комитета» Министерства финан- сов (да-да, есть такой титул двойной учености), помещавшиеся там в начале 1893 года.

    Читателю этого исследования названные статьи, наверно, показались необыкновенно смешными и наивными. Господин Гурьев доказывает без малейшей улыбки, что передавать Го- сударственный Банк акционерной компании невозможно.
    _____________________________________________
    1 Лучшее доказа тельство серьезности этих гарантий — разоблачение бывшего французского министра Рувье, что ему приходилось за недо- статком наличности в секретных фондах «перехватывать» у частных лиц. Даже такие не стеснявшиеся люди, как французские министры и «пред- ставители народа», во Французский национальный банк, по­видимому, за- пустить руку не могли.

    Да кто же может в здравом уме и твердой памяти предложить про- тивоположную комбинацию? Другими словами, кликнут клич по всему европейскому Израилю: «Милостивые государи! Не будет ли вам угодно получить в ваше заведование экономиче- ское сердце России? Приходите к нам, составляйте акционер- ную компанию, получайте золотой фонд, печатайте бумажки и заведуйте нашим денежным обращением, то есть берите в полное владение с правом жизни и смерти: наше сельское хозяйство, фабричную и заводскую промышленности и нашу торговлю — словом, весь наш народный быт и труд во всех его видах. Государство от всего этого отрекается, ибо оно верит, что вы с этим лучше справитесь, чем оно само. Вы, конечно, на всем этом будете наживать, но ведь это дело торговое».

    В этих словах нет ни тени преувеличения. Читатель не- доумевает и спрашивает, какой смысл в этом приглашении ак- ционеров, в этом устранении правительства от самого центра государственного дела? Что дадут акционеры, управляющие Банком? Верно, есть же какая-нибудь идея в этом желании?

    Идея, несомненно, есть. Вот она: акционерный банк поста- вит народное денежное обращение в полную независимость от правительства. Но зачем же это нужно? А затем, чтобы мини- стру финансов в трудную для государства минуту не пришло искушение смешать источники собственно денежного обраще- ния с источниками бюджетными, другими словами, чтобы го- сударственная власть не могла ограбить подданных.

    По-видимому, даже предположить что-либо подобное уже есть своего рода безумие? Ничуть не бывало! Находятся на Руси органы и публицисты, которые хоть и не столь грубо открыто, но высказывают совершенно то же самое.

    Дело вот в чем. Существует Государственный Банк и ве- дает народным денежным обращением. Существует Государ- ственное Казначейство и ведает государственными прихода- ми и расходами. И там, и здесь суммы разные, и смешивать их невозможно, ибо все экономические отправления тотчас же придут в расстройство. Поэтому и ведется, например, та- кой счет: наличность Государственного Банка (собственная) такая-то. Кроме нее, имеются в Банке суммы, принадлежа- щие Государственному Казначейству такие-то. Представим себе, что вследствие неурожая или других условий подати задерживаются или государству предстоит экстренный рас- ход. Собственных сумм Государственного Казначейства мо- жет не хватить. В это время собственная наличность Банка может быть очень велика и лежать непроизводительно. Граф Канкрин, да и все почти русские министры финансов, кро- ме упорных доктринеров, делали следующее: они заимство- вали из банковой наличности и по мере поступления госу- дарственных доходов пополняли эту наличность. У графа Канкрина был в особенности неисправим один предрассудок: он как огня боялся займов и налогов, а потому предпочитал довольно грубо нарушать теорию и в бухгалтерском смысле допускал произвол, лишь бы не отягощать народ по купонам. Велось подобное хозяйство не год и не два, и Россия, только что разоренная Наполеоном и истощившая все силы на «спа- сение Европы», быстро поправилась и разбогатела.

    Нам говорят: этого нельзя! Если государственных дохо- дов не хватило или понадобился экстренный расход, делайте заем, то есть выпускайте процентные бумаги и платите по ку- понам податями. Не смейте заимствовать в свободной банко- вой наличности, не усложняйте счетов, не отступайте от уста- ва. А главное, не проявляйте ни государственной власти, ни государственного творчества! А так как здравомыслящий ми- нистр финансов и хороший хозяин не может этих позаимство- ваний не делать, то призвать евреев и сдать им Банк, другими словами, поставить их на страже против возможных злоупо- треблений органа, которому Верховная Власть поручила рас- поряжение государственным и народным хозяйством.

    Даже ученый секретарь Ученого Комитета догадался, что подобный порядок, безусловно необходимый при пар- ламентском режиме, совсем не подходит к самодержавной монархии. Предполагая, что подобное заимствование может сделаться не иначе, как по специальному Высочайшему пове- лению, оказывается, что необходимо звать евреев собственно затем, чтобы ограничить верховную власть в возможности дать подобное повеление.

    Вот по самому добросовестному толкованию идея акционерного Государственного Банка. Можно думать, что несмотря на все подходы и сладкие словеса представителей у нас евро- пейского мировоззрения и аппетитов мечтать об осуществлении чего-либо подобного просто-напросто глупо. Уж на что было бесшабашное по этой части время — конец пятидесятых годов. Но и тогда господа молодые финансисты не могли провести свою идею насчет обращения Государственного Банка в акционерный, и это учреждение так и осталось на ведомстве Министерства финансов, хотя и разграниченное (на бумаге) по своим оборотам от оборотов Государственного Казначейства.

    XVII

    Ясно, что при независимом от государства положении центрального органа денежного обращения государственной власти, вынуждаемой к каким-либо экстренным расходам, приходится либо возвышать налоги, либо закладывать эти на- логи, выпуская внутренний или иностранный заем. И в том, и в другом случае принцип остается тем же самым. Новый налог дает небольшие сравнительно суммы ежегодно; заем, сделан- ный сразу, погашается теми же налогами в будущем в течение известного числа лет.

    Никакого другого выхода нет, ибо парламентское го- сударство ничему другому не верит, кроме золота, и потому решительно не хочет и не может предоставить дело экономи- ческого творчества государству. Говорим про существующие государства буржуазно-либерального склада, против которых так яростно протестует социализм разных видов и оттенков. Чтό за государство создаст сам социализм, как удастся ему оформить государственное творчество, этого мы еще не вида- ли, да, вероятно, и не увидим, ибо социализм, еще не успев по- ложить первого камня в смысле положительном, уже выродил- ся, и совершенно логически, в анархизм, то есть в разрушение всего существующего с голой надеждой, что на развалинах вырастет само что-нибудь.

    Современное парламентарно-буржуазное государство все экономическое творчество отдает бирже, то есть предста- вительнице капитала. Самовластная биржа, обладая деньгами (не забудем, что деньги — концентрированный прежний труд и орудие труда будущего), естественным образом приобретает и полное господство над трудом во всех его видах.

    Правительство обращается в простого городового, на- блюдающего за порядком, а страна при биржевом режиме резко разделяется на два класса: правящие — представители капитала, или труда прежнего, в их руках сосредоточенного; правимые — представители труда настоящего или будущего, работающие только потому, что правящие, то есть капитали- сты, дают свой капитал в производство.

    И власть, и творчество, и действительное управление страной, и законодательство, и внешняя политика, и мировоз- зрение, и национальные идеалы — все это монополизуется од- ним правящим классом. Как Людовик XIV когда-то, так биржа теперь может сказать: «I’��a� — c’��� �o�» — и будет совер- шенно права, ибо, властвуя над трудом и заработком человека, нельзя вместе не властвовать и над его душой и над его bull���� d� vo�� вплоть до тех пор, пока озлобленный пролетарий, утра- тивший Бога истинного и не могущий уверовать в бога Мерку- рия, не начнет швырять своих директоров фабрик в бассейны с расплавленным стеклом...

    Но дело сейчас еще не в этом, а потому в эту область от- влекаться не будем. Нам хотелось показать, что коль скоро творчество отдано бирже, то и заработок от всего капита- ла идет целиком ей же как исключительно представительнице творческого начала и как властительнице и капитала, и труда.

    Поясним это на примере. Государство строит железную дорогу, как указано выше в статье «Русского дела», на вновь выпущенные знаки. Создается огромный заработок, ибо вызы- вается огромный труд. Капитал, оплодотворивший этот труд, не действительный, а мнимый, ибо бумажки представляют из себя пока простые квитки, расчетные знаки. Что изображает этот заработок? Как он распределился? Он распределился на началах политической экономии, по законам свободного спро- са и предложения. Но при этом, кроме заработка всех и каждо- го из участвовавших в работе, явилось еще некоторое реальное имущество, приносящее доход, и это имущество (если дорогу строила казна) принадлежит ей, то есть составляет предприни- мательную долю этого мнимого капитала, ставшего, однако, после постройки капиталом действительным.

    Чей это капитал? Кто его собственник? Очевидно, государство, то есть весь народ.

    На Западе, при власти биржи и золоте-деньгах, дело идет совсем иначе. Для постройки дороги биржа авансировала из- вестный свой готовый капитал, выговорив себе определен- ный процент. Труд произведен, дорога создалась, все зарабо- тали, но заработок распределился совсем иначе. Капиталист разменял трехпроцентную ренту, чтобы купить акцию новой железной дороги, и получает теперь, скажем, шесть процен- тов дивиденда, то есть стал вдвое богаче. Инженеры, строи- тели, подрядчики, получив свой заработок, купили на него (ту же проданную капиталистом) ренту, чернорабочие про- жили и прокормились (может быть, даже лучше, чем жили и кормились раньше, может быть, даже сберегли что-нибудь и снесли в «ca���� d’�pa�g��», но вообще остались в том же по- ложении, а государство осталось совершенно в стороне. Оно выиграло, может быть, лишь в смысле налогов, имея возмож- ность несколько обложить новую линию как новое чужое для него имущество.

    Понятна или нет основная, глубочайшая разница в обстановке предприятия, двигавших им силах и в его результатах?

    В первом случае заработки распределились совершенно равномерно между всеми трудящимися, а фактически обо- гатилось только государство, создав, то есть получив даром, недвижимый капитал, новую линию железной дороги, пусть приносящую на первое время и малый доход. Капиталисты остались здесь в стороне или участвовали косвенно и косвен- но же получили свою долю дохода1. Работал здесь в широком смысле труд, оплодотворенный мнимым капиталом, как бы уступившим свою долю вознаграждения государству, то есть предоставивший ему новый капитал реальный.

    Во втором случае заработки тоже распределились, но между трудом и готовым старым капиталом. Государство осталось в стороне. Продукт творчества пошел не ему, а ка- питалу, то есть бирже, удвоив богатства биржевых царей, как увидим позднее.

    Политическая экономия прекрасно разъясняет, как при возрастании капиталов сама собою уменьшается доля дохо- да капитала, как вследствие этого капитал становится живее, подвижнее и стремится все дальше и дальше продолжать твор- чество. Вообразим же себе, что эта работа капитала во имя са- моразвития и дальнейшей власти и преуспеяния совершается долго и продукты ее все усиливают самый капитал. Прибавим сюда, что при международном господстве золота известное племя или страна счастливее других работают в лице своих капиталистов. Страна может страшно разбогатеть, найти себе данников по всему лицу земли и поставить свой собственный труд в положение и обстановку весьма сносные2. Взглянем на Францию, какое колоссальное обилие накопленных капиталов! Пять миллиардов уплачены как пять рублей. Налицо четыре миллиона людей, живущих рентою, то есть пользующихся чужим трудом, кормящихся за счет итальянцев, и за счет еги- петских феллахов, и за счет своих собственных трудящихся и нищенствующих сограждан.

    Государство тоже, по-видимому, богато, ибо бюджет его огромен. Но все-таки у государства ничего своего, оно толь- ко собирает и расходует налоги, оно непричастно никакому творчеству и в случае потребности в экстренном государ- ственном расходе или опасности может только увеличивать налоги и делать займы, предварительно заручившись благоволением биржи.
    _____________________________________________
    1 Основав, например, новые предприятия, обусловленные новой линией.
    2 К несчастью, и этого нет. Биржа так жадна, капитал так бессердечен, что на- ряду с непомерными богатствами Ротшильдов и других пролетариат во Фран- ции, Англии, Германии и повсюду страшно беден и фактически голодает.

    Самодержавная государственная власть в экономически самодовлеющей стране, действуя при помощи бумажных де- нег, имеет источники своего собственного богатства, и это богатство сосредоточено не в руках одного из государственно- экономических классов (капиталисты, рантьеры), а является в полном смысле мирским, народным или, вернее, всенародным, ибо государство есть внешнее выражение народа. Богатство это, выражающееся не в золоте, а в мирских, государственных имуществах, дающих определенный доход, или в известном количестве запаса труда (см. ниже), может безгранично при- умножаться, совершенно так же, как приумножаются частные капиталы у правящих классов государства парламентарного. И это государство не будет носить ни малейшего западно- социалистического оттенка, вернее, ходячие социальные воз- зрения окажутся к нему вовсе неприложимыми.

    Социализм, ра- тующий против исключительных прав капитала, ради таких же исключительных прав труда, то есть желающий заменить де- спотизм капитала деспотизмом труда, логически не может кончить ничем иным, кроме разрушения всего государственно- общественного строя или невинными, но совершенно вздор- ными фантазиями, вроде Беллами, обратившего свободную Америку в колоссальные арестантские роты посредством неиз- бежной государственной регламентации труда в его мельчай- ших подробностях («всеобщая трудовая повинность» Беллами есть нечто столь принципиально чудовищное, что перед нею побледнеют и каторжные работы). Самодержавное государ- ство, основанное на начале доверия к верховной власти, разу- мно пользуясь указанными выше мнимыми капиталами, воз- можными только при бумажных деньгах, способно явить идеал личной и экономической свободы. Услуги мнимого капитала представляют отнюдь не нарушение прав капиталов реальных, но устранение их несправедливой монополии, низложение их с того престола, который они себе создают на бирже, развен- чание золотого тельца, в парламентарном государстве захватившего державу и скипетр совершенно открыто, у нас тайно посягающего на прерогативы самодержавной власти.

    От капитала не отнимется ни возможность промыш- ленного творчества, ни возможность нормального роста. Но ему отводится для этого область частной предприимчиво- сти, все же государственное творчество и всю общественную власть (ныне захваченную капиталом, а в социальных теори- ях — трудом) государство оставляет за собой.

    Вместе с государственным творчеством государство оставляет себе и создание государственных самостоятель- ных доходов, основанных не на одной лишь раскладке податей. Такое государство никогда не встретится с необходимостью делать займы и выпускать процентные бумаги, ибо несколько мирных лет позволят скопиться колоссальным запасным капи- талам с избытком, достаточным для любого черного дня.

    Нам кажется, что этим совершенно доказан и шестой из поставленных в начале этого исследования тезисов, именно:
    При системе финансов, основанной на абсолютных день- гах, находящихся вполне в распоряжении центрального госу- дарственного учреждения, ведающего денежным обращени- ем, господство биржи в стране становится невозможным и безвозвратно гибнет всякая спекуляция и ростовщичество.

    Просим прощения у читателя, которому кое-что может показаться неясным или недоговоренным. Все высказанное здесь выяснится ярче и рельефнее при рассмотрении следую- щего тезиса — о замене хищных биржевых инстинктов здра- вой государственной экономической политикой, к которому и переходим.

    XVIII

    Тезис этот таков:
    Место хищных биржевых инстинктов заступает го- сударственная экономическая политика, сама становящаяся добросовестным и бескорыстным посредником между тру- дом, знанием и капиталом.

    Этот закон является последовательным логическим вы- водом из всего предыдущего. При золоте в качестве денег и его суррогатах — банковых билетах — правительство со- вершенно устраняется от государственно-экономического творчества и становится простым органом правящего клас- са, то есть капиталистов, рантьеров, властвующих в стране. Центр, святилище этого класса — биржа, в руках которой само собою сосредоточивается творчество. Основой, фун- даментом этого творчества являются капиталы, народные сбережения, сосредоточенные в руках правящего класса и отчасти классов трудящихся, стоящих посредине между на- стоящими рантьерами, вовсе не трудящимися, и настоящи- ми пролетариями, вовсе не скопившими сбережений. Такими типами будут, например, какой-нибудь парижский извозчик, выезжающий ежедневно на работу, но уже имеющий капитал в 5—10 тыс. франков, или привратница, заведующая домом и ежедневно откладывающая известный доход на приобрете- ние ренты или других ценных бумаг.



    Как действует биржа с этими капиталами?

    При изобилии сбережений в руках рантьеров и полуран- тьеров естественный нормальный доход капитала сам собой понижается. Вернейшее помещение денег — государственная рента, но маленькому капиталисту она приносит слишком мало. Самостоятельного дела он начать не может (при боль- шом риске и труде оно обещает иногда меньше, чем текущий заработок в чужом предприятии), но увеличить свой капитал или доход всегда рад. При малейшей возможности или дове- рии маленький рантье всегда готов часть своих сбережений вынуть из государственной ренты (они перейдет к новому образующемуся рантье, менее капитальному) и поместить в различные «�u����», �g�p�����», «�o�g�o��» и другие инозем- ные государственные бумаги, дающие больший доход. Более подвижный и смелый или более сведущий и капитальный буржуа способен некоторую часть своего капитала доверить и какой-нибудь панамской компании, сулящей громадные ди- виденды, особенно если во главе дела стоит такая известная личность, как Фердинанд Лессепс. Рантьеров и свободных, ищущих применения капиталов, — изобилие. Центр, куда все это стремится, где основывают все дела и устанавливает- ся расценка всевозможных предприятий, — биржа. На бирже сейчас же сама собою возникает биржевая игра, имеющая две основных стадии: во-первых, действительные перемещения капитала, действительные покупки и продажи. У меня была рента, я ее продал и купил акции ��éd�� Mob�l��� или ��p�u�� �g�p����, во-вторых, игра в собственном смысле, когда я, ни- чего не продавая и не покупая, а лишь делая фиктивные сдел- ки, держу, так сказать, пари, что такая-то бумага повысится или понизится, и в известные сроки получаю выигрыш или плачу проигрыш — разницу в курсе.

    Эта биржевая игра, идущая, очевидно, внутри только правящего экономического класса рантьеров (и в малой сте- пени полурантьеров), но непосредственно отражающаяся на сбережениях всей страны, имеет в основании одну идею: бы- строе обогащение более сильных и ловких капиталистов на счет менее сильных и более наивных их собратий, а, главным образом, на счет трудящихся полурантьеров. Выигрывает в этой игре тот, кому удастся наверно предугадать или преду- знать политическое обстоятельство, имеющее поднять или уронить данную бумагу. Если я случайно узнаю раньше дру- гих, что через две недели Россия объявит войну Турции и что, следовательно, курс на русские бумаги сильно падет, я смело могу идти на биржу и все свое состояние поставить в про- дажу русских фондов, которых у меня вовсе и нет налицо. Я продаю, то есть обязуюсь доставить через месяц такое-то количество русских бумаг по 98 за 100. Через месяц эти бу- маги упадут до 68 и при ликвидации я получу чистого дохода 30 копеек на рубль; мне всегда возможно их доставить, ибо я тогда куплю их по этой цене и сдам. Но этого вовсе не тре- буется; сделка, как известно заранее, была чисто фиктивная и шла только на разницу.

    Итак, я выиграл. Кто же проиграл? Проиграл тот, кто по незнанию того, что я знаю, купил мои «�u����». Это мог быть и крупный биржевой игрок, но прежде всего это те мелкие рантьеры и полурантьеры, которые часть своих сбережений стараются поместить выгоднее, чем в сухую и малодоходную ренту. Они хотя и не играли, но упавшие бумаги лишили их ча- сти их капитала. Совершенно то же и Панама, только послож- нее. Биржевые спекулянты, опять же более сильные и знающие (что компания должна лопнуть), сначала употребили все меры, чтобы поднять, раздуть курс акций, наградили в розницу эти- ми акциями («разместили») множество рантьеров и полуран- тьеров (на каждого понемногу, ибо это тоже народ осторожный и поместит сюда только часть своего капитала), затем сделали крах, сыграли на понижение и 600 миллионов франков поло- жили себе в карман. Вся Франция закричала: «Nou� �o���� volé�», но тот же извозчик, у которого была одна акция, вчера стоившая 600 франков, а сегодня упавшая до 150, тот же кон- сьерж, потерявший 450 франков, не согласятся на радикальный переворот и на уничтожение биржи. Они будут через своего представителя в палате кричать: «A bu� l� ��������» и требовать суда над виновными, но в глубине души они уже помирились со своей потерей, потому что та же биржа, нагревшая их сегод- ня на 450 франков, раньше давала им хорошее увеличение их капиталов, будет давать и в будущем, ибо бумаг солидных и солидных дел все-таки больше, чем жульнических.

    Вот почему буржуазный строй не повалит и не захочет никогда повалить биржу и отлично помирится и с подкуп- ными газетами, и с подкупным парламентом, и с подкупны- ми министрами, что Франция и доказала на осенних выборах 1893 года. Как христианин, плохой или хороший, все же органи- чески, по душе своей, сын и член Церкви, так буржуа, рантьер (в государстве с золотой валютой) по душе своей сын и член биржи. И тот и другой могут возмущаться, бунтовать против своей матери, но порвать с ней совсем не могут. Христианин без Церкви начинает протестантизмом, впадает в атеизм и ло- гически кончает отчаянием нигилизма. Рантьер, порвавший с биржей, или пролетарий, не сделавшийся рантьером, то есть биржей извергнутый, начинает умеренным социалистическим протестом, попытками организовать труд, стачками, рабочими союзами, а так как это не ведет ни к чему, ибо биржа и силь- нее, и хитрее, то пролетарий логически кончает анархизмом и начинает в лице своих наиболее передовых и нетерпеливых действовать динамитом.

    XIX

    Итак, взглянем поглубже на биржевые процессы.

    В классе рантьеров идет упорная междоусобная борьба.

    В этой борьбе сильные и ловкие играют наверняка, об- стригая постепенно среднюю публику, но редко ее разоряя, ибо эта публика привыкла к осторожности.

    Среди этих сильных и ловких являются единицы, скопля- ющие чрезмерно большие капиталы. Они становятся настоя- щими царями биржи, а с ней и всей страны. Их капиталы вяжут такое огромное количество дел, предприятий, им так задолже- ны трудящиеся классы, и притом не в одной, а в разных стра- нах, от них в такой тесной зависимости миллионы рантьеров и полурантьеров, что эти люди являются великой политической силой, настоящими, некоронованными лишь, самодержцами, и притом экстерриториальными, ибо власть их простирается всюду, где работает их капитал. Они так связали свои личные интересы с интересами миллионов трудящихся и полурантье- ров, что ни одна государственная власть не смеет выступить с ними на борьбу во избежание страшных внутренних потрясе- ний, но должна служить им и поддерживать их. Уничтожить Ротшильда ни одно правительство в мире не может (кроме русского, пока оно его не пустило вырасти1 в России), ибо это было бы теперь разорение для многих граждан. Уничтожить Ротшильда может лишь анархия, когда от всего современного строя Запада не останется камня на камне.
    _____________________________________________
    1 Начало этого роста уже есть. Любопытный факт: в 1890—1892 годах вы- селяли из Москвы множество мелких, в большинстве безвредных, евреев­ ремесленников, а о Лазаре Полякове никто и не заикнулся. А еще недавно Самуил Поляков домогался баронства Российской Империи.

    Прибавим сюда: в Панамском деле, во всем этом грабе- же, Ротшильда, например, совсем не видно. Для него это дело и слишком мелко, и слишком несерьезно. Ему незачем прибе- гать ни к подкупу, ни к мелкому, сравнительно, грабежу. Его идеал — миродержавство, вполне серьезное и путем серьез- ных же средств. К его услугам все честные элементы Француз- ской республики. Его контора — Национальный французский банк, его уполномоченный, его личный секретарь — глава французского государства, его приказчики — министры, его серьезные операции на бирже приносят ему неизмеримо боль- ше, спокойнее и вернее, чем панамская, чисто карманная кра- жа. Ротшильд и... Панама! Фи!

    В этом-то и трагедия последнего слова биржевого цар- ства. Крадет краюшку хлеба глупый чертенок, Вельзевул вла- ствует. Вельзевул велик.

    Итак, вот стадии финансового развития золотого Запада:
    1) золото как деньги (первая власть евреев как ростовшиков);
    2) система банков и банковых билетов как заместителей золота (вторая власть евреев как банкиров и финансистов, на- чало их обогащения);
    3) процентные займы государств, царство биржи в стра- не (третья ступень власти евреев — ростовщичество государ- ственное и затем полное миродержавство).

    Общий дух всего движения: устранение мирского со- борного начала, выражающегося в государстве, от экономи- ческого творчества, устранение нравственного начала до- верия, торжество хищного человеческого «я», возведенного в догмат, полная потеря всякого нравственного критерия, борьба заведомо безнадежная, во имя нравственности услов- ной (�o�al� laugu� ou �épubl�ca���). В конце неизбежная анар- хия, разрушение и одичание, ибо и с другой стороны, в том отвергнутом наполовину мире, откуда могло бы явиться за- падному (латино-германскому) человечеству спасение, царит тот же Ротшильд в тиаре, исповедующий все то же «я» и все то же миродержавство, ненавистное сердцу еще больше, ибо деспотизм духовный неизмеримо тяжелее даже деспотизма экономического.

    Вот куда увлекло нас рассуждение об абсолютных день- гах и о процентных бумагах. Не жалеем об этом. Читатель не осудит нас, что, войдя в подробный анализ биржевой игры, основанной, главным образом, на существовании процентных бумаг, то есть собственной нищете государства, мы поневоле должны были сделать некоторые выводы в нравственной об- ласти, без которых невозможен и обстоятельный разбор эконо- мической творческой политики государства как полной проти- воположности власти и задачам биржи.

    На основании сказанного прошу досужего и любозна- тельного читателя, знакомого несколько с историей наших финансов, самостоятельно припомнить и оценить те явления в русской жизни, которые характеризуют пришествие к нам биржевика-еврея, и те голоса в печати, которые славословят западную финансовую систему с ее золотом, процентными займами и самодержавием биржи. Подобное размышление бу- дет небесполезно, и мы будем очень счастливы, если читатель уяснит себе, откуда все это веет, во что верует и чему служит. Да, к несчастью и русская православная почва в сильной сте- пени заражена миродержавными еврейскими идеалами. Очи- стить, скорее очистить надо эту почву (в нашем сознании, а затем и в жизни), и тогда только пышным цветом зацветут на ней русские идеалы.

    XX

    Переходим к восьмому и девятому положениям, изложенным так:
    8) При бумажных абсолютных деньгах является возмож- ность истинного государственного творчества и образования всенародных государственных запасных капиталов.
    9) При бумажных абсолютных деньгах роль частного ка- питала изменяется в смысле отнятия у него захватываемой им в биржево-золотых государствах власти.

    Основная разница между биржево-парламентским режи- мом и самодержавным государством с абсолютными деньгами, как уже мы видели, заключается в том, что в первой стране вся экономическая политика состоит в эгоистическом самоуправ- лении капитала посредством биржи, сполна подчинившего себе государство и, в свою очередь, подчинившегося несколь- ким биржевым царям, капиталы коих, безгранично приумно- жаясь, сковывают золотыми цепями труд не только данного народа, но и всех имеющих нужду в готовых капиталах, заим- ствующих их у этих биржевых царей.

    Во второй стадии экономическая государственная по- литика состоит (или должна состоять) в том, что весь на- родный мир в лице своей государственной власти вступает благожелательным посредником между трудом, знанием и капиталом, обеспечивает полную свободу каждому из них, но оставляет за собой власть удерживать эти экономиче- ские элементы в надлежащей гармонии, не давать неспра- ведливого преобладания какому-либо из них. Одновременно с этим государственная экономическая политика имеет целью, помогая наилучшей постановке и производительности тру- да, сбережению и накоплению частных капиталов, увеличи- вать всеми мерами достояние собственно государственное, то есть всенародное, мирское, имеющее значение запасного капитала на случай чрезвычайных государственных расходов или народных бедствий.

    Первая часть вопроса лежит, собственно, вне области де- нежного обращения, предмета нашего исследования. Поэтому о ней скажем вкратце: исключив из общественной жизни по- средством изъятия из обращения процентных бумаг биржу с ее игрой, государство тем самым раз навсегда лишает капитал экономического, политического и всякого иного преобладания, распускает армию рантьеров, развенчивает биржевых князей и царей и ставит свободный капитал лицом к лицу со свободным трудом, предоставляя им при посредстве государственных фи- нансовых учреждений (или помимо их) вступать в полюбовные сделки и равноправно обмениваться услугами, добросовестно вознаграждая третий экономический элемент — знание, слу- жащее им оплодотворяющей силой. Капитализму, то есть го- сподству капитала, здесь нет места, а потому нет места и его антитезе — социализму.

    Другая сторона вопроса лежит непосредственно в обла- сти государственного творчества и тесно связана с денежным обращением. На ней поэтому придется остановиться с боль- шим вниманием.

    У западного парламентарно-биржевого государства, кроме случайно уцелевших, как наследство старины, госу- дарственных земель и лесов, собственно говоря, нет никако- го мирского, всенародного имущества (морская и сухопутная оборона едва ли может считаться имуществом), а потому нет и никаких иных ресурсов, кроме некоторых регалий (напри- мер, монетная), монополий (например, почтовая, телеграфная, табачная) и налогов разнообразного вида и характера. При вся- ком поэтому чрезвычайном расходе приходится пользовать- ся или специальным, если есть таковой, военным фондом (в случае войны), или устанавливать новые налоги, или делать займы, то есть закладывать налоги будущие, внося в будущие бюджеты проценты и погашения по займам. Других ресурсов у этого государства нет никаких, потому что нет никакого творчества, потому не может быть и другого исхода, в случае крайности, как займы или новые налоги.

    У государства самодержавного, уничтожившего биржу, усвоившего абсолютные деньги и работающего при помощи системы ссуд и вкладов как посредник и системы государ- ственных предприятий при помощи мнимых капиталов, как инициатор, — останется в качестве своей государственной или, что то же самое, всенародной, мирской собственности вся та доля прироста и образования капиталов, которую у пар- ламентарного государства отнимает биржа для образования ротшильдовских богатств.

    Поясним это примером.

    Представим себе, что страховое дело монополизировано государством. Это и практически давно пора было сделать, тем более что у нас есть блестящий пример государственно- го страхования в Царстве Польском. Получается огромное облегчение для страхователей вследствие удешевления ад- министрации, устранения необходимости заграничных пере- страхований, и у государства остается весь тот доход, который в настоящее время идет акционерам русским и заграничным (по перестрахованию). По самой малой оценке этот доход не ниже десяти–пятнадцати миллионов (цифр под руками у нас, к сожалению, нет).

    Далее. Вернемся к примеру железной дороги, выстроен- ной на мнимый капитал, то есть на выпущенные знаки. Знаки эти усилили в необходимой степени народное обращение, и жечь их не приходится. Дорога — собственность государства, и весь остаток дохода за расходами эксплуатации — чистый доход государства. Кому шел раньше этот доход? Акционе- рам, давшим свои готовые капиталы. Кто стоял над акционе- рами, ощипывая избытки их доходов путем биржевой игры? Господа X, Y, Z, маленькие доморощенные Ротшильды, знав- шие ходы в «сферы» и умевшие узнавать то, чего не знала в данный момент биржа.

    Подводя итог всей операции, мы увидим, что государство 1) устранило акционерное, всегда своекорыстное предприятие, побудив акционеров искать по- мещения своих денег, тихого и нерискованного, во вкладах;
    2) лишило наживы спекулятивный элемент на бирже;
    3) пара- лизовало образование миллионов у какого-нибудь Полякова, переведя эти миллионы во всенародное, мирское достояние, в государственный запасный капитал.

    Третий пример: где-нибудь на Мурманском берегу от- крыты серебряно-свинцовые месторождения. Трое солидных горных инженеров, составив товарищество, просят у прави- тельства ссуду на эксплуатацию этих рудников. Дело совсем новое, оплодотворяется спавший доселе труд, следовательно, мнимый капитал вполне у места. Дается ссуда из вновь выпу- щенных кредитных билетов (или из вкладов, ибо вклады при оживлении дел и требовании на них пополнятся всегда вновь выпущенными знаками). Устанавливается процент и погашение или предприниматели признаются государственными арендаторами. И в том, и в другом случае то, что в политиче- ской экономии называется «долею барышей капитала», оста- лось государственным всенародным достоянием.

    Никто не помешает тем же инженерам воспользоваться услугами не мнимого, а настоящего, реального частного ка- питала и войти с ним в добровольную сделку. Разница будет лишь в том, что частный капитал более склонен бояться ри- ска, ибо у его владельца нет охоты лично ехать на Мурман и нет тех средств контроля, какими располагает государство. Кроме того, мнимый капитал удовольствуется гораздо мень- шим, ибо ему важен не столько размер дохода, сколько про- буждение спавшего народного труда и дальнейшая всенарод- ная польза от дела.

    Таким образом, мнимые капиталы, пускаемые в оборот государством, и реальные, то есть частные, капиталы будут работать параллельно, не мешая друг другу, и в этом именно и будет заключаться здравая и справедливая экономическая политика. Они не будут мешать друг другу, ибо их цели со- вершенно различны. Государству важно оживить и улучшить народный труд и создать новое имущество, которое может давать доход хотя бы лишь в отдаленном будущем: государ- ству есть время ждать. Частному капиталу важно заработать немедленно, то есть получить больше, чем ему платят на вкла- де. Ясно, что первые капиталы экономическая политика на- правит хотя и на малодоходные, но государственно-полезные дела, вторые пойдут на дела, государству безразличные, но более доходные. Элеваторы, порты, железные дороги, первые (в каком-либо деле) фабрики будут строиться на мнимые ка- питалы, то есть или прямо государством, или при поощре- нии со стороны государства; подгородные конки, подъездные пути, сельское хозяйство, фабрики, заводы, мастерские будут оборачивать капиталы реальные.

    Если мы только представим себе мысленно, какое огромное количество народного труда в России может быть быстро вызвано вот этими мнимыми капиталами, мы легко поймем, как быстро, даже при крайнем бескорыстии госу- дарства, скопятся в его руках огромные запасные средства. Вспомним, что наш стомиллионный народ полгода сидит без дела, а остальные полгода, кое-как ковыряя землю, едва-едва вырабатывает себе годовое пропитание. Вспомним, как выко- лачивают из него ничтожные, сравнительно, налоги! Вспом- ним, как ничтожно его потребление и обмен по его совершен- ной нищете, и мы поймем, что, примись этот народ работать как следует (а он, как мы видели, не может, ибо нет инстру- мента — денег, ибо деньги спрятаны в процентные бумаги и акции), та доля, которая будет падать на мнимые капиталы, ссужаемые государством, быстро станет выражаться в сот- нях миллионов рублей.

    Чтобы выразить в одной формуле роль здесь экономической политики государства, скажем так:
    Государство не отнимет у частного капиталиста, ищу- щего производительного помещения своих капиталов, ничего, кроме власти, которую на Западе создает капитал и передает бирже. Оно ограничит затем у капитала всякую возможность хищной, спекулятивной наживы, не даст возможности возник- нуть Ротшильду и на место его хищных капиталов, ищущих миродержавства, выставив в балансе свои собственные запас- ные средства, переведет в христианскую мирскую собствен- ность всей православной Руси величины, соответственные тому или части того, что грабят у западного человечества ев- реи и на чем они же основывают свою над ним так непомерно растущую безнравственную и погибельную власть.

    Вот тут-то, размотав этот несчастный клубок до конца, мы и увидим, что эти колоссальные собственные запасные средства государства не только позволят совсем обойтись без всяких займов и процентных бумаг, но по мере своего роста да- дут возможность государству, несмотря на постоянное возрас- тание своего бюджета, приняться за постепенное облегчение существующей податной тягости.

    Да, вот одна из великих задач, совершенно не разрешимых при золоте и господстве биржи, и наоборот, очень легко разрешимая при творческой государственности, усвоившей абсолютно-денежное обращение! Налоги, составляющие го- сударственный бюджет, представляют всенародную складку для произведения необходимых государственных расходов. Образованием собственных, то есть безличных, всенародных источников дохода можно заменить известную часть этих прямых сборов, падающих лично на граждан или на их лич- ные имущества. В научном отношении неважно, какая имен- но доля налогов будет замещена собственными доходными источниками государства, важно установление принципа, указание пути к этому возможному замещению. А принцип этот, думается нам, установлен довольно твердо и выражает- ся в нашем десятом тезисе.

    При государственном творчестве и запасах является совершенно иной взгляд как на налоги, так и на систему та- моженную.

    Относительно последней, о которой мы еще не упоминали в нашем исследовании, пока можно сказать, что она изменится в смысле ее подвижности, как органическая часть централь- ного денежного учреждения. Коль скоро государство возьмет в свои руки истинное управление денежным абсолютным обра- щением и создаст для этого соответствующие органы, в его ру- ках очутится сама собой монопольная торговля драгоценными металлами, являющимися орудием расчета международного. Другими словами, этот центральный государственный орган будет устанавливать курс на золото.

    Коль скоро это достигнуто, всякий таможенный тариф теряет значение. Объявлением курса можно ежедневно регу- лировать привоз и вывоз товаров, и это установление курса в руках твердой национальной политики будет оружием неизме- римо более острым и гибким, чем тяжеловесный и малопод- вижный таможенный тариф.

    Подробно исследовать этот частный вопрос денежной системы здесь не место, и мы надеемся вернуться к нему со временем, когда придется подвергнуть анализу дальнейшие выводы и последствия, проистекающие из нашей истории.

    XXI

    Нам остается рассмотреть теперь последние вопросы, составляющие органическую часть исследуемой нами денеж- ной системы.

    Необходимо, во-первых, указать, в каком виде должны находиться те запасные средства государства, которые пред- ставляют мирское всенародное имущество, которые служат фондом на разные экстренные расходы, являющиеся в госу- дарственной жизни, и не только позволяют вовсе не прибегать к займам, но, наоборот, постепенно возрастая, дают возмож- ность постепенно убавлять прямую податную тягость народа.

    При золотой валюте такого рода запасные средства госу- дарства могут составлять, главным образом, вернее, единствен- но, в запасах золота в кладовых национального банка. Земли, леса и всякое другое имущество нетворческому государству совсем не нужны или бесполезны, ибо биржевой режим совер- шенно последовательно противится всякой государственной собственности. Государству, изображающему только внешний порядок, нечего делать с недвижимыми имуществами, кото- рыми биржа распорядится гораздо лучше, которые она сумеет двадцать раз перебросить из рук в руки, сделав их предметом разнообразнейших спекуляций. Такое государство, даже полу- чив недвижимость, должно стремиться поскорее от нее изба- виться как от чего-то, его роли явно не соответствующего.

    Да и самый золотой фонд может быть нужен только для двух целей: для обеспечения денежного обращения, и в этом смысле он опять же принадлежит не государству, а выделенно- му из него национальному банку, и для военных целей. Только последний фонд, совершенно особый, и может в строгом смыс- ле считаться запасным государственным капиталом.

    Государство, работающее при системе абсолютных де- нег, очевидно, никакого запасного капитала в денежных зна- ках иметь не может. Оно выше денег, оно творит их само, и, следовательно, оно не может ни считать бумажки капиталом, ни помещать в них что бы то ни было. Бумажки для такого государства в лице его государственного ли казначейства или центрального Государственного Банка суть мнимые величины, инструмент расчета, но никак не деньги. Бумажный рубль рож- дается в момент перехода из рук государства в руки подданно- го и умирает, войдя обратно в государственную кассу. Там, в этой кассе, это костяшки на счетах, это квитки, обернувшиеся в хозяйстве, марки в булочной Филиппова. Там важно иметь этим рублям строжайший учет, но полагать в них какую-то внутреннюю силу — нелепо.

    Но если запасы государства не могут быть в деньгах, то считаться они все же не могут иначе, как на деньги.

    Золото в качестве запасного фонда тоже может иметь лишь значение крайне ограниченное, и притом условное. Зо- лото есть товар, без которого во внутренних сделках и тор- говле страна может почти вовсе обойтись (предметы роско- ши в трудную минуту для народа теряют значение, остается только потребность в хлористом золоте для фотографии и, кажется, для медицины). Необходимость в золоте является только при необходимости покупать что-либо у иностранцев, и то только тогда, когда обмен с ними товаров дает баланс не в нашу пользу. Для страны, экономически самодовлеющей, то есть имеющей все продукты, ей нужные, внутри своих гра- ниц, такой надобности вовсе не представится при некоторой предусмотрительности. Для России, в частности, потребу- ется очень немногое. Подробный разбор этого любопытного вопроса читатель найдет в нашей книге «Деревенские мысли о нашем государственном хозяйстве» в главе «Война и кре- дитный рубль», где в свое время мы обстоятельно разобрали, какие пустяки нужны нам из-за границы, и прямо отрицали необходимость золота для войны. Если, говорили мы, война победоносна и идет на неприятельской территории, мы по- сылаем свой хлеб, а все остальное берем путем реквизиций у побежденных.

    Если война менее счастлива и идет в наших границах, мы опять же кормим армию своим хлебом, а за остальное, ей нужное, платим кредитными знаками, учиты- ваемыми впоследствии. Только современное наше неустройство ставит нас в зависимость от иностранцев, например, от- части в оружии, в селитре, в свинце. Чтобы заготовить все это и иметь возможность дальше покупать во время войны, мы должны иметь некоторый запас золота, то есть международ- ных денег. Золото же это может быть добыто как из собствен- ных рудников, так и из-за границы, накопляясь постепенно в руках казны как избыток платежей иностранцев нам против наших платежей им1; или, наконец, если война застанет ма- лый военный фонд как заем у них, который, во всяком случае, из первых же свободных количеств золота или иных продук- тов должен быть впоследствии погашен.

    Чтобы определить характер запасных средств государ- ства, необходимо рассмотреть, для чего эти запасные сред- ства могут быть нужны. Про войну мы уже говорили. Оста- ются: внутренние народные бедствия, как неурожай, разного рода стихийные несчастья, эпидемии, эпизоотии и т. п.; госу- дарственные предприятия, имеющие не столько творческий (производительный), сколько оборонительный характер (на- пример, лесонасаждение, борьба с обмелением рек и т. п.). На- конец, весьма важное значение запасных средств: расширение государственных расходов, то есть рост расходной росписи и постепенное уменьшение податной тяготы населения.

    Из внутренних бедствий самое страшное — неуро- жай. Разумеется, дело идет здесь только о хлебе на продо- вольствие и на семена. Ясно, что единственный фонд здесь государственные хлебные запасы. Неурожай и громадный подъем цен в 1891 году выяснили вполне этот вопрос. Мысль П.П. Зубова2, васильского предводителя дворянства, — вот прекрасная организация дела. Добавим сюда, что внутренняя торговля хлебом должна быть свободна, а весь вывоз дол- жен составлять монополию правительства, которое может �� g�a�d торговать, совершенно не поддаваясь давлению любой европейской биржи, а наоборот, производя само могуще- ственное давление на хлебных потребителей.
    _____________________________________________
    1 Просим читателя не забывать, что это рассуждение относится к теоретиче- ской, научной стороне вопроса. Мы совсем игнорируем нынешнее запутанное наше финансовое положение и нашу задолженность. Этот вопрос особый.
    2 См. С. Ф. Шарапов. Сочинения. Т. II: «Из разговора с П.П. Зубовым».

    В случае вой- ны правительственные хлебные запасы окажутся поистине благодетельными и чрезвычайно упростят и удешевят про- довольствие армии. В мирное время только при посредстве массовых покупок правительством хлеба в свои элеваторы и можно поддержать, где нужно, цены, ставящие сельского хозяина иногда в критическое положение. Более подробные объяснения в нашу программу пока не входят1. Борьба с эпидемиями и эпизоотиями по их преимуще- ственно местному характеру является вопросом до некоторой степени спорным: государственное ли это в экономическом смысле дело? Не достаточно ли для государства иметь лишь распоряжение и руководство в этой борьбе, возлагая все рас- ходы на органы местного самоуправления и их запасные сред- ства? Но, если бы государству и пришлось уделить на это собственные свои средства, то самое рациональное заимство- вание их из кассовой наличности вкладов, не включая вовсе в роспись, а возвращая вновь на вклад из образующихся свобод- ных средств, то есть их будущих сверхсметных доходов. Совершенно то же и при всяком ином государственном чрезвычайном расходе, хотя и вызывающем некоторый на- родный труд, но не рождающем его, а только претворяющим труд готовый. Спасение реки от обмеления ничего не создаст вновь, а только поддержит существующее, и те же рабочие руки, может быть, с еще большей пользой были бы заняты на другом деле. Здесь народный труд не только не оплодот- воряется, но, пожалуй, даже тратится непроизводительно, по нужде, расходуется из запаса, а потому мнимые капиталы никакого приложения иметь не могут. Ясно, что этот запас только и может быть в том же виде, что и запас всякого иного рода частного труда (капитал — концентрированный труд), то есть во вкладах в центральном учреждении народ- ного хозяйства.
    _____________________________________________
    1 Министерство финансов, в видах помощи сельскому хозяйству, начало эту операцию в 1895 году, но на основаниях довольно шатких.

    Труд, потребный в этом случае правительству, угнетает до известной степени частный труд на рынке, и это математически точно выражается в угнетении коммер- ческой операции казны, коммерческих операций частных лиц в учреждении, ведающем вкладами и ссудами.

    Поэтому и эта часть государственного запасного капита- ла не может быть помещена ни в чем ином, как во вкладах. Соответственное учреждение окажется здесь истинным регу- лятором, с точностью указывающим взаимное соотношение капитала и труда государственного, мирского с капиталами и трудом частных лиц. В этом соотношении и будет лежать истинный государственный запас специального назначения.

    Поясним это примером.

    Десять лет подряд правительство, допустим, вносило на вклады, ставя в свою смету, скажем, по 3 миллиона рублей на улучшение рек. Образовался фонд в 30 миллионов рублей. В данном году эта сумма вынута и истрачена на реки. Ника- ких замешательств в денежном обращении не произошло, ибо выем этих денег отразился на денежном обращении как раз настолько, насколько отвлечение на реки массы рук отрази- лось на промышленности и земледелии. Иначе и быть не может, ибо при системе ссуд и вкладов все денежное обращение явля- ется точнейшим отражением явлений жизни, то есть относи- тельного положения в данную минуту труда и капитала.

    Таким образом, и самая идея государственного запаса или запасного капитала в остальной его части, то есть кроме золотого фонда и хлеба, сводится на запас труда, выражаемого в тех же денежных, то есть ценовых единицах, в которых вы- ражается труд и запасы труда, то есть капиталы у всех граждан государства. Другими словами, пока государство оплодотво- ряет труд, оно выдает под него авансы, то есть печатает знаки, но имея дело с запасом труда готового, оно становится в ряд со всеми отдельными гражданами и хозяйничает, как и они, меряя на ту же единицу и проходя сквозь тот же регулятор.

    Как и они, государство, вооруженное лишь колоссаль- ным творчеством, непрерывно богатеет, то есть располагает все большим количеством продукта и запасного труда. Как и частный капиталист, оно быстро переходит за ту черту, где даже роскошная жизнь не поглощает всех доходов. Капи- талист продолжает богатеть, или начинает дарить свои из- лишки согражданам1, или, наконец, начинает давить своим капиталом, создавать свою власть и миродержавство, если есть для этого орудие — биржа (например, Ротшильды). Го- сударство, изображающее всенародный мир, начинает равно- мерно облегчать податную тяжесть своих граждан, убавляя или вовсе отменяя некоторые налоги (Соединенные Штаты). По существу, это один и тот же процесс, регулируемый нравственным началом, коего применение чрезвычайно облегча- ется основанными на чисто нравственном же начале абсо- лютными деньгами.
    _____________________________________________
    1 Любопытный вывод этот осуществляется иногда раньше, чем для него вполне настало время. Возьмем, например, наших Третьяковых, дав- ших России прекрасную национальную галерею. Возьмем американцев: Лика, давшего средства на постройку великолепной обсерватории, или Станфорда­старшего, основавшего богатейший в мире университет на Пало Альто в Калифорнии. Не много нужно просвещения и патриотизма, чтобы делать даже огромные пожертвования на пользу своей родины, если богачу некуда иначе девать свои деньги и если не строить обсерваторий и картинных галерей, то кроме битья дорогих зеркал и посуды ровно ничего не придумаешь.

    XXII

    Чтобы закончить настоящее исследование, нам остается выразить в кратких чертах ту экономическую политику, ко- торая, будучи основана на абсолютно-денежном обращении, может создать наилучшие материальные условия для стра- ны, установив истинно свободные и справедливые отношения между тремя основными экономическими элементами: трудом, Когда посредством системы абсолютных денег у капитала будет отня- та всякая политическая власть, миллионеру в самом деле ничего иного не останется, как то или другое меценатство, и здесь он будет вне конкуренции с государством; тогда быстрое обогащение единиц станет для страны поис- тине благодеянием, а для самих богачей — высшей нравственной наградой за их предыдущий труд в виде возможности делать высшее добро, не всег- да доступное монархам.

    Капиталом и знанием и представив государству как всю подобающую ему (на Западе узурпированную капиталом) власть, так и подобающее ему творчество вместе с его результатом — собственными, то есть мирскими, всенародными средствами.

    Прежде всего эта экономическая политика должна на основании изложенных начал установить сеть учреждений, соответствующих абсолютным деньгам. В основу этих учреж- дений должен быть положен принцип строгого разделения хо- зяйства собственно государственного (расходы управления, просвещения, обороны, суда и пр. — словом, расходы по ро- списи) от хозяйства народного, оживляют и денежное обраще- ние, народный кредит или в широком смысле управление на- родными капиталами и трудом.

    Сеть учреждений поэтому расположится так:
    Наверху отдельно стоящее учреждение, ведающее госу- дарственной росписью, то есть расходами и приходами госу- дарства, а также его собственными капиталами и доходами, являющимися долей государства как результатом опло- дотворенного народного труда. Это будет в строгом смысле Державная Казна, соответствующая в принятой у нас терми- нологии части Министерства финансов, Государственному Казначейству.

    Рядом в совершенной независимости от первого учреж- дение, ведающее денежным обращением, народным кредитом и денежной частью всенародных государственных предприя- тий. Это будет Большая Казна, или по современной термино- логии — Государственный Банк.

    Внизу, в областях (губерниях) и уездах, должны быть Приказы Большой Казны (отделения Государственного Банка первого и второго разрядов, слитые вместе с уездными и гу- бернскими казначействами). Сеть этих учреждений должна быть одна, несмотря на одновременные их операции с част- ными и государственными суммами. Так как счет ведется на одинаковую единицу и движение денег одинаковое, то ника- кого затруднения в счетоводстве быть не может, а между тем при подобном единстве Большая Казна может в любую минуту с величайшей точностью иметь все данные как об общем денежном обращении, так и о специальном состоянии счетов Державной Казны.

    Главная задача Большой Казны — управление денежным обращением посредством приема повсюду во всех своих при- казах вкладов, выдачи повсюду же ссуд, установление повсю- ду земледельческого, торгового и промышленного кредита, а также и посредством выпуска в обращение и уничтожения из- лишних денежных знаков.

    При таких условиях всевозможные частные и обществен- ные или акционерные банки становятся совершенной анома- лией и не потому, между прочим, чтобы государство стало их преследовать или закрывать, а по невозможности конкуриро- вать с совершенно бескорыстным государственным кредитом, довольствующимся самым небольшим чистым доходом в за- пасные средства государства. Для частного кредита останется лишь одна форма при известных условиях, может быть, еще более выгодная — это общества взаимного кредита.

    Кредит государственный уже потому исключит кредит частный, понудит, так сказать, частный капитал пройти сквозь вклады, что в местных приказах примут живое и деятельное участие (оформленное весьма широко уставом) всевозможные самоуправляющиеся местные земские, городские, сословные, торговые и промышленные учреждения и частные союзы и общества. Даже самое установление ссудного и вкладного про- центов будет принадлежать местным приказам с ведома и со- гласия, разумеется, центрального учреждения.

    Такова схема организации денежного обращения, в тес- ной связи с которой будет и экономическая политика государ- ства, уже обрисованная в общих чертах в предыдущих главах и здесь лишь кратко формулируемая.

    Эта экономическая политика, во-первых, должна пробуж- дать народный труд и улучшать формы существующего. До- стижимо это посредством как мнимых, так и реальных капита- лов, создавая на тех и других льготный, простой и доступный всякому трудящемуся кредит. При всем разнообразии его форм преобладающими типами будут: кредит земледельческий, ипо- течный и мелиоративный — долгосрочный, с неизменным на долгое время ссудным процентом. Соответственно этому кре- диту имеются и капиталы, ищущие особенно долгого, иногда вечного и прочного помещения. Таковы капиталы различных учреждений, по своему нравственно верному и неподвижному характеру как раз отвечающие прочному и взаимному ипотеч- ному кредиту. Кредит земледельческий и промышленный обо- ротный, с более короткими сроками, чем ипотечный, но все еще с долгими сроками, дающий возможность выдерживать на складе запасы произведений и товаров. Ему соответствуют и менее долгосрочные вклады, представляющие капиталы част- ных лиц или запасные капиталы общественных учреждений, союзов, промышленных предприятий.

    Наконец, кредит торговый, учетный, с краткими сро- ками. Ему соответствуют и краткосрочные вклады, или те- кущие счета.

    Включение уездов в сеть учреждений Большой Казны даст полную возможность развивать и сельский кредит, ожи- вить множество небольших крестьянских и владельческих предприятий и создать столь необходимую зимнюю работу русскому народу. Пусть всякое крестьянское товарищество, всякий отдельный крестьянин или сельский мир имеют пра- во кредитоваться и долгосрочно, и краткосрочно при гаран- тии в смысле солидности начинания, хотя бы на самые малые суммы, и пусть не возражают, что этот вид кредита потребует чрезвычайно сложной бухгалтерии в уездном приказе и боль- шого персонала. Если бы нынешние уездные казначейства с одним казначеем-бухгалтером и двумя-тремя писарями, ни- чего иного не знающими, как выдавать жалованье, оплачи- вать купоны и принимать налоги от старост и старшин, обра- тились в огромные палаты с многочисленными отделениями и множеством служащих, это означало бы только, что уезд делает огромные обороты, что он живет. Очень возможно, что практика вызовет вскоре и новые, еще более мелкие учреж- дения, подведомственные Большой Казне, — кредитные учреждения приходские, когда же станет, наконец, приход, а не бумажная волость низшей административно-земской еди- ницей?! Но это уже частности.

    Возвращаемся к экономической политике. В области денежного обращения ее вторая формула: увеличивать соб- ственные средства государства, то есть капиталы и запа- сы всенародные. Центральным органом здесь является также Большая Казна, эти капиталы создающая и управляющая их обращением, и займет Державная Казна, их расходующая вместе с теми средствами, которые собираются с народа на расходы государственные.

    Мы уже достаточно выяснили, кажется, способ и усло- вия образования и помещения государственных запасных ка- питалов. Здесь может идти речь только о счетоводстве и об операциях с ними Большой Казны. Капиталы эти будут, оче- видно, на вкладах наравне со всякими другими обществен- ными и частными капиталами, но в банковой деятельности учреждения их значение ввиду несколько особого их харак- тера будет иное. Запасы народного труда, в них выраженные, в общих оборотах казны будут тем же, чем балласт на кораб- ле; при усиленной нагрузке излишний балласт снимается, но он же необходимо увеличивается при нагрузке малой, дабы придать судну надлежащую осадку и, следовательно, надле- жащую устойчивость.

    Переводя этот пример на формы государственного хо- зяйства, его можно выразить так: государственные запасные капиталы, выражающие концентрированный народный труд в распоряжении Державной Казны, представляют в операци- ях Большой Казны подвижный, сжимаемый и расширяемый по требованию минуты элемент. В тяжелую для государства минуту это прямо расходуемые запасные средства (от чего, разумеется, пострадают косвенно текущий труд и капиталы, но ведь тем же и отличается трудная минута); в спокойное вре- мя при оживлении народного труда капитал этот должен возрастать, то есть налоги быть больше, в обратном случае, то есть при застое, налоги должны уменьшаться.

    Вот формула, совершенно не известная западной финан- совой теории, но представляющая прямой вывод из нашей тео- рии абсолютных денег. Согласимся, что подобный регулятор представляет для государства огромную важность, ибо три рубля, взысканные с гражданина, выгодно работающего, легче для него иногда, чем рубль, взысканный с него же в минуту кризиса. А западная финансовая система дает как раз обрат- ное. Именно в минуту, тяжелую для граждан, и должны увели- чиваться их жертвы на свою государственность.

    XXIII

    Мы были бы несправедливы к представителям западной науки, если бы вздумали приписывать исключительно рус- ской мысли возникновение и развитие вышесказанных здесь положений. Среди западных экономистов совершенно особня- ком стоит великий немецкий мыслитель (хотя и славянского происхождения) Родбертус-Ягецов, который в одном из своих превосходных трудов с величайшей ясностью охарактеризо- вал денежную историю человечества и прямо высказал мысль о бумажных деньгах как о завершении его трудного и болез- ненного финансового развития. Это не глубокое и подробное научное исследование, это лишь беглая заметка в форме объ- яснительного примечания к другому труду, но это примечание стόит томов.

    Вот оно:
    «Деньги, как ликвидационное средство разделения тру- да, развиваются по трем главным историческим моментам. Сначала они еще вполне товар, затем они служат уже только показателем цены и удерживают свое качество товара толь- ко для того, чтобы правильно показывать. В-третьих, они не нуждаются уже более в товарном качестве, но не суть еще исключительно только квитанция и перевод. Эти три фазы де- нег вполне соответствуют трем хозяйственным фазам (то есть ойкос, или семейно-родовое хозяйство, полис, или хозяйство земледельческо-городское, и современное государство). Пока оборот имуществ покоится еще на тяжело обращающемся механизме денег, которые словом pecunia напоминают о своем происхождении и, следовательно, существуют ли они еще в быках или уже в золоте, сами еще обращаются вме- сте как товар, до тех пор все еще существует натурально- хозяйственное положение, хотя бы обращающиеся суммы со- ставляли тысячи фунтов золота (или 683 вагона французского национального банка), как они обыкновенно также и цирку- лируют в действительных весовых фунтах...

    Если же затем деньги приобретают в большей мере значение показателя и удерживают свое товарное качество только еще как пред- полагаемое ручательство за правильность показания, то есть это качество товара исполняет еще только судсидиарную зада- чу быть регулятором потребления, равномерного с производ- ством, тогда натурально-хозяйственное положение вытесня- ется денежно-хозяйственным, но оно пока еще только именно денежно-хозяйственное, а не кредитно-хозяйственное. Тако- вое положение денег в нашем нынешнем состоянии: товарные обороты гораздо менее совершаются посредством денег, чем вычисляются на деньги, сравниваются с последними. День- ги же в качестве товара выступают только еще как конечный регулятор ценности (точнее, как единица измерения. — Авт.). Между тем кредитно-финансовый характер обнаружится только тогда, когда деньги сделаются исключительно только квитанцией, переводом, когда они окончательно выбросят за борт свое товарное качество и в состоянии будут сделать это по той причине, что тогда будут уже существовать такие социальные учреждения, которые дозволят оказывать полное доверие даже такому нефундированному (необеспеченному) показателю цены. Насколько еще лежит в будущем осущест- вление этих условий, настолько еще мы удалены от наступле- ния кредитно-хозяйственного периода»1.

    Вот блестящее изложение научно-экономическое и философское подтверждение изложенной нами в этих статьях денежной теории. Мы начали именно с того, на чем остановился великий экономист.
    _____________________________________________
    1 Робертус-Ягецов. Исследование в области национальной экономии классической древности. Перевод. Ярославль, 1887. Примечание 51.

    Дело в том, что наши бумажки историче- ским путем уже стали абсолютными деньгами, разошлись с золотом и совершенно утратили свое значение денег-товара. На Западе еще во всей силе продолжается период товарно- денежного хозяйства, у нас уже совершился переход к абсолютно-денежному хозяйству. Те условия, о которых меч- тал Родбертус, то есть необходимый элемент доверия и соот- ветствующие учреждения, у нас наполовину имеются. Непоко- лебимое доверие к верховной власти налицо, на нем построен весь наш государственный быт. Недостает надлежащих финан- совых учреждений, но их не так трудно создать. Зачем же воз- вращать Россию к пережитому ею и, по меткому выражению Родбертуса, выброшенному за борт денежному хозяйству?

    За- чем добиваться и искать того, чтобы золото, переставшее быть у нас деньгами и ставшее ценным товаром и деньгами только международными, вновь овладело нашей финансовой систе- мой? Не мешайте естественному прогрессу (в хорошем смыс- ле), не мешайте России идти по тому пути, по которому Бог, видимо, ведет ее впереди других племен и народов, заставив, хотя и со страшной болью, выработать (или подойти к выра- ботке) идеальную политическую форму государственности и теперь принуждая вырабатывать новую и совершеннейшую, чем где-либо, денежную систему. Повторяем: будем глядеть вперед, а не назад. К золоту мы не вернемся и вернуться не мо- жем. Утешимся. Золото — отжившая рабская и языческая фор- ма денег. Рабская потому, что приводит естественно к господ- ству капитала над трудом, еврея над христианином, биржи над Церковью. Языческая потому, что золото-деньги исключают нравственную роль государства. России предстоит с болью, с жертвами, недоразумениями и ошибками, конечно, вырабо- тать систему христианских денег, то есть таких, при которых денежный знак является безусловно послушным орудием в руках христианского государства и не искажает форм труда и нравственных основ христианского общества, а мы, словно евреи вокруг золотого тельца, плачем и рыдаем, что история разрушает этого божка...

    Вот почему мы повторяем с особенной настойчивостью: будем же, наконец, смотреть на деньги как на орудие учета на- родного труда, знаний и капитала. Только этот ясный и про- стой взгляд выведет нас из тех финансовых дебрей, в которых беспомощно бродят господа Гурьевы и К°, предлагая проекты, один другого страннее и нелепее. Поймем же, наконец, что нам нужно одно-единственное условие: Найти денежную единицу, которая была бы постоянной сама по себе, а не по отношению к золоту.

    Эта единица у нас есть. Ее дала нам история. Это бумаж- ный рубль, выпускаемый верховной властью. Условия его по- стоянства определены нами подробно раньше. Постоянство это — его нейтральность, его безразличие, его невмешатель- ство в те сделки, которые при помощи его совершаются. Что- бы это условие было достигнуто, рублей в каждой точке рус- ской территории нужно налицо столько, сколько потребует жизнь. Если этих рублей меньше, недостаток их давит труд, знание и капитал в одну сторону. Если их больше — в другую. Спасение от зла — устройство правильных органов денежного хозяйства, где рубли рождаются, действуют и исчезают совер- шенно автоматически, то есть как перевод, как квитанция, а не как самостоятельный товар...

    XXIV

    Теперь, надеемся, оправдан и наш последний, одиннадцатый тезис.

    Осуществление в полном виде системы финансов, осно- ванной на абсолютных деньгах, изменит самый характер со- временного русского государственного строя, освободив его от посторонних влияний, усилив его нравственную сторону бытия и дав возможность проведения свободной христиан- ской политики.

    В самом деле, бумажные деньги при стройности и полноте учреждений и надлежащей экономической политике являются удивительным организатором и счетчиком народного труда. При бумажных деньгах только и возможна идеальная свобода как государства, так и его отдельных граждан от вся- кого поползновения с чьей-либо стороны узурпировать власть. Эта власть остается за тем, кому она исторически принадле- жит, и остается в ее чистом, свободном виде.

    Такая власть, отданная добровольно, являющаяся тяж- ким бременем, великим подвигом, а не торжеством, не целью, и будет истинно христианской, а освобождение трудящихся и сберегающих от биржевого насилия, хищной еврейской власти золота и неминуемых социальных катастроф будет тем торже- ством христианской цивилизации, которую утратил Запад и духовно, и научно, и экономически сбившись с дороги.

    Да, читатель! Позвольте в заключение этих бесед выска- зать нашу главную, основную руководящую мысль. Христиан- ская истина, неся человечеству свет истинной свободы, одна, только одна способна дать критерий и для христианской по- литики, и для христианской экономики. Отживающая и подо- шедшая к абсурду и самоубийству цивилизация Запада харак- теризуется тем, что во всех областях мало-помалу поставила основой грубый, бессмысленный и злой физический закон не- обходимости. Этот закон материализма, двинув вперед науки точные и создав великие успехи техники, овладел затем и ду- шой человека, убил ее свободу, отрекся и от самой души, низ- ложил в гордыне своей Творца и Спасителя душ. Дальше идти некуда...

    Побежденные стихийные силы в природе воскресли в буйствующей душе человека и погубили ее. Для западной ци- вилизации уже начинается тьма, небытие. У динамита нет ни мысли, ни оправдания, ни философии. Его девиз один — гибель всему. И Запад гибнет в страшных конвульсиях. Припомните Сантандер и Барселону, прочтите письма маленького, ничтож- ного и бесцветного анархиста Лотье, вонзившего ни с того ни с сего нож в сербского посланника Георгиевича, и вы увидите, что это наивное признание дикаря — последнее строго логиче- ское слово западной цивилизации, эпитафия над ее могилой.

    Да, эта цивилизация погибла. Ее когда-то гордые носители, ее изжившие и пережившие, с надеждой и детской радостью встречают в самом всемирном центре этой цивили- зации грядущую другую, жадно ловят новый свет с Востока. И эта цивилизация идет совсем новая, совсем другая, с другим основным законом, законом свободы во Христе. Задача этой цивилизации — вернуть вновь в подчинение стихийные силы, сложить вновь к подножию веры слепой закон необходимости, вознести и очистить душу человеческую.

    Экономия и финансы суть великие орудия общежития че- ловеческого. В руках у закона необходимости они приспешили лишь смерть цивилизации Запада. Освещенные и согретые за- коном христианской свободы, они возродят наше общежитие и создадут и истинную государственность, и истинную хри- стианскую цивилизацию. Падет биржа, ставшая церковью, и воссияет истинная Христова Церковь. <…>

    Иностранные капиталы и наша финансовая политика

    (Речь, произнесенная 20 февраля 1899 г. на первом земледельческом обеде в С.-Петербурге)

    Милостивые государи!

    Вопрос об иностранных капиталах стал за последнее вре- мя не только модным у нас вопросом, но и крайне серьезным. На наших глазах важнейшие естественные богатства России одно за другим переходят в руки иностранных компаний, и все мы чувствуем, что переход этот что-то уж очень напоминает не то какое-то нашествие на Россию, не то прямую ее эконо- мическую оккупацию. Наконец появились уже протесты не только в газетах, но и от общественных учреждений, каков, например, Московский биржевой комитет.

    Между тем наряду с протестами слышится и горячая за- щита иностранных капиталов. Очень многие у нас не только ничего не имеют против покупки и разработки иностранцами наших естественных богатств, но даже одобряют это с точки зрения интересов русской промышленности! Находят, что рус- ская промышленность без иностранцев таких успехов не сде- лала бы, что она у них учится, и если это обучение покупается даже отчуждением хотя бы части дел и земель в иностранные руки, то эта цена вовсе не дорога.

    Пока подобные взгляды высказываются российскими учеными политико-экономами, мы их понимаем. С точки зре- ния нашей космополитической науки кто бы естественные бо- гатства данной страны ни разрабатывал, безразлично, лишь бы шла промышленность.

    Когда то же самое говорят представители нашего финан- сового ведомства, и это понятно. Наша финансовая политика требует прилива к нам золота, а привлечение иностранных ка- питалов есть удобнейший к тому способ.

    Но такое же мнение распространено и в обществе. Ко- ренные русские люди, не чуждые любви к своему народу и ценя- щие независимость своего отечества, с чужого голоса повторяют то же самое. Недавно еще слышали мы даже, что иностранцы не только разрабатывают наши богатства, но и самих нас, словно каких-то варваров, гуманизуют, просвещают, учат законности!

    Решив занять сегодня Ваше внимание этим вопросом, что- бы рассмотреть его с русской национальной и деревенской точки зрения, я должен начать, прежде всего, с определения этой точки зрения. Как должны мы вообще относиться к иностранцам? Как относится к ним просвещенный и гуманный русский человек?

    Я думаю, что такой русский человек прежде всего вовсе не фанатик, вовсе не враг иностранцев и не принадлежит к крайним националистам. Его любовь, его симпатии идут кон- центрическими кругами. Он любит свою семью, любит тот уголок России, где его родина, любит Россию и русский на- род, любит стоящих к нам ближе по духу или языку и крови православных и славян, любит культурную арийскую Европу и, наконец, любит все человечество. Чем шире круг, чем чу- жее он ему, тем отвлеченнее эта любовь, тем меньше в ней, собственно, чувства. Это совершенно понятно. Иностранец для него, например, менее дорог и близок, чем свой, курянин, положим, меньше, чем тамбовец, племянник меньше, чем сын. Но так как эта любовь не слепая, то ему ничто не мешает относиться и к близким, и к дальним критически, считать, что племянник дельнее и умнее сына, уважать англичанина больше, чем француза, ставить православного грека ниже, чем, положим, лютеранина финна и т. д.

    Вот, мне кажется, русская точка зрения. Она подска- зывает, что Божий мир создан для всех, что для всех светит солнце, для всех должна быть работа, теплый угол, кусок хле- ба, братская помощь. Страдание в одном конце мира должно отзываться сочувствием в другом. Все это должно быть так, это заповедано, это христианский идеал.

    Но увы! В современном обществе до этого идеала слиш- ком далеко. Есть слабые, не только люди, но и слабые на- роды. Сильные не служат им, не пекутся о них, но бросаются их, если не разгонять и истреблять, как в древности или как сейчас это делается с дикарями, то эксплуатировать эконо- мически. Лозунг современного «просвещенного» человече- ства — борьба не с оружием в руках, как в старину, не пря- мым насилием, но по-современному: с торговым договором, траттою, таможенною пошлиною, биржевою котировкою, же- лезнодорожным тарифом в руках.

    На одного миссионера, который отправился куда-нибудь в Китай спасать души, приходится пятьсот купцов, которые едут торговать и иногда даже прямо отравлять, хоть бы опиумом, пятьдесят банкиров, которые под видом займа будут снимать с китайца шкуру, и наконец целые христианские правительства, которые «арендуют» сотни квадратных миль территории. Исключим миссионеров и политиков и обратим наше осо- бенное внимание на «экономических» деятелей. Людям высоких принципов, идеалистам, бескорыстным, нет резона уезжать слу- жить чужому обществу, чужому народу. Таким всегда попри- ще — своя родина. Исключения редки и, по совести, не очень нормальны.

    Все же иностранцы едут в чужую землю только по следующим мотивам:
    1) пользоваться лучшими условиями жиз- ни или климата, т. е. лечиться, развлекаться или просто жить;
    2) учиться, если в данной стране есть чему;
    3) работать, заво- дить промыслы, торговлю, наживать деньги, богатеть.

    Рассмотрим все эти группы.

    Иностранцы, едущие ради развлечения, лечения или про- живания готового, — чистая польза для страны. Они приво- зят готовые средства, взятые у своего народа, дома нажитые и тратят их у чужих.

    Еще бы не радоваться этим чужим! Париж имеет ежегод- но 200—250 миллионов франков, оставляемых иностранцами. Швейцария столько же, Италия до 500 миллионов (у меня нет под руками цифр и я говорю по памяти)... Но зато возьмите положение тех стран, откуда едут.

    Россия, по казенному исчислению, тратит на эти поездки своих больных и богатых людей 56 млн руб. золотом, Америка свыше 200 млн долларов. К нам и в Америку, наоборот, едут для лечения и прогулок совсем мало. Но об этом долго толковать не стоит. Тут все ясно. Всякая страна радуется таким иностранцам. Всякая страна жале- ет о расходах своих путешественников заграницей. С этим, я полагаю, спорить невозможно.

    Вторая категория — учащиеся. Художники едут в Италию, техники в Англию и Германию и т. д. Ничего, кроме обоюдной пользы, не получается. Мы приобретаем специалистов, ино- странцы получают вознаграждение за обучение в виде расходов наших учащихся. Об этой категории тоже не стоит толковать.

    Но вот третья категория — люди, едущие работать, на- живать деньги. Здесь надо остановиться повнимательнее.

    Возьмем самый простой случай. Приезжает в Россию иностранец и открывает какое-нибудь производство без капи- тала или на привезенный им капитал.

    Может это случиться, очевидно, тогда только, когда дан- ный иностранец лучше знает то дело, которое составляет его специальность, чем местные специалисты, и, следовательно, дает товар высшего качества; или когда его дело богаче сред- ствами и лучше по организации и приемам торговым (напр., толковее поставлено, честнее); или, наконец, когда местные жи- тели данного производства не знают, научиться не могут или не желают, наконец, необходимыми средствами не располагают.

    Совершенно очевидно, что какой-нибудь французский мастер-шляпник или портной с великолепною выучкою, тон- ким вкусом, добросовестностью и правильными торговыми приемами наживает в России большие деньги, тогда как на- шему кустарю-шляпнику или портному «из Москвы» Иванову во Франции пришлось бы умереть с голоду.

    Очевидно, что поедет в Россию мастер француз или немец. Русскому, наоборот, во Франции или Германии делать нечего.

    Предстоит решить вопрос: полезна ли для России дея- тельность этого иноземца или вредна? Какие есть основания для решения этого вопроса?

    Основания эти, очевидно, двух родов: политические и экономические.

    С политической стороны вопрос освещен достаточно. Екатерина вызывала немцев-колонистов. Это оказалось ошиб- кой. В наши дни немцы колонизуют Россию без вызова, а пра- вительство издает ограничительные законы, ибо неудобство и даже опасность этой колонизации, особенно немецкой, вы- яснились достаточно. Немцы во многих местах прямо-таки вытесняют русский элемент, например, в юго-западном крае, Херсонской и Екатеринославской губернии и т. д.

    С экономической стороны можно, значит, обсуждать во- прос только о такого рода являющихся к нам иностранцах, ко- торые 1) сами или в своих детях и внуках сольются с коренным населением и усилят Россию, 2) поработав в России и нажив деньги, уйдут под старость на родину.

    Полезность первого рода иностранца определяется усло- виями конкуренции. Иностранец создает спрос на свой товар или услуги, потому что этот товар или услуги высшего каче- ства. Он бьет своих конкурентов, но вместе с тем учит их. Они не могут остаться при прежних дурных приемах и им предсто- ит дилемма: или сравняться, догнать иностранца, или остаться без работы. Польза для общества очевидная. Затем иностранец отвыкает от своей родины, ассимилируется и его дети уже уси- ливают Россию хорошим, крепким, культурным элементом. Чужого остается лишь звук, имя.

    Иностранец второго рода приносит те же услуги, но, ухо- дя, уносит с собою, в виде платы за них, скопленное состояние. Россия теряет эту часть, но это затрата производительная, это законный обмен.

    До сих пор никакого вреда, никакой невыгодности сделки указать нельзя. Пока местное общество обладает поглощающею силой или пока способно выплатить и удалить иностранца, не желающего с нами сливаться, интересы страны не нарушаются.

    Так было в России еще недавно. Мы так к этому при- выкли, что совершенно не заметили неожиданной перемены. А перемена произошла огромная. Наступила эпоха железных дорог, телеграфов, неслыханной ранее быстроты сообщений, широкого развития спекуляции, водворилось царство биржи, синдикатов, земельная собственность мобилизовалась, лич- ность уступает место анонимному обществу, страшной силе соединенного капитала.

    Европейцы почти все очень обогнали нас на этом по- прище. Но обогнали не столько техникой или лучшими ка- чествами — обогнали прежде всего лучшей организацией, более крепкой общественностью, лучшим государственно- экономическим механизмом.

    Положение иностранца у нас совершенно изменилось. С одной стороны, наше общество как будто потеряло свою переваривающую способность, с другой — самая ассимиля- ция стала для иностранца совершенно ненужной.

    Заброшенный в уездный городишко Христиан Ивано- вич Гибнер, знаменитый врач из «Ревизора», был жалким су- ществом с одним единственным звуком — средним между е и и. Сын его уже становился чисто русским. Современный Гибнер во всяком захолустье найдет свою немецкую ком- панию, женится на немке, сына свезет в немецкую школу, отправит его, когда тот вырастет, отбывать воинскую по- винность в Германию. У него к услугам не дальше, как за несколько станций по железной дороге, и кирка, и пастор, он имеет немецкие русские газеты. Ему нет смысла, нет причи- ны обращаться в русского.

    Если он ведет крупное дело, это уже не русское, а чисто немецкое дело. Потрудитесь зайти (если пустят) на любой не- мецкий завод в Петербурге или Москве. Администрация не- мецкая, делопроизводство немецкое, разговор немецкий, ин- тересы немецкие и самая неразрывная, самая тесная связь с Германией как с метрополией. Территория завода — это за- воеванная капиталом и почти отчужденная немцами терри- тория. Это только номинально Россия. Русские рабочие здесь только чернорабочие, и Россия от фирмы имеет только налоги да скудную поденную плату рабочим.

    Возьмите Бухару и нашу там колонию — Новую Бухару. Разве, например, дело там любой крупной русской фирмы, вро- де Большой Ярославской Мануфактуры, бухарское дело? Это настоящий уголок Русской земли, хотя номинально и во владе- нии Бухарского эмира.

    В этом же роде совершенно и иностранные у нас крупные акционерные предприятия. Россия, разумеется, чуточку посиль- нее Бухары и рядом с немецкою и вообще иностранною про- мышленностью еще может выдвинуть свою, но... на долго ли? Ведь иностранная у нас промышленность растет гигантскими шагами, ведь иностранцы имеют явную тенденцию выплачи- вать и высаживать все русское и притом из самых лучших дел...

    Москва — центр России. Многим из нас приходилось ез- дить по Мясницкой. Много там русских вывесок? Много у нас в Москве русских механических заводов? Чьи пивоваренные, ма- шиностроительные заводы и склады? Я знаю, что могут указать Ильинку и Варварку, но только уж придется прищуриться или отвернуться, когда мы будем проезжать мимо некоторых амба- ров... А потом можно проехать в Петербург, в Лодзь, в Варшаву, в Киев, побывать в районах каменноугольном, металлургическом, нефтяном, заглянуть во Владивосток, в сибирскую тайгу...

    Совершенно так же, как выше, проанализируем теперь тот обмен услуг, который совершается между этими ино- странцами нового типа и русским народом. Посмотрим, что это за услуги и каково вознаграждение?

    Я сказал, что мы отстали не в смысле техники, но в смыс- ле государственно-экономического нашего механизма. Это надо пояснить. Говорят, иностранцы будят наши силы, разрабатыва- ют наши естественные богатства. Без них мы бы спали, а бо- гатства лежали бы даром. Согласен, но почему?

    Возьмем какой-нибудь пример. Положим, желает кто- нибудь заняться нашим, баснословно выгодным теперь, желез- ным и стальным делом. С этим предпринимателем конкурирует на покупке одной и той же залежи бельгийская компания. Владелец, конечно, продаст тому, кто даст дороже.

    Кто может дать дороже? Тот, у кого денег больше и кому деньги дешевле.

    Бельгийцу, немцу, французу деньги дешевле. Там выпус- кается верный 4-процентный заем, и все расхватано с премией.

    Попробуйте достать капитал (акционерный или облигационный) на этих основаниях у нас...

    Дальше. Бельгийцы или немцы пришлют своих горных инженеров-практиков и прямо начнут лить чугун, сталь и про- катывать рельсы. Нам придется взять российского технолога из патентованных, да еще, помилуй Бог, довериться ему; он устроит какую-нибудь необыкновенную добычу стали прямо из руды и пустит вас в трубу или наделает вам рельс, которые на испытании забракуются.

    Бельгиец или немец напишет устав, соберет общество с правлением в Брюсселе или в Берлине, и пока вы будете ходить торговаться да упрашивать разрешить в вашем уставе такие-то параграфы, он уже выстроит завод. Затем ваш устав утвержден, но его еще не опубликовали в «Собрании Узаконений», а до тех пор вам Экспедиция заготовления государственных бумаг паев печатать не будет. Недавно я видел человека, проклинав- шего наши канцелярские порядки, ибо попал на такой случай: деньги нужны до зарезу, товар покупается раз в год, осенью; дополнительный выпуск паев разрешен, а Экспедиция требует номер «Собрания Узаконений». А там разрешение будет на- печатано месяцев через шесть... Иностранец ничего этого не знает, потому что у него в руках конвенция. Его дело заранее утверждено и благословлено...

    Пойдемте еще несколько шагов.

    Дело открыто. Вот русское, вот рядом бельгийское или немецкое. Нужен кредит, без кредита теперь работать нельзя. К услугам отделение Государственного Банка.

    Вы просите кредита на миллион, и отделение хоро- шо знает, что кредит этот вполне обеспечен. Но у него нет средств, как оно об этом прямо заявляет, и оно вам предлагает сто тысяч. Остальные девятьсот тысяч берите, откуда хотите. Ищите их у дисконтера, у ростовщика, кланяйтесь и платите процент, какой тот положит.

    Бельгиец открывает себе кредит в Брюсселе или Пари- же, немец в Берлине, Лейпциге или Дрездене — кредит почти безграничный. Вам Государственный Банк отказал, ему даст хоть десять миллионов. Как так? Да тот же D�u��c�� Ba�k, та же �o�p�o�� d’��co�p�� купит на Россию тратту, и наш Го-- сударственный Банк обязан ее выплатить беспрекословно. Чтобы оправдать эту трассировку, закроют русским людям кредиты в десяти отделениях банка, создадут искусственное безденежье в целых областях, но в ваше отделение нужное количество «оборотных средств» переведут и у вас на гла- зах снабдят ими иностранца. Трассировка — это биржевой фокус, не больше. И вы, и иностранцы работаете на одни и те же деньги, и от того, что иностранец открывает новое дело, количество денег в России не увеличивается. Их, наобо- рот, становится все меньше и меньше по отчетам самого же Государственного нашего Банка, да это и понятно: золото, на которое иностранец покупает тратту, у нас только по счетам проходит, мы им только за наши долги расплачиваемся да убытки по расчетному балансу покрываем. «Для обращения» ничего не остается, и обращение не увеличивается.

    Золото проходит по счетам, является приходной статьей расчетного баланса и сейчас же уходит обратно за границу. Но зато, скажут, у нас дома остаются готовые предприятия, фабрики, заводы, железные дороги. Все это имущество, и имущество большое, все это работает, освобождает нас от платежей за границу за привозимые товары, создает заработ- ки народу, вызывает оживление в стране, создает множество вспомогательных предприятий.

    Все это прекрасно, как книжные, теоретические рассуждения. Но посмотрите, что делается в жизни. Какую культу- ру несут с собою иностранцы, что за дела они основывают? Прежде всего бросается в глаза, что главные у нас иностранные дела основываются в качестве поставщиков казны.

    Идет постройка железных дорог, нужны рельсы, паровозы, все это обеспечено казенными заказами, и вот готов, ждет иностра- нец. Открывается винная монополия, требующая массу стекла и пробки. Опять иностранец, ибо здесь обеспеченный казенный заказ, который совершенно так же мог бы быть выполнен наши- ми заводами, будь у них оборотный капитал. Дальше: захваты- вается соль, уголь, нефть. Приносят ли здесь иностранцы что- либо новое, учат нас чему-нибудь? Увы! Они учат нас одному: как устраивать тресты и синдикаты, захватывать монополию и поднимать цены. Не успели каменноугольные копи попасть в иностранные руки, уже казенные железные дороги переплачи- вают на первых же поставках угля сотни тысяч. В Баку не мы учились у иностранцев, — техника бурения и добычи нефти там на огромной высоте, — там иностранцы — ученики наши, там они пришли на готовое и сразу, с первых же дней страшно подняли цены. В первые 10 месяцев главная английская ком- пания выдала своим акционерам 43 % дивиденда. Сколько же получил заработка русский народ? Об этом легко составить понятие, если мы обратимся к цифрам: промыслы Тагиева на Биби-Эйбате, дававшие около 40 миллионов пудов нефти в год, занимали всего 150 человек мастеров и рабочих.

    Это главное. Затем иностранцы овладели конками почти во всех главных городах. Надеюсь, что эта наука невысокого ка- чества. Теперь их капиталы направились на устройство пряди- лен и ткацких. Вы думаете, что здесь будет внесено что-нибудь новое в смысле техники или будут понижены цены? Увы! Наша русская техника по прядению и ткачеству стоит ничуть не ниже, а в красильном деле даже выше иностранной, а что каса- ется до цен, то, положим, будут убавлены барыши некоторых центральных мануфактуристов, но не путем понижения цен, а путем своего рода нормировки раздела, как в сахарном деле. Все это мы знаем давно, все это идет на глазах, и только ве- личайшая наивность наших финансистов или прямая, заведо- мая недобросовестность может предполагать, что в крупных, миллионных предприятиях, основываемых на иностранные капиталы, есть что-нибудь, кроме самого обыкновенная снимания сливок, самого обыкновенного промышленного хищни- чества, где русский народ играет совершенно ту же роль, что индусы, китайцы, негры. Не даром же Екатеринославская гу- берния называется довольно откровенно Белым Конго.

    Положим, снимать сливки умеют хорошо и наши про- мышленные тузы. Но, не будучи вовсе защитником нашей ма- нуфактурной промышленности, все же приходится признать, что от этих русских тузов остается родине хоть что-нибудь: ряд клиник на Девичьем Поле в Москве, пожалуй, первая в мире по обстановке Третьяковская галерея, дар Пекина городу Ростову в виде будущего университета, Добровольный флот, множество весьма почтенных учебных и благотворительных учреждений. Что-то останется от иностранцев! Пока можно ожидать лишь одного: опустошенных рудных и угольных ме- сторождений, сведенных лесов, высосанных нефтяных источ- ников да перемытых золотоносных эфелей...

    Разумеется, и между ними найдутся свои Кекины, Бахру- шины, Третьяковы, Трапезниковы. Но свои жертвы они сде- лают не нам, а, конечно, своей для каждого родине. Русскому народу отсюда не достанется ничего. Ведь это же фантазия, чтобы иностранный капиталист, сидящий преимущественно за границей и имеющий у нас только своих приказчиков, асси- милировался с нами, становился русским. Давно прошли эти времена! Да и плакать ли о том, что к нам не идут господа Эф- русы, Дрейфусы, Блейхредеры и Бишофсгеймы, что везде есть свои Ротшильды, английские, французские, австрийские и нет только русского? Не достаточно ли с нас и наших собственных Гинцбургов и целой династии Поляковых? Теперь попробуем подвести итоги услугам, оказываемым России нынешними иностранцами. Услуги эти, как уже мы выше установили, основаны не только на очевидных культур- ных преимуществах в том или ином смысле иностранца перед нами грешными, но и на всепобеждающей силе биржевого международного капитала, ищущего дел, ищущего дальней- шего роста, господства и власти.

    Мы видели:
    Иностранец имеет перед нами преимущества в своем богатстве, в легкости достать на дело необходимые средства, в большей дешевизне денег где-нибудь в Бельгии или Герма- нии, чем у нас.

    Иностранец имеет преимущества в техническом и коммерческом образовании.

    Иностранец имеет преимущества в своем юридическом положении в России, созданном законодательством, договора- ми, международным правом и пр.

    Разберем эти преимущества по порядку. Во-первых, бо- гатство. Я думаю, всем понятно и все знают, что страны де- лятся на две группы: страны-кредиторы, которым должны, и страны-должницы, которые должны. В большей части случа- ев расчетный баланс этих стран расположен также. Он активен у стран-кредиторов и пассивен у стран-должниц. Да это же и совершенно понятно. Страна, разбогатевшая и накопившая ка- питалы, например Англия, Франция, Бельгия, должна их раз- мещать, давать в долг другим странам. Ее приходные статьи баланса все растут от полученных за капитал дивидендов и про- центов. Страна, задолжавшая, чтобы сводить концы с концами, залезает в долг все дальше, и как у той приход, так у этой растет расход, т.е. баланс заключается все хуже и хуже. Исполняется евангельское речение о том, что кто имеет, тому дается и приу- множится, а кто не имеет, у того отнимется и последнее.

    Очевидно, что при существующих денежных системах, т. е. при металлическом обращении, связывающем данную страну со всем миром, свободные капиталы могут накоплять- ся только у стран-кредиторов. Задолженные страны отдают в виде внешних платежей иногда весь избыток своего народного труда, за покрытием необходимых расходов по существованию народа, да и эти расходы постепенно урезываются, пока не на- ступает полная нищета. Мы, например, после сорокалетнего хозяйства в долг совершенно обнищали, и нам, земледельче- ской стране, имеющей избытки хлеба, поставляющей массы хлеба на международный рынок, постоянно при малейшем не- дороде грозит голодовка. Почему? Да именно потому, что мы обнищали, нет средств ни запасов серьезных сделать, ни хо- зяйство свое улучшить, ни оборотных капиталов собрать. На все это нужны огромные средства.

    Между тем наша показная сторона, наш фасад, бьет в глаза. Огромная промышленность, сеть железных дорог, очень большая и дорогая военная оборона страны. Подсчитайте все это хотя приблизительно, как наш инвентарь, и вы будете по- ражены. Его стоимость едва ли превысит сумму нашего внеш- него долга. Значит, по существу-то дела все это не наше, не нажитое народным трудом, а чужое, все равно как бы взятое напрокат, арендованное, и эта аренда составляет ежегодно око- ло ста тридцати миллионов рублей золотом.

    Если вы взглянете на наши другие богатства, там вы най- дете иную картину. До 1861 года: бесчисленное множество по- мещичьих усадеб, — и каждая представляет полную чашу, — зажиточный народ с большим количеством скота, с запасами немолоченного хлеба, из году в год переходящими. Огромный запас лесов и девственных земель. Теперь: едва треть или чет- верть прежних усадеб и те, кроме исключительных, нового типа, опирающихся на готовый капитал, стоят едва покрытые, без хозяйства, без инвентаря, заложенные неоплатно и без го- сударственной поддержки ежегодно подлежащие аукциону; обнищавшие села и деревни, «безлошадные» и «бездомовные» домохозяева, ни о каких немолоченных скирдах речи нет, муку покупают в лавочках по пудам, свои продукты отдают по нуж- де за бесценок, опутанные неоплатными недоимками. Леса сведены, степи распаханы. Дифтерит, сифилис в наших рус- ских размерах и наконец удостоверенное военной статистикой измельчание и вырождение народа...

    Итак, в чем же здесь преимущество иностранцев? Да в том, что в пореформенный период мы прохозяйничались, вот настоящее слово! В том, что они накопили богатства и не зна- ют, куда поместить свободные капиталы, мы накопили бесчис- ленные долги, которые не знаем, как заплатить.

    Полная аналогия с запутавшимся помещиком, с задол- жавшей фабрикой. Помещику нет другого исхода, как распродавать имение по частям, чтобы кое-как выпутываться: сегодня свел лесок, завтра продал хутор, сдал в аренду огород, трактир, покос, потом их продал и т. д. Фабриканту остается образовать товарищество и дать часть паев своим кредиторам. И вот, в правлении заседает директор «от Кнопа»...

    Что другое обозначает или может обозначать захват ино- странцами наших руд, коней, приисков, основание новых заво- дов? Да только то, что все это формы расплаты России за свое хозяйство, за то, что она обратила все свое внимание на фасад и совершенно позабыла о внутренности дома. И вот, фасад бле- стит, а сзади стоят иностранцы с исполнительными листами в виде наших бесчисленных бумаг.

    Можно смело сказать, что всякое основание в России те- перь нового иностранного дела, всякая покупка иностранными компаниями наших естественных богатств есть только ввод во владение по этим исполнительным листам...

    Итак, первый вопрос, полагаю, выяснен. Ни о каких услу- гах иностранцев и речи быть не может. Это не обмен услуг, а обязательная уплата долга. Русская земля, русский народ рас- плачивается своею недвижимостью, своими богатствами за бесхозяйность нашей экономической политики последнего со- рокалетия (с либерального тарифа 1857 г.). Но... заметьте это: расплачивается, должая вновь, и притом в страшной степени...

    Перехожу ко второму вопросу.

    Да, иностранные техники лучше наших. Они знают очень немного, но умеют, что нужно. Если немец мыловар, то он дей- ствительно полный невежда в астрономии, ничего не смыслит ни в акушерстве, ни в таксации лесов, но зато надевает фартук и прямо становится варить мыло.

    У нас ученых мыловаров, слесарей, ученых сапожников и красильщиков нет. У нас есть технологи, словно из милости разделяемые на химиков и механиков. Но наш «химик» счи- тает мыловарение слишком узким предметом. Он все знает: и новые способы кристаллизации сахара, и технологию ани- линовых красок, и нефтяные смазочные масла, и перегонку дерева. Кроме того, он образованный европеец; он изучал богословие, право, зоологию, литературу, астрономию, вете- ринарию, философию, высшую математику, гистологию, био- логию, этимологию (не всегда), бальнеологию и всякие логии. Это цвет нашей интеллигенции, лучший жених для любой ба- рышни, ибо у него диплом сулит прямо 5—6 тысяч жалованья. Это приятный господин, с лоском и образованием... И вдруг, надевай фартук и становись варить мыло!.. Помилуйте, да он никогда сала не видал, кроме «малороссийского». Он сдавал экзамен, между прочим, и по мыловарению и смутно помнит научные законы этого процесса..

    Очевидно, на скромной мыловаренной фабрике он не ну- жен. Возьмут или татарина и сварят обыкновенное «казанское» мыло, или, кто побогаче, пригласит мастера немца, чеха, или приедут французы: Брокар, Сиу, Ралле... А наш химический технолог рассердится и пойдет в профессора, в начальники отделения Департамента торговли и мануфактур или в проку- роры окружного суда — словом, туда, где пишут бумаги или произносят речи, но где не варят мыла...

    Может быть, это немного карикатурно, но это правда по существу, и каждый из нас это знает.

    Но, может быть, мы и не способны давать хороших техни- ков? Впрочем, я думаю, этого-то вопроса из нас здесь не пред- ложит никто. Итак, по этому второму пункту: чем обусловливается эта неизбежная (признаем это) услуга иностранцев?

    Обусловливается направлением нашего специального де- лового образования. Господа, составлявшие учебные планы и программы, получили как раз то, чего желали. Наши деловые сферы в этом неповинны, ибо не были сюда прикосновенны. Значит, Россия как целое расплачивается за неудачно органи- зованные наши специальные школы.

    Но и тут еще полбеды. Ну что же делать, что без ино- странных техников мы обойтись не можем? Но почему же они не на службе только, точнее, почему служат не нам, не рус- скому предпринимателю, а идут или сами в качестве хозяев дела, или служат предпринимателю иностранному, иностранной компании? Почему от них русский народ ничего не заим- ствует, даже не учится, ибо иностранцы к себе на заводы ни практикантов, ни учеников русских не берут? Я сам это могу засвидетельствовать и, кроме того, сошлюсь на А.С. Ермолова. В моем присутствии он лично слышал от иностранного дирек- тора иностранного цементного завода в Новороссийске, что русских техников на практику они не берут.

    Перейдем теперь к нашему третьему вопросу о преимуществах иностранцев в России.

    Преимущества эти в промышленном и торговом отно- шении выражаются, во-первых, в тех конвенциях и торговых договорах, которые нами заключены с разными странами. Во- вторых, во внимательном и любезном отношении наших цен- тральных и местных властей к основавшимся в России ино- странным предпринимателям. В-третьих, в той точке опоры, которую эти господа имеют в своих консулах и вообще в ди- пломатическом персонале.

    Я вовсе не думаю обвинять здесь наших власть имущих в каком-нибудь пристрастии или послаблении иностранцам. Ни одному из наших государственных людей теперь в голову не придет предпочитать иностранца русскому только потому, что он иностранец, или хлопотать за него предпочтительно перед соотечественникам. Делается это мимовольно, скрепя серд- це, иногда даже с болью в душе. Да что толку России от этой боли, раз иностранцы все-таки одолевают нас на всех пунктах и идут, куда им угодно?

    Причина этого их успеха и нашей слабости ясна. Так дей- ствовать заставляет нас сила событий. Не может быть иначе на той наклонной плоскости, на которую не сегодня и не вче- ра стала наша финансовая политика. Проследим за нею, и мы увидим, с какой неумолимою фатальностью давно затягива- лась над Россиею петля иностранной ее эксплуатации. Исходный пункт: наше вечное безденежье, обусловлен- ное существующими финансовыми теориями. По этим теори- ям, печатать бумажек нельзя, — это «сладкий яд», — банкнот выпускать тоже нельзя. Нужды нет, что безденежье, недостаток оборотного средства парализует, по рукам и ногам вяжет народ- ный труд, мешает накоплению национальных капиталов, застав- ляет разоряться. Теория говорит: жгите бумажки — и их жгут.

    Говорят: золото прильет, и его будет достаточно для на- родного обращения. Но раскройте балансы Государственного Банка — и вы увидите, что не только ни о каком приливе золо- та речи нет, но едва-едва путем страшных жертв удается удер- жать и существующий запас. Да это и понятно! В задолженной по уши стране роскошь иметь «здоровые деньги», металличе- ское обращение оплачивается чересчур дорого.

    Между тем обратите внимание на следующее: если за- держать развитие России народной можно, если ее недочеты, страдания и недостатки можно приписать чему угодно, только не безденежью, то задержать рост и развитие России как госу- дарства нельзя.

    Нет школ — обойдемся! Нет средств у земледелия на улучшения — подождут! Нет кредита у промышленности, — пусть занимает у Кнопа!.. Но флот нужен, но железные дороги нужны, но штаты ведомств требуют расширения, но образован- ным классам нужны иностранные товары. Как ни изощряться в изобретении и усовершенствовании налогов, ими с грехом пополам можно покрыть бюджет обыкновенный, но их не хва- тит на постройку железных дорог, на флот, на порты, на нео- быкновенные финансовые комбинации в денежном хозяйстве, на поддержание курса, на платеж процентов по долгам.

    Была даже теория, что земледельческая страна должна занимать, и вот, Россия широкой рукой занимала во весь поре- форменный период, занимала на свои дороги, получая иногда по 67 копеек за рубль (миссия покойного Абазы).

    С начала ликвидации канкриновской финансовой си- стемы и по наши дни задолженность России шла в двух на- правлениях. Брало деньги государство и частные компании, и постоянно должал и разорялся, кроме того, народ, покрывая огромные дефициты по международному расчетному балансу. Довольно было каких-нибудь сорока лет, чтобы задолженность наша стала угрожающею, а течь в расчетном балансе поистине огромною (50, 70, затем 100 и наконец 370 млн. руб. золотом в год). Кроме того, с И.А. Вышнеградского ради военных це- лей и давно еще задуманного «исправления» денежного обра- щения мы начали собирать и собрали золотой фонд, первый в мире по объему. И мое исследование по данным, собранным П.В. Олем, и исследование П.X. Шванебаха, человека весьма компетентного и служебно прикосновенного к образованию золотого запаса, напечатанное в «Русском вестнике» этого года, с полной ясностью установили, что весь этот наш золо- той запас является отнюдь не собственным богатством России, плодом ее народного заработка, но представляет или занятое, как бы арендованное имущество, за которое приходится пла- тить огромные проценты, или собранное путем заведомого на- родного разорения и голодовок.

    Вот эта-то наша огромная задолженность, обусловливаю- щая наш вечно неблагоприятный, и чем дальше, тем больше, расчетный баланс, является ближайшим условием, в силу коего нам, т. е. нашей финансовой политике, нет другого выхода, кро- ме привлечения иностранных капиталов в какой угодно форме.

    Казна занимает, и много занимает. Ренту печатают, как газету, и продают ее, и по подписке, и в розницу, на всех евро- пейских биржах, обязавшись там платить проценты золотом. Но для правильного сведения концов с концами, для верной оплаты процентов, для поддержания курса, этих явных и за- маскированных займов, даже вместе с добываемым сибирским золотом, недостаточно. Увеличить наш вывоз уже невозможно. Сократить ввоз не в наших средствах, мы связаны договорами. Что делать? Откуда доставать необходимое золото, чтобы не только не трогать нашего запаса, но еще чтобы оставалось кое- что для Государственного Банка в подкрепление его ничтожно малой собственной кассы? Это золото могут дать только иностранцы, которые при- несут его в виде тех капиталов, что будут ими вложены в но- вые промышленные дела. Значит, как бы вредно ни было, с национальной точки зрения, это нашествие иностранцев и за- хват ими в собственность лучших наших дел и важнейших народных богатств, с точки зрения финансовой, казначейской, оно неизбежно, оно необходимо, ибо без прилива, и притом очень широкого, к нам иностранных капиталов, сейчас, при существующей денежной системе, немыслимо свести концы с концами, немыслимо удержать золотое обращение.

    Отсюда следует, что движение к нам этих капиталов волей-неволей приходится поощрять. Первая и важнейшая фор- ма поощрения — освободить предпринимателей от мытарств с утверждением уставов и прочими формальностями. Отсюда конвенции о взаимном признании акционерных обществ.

    Взаимность! Горожанин и сельский житель заключают взаимный и совершенно равноправный договор об охоте. Му- жик получает святое право искать дупелей в городском саду, а в это время горожанин перестреляет всю его дичь. Любой из нас имеет бесспорное право скупить хотя бы все копи угля в Бельгии и Силезии, но пока позвольте господам бельгийцам и всем, за ними укрывающимся, попользоваться нашими бассей- нами, позвольте англичанам скупить нашу нефть и поднять ей цену, так что вся русская промышленность начинает стонать...

    Вот какое значение имеют эти конвенции. Правда, пра- вительство дает разрешение на открытие действий данного общества в России. Правда, оно оговаривает, что во всякую минуту и без объяснения причин деятельность эту может пре- кратить1. Но разве последнее физически возможно? Чем же мы выплатим иностранцу, которого пожелали бы удалить? На это — увы! — нет средств. Неугодно ли выплатить и удалить Ротшильда, Кокериля, Юза, Ротштейна и т. д.

    Отсюда же и любезность к иностранцам, и всякие им по- тачки и поблажки. Попробуйте, хотя бы законно, прижать ино- странца. Сию минуту об этом с невозможными прикрасами раз- благовестят иностранные газеты и поднимется крик: «в России варварство, в России нельзя помещать иностранных капиталов», а этот крик равносилен падению нашего кредита, он прямо опа- сен для политики привлечения иностранных капиталов...
    _____________________________________________
    1 Как раз на этих днях финансовое ведомство от этого права отказалось, подведя иностранные компании под действие общего законодательства.

    О консулах и дипломатах не стоит говорить. Деятельность наших консулов все еще не может выйти из пословицы, деятельность иностранных есть по-прежнему расчистка и углажение пути для своих земляков.

    Итак, кончаю. И по этому, третьему, вопросу русский народ совершенно не причем. А что мы можем работать, что мы умеем вести дело, этому доказательства могут спрашивать только господа, с деловою Россиею незнакомые. Мы так при- выкли к поклонению всему иностранному и оплевыванию все- го «отечественного» (самое слово-то — ирония), что вовсе не замечаем множества превосходно поставленных у нас дел, не только не уступающих «Европе», но и перещеголявших ее, что особенно важно при тех трудностях, которые окружают рус- ского промышленника.

    Возьмите, например, покойного С.И. Мальцева. По объе- му им сделанного, по духу дела и по той великой инициативе, которая здесь развернулась, другого такого дела вы мне не укажете ни в Европе, ни в Америке. Отчего же это дело погибло?

    Оттого единственно, что Мальцеву круто было вос- прещено печатать свои деньги (деньги, всегда ходившие al pa�� и не знавшие злоупотреблений), а государственных в виде нужного кредита не было дано. Из живого организма была выпущена кровь, но организм был рожден такой могу- чий, что дышет до сих пор, хотя — увы! — пока это калека и заправиться не может.

    Я старался здесь обрисовать посильно характер явления. Выводы сделаны нами давно, еще в 1896 году, правда, в форме предсказания, но, как увидите, вполне оправдавшегося. Эти выводы я позволю себе повторить.

    «В прежние времена», говорится в моем докладе по по- воду работы П. В. Оля над нашим расчетным балансом, «никому не приходило в голову, что расплачиваться с иностранцами по убыткам расчетного баланса и держать курс, какой угодно, мож- но самым простым путем: увеличивая внешнюю задолженность страны, расплачиваясь землями, естественными богатствами, концессиями на разные промышленные предприятия и т. д.

    Честь открытия этого способа всецело принадлежит позднейшим финансовым деятелям, которые, громко провоз- гласив, что привлечение иностранных капиталов есть благо для России, открыли этим капиталам дорогу и обратили их сполна на текущие потребности, т. е. на утверждение равно- весия в расчетном балансе.

    Началось с того, что Государственный Банк стал сосре- доточивать в своих руках вексельную операцию и мало-помалу приобрел совершенно монопольное положение на бирже. Что- бы курс стоял прочно, необходимо, чтобы спрос и предложение иностранных чеков и векселей на бирже взаимно уравновеши- вались. А так как, благодаря невыгодному расчетному балансу, величины эти не равны и товарных векселей за наш вывоз для покрытия всех расходов не хватает, то мы, наряду с товарами, расплачиваемся, чем можно. Есть возможность поместить на западных рынках наши ценности, мы помещаем их туда, есть у иностранцев охота покупать земли, мы продаем; наконец, готовы они идти к нам эксплуатировать наши богатства, мы охотно утверждаем уставы их обществ или предоставляем за- граничным обществам прямо начинать свои операции по за- граничным уставам и с правлениями за границей. Лишь бы притекало золото, побольше золота!.. Очевидно, здесь одно взаимно помогает другому. Благодаря такой политике курс держится прочно, и этот же фиксированный курс отворяет ши- роко в Россию двери иностранцам.

    Но как ни велико за границей доверие к русским эконо- мическим силам и прочности финансовой политики России, все же фиксация курса есть лишь явление временное. Никто не может поручиться, что под влиянием тех или других сооб- ражений, или давлений, Министерство финансов не откажется в один прекрасный день от фиксации и не допустит пониже- ния курса. Поэтому и размещение за границею наших бумаг в кредитной валюте, и прилив к нам иностранных капиталов идут далеко не столь быстро, как это желательно руководите- лям нашей финансовой политики. Совсем другое дело, когда фиксация курса из временной меры обратится в постоянную, когда торжественным законодательным актом правительство укрепит навсегда существующий искусственный паритет и этим отрежет себе путь к отступлению. Тогда сколько бы ни росли наши убытки по международному расчету, прилив ино- странных капиталов покроет все, пока России есть что прода- вать и куда пускать иностранцев.

    Вот, для чего прежде всего нужна реформа! Смешно слу- шать и читать теоретическое пустословие, все эти рассуждения о прочности денежной системы при металлическом обращении, о его растяжимости, о негодности бумажно-денежной системы и т. д. Дело стоит гораздо проще: при системе металлического обращения привлекать иностранные капиталы и этим покры- вать убытки расчетного баланса удобно и возможно, при коле- баниях курса остаются только прямые металлические займы. Что будет дальше, какое значение имеет для экономического и политического будущего России этот наплыв к нам ино- странных капиталов, об этом вопроса не поднимается. Что с каждым переведенным к нам миллионом иностранного золота возрастает наша задолженность и, следовательно, зависимость от иностранцев и вместе с тем расширяется сочащаяся золотом наша рана в виде все возрастающих недочетов в нашем расчет- ном балансе, об этом нет и речи...

    И если сейчас мы, только как курьез, можем указать на правление Московской или Ташкентской конки, заседающее в Брюсселе, общество разработки каменной соли в Амстерда- ме, на правление общества каменноугольных копей гр. Рена- ра, орудующее из Берлина, или на правление бывших Тагиев- ских промыслов в Баку, сидящее в Лондоне, то скоро большая часть и самых выгодных дел очутится в эксплуатации ино- странных компаний...

    Какое значение имеют эти капиталы, мы отчасти уже видели, но увидим совершенно ясно, если вновь возвратимся к основной точке зрения г. Оля и сравним международное хо- зяйство России с хозяйством торгового дома, самостоятельно ведущего свои дела и сделавшего своим операциям балансы за несколько лет.

    Балансы эти совершенно ясно показывают, что фирма ве- дет дела в убыток. Из 15 отчетных лет первые семь дали ряд дефицитов, которые фирма покрыла выдачей долгосрочных обязательств в надежде на лучшее будущее. Четыре года за- ключились некоторою прибылью, но настолько незначитель- ною, что ее не хватило бы даже на покрытие 1/ предшествовав- ших убытков. Затем идут снова четыре года новых и огромных убытков, покрываемых вновь выдачею долговых обязательств всевозможных видов и перепискою старых. Кроме того, для пополнения убытков фирма начинает распродавать свое иму- щество по частям и сдавать в аренду или отчуждать лучшие из своих доходных статей. И вдобавок, впереди нет никаких на- дежд на улучшение дел, так как главный предмет ее производ- ства вследствие конкуренции с другими фирмами и мирового денежного кризиса упал в цене и производится в убыток.

    Не нужно принадлежать к торговому миру, чтобы безошибочно определить будущность этой фирмы, для чего имеется даже твердо установившаяся терминология. Что эта терминология совершенно применима и к отдельным, иногда даже сильным и могучим государствам, указывают примеры Турции и Египта.

    Разумеется, упоминая здесь об этих несчастных жертвах золотой валюты и внешней задолженности, я далек от мысли предсказывать такую будущность для нашей родины... Мы еще сильны, самостоятельны и, пожалуй, богаты. Сейчас еще иностранцы, хотя и сильные числом и капиталами, почти пропадают в общей массе русских промышленников и капиталистов1. Но если мы усвоим себе тот взгляд, что при- влечение иностранных капиталов есть благодеяние для Рос- сии, мы серьезно рискуем задолжать настолько, что спасение и оздоровление нашей экономической жизни станет невозмож- ным без великого потрясения.
    _____________________________________________
    1 Увы! К 1 января 1899 г. иностранцам принадлежит уже свыше четверти складочных капиталов в наших акционерных обществах.

    Те же цифры показывают, что в настоящую минуту, несмотря на нашу огромную задолженность, есть простой и спокойный выход из нашего разорительного хозяйства: это перемена финансовой политики, восстановление равновесия в расчетном балансе, правильное погашение сделанных долгов и безусловное отречение от всяких новых внешних видов за- долженности, какою бы необходимою, заманчивою и выгод- ною она ни представлялась. И сейчас потребуются тяжелые жертвы, напряжение всех сил нашего народного организма, но сейчас еще никакой непосредственной опасности катастрофы нет. А через несколько лет нынешнего разорительного хозяй- ства, когда наша внешняя задолженность переступит границы благоразумия, когда главные промышленные дела будут во власти иностранцев, когда русским народным трудом будут распоряжаться акционерные правления Парижа, Брюсселя и Берлина, когда у русского народа уже не будет средств рас- платиться с нашими мирными завоевателями и освободиться от их экономического владычества, тогда явится непосред- ственная опасность катастрофы, размеров и характера которой нельзя и предугадать...1
    _____________________________________________
    1 Цифровой анализ расчетного баланса России за пятнадцатилетие 1881—1895 гг. П.В. Оля и С.Ф. Шарапова. — СПб., 1896. С. 15—18.

    Вот выводы, которые вытекали из доклада о расчетном балансе П.В. Оля и были тогда же представлены мною Обще- ству для содействия Русской Промышленности и Торговли: 1) За все истекшее пятнадцатилетие наш расчетный баланс, несмотря на постоянную выгодность торгового, заключался не в нашу пользу, кроме 1888, 1889, 1890 и 1891 годов. Но выгодное сальдо этих годов едва покрывает 1/ убытков, причиненных невыгодными расчетными балансами остальных одиннадцати лет.
    2) Покрытие наших убытков по расчетным балансам.
    3) До установления фиксированного курса задолжен- ность эта была преимущественно государственною. С это- го времени начинается быстрый рост нашей общественной и частной задолженности, выражающийся передвижением за границу наших процентных бумаг в кредитной валюте и при- ливом к нам иностранных капиталов для эксплуатации наших естественных богатств.
    4) Фиксация курса, облегчая указанное передвижение, способствует увеличению нашей задолженности и, временно облегчая финансовому управлению покрытие убытков по рас- четному балансу, готовит в будущем великие затруднения и подвергает опасности экономическую, а с нею вместе и поли- тическую самостоятельность России.
    5) Предположенная (теперь осуществленная) денежная реформа, представляющая ту же фиксацию курса, но не времен- ную, а постоянную, и притом утвержденную законодательным порядком, равносильна сознательному и добровольному сожже- нию своих кораблей, т. е. лишению России возможности даже изменить без катастрофы нынешнюю финансовую политику. 6) Эта политика, состоящая в покрытии убытков расчетного баланса привлечением иностранных капиталов, ложна в своих основаниях и гибельна по своим возможным последствиям»1.

    Вот выводы, сделанные в 1896 году, т. е. раньше осущест- вления денежной реформы. Теперь она закончена и плоды ее на глазах у всех. Определилась и самая магистраль нашей финансово-экономической политики, начатой еще И. А. Вы- шнеградским. Нашему национальному самолюбию на этот раз едва ли придется особенно утешаться, что и здесь мы опере- дили Запад. Там была дана классическая формула «Ap�ès �ou� l� délug�» — «После нас хоть, потоп!», мы поднялись ступенью выше и безбоязненно провозгласили: «Ap�ès �ou� l� désert» — «Позади нас пустыня!».
    _____________________________________________
    1 Там же. — С. 19.

    Финансовое возрождение Poccии

    (Доклад, прочитанный в заседании Русского Собрания в Петербурге 9 марта 1908 г.)

    I

    Милостивые государыни и милостивые государи!

    Ровнo три месяца тому назад в этой самой зале я имел честь изложить перед вами печальную картину экономическо- го положения России и вопиющее несоответствие нашего по- гибающего от истощения народного хозяйства той блестящей государственной росписи, которая тогда была только что вне- сена в Государственную Думу.

    Внимание, с которым ваше собрание выслушало мой длинный и скучный доклад, и знаки одобрения, которые вы мне оказали, вызвали во мне желание еще раз испытать ваше терпение и передать на ваш суд работу, составляющую есте- ственное продолжение, вторую часть первой.

    Тогда я представил вам посильный анализ нашего эко- номического положения, указал на огромные предлежащие задачи и закончил сомнением в том, чтобы наша Дума была в состоянии сделать что-либо иное, кроме внесения несуще- ственных, почти пустяковых поправок в роспись, в бухгал- терском и канцелярском отношении безупречную, но не за- дающуюся даже отдаленно мыслью ни исправить что-либо в народном хозяйстве, ни создать хотя бы малейшее облегчение народному труду.

    Теперь я позволю себе представить вашему вниманию обзор финансовых реформ, в которых нуждается наше народ- ное хозяйство, ту программу, которая логически вытекает из положения вещей и которую должен будет принять русский министр финансов, если он пожелает и будет способен вый- ти из роли равнодушного к опасностям Родины и страдани- ям народа чиновника и проявить истинное государственное творчество, т. е. сделать то, что именно обязан делать руково- дитель экономической политики великой державы.

    Но прежде, чем перейти к изложению тех преобразова- ний, без коих немыслимо финансовое возрождение России, я позволю себе остановиться на минуту над судьбой нашей го- сударственной росписи в Думе и засвидетельствовать правоту сделанного мной в декабре предсказания.

    Вот уже три месяца, как Государственная Дума в лице множества комиссий и подкомиссий работает над росписью. Со всех сторон торопят и погоняют эту работу, от задержки кото- рой страдает так сильно техника правящего механизма. Рабо- та подходит к концу, и скоро доклады и заключения комиссии будут предъявлены Думе. И вот, насколько можно судить по отрывочным газетным сообщениям, мы увидим любопытное зрелище. За исключением единственного, узкоспециального вопроса о флоте, лучшие силы, которыми располагает Дума, люди независимые, не принадлежащие к чиновничьему миpy, а отчасти даже и прямо враждебные существующему государ- ственному строю, послушным стадом пошли по проложенной дорожке и, сделав огромную канцелярскую работу по провеpке цифр и оснований росписи, оставили вместе с ее составителями совершенно в стороне народное хозяйство. Аккуратно подсчи- тывая, набавляя здесь, сокращая там, добрые люди даже не до- гадывались, что вся эта их добросовестная и усидчивая работа ничего не стоит по существу и совершенно бесполезна для на- родного хозяйства. Если бы они, даже вовсе не обсуждая роспи- си, приняли ее всю целиком, а эти три месяца посвятили изуче- нию экономического положения России и изысканию пути к необходимым реформам, это был бы только чистый выигрыш.

    Но увы! Ничего подобного Дума сделать не могла уже потому, что в ней совершенно отсутствуют люди, специаль- но знакомые с финансами. А без этого на одних любительских силах далеко не уедешь. Вот, почему г. Коковцову и было так легко взять Думу на буксир.

    II

    Система экономических реформ, имеющая целью фи- нансовое возрождение России, т. е. постановку как ее народ- ного, так и государственного хозяйства на верные и прочные основания, распадается на три главные части: 1. Установле- ние надлежащей денежной системы как основного регулятора всех экономических отправлений в стране. 2. Приведение в стройную систему экономических и финансовых органов в государстве и 3. Установление надлежащей экономической политики, согласованной во всех своих частях и стремящей- ся сознательно и планомерно, с одной стороны, к наилучшей постановке народного труда и наибольшему благосостоянию народа, с другой — к возможно широкой и плодотворной по- становке хозяйства собственно государственного и достав- лению казне самых широких средств для всесторонней дея- тельности правящего аппарата.

    Начнем с нашей денежной системы. Всякая денежная система в государстве имеет значение, с одной стороны, счет- чика народного труда, с другой — организатора и направите- ля этого труда. Кроме того, в тех государствах, которые до- статочно самостоятельны по природе своей и могут выбирать ту или иную денежную систему, а не обязаны силой вещей держаться только одной определенной системы, эта избран- ная система должна служить орудием экономической незави- симости государства от его соседей и в особенности от хищ- ной международной биржи.

    Итак, вот три стороны, требующие от денег определен- ных условий. Как счетчик народного труда, денежная единица должна быть постоянна и верна. Как организатор и направитель труда, другими словами, как орудие обращения, деньги должны постоянно и повсюду являться на работу в том коли- честве, в каком нужно, и, наконец, как охранитель экономиче- ской независимости страны, деньги национальные, в известных случаях, должны не совпадать, а противополагаться деньгам международным и вообще быть от них независимыми.

    Посмотрим, как отвечает на эти требования наша госу- дарственная денежная система после проведенной графом Витте золотой реформы 1896—1898 годов.

    Как счетчик, золотые деньги, кажущиеся наиболее посто- янными, являются, в сущности, самыми неверными. Собствен- ная ценность золота подлежит большим колебаниям в зависи- мости от его добычи, от мировых экономических явлений и, главным образом, от столкновения различных финансовых те- чений, как, например, недавнее стягивание металла Америкой. После крушения биметаллизма золото, ставшее единственным мировым мерилом ценностей, производит постоянные эконо- мические пертурбации и дает возможность строить на миро- вых рынках настолько произвольные цены, что народный труд всех стран испытывает зачастую настоящую кабалу.

    Как организатор народного труда, золото является день- гами еще более неудовлетворительными. В противность тео- рии его свободного переливания из страны, менее в нем нуж- дающейся, в страну, более нуждающуюся, оно обыкновенно накопляется и производит застой там, где оно не нужно, и, наоборот, отказывается притекать туда, где в нем особен- но нуждаются. Наилучшим примером являются Франция и Америка, Россия и Турция.

    Наконец, золото, ставшее единственным мерилом цен- ностей, стало вместе с тем настоящим орудием закабаления слабых экономически стран международной бирже, которая, в свою очередь, получив бесконтрольную власть над необъ- ятными, постоянно ею перебрасываемыми капиталами, сде- лалась полной владычицей не только в странах слабых и за- долженных, но и в странах экономически сильных, подчинив себе одинаково как ту часть человечества, которая нуждается в капиталах, так и ту, которая имеет свободные капиталы и ищет им помещения.

    Наша старая, номинально серебряная, фактически же чи- сто бумажная, валюта при всех своих недостатках давала на- родному хозяйству России огромные преимущества: создавала премию при вывозе хлебов и сырья, затрудняла иностранный ввоз, затрудняла помещение у нас иностранных капиталов и всяческую эксплуатацию России иностранцами. Если бы все до единого русские министры финансов, начиная с Рейтерна и Бунге и кончая Коковцовым, не трепетали перед бумажными деньгами и не считали их бедствием, эта же система могла бы дать и прекрасную организацию снабжения страны своими оборотными средствами. Но боязнь бумажных денег поддер- живала всегда денежный голод и не давала развиваться ни пу- бличному кредиту, ни народному труду.

    Неудобства нашей старой денежной системы ощущались только государственным хозяйством; при ней было трудно заключать займы. Poccия была экономически и денежно изо- лирована от Европы. Частые колебания курса затрудняли рас- четы и платежи по системе государственного кредита. Кроме того, на иностранных биржах, особенно на Берлинской, шла за последние годы перед реформой сильнейшая спекуляция на курс рубля, которую оказалось, однако, возможным прекра- тить и без ломки денежной системы.

    Вся задача русского министра финансов сводилась к тому, чтобы обосновать русскую денежную систему именно на изо- лированности России, а не на валютном единении с Западом, т. е. на внешних долгах и зависимости от европейских бирж. Но эти воззрения, к сожалению, никогда ни Министерством финансов, ни так называемой наукой не разделялись, и автор денежной реформы всего менее был расположен им следовать. Золотая валюта была решена графом Витте единолично и вве- дена явно недобросовестным способом, в обход Государствен- ного Совета и в нарушение прямой воли Государя.

    Эта злополучная реформа резко и надолго изменила экономический путь России (обращение ренты в золотую бумагу, вечная зависимость от иностранных бирж и пр.). Она нанесла неисчислимые убытки земледелию, вызвала лихора- дочное оживление, затем жестокий кризис в промышленно- сти и торговле, погубила огромное количество национальных капиталов, поглощенных спекуляцией и биржевыми крахами, открыла страну для беспощадной эксплуатации иностранца- ми, заставила нас заключить постыдный мир, обусловленный прямо финансовыми соображениями, и теперь, не давая воз- можности поднять экономическое положение России, поддер- живает и питает революцию, ею же, путем народного разо- рения, подготовленную.

    III

    Всякая финансовая ломка, а тем более изменение денеж- ной системы является делом и трудным, и опасным. А потому прежде чем решиться проповедовать уничтожение у нас в Рос- сии золотой валюты, нужно твердо уяснить себе ее роль в на- шей экономической жизни, а также с совершенной точностью определить, какая нужна России денежная система в уровень ее государственным силам и требованиям народного труда.

    Уже давно в наше общественное сознание брошена мысль, будто экономическому росту и благосостоянию де- ревни мешает не та или иная финансовая политика, а главным образом гражданское неустройство, а теперь община. Этим пытались замаскировать перед правительством и обществом истинную причину беды. Заблуждение это необходимо рас- сеять, как и другое — крестьянское малоземелье. Дело совсем не в поверхности землевладения и не в общинных порядках, а в вопиющем недостатке у народа оборотных средств, обе- сценивающем и парализующем всякий сельский труд. Попра- виться и разбогатеть у нас давно уже стало нельзя от земли, можно лишь около земли, путем кулачества и эксплуатации не сил природы, а своего соседа. Но такая разбогатевшая еди- ница закабаляет и разоряет сотни и в конце неминуемо разо- ряется сама. При таких условиях все начинания бесплодны и гражданский строй, даже самый лучший, осужден на гибель, а страна — на разорение и анархию, ибо для толпы обнищав- ших и доведенных до отчаяния людей, не могущих уважать ничьей собственности и не видящих примеров доброго и выгодного труда, — нет «гражданского устройства», а есть лишь дикие аграрные инстинкты, умело эксплуатируемые разрушительными элементами, а затем бунты и усмирения и самая тяжелая государственная опека.

    Первый и самый важный вопрос: возможно ли повернуть наш экономический руль при нынешней денежной системе? Чтобы дать на это ответ, нужно решить сначала другие во- просы: может ли эта система дать деревне нужные оборотные средства для земледелия? В чем эти оборотные средства за- ключаются и каков их размер?

    Теперь уже всеми хорошо понято, что без местного мел- кого кредита оборотных средств в деревне создать нельзя. Кредитному товариществу, действующему в районе трех- четырех волостей, Государственный Банк дает основной ка- питал в 1—2 тысячи рублей. Это капля в море. Кредитное учреждение должно обслуживать не больше одной волости и иметь капитал не менее 50 тыс. рублей. Только тогда все кре- дитоспособные будут удовлетворены, все земледельческие и промышленные обороты обслужены. Этот капитал в 50 тыс. рублей будет все время обращаться внутри волости, никуда не уходя. Считая волость в 5000 жителей, это составит все- го 10 рублей на человека. Чтобы удовлетворить потребность всей России, потребуется денежных знаков только для это- го местного сельского обращения 1200 миллионов рублей. Между тем все количество денежных знаков, обращающихся в России, едва превышает ненамного эту сумму и почти все- цело поглощается городами и крупными центрами. Деревня почти денег не видит и вынуждена вести свое хозяйство со- вершенно голыми руками. Взять часть денег из городского обращения и создать на них мелкий кредит невозможно. Для этого необходимо к существующему денежному обращению добавить, по крайней мере, 1 миллиард рублей.

    Эту именно цифру определял сам С.Ю. Витте в комиссии по реформе Государственного Банка.

    Каким путем найдет эти средства наша финансовая си- стема, вопрос иной, но только та финансовая система и будет отвечать своему назначению, которая это сделает. Нынешняя ограничивается ровно 1/частью задачи (ассигнование 2 млн рублей в пocoби� мелким кредитным учреждениям), да и это «пособи�», кажется, было отнято из видов экономии, когда у нас начала свирепствовать система урезок и сокращений.

    IV

    Но денежная система важна не только со своей количе- ственной стороны. Качественная сторона денег заслуживает еще более внимания, ибо деньги дорогие, имеющие высшую покупательную способность и мировые, — это одно, деньги дешевые и национальные — совершенно другое. Деньги, вы- годные для стран-кредиторов, могут быть разорительны для стран задолженных; деньги миpoвые, деньги богатых стран, неизбежные и необходимые также для стран экономически не самостоятельных, могут в стране, по природе своей эконо- мически самодовлеющей, но задолженной, вызвать великие бедствия и полную ломку хозяйственных отношений.

    Этого вопроса не ставил и не изучал у нас никто, кроме нескольких человек, и в этой области царит полная темнота. Русская финансовая система взяла себе в основание не русскую науку, не данные русской психологии и экономии, а случайные т�opии, возникшие в странах иного экономического склада и на почве иных экономических данных.

    Процесс, ныне нами переживаемый, есть приспособле- ние русского экономического организма к перенесенной им тяжкой операции — замене дешевых национальных денег деньгами дорогими и мировыми. Если этот процесс будет продолжаться, Россия будет в конце концов задолжена, разо- рена и обезличена. Эта политика, по выражению Г. В. Бутми, напоминает собой выведение свода посредством камней, выламываемых из фундамента. Единственная надежда — это прекращение действия золотого механизма, добровольное, спокойное и планомерное, когда явится облеченный дове- рием Монарха финансовый деятель, носитель здоровой и оригинально-русской финансовой теории (без коей здесь шагу сделать нельзя), или несчастное и случайное в момент крупной внешней катастрофы или внутреннего истощения, например, при ближайшем общем неурожае.

    Ближайшая задача русского министра финансов — честно, смиренно и внимательно разобраться в вопросе, мо- билизовать для его решения все лучшие русские умы, рас- сеять мнимо научный гипноз и создать, наконец, денежную систему по плечу великой страны и в меру ее жизненных потребностей. Задача эта значительно проще, чем представ- ляется на первый взгляд. Для ее решения материал в русской финансовой истории и литературе имеется достаточный. Нужно лишь добросовестное сомнение в мнимо научных авторитетах, беспристрастное искание правды и смирение перед русской жизнью и мыслью.

    Вот, несомненно, главная задача дня. Только в зависимости от ее решения могут быть решены остальные вопросы, ибо ни- какие иные реформы при действии золотой валюты не обновят и не оживят народного труда. Начало нашего возрождения — довольство и благосостояние крестьянской избы, вытекающее прежде всего из хорошо вознагражденного земледельческого труда, а это вознаграждение мыслимо единственно при работе с достаточными оборотными средствами, т. е. с хорошей ско- тиной, плугом, молотилкой, при хорошем отдыхе, с сытной пи- щей, при цветущей семье, со здоровой, не замученной на работе бабой, со здоровыми веселыми детишками. Никакие внешние гражданские реформы этого не дадут, а то, к чему мы стре- мимся с таким усердием сейчас — к разрушению крестьянской общины и введению отрубного и хуторского хозяйства, — яв- ляется только плодом недоразумения, вытекающего из нашего давнего и трудно излечимого финансового невежества в союзе с бюрократическим высокомерием и самовластием.

    Но не пора ли, в самом деле, вернуться к благоразумию и вместо того, чтобы истощать силы государства в борьбе с ты- сячелетним народным бытовым и аграрным институтом, по- искать и призвать талантливого и серьезного экономиста, ко- торый смог бы поставить pyccки� финансы на их надлежащий уровень и сделал бы на первый случай хоть только одно, самое нужное дело, от которого всячески открещивается нынешнее финансовое начальство: широко и правильно организовал бы народный кредит? Чтобы вывести свое сельское население из той беспросветной тьмы и нищеты, в которой оно заперто ис- кусственно благодаря ложному и антинациональному харак- теру денежной системы, Россия должна перейти от золота или к нашей старой серебряной валюте, или к валюте абсолют- ной, чисто кредитной, без всякого металлического основания, которую мы имели в течение двух огромных периодов. И та, и другая дадут стране нужное оборотное средство, позволив расширить денежное обращение в уровень требований народ- ного труда. И та, и другая понижением внутренней стоимости и покупной силы непомерно дорогого ныне рубля создадут выгодные цены на продукты земледелия, поднимут потребле- ние и промышленность, дадут лучшую расценку труду, ныне явно обесцененному; и та, и другая изолируют нашу Родину от хищного и властного иностранного капитала, в кабале у коего Россия ныне состоит.

    V

    Чтобы рассеять нелепую клевету, пускаемую золотыми монометаллистами по адресу сторонников серебряной или чисто бумажной валюты, достаточно указать на возможность точного и совершенно автоматичного действия эмиссионного механизма, исключающую какую бы то ни было возможность «инфляции», или «бумого-денежного наводнения». При систе- ме бумажных знаков, разменных на серебро или воплощающих только идею ценностей (чистый абсолютный знак, расчетная квитанция), эмиссионная операция предполагается, разумеется, только характера банковского, но отнюдь не казначейского. Ни одному государству ныне не придет в голову, кроме случа- ев политических или военных катастроф, выпускать бумаж- ные деньги для удовлетворения текущих расходов.

    С другой стороны, никто не станет осуждать, например, Французский банк за то, что он постоянно расширяет свою выпускную операцию, все более раздвигая законодательным порядком максимум, установленный для бумажных денег. Французский банк имеет в виду удовлетворить всех своих кредитоспособных клиентов, и никому не придет на ум боять- ся огромного количества бумажных знаков, обращающихся во Франции, которые были бы столь же полноценными без вся- кого размена, как полноценны теперь, обеспеченные разменом на золото. Все дело в назначении денег и в устройстве системы кредита. Количество же их определяет сама жизнь.

    Автоматичность денежного снабжения страны, при ко- тором ни один выпущенный знак не будет излишним и ни за одним необходимым не будет остановки, заключается в пра- вильно организованной сети кредитных учреждений, опира- ющихся на центральный регулятор денежного обращения и кредита — эмиссионный банк.

    Совершенно очевидно, что, сколько бы ни было заготов- лено денежных знаков, только выпущенное в обращение в пу- блику их количество имеет экономическое и финансовое зна- чение. Предположим теперь, что в уезде действует отделение Государственного Банка, кроме самостоятельных кредитных операций, питающее еще целую сеть мелких банков — при- ходских касс. Учетные комитеты отделения и касс органи- зованы, допустим, весьма совершенно. Они не отпустят ни одного кредитоспособного, не выдадут ни рубля не на дело или в неверные руки.

    Начинается работа.

    Ввиду явного недостатка в знаках в уезде требование на деньги будет по началу огромное. Как сухая губка втя- гивает влагу, так и исстрадавшийся без кредита уезд начнет всасывать оборотные средства и пускать их в ход. В это время эмиссионный банк подкрепляет уездные кассы нужными количествами денег. Чрез самое короткое время, вследствие расходования этих денег заемщиками в виде всяких плате- жей, в разных руках начнут скопляться денежные знаки, сво- бодные от немедленного расходования. В непосредственной близости находится касса, куда эти знаки можно отнести на вклад или текущий счет, получая за них проценты. Начнет- ся прилив вкладов, который будет настолько меньше их от- лива из касс, насколько есть в наличных деньгах нужда. Но вот уездная и приходские кассы кредитуют дальше и дальше. Число обращающихся знаков растет, растет количество вкла- дов. Наступает момент насыщения, когда количество денег, выдаваемых и получаемых сетью касс, выравнивается. В этот момент ходит в данном районе, очевидно, то именно количе- ство денег, какое нужно для населения, ибо если бы оно было меньше, приток вкладов не достигал бы выдаваемых ссуд, если больше, излишние знаки явились бы немедленно искать себе процентного помещения.

    Очевидно, что случай равенства количества ссуд и вкла- дов возможен только в теории. Практически будет всегда пре- вышение одних над другими. Во время застоя в делах ссуд будут брать меньше, наоборот, начнут притекать вклады. При оживлении дел получится обратное. Цифра, выражающая потребность данного района в денежных знаках, будет вечно изменяться, отражая состояние сделок. Но в руках банково- го управления имеется регулятор, позволяющий удерживать постоянное равновеcи� и производить полезное воздействие на промышленность. При застое и приливе вкладов понижа- ется процент по вкладам и ссудам, — промышленность по- ощряется более дешевым наймом денег. При промышленной горячке и усиленном требовании денег вкладной и ссудный процент повышаются, — поощряются осторожность и спо- койствие. Верная и умелая учетно-ссудная политика может служить великолепным регулятором денежного обращения и надежной гарантией постоянства ценности бумажных де- нег, хотя бы не обеспеченных никаким металлом.

    Очевидно, что при таком устройстве кредита и денежного обрашения не может быть речи ни о каком излишнем выпуске бумаж- ных денег. Наоборот, через самое короткое время с развити- ем чековой системы и текущих счетов это количество начнет сокращаться за надобностью, без всякого стеснения для на- родного труда и оборотов.

    VI

    Но для истинно широкой и мудрой государственной экономической политики постоянство ценности денежно- го знака внутри страны столько же важно, сколько и всегда нормальное, т. е. каждую минуту наивыгоднейшее для наро- да отношение ценности внутреннего национального знака к знаку мировому, коим ныне стало безраздельно золото. Низ- кий курс наших денег на золото иногда столько же выгоден для страны, сколько в другое время высокий. Центральный денежный аппарат в государстве должен иметь возможность быть не рабом, а хозяином этого соотношения, т. е. управ- лять курсами.

    Управление внешними курсами и даже какая-либо по- пытка к воздействию на курс считается правоверными эконо- мистами величайшей ересью. К этому призваны сейчас биржи, имеющие наисовер- шеннейшим образом осуществлять закон спроса и пред- ложения капитала. В действительности курсы почти всегда выражают собой тайную волю нескольких миродержавных князей дома Израилева, которые мало-помалу во всех стра- нах Запада и стали настоящими, хотя и не венчанными ца- рями и обратили парламентарные правительства в свои по- слушные агентуры. С тех пор как, разрушив национальную денежную систему Императора Николая I, мы вступили на путь финансового рабства у Европы, увенчанный в 1898 году завершением золотой реформы, власть биржи простирается и на нас, и хотя еще не совсем подчинила себе нашу внешнюю и внутреннюю политику, но уже наложила на Poccию своего рода цепь и заставляет с собой считаться на каждом шагу, особенно в заколдованной области еврейского вопроса.

    Управление внешними курсами, помимо и часто в разрез велениям биржи, есть венец освобождения государственной власти от воздействия иностранного капитала, освобождения народного хозяйства от рабства у биржи. Это освобождение осуществимо, конечно, только при системе национальных денег и при благожелательном посредничестве государства во всех денежных расчетах своих граждан с внешним миром путем сосредоточения всех валютных сделок в учреждениях Государственного Банка. Он один в стране должен являться продавцом и покупателем иностранной валюты, устанавливая ей цену в национальных знаках или, что то же, национального знака в иностранной валюте не по биржевым бюллетеням, а по соображениям нужд и польз государственного хозяйства.

    Представим себе огромный урожай у нас при низких ценах на мировом рынке. Подчиняясь биржевому курсу, мы, может быть, ликвидировали бы наш урожай с большими по- терями. Но вот эмиссионный банк понижает курс своего зна- ка, увеличивает цену на валюту мировую и этим удерживает цены хлеба от падения на внутреннем рынке. Это же пониже- ние курса является одновременно возвышением таможенной плотины для ввоза и премией для вывоза. Некоторый прямой денежный убыток, если таковой получится в хозяйстве банка в виде недополученного золота, покроется многократно избав- лением от убытков народного хозяйства.

    Точно так же может представиться и обратный случай ис- кусственного повышения курса национальных денег, т. е. по- нижения цены золота, например, при неурожае, когда важно понизить непомерно возросшую на международном рынке цену хлеба и удержать его в пределах страны.

    Во всяком случае здесь должен действовать некоторый точный регулятор, чуждый всякого произвола и ошибок. Сам вопрос об этом поднимается здесь впервые, и сейчас совер- шенно нельзя сказать, как скоро может справиться Русское государство с подобной задачей. Но что эта задача ставится повелительно нашему государственному аппарату, в этом, кажется, нет сомнения.

    VII

    Независимо от управления курсами, Русское государ- ство в видах национальной экономической независимости и ради доставления народному труду необходимых оборотных средств, получить которые при режиме мировых денег равно- сильно настоящей кабале, должно отрешиться от мировых де- нег и вернуться к покинутым им в 1896 году национальным, будь это серебро или бумажные деньги. Как бы ни была, по неподготовленности нашей, несовершенно организована эта национальная система, уже одно то, что только при ней пойдет полным ходом русский народный труд, позволяет заранее при- мириться со многими ее недостатками.

    Особенно трудно будет положение государственного хо- зяйства впредь до урегулирования нашего огромного внешне- го долга. Ради этих трудностей, собственно, и был совершен переход к золотой валюте.

    Но эта трудность может быть в значительной степени об- легчена разделением государственного хозяйства по двум ро- списям, составляемым и исполняемым в разной валюте. Все внутреннее хозяйство государства будет иметь счет в нацио- нальных деньгах, все внешние платежи и поступления исчис- ляться и производиться в деньгах мировых, в золоте. Это разделение установит сразу полную ясность отноше- ний. Золотая часть росписи сложится примерно следующим образом:
    Поступления:
    Таможенные пошлины. Военное вознаграждение. Консульские сборы.
    Покупка добываемого золота.
    Покупка золота, поступающего в платеж за наш вывоз. Выпуски долговых обязательств за границу.

    Платежи:
    Платеж процентов по займам.
    Казенные заказы. Содержание посольств и консульств, церквей, стипендиатов, заграничные командировки и пр. расходы.
    Продажа золота (тратт) для заграничных расчетов частных лиц.
    Покупка (выкуп) наших долговых обязательств за границей.

    Сальдо этого счета будет выражаться в уменьшении или приросте золотого запаса, в увеличении или уменьшении внешней задолженности.

    До народной экономии и внутреннего бюджета эта часть государственного хозяйства будет касаться лишь постольку, поскольку она влияет на цены ввоза и вывоза.

    Из приведенной схемы ясно видно, какую огромную роль играет курс валюты и как важна для государства полная неза- висимость в этой области. Россия, как страна совершенно обе- спеченная всем необходимым и самодовлеющая, раньше всех должна придти к этой независимости, обусловливаемой у нас единственно здравой и верной финансовой политикой с талант- ливыми и честными ее руководителями. То, о чем многие на- роды и страны не смеют и мечтать, у нас может быть осущест- влено опирающеюся на великий коллективный разум Земли единой Самодержавной Волей, коль скоро путь для проявления этой Воли будет надлежащим образом уяснен и подготовлен.

    VIII

    На этом позвольте с вопросом о денежной системе покончить.

    Но прежде чем перейти к необходимым реформам в об- ласти народохозяйственной политики, необходимо коснуться организации самого финансового ведомства, в его нынешнем виде к проведению серьезной экономической политики совер- шенно неспособного.

    Необходимо прежде всего поставить в надлежащее положение то лицо, которое будет призвано Верховной Вла- стью на пост министра финансов. Нынешнее его положение, в смысле работы, заведомо непосильное и неестественное, и только жажда власти и нежелание упускать из своих рук поч- ти монопольного управления всей экономической жизнью на- рода и государства могло бы удерживать министра от добро- вольного выдела из состава ведомства большей половины его нынешних органов. Финансовое ведомство, в строгом смысле слова, должно быть только приходорасходчиком государства. Управление свыше чем двухмиллиардным бюджетом мировой державы, раскинувшейся на 1/всей суши земного шара, уже одно может поглотить все силы и внимание выдающего- ся деятеля. В это ведомство войдут Государственное Казна- чейство, органы взимания прямых, косвенных и таможенных налогов, Кредитная канцелярия и орган, ведающий государ- ственными долгами. Четыре соответственных департамента и Комиссия погашения государственных долгов, слитая с Кредитной канцелярией, и должны поэтому составить соб- ственно Министерство финансов. Все остальное совершенно не подлежит компетенции этого ведомства, является для него лишь бременем и не может, без очевидного внутреннего про- тиворечия, оставаться долее в его составе.

    Первое разделение Министерства финансов произошло на наших глазах. Из его состава выделены были сначала в особую группу учреждения по торговле и промышленности, которые теперь образовали самостоятельное министерство. Следующая очередь за учреждениями, ведающими народным денежным об- ращением и публичным кредитом. Только нахождением Госу- дарственного Банка в составе Министерства финансов и можно объяснить как возможность столь странного, чтобы не сказать более, проведения вредной для народа денежной реформы, так и нынешнюю политику Государственного Банка, совершенно чуждую истинных интересов народного хозяйства.

    Задачи собственно финансового управления и народного денежного обращения и кредита представляют две области, весьма мало общего между собой имеющие. Первое стремит- ся к наилучшему обслуживанию государственной росписи, второе — к сохранению в полной гармонии и порядке эконо- мического кровообращения в стране. Общий руководитель обоих ведомств не может быть беспристрастным судьей при несогласовании их политики и стремлений. Государственное хозяйство будет всегда ближе и дороже министру финансов, чем народное, и интересы последнего, даже самые жизнен- ные, могут легко подчиняться временным и частным задачам финансового управления. Единственным здесь судьей может быть только Верховная Власть, коей одинаково дороги и на- родное, и государственное хозяйство и которая стоит выше личных пристрастий и частных интересов. Но для свободы этого суда необходимо, чтобы обе стороны были представлены перед Престолом равноправно и политика обоих независимо и всесторонне освещена.

    Как только совершится выделение Государственного, а также Дворянского и Крестьянского банков из состава Ми- нистерства финансов, тотчас же обнаружится вся ненормаль- ность их обособленного существования. Так как ипотечная операция обоих банков, поставленная ныне на весьма фаль- шивые основания, должна будет отступать на задний план сравнительно с культурными операциями в области краткос- рочного и мелиоративного кредита, то первая может стать особым отделом Государственного Банка и идти в той же сети его учреждений, не спускаясь ниже губернии. Куль- турные же операции по существу своему родственны опе- рациям коммерческим и нуждаются лишь в несколько иных приемах и особых самостоятельных учетных комитетах при полном единстве кассы. Другими словами, и Дворянский, и Крестьянский банки рассосутся в общем строе учреждений Государственного Банка, который явится самостоятельным ведомством.

    Ведомство это должно сохранить за собой и сеть сбе- регательных касс. Эти учреждения нуждаются в коренной реформе, так как их нынешняя роль поистине плачевна. Они действуют одной лишь стороной, высасывая, как пиявки, массу мелких народных сбережений, и направляя эти сбере- жения в сторону от земледелия и деревни, совершенно обе- зденеживают последнюю. При денежном стеснении, спут- нике и последствии золотой валюты и пассивного баланса, государство монополизовало за собой пользовaни� огром- ным капиталом народных сбережений, разместив этот ка- питал в разного рода государственные и государством под- держиваемые предприятия. Деревня, имевшая прежде хотя незначительный приток сбережений, в настоящее время его совершенно лишена. Нового типа кредитные товарищества, при ничтожной помощи со стороны Государственного Банка и невозможности конкурировать с казенными сберегатель- ными кассами в привлечении вкладов, осуждены на жалкое прозябание, тем более что ограниченность их оборотов не в состоянии оплачивать даже самой убогой администрации и требует бесплатных работников, т. е. подвижников. Сберега- тельные кассы должны быть сделаны маленькими местны- ми банками, принимающими вклады и выдающими ссуды краткосрочного характера и исключительно малого размера. Это условие ���� qua �o� для развития народного сельского кредита, но освободить для этой цели миллиардный капитал нынешних народных сбережений немыслимо без увеличе- ния на соответственную сумму количества обращающихся денежных знаков.

    Замечательным образцом устройства мелкого народного кредита являются финские сберегательные и особенно бол- гарские земледельческие кассы. Восемьдесят пять земледель- ческих касс Болгарии раздают, при 21/ млн населении княжества, свыше 100 миллионов франков ежегодно только в области мелкого кредита.

    Наш желательный тип — приходская касса, имеющая в малом размере главные банковые oперации: учет векселей, переводы, текущие счета, ссуды разного рода, кроме ипотеч- ных, инкассо и всякого рода поручения и комиссии. Управля- ющий кассой должен быть выборный от прихода, помощник его, назначенный уездным отделением банка, кассир, учетный комитет, выборный от селений прихода, землевладельцев, про- мышленников и торговцев. Ревизовать кассу должны приход, земство и Государственный Банк, который, имея в составе кас- сы своего агента, должен ответствовать за целость вкладов, привлекая к суду виновных в злоупотреблениях.

    Кредит землевладельцам, торговцам, промышленникам и иным лицам, не удовлетворяющимся размерами мелкого кре- дита, открывается кассой не самостоятельно, но по поручению уездных отделений Банка.

    В ведомство Государственного Банка должен отойти так- же Монетный двор. Экспедиция заготовления государствен- ных бумаг может принять междуведомственное положение с контролем от ведомств Государственного Банка, финансов и Государственного контроля, составляющим наблюдательный совет учреждения.

    Пограничная стража должна быть совершенно выделе- на из финансового ведомства и действовать по охране границ на правах боевой воинской части. Школьная сеть должна слиться с общей сетью переустроенного Министерства на- родного просвещения и вместе с ней перейти к областным самоуправлениям.

    IX

    Государственные земельные и лесные имущества, го- сударственные предприятия, как винная монополия (до ее упразднения), железные дороги с их тарифами, водные пути, казенные заводы (кроме специально военных и морских), моно- полии: элеваторная, табачная и нефтяная, а также, может быть, почты, телеграфы и телефоны должны быть сосредоточены в одном очень сильном и самостоятельном ведомстве, которое можно бы было назвать Министерством государственных предприятий или государственного хозяйства.

    Сколь ни разнородны на первый взгляд перечисленные здесь отрасли, их общий и важнейший по существу признак — исключительно коммерческое и живое (в противо- положность бюрократическому и бумажному) отношение к делу. Главная здесь задача ведомства: обслуживая прямо на- родное хозяйство (элеваторы, почты, телеграфы и телефоны, железные дороги) или не мешая его свободной экономиче- ской деятельности, извлекать для государства значительную часть его доходов путем совершенно иным, чем налоги, ве- даемые Министерством финансов. С коммерческой же точки зрения заведовать почтой или телефонной сетью, казенной табачной фабрикой или элеваторами — совершенно одно и то же.

    Чисто хозяйственное отношение к делу, широкие, если нужно, затраты, щедрое вознаграждение исполнителей за талант и инициативу, принципиальное отрицание чинопро- изводства и бюрократической «высидки», быстрое выдвига- ние одаренных трудолюбивых и честных деятелей, оценка деятельности по результатам, а главное, полная гласность и широкий общественный контроль — все это составляет «душу живу» государственных предприятий в той же сте- пени, как и любого торгового дома. Главой этого ведомства должен быть коммерческий талант первой величины вроде покойных Кокорева, Мальцева, Губонина или Алчевского или здравствующего А.А. Померанцева.

    Доход, который должно давать государству это ведом- ство, находится в тесной зависимости от постановки в нем дела и приемов контроля и управления, так как предполага- ется, что государственные предприятия по существу своему могут быть лишь абсолютно верными, не допускающими ни- каких сомнений. Даже те новые отрасли, в которых государ- ство выступит как бы первым номером, действуя более в ин- тересах народного хозяйства, чем фиска, должны исключать всякую возможность ошибки или убытка.

    Достичь этого возможно только при соблюдении условий 1) самостоятельности ведомства, 2) широкой гласности и 3) правильного контроля.

    Лучше всего это уяснится на частном примере. Предположим, что ведомство государственных предприятий решаеторганизовать элеваторную монополию. 1-й момент: открывается гласное и публичное состязание на лучший проект по- становки дела. 2 — поступившие проекты, свод коих сделан в ведомстве, сообщаются редакциям газет, рассылаются на заключение заинтересованных земств, биржевых комитетов, городских управлений портовых и пограничных городов, вы- дающимся техникам и специалистам. 3 — полученные отзы- вы и статьи вместе с первоначальным материалом гласно и публично разрабатываются в особой комиссии, а тем време- нем намечается лицо, имеющее стать во главе дела. 4 — этому лицу поручается составление законопроекта, всех инструкций и уставов. 5 — законопроект в законодательном порядке вос- ходит на утверждение Верховной Власти, которая одновремен- но, по представлению министра, утверждает представленного им руководителя дела. 6 — лицо это выбирает себе сотрудни- ков и организует дело, строго держась закона, выработанных инструкций и утвержденной сметы. 7 — контроль над делом принадлежит как ведомству, так и Государственному контро- лю в порядке ревизии отчетности и дела в ходу, но отнюдь не в порядке нынешнего «фактического контроля», тормозящего и мертвящего всякое начинание. 8 — учреждения, подведом- ственные предприятию, его счетоводство и отчетность от- крыты для осмотра и изучения всем желающим. 9 — печатная оценка и всякого рода разоблачения не могут быть останав- ливаемы администрацией, а подлежат только судебному пре- следованию. 10 — руководитель дела и служебный персонал должны, независимо от хорошего вознаграждения, иметь уча- стие в чистой прибыли дела.

    Приведенные условия, полагаем, вполне достаточны как для совершенной солидности всякого намеченного дела, так и для его безупречного и выгодного ведения. Полагаем также, что условия эти не имеют ни малейшего сходства с тем бес- шабашным грюндерством, которое практиковалось на наших глазах так недавно под покровом канцелярской тайны и при помощи самых грязных отбросов международной биржевой клики (О-ва «Сталь» и пр., и пр.).

    X

    Из сказанного явствует необходимость не только пра- вильной постановки, но и надлежащей группировки экономи- ческих органов государства, которые только тогда будут в со- стоянии дать цельную и единую экономическую политику.

    Такая группа объединенных органов-ведомств складывается сама собой из следующих министерств:
    1. Министерство финансов.
    2. Министерство торговли и промышленности.
    3. Министерство гос. предприятий или гос. хозяйства.
    4. Министерство народного кредита (Государственный Банк).
    5. Министерство земледелия.

    Группа этих пяти ведомств нуждается, очевидно, в более тесном объединении, чем представляет наш высший государ- ственный аппарат в виде Сената, Совета Министров, Государ- ственной Думы и Государственного Совета. Жизненные ин- тересы страны, ведаемые сетью экономических учреждений, слишком важны и слишком своеобразны, чтобы довольство- ваться общим наблюдением и руководством сверху, не говоря уже про законодательство посредством случайного состава Думы. Малейшая несогласованность в частях единой эконо- мической политики государства, и вся хозяйственная жизнь страны пойдет вкривь и вкось. С другой стороны, эта область лишь косвенно соприкасается с остальными частями государ- ственного законодательства и управления, полицией, судом, просвещением и пр.

    Наилучшим, объединяющим звеном в административ- ном отношении был бы параллельный нынешнему Совету Министров Хозяйственный совет под председательством выдающегося экономиста, состоящий из глав и представите- лей, входящих в группу ведомств, чинов Государственного контроля и лиц, особо назначенных Верховной Властью из числа известных русских экономистов и финансистов. Зада- ча этого учреждения — согласовать и проверять неослабно деятельность ведомств, устранять все разногласия и давать компетентное руководство по каждому представляющемуся вопросу. Здесь же должны предварительно обсуждаться и со- гласовываться все законопроекты, ранее внесенные в законо- дательном порядке.

    Для законодательства в экономической и финансовой об- ласти нынешние законодательные учреждения, Государствен- ный Совет и Государственная Дума и недостаточны, и едва ли соответственны. Экономическое законодательство требует прежде всего абсолютной беспартийности и весьма больших специальных познаний.

    Я не буду входить в эту область, которая требует со- вершенно особого исследования и увлекла бы нас слишком далеко. Скажу только пока совершенно голословно и в виде намека, что именно здесь парламентарного типа учреждения особенно непригодны. Если желать серьезного экономическо- го законодательства и серьезного контроля над деятельностью ведомств, нет иного средства, как образование специальных учреждений из выборных от земств как представителей эле- мента земледельческого и городов и торгово-промышленных учреждений как представителей элемента коммерческого на основании серьезного служебного ценза, определяющего ра- ботоспособность членов будущей коллегии.

    В этом деле не может быть места никаким случайно- стям. И если случайности бюрократического характера, вро- де полновластного 11-летнего хозяйничанья совершенно не- вежественного и беспринципного человека, привели Poccию к страшному современному положению, то случайности пар- ламентарные в виде законодательства так называемых луч- ших людей, высланных политической улицей, могут приве- сти нашу Родину к самым тяжким катастрофам.

    XI

    Перехожу к последнему отделу настоящего труда — к финансовой политике.

    Задача финансовой политики, как уже сказано мной в на- чале: с одной стороны, создать наилучшую обстановку народ- ному труду и наибольшее материальное благосостояние на- роду, с другой стороны, изыскать средства возможно большие при наименьших жертвах со стороны народа для исполнения государством своих целей и задач.

    Я рассмотрел выше то основное yслoви�, без которого не может быть речи о надлежащем выполнении той или другой задачи правильной финансовой политики. Это — надлежащая реформа нашей денежной системы. Далее было рассмотрено другое существенное условие — правильная постановка тех государственных органов, которые ведают экономическую политику в том и другом направлении. Размеры сообщения не позволяют мне остановиться подробно на системе меро- приятий, необходимых для подъема нашего народного хо- зяйства, и на этот раз я вынужден ограничиться лишь той частью экономической политики, которая имеет отношение собственно к государственному хозяйству.

    Если наше экономическое возрождение лежит всецело в области народного хозяйства, которая должна служить предметом особых и спешных забот правящего аппарата, то наше финансовое возрождение зависит от правильной по- становки приходной части государственной росписи, т. е. от тех необходимых реформ в области казенных налогов и всякого рода сборов и поступлений. И здесь дело обстоит крайне неблагополучно и существенные и важные реформы необходимы спешно.

    В моем первом сообщении о государственной росписи я уже имел честь изложить главные несовершенства нашей приходной сметы и теперь могу прямо перейти к желатель- ным реформам.

    Несоответствие размеров государственных расходов с доходами выражено в России чрезвычайно резко. Стоимость нашего государственного аппарата, абсолютно умеренная, вызывает крайнее налоговое перенапряжение. Колоссальные недоимки в прямых доходах, которые с отменой выкупных платежей придется списать, и дороговизна жизни как резуль- тат системы косвенного обложения свидетельствуют о глу- боко нарушенной гармонии между хозяйством государствен- ным и народным.

    Между тем говорить о каких-либо сокращениях в госу- дарственном бюджете едва ли представляется возможным. Наоборот, расходная половина росписи растет и будет расти вполне естественно с развитием государства и усложнением его функций. Единственное серьезное сокращение росписи возможно по системе государственного кредита, о чем будет сказано ниже. Но как ни существенно может быть это сокраще- ние, естественный рост бюджета его быстро обгонит. Поэтому усиленное внимание финансового ведомства должно быть об- ращено на систему государственных налогов и сюда необходи- мо внести весьма важные и существенные изменения.

    Впредь до надлежащего развития народного хозяйства и потребления и вытекающего отсюда усиления платежных средств населения, существующие налоги, особенно косвен- ные, должны быть по возможности понижены и весь центр тяжести государственных доходов передвинут в ином на- правлении.

    На первой очереди давно уже стояла отмена особенно тя- желого для населения налога — выкупных платежей. Велико- душная воля Монарха это уже сделала. В настоящую минуту государственный поземельный налог представляется не толь- ко не обременительным, но прямо ничтожным. Значительно увеличивать его, однако, невозможно, так как земля является главным источником для местного, земского обложения. Но здесь возможна реформа, имеющая, кроме прямой цели увели- чения дохода казны, еще и косвенную, отчасти политическую, отчасти экономическую, цель — способствовать дроблению ненормально крупных землевладений. Установление прогрессивного поземельного налога является к тому средством наи- более целесообразным.

    Что касается косвенных налогов, то таковые должны быть пересмотрены в смысле облегчения обложения предметов первой необходимости, каковы чай, сахар, керосин, спички и т. п., и усиления обложения предметов роскоши и особенно привоз- ных из-за границы. Но так как богатых и даже зажиточных лю- дей у нас, по отношению к общей массе населения, ничтожно мало, то последний вид обложения далеко не уравновесит не- доборов казны на предметах потребления всенародного. Оче- видно, что должны быть изысканы и развиты новые источники государственных доходов.

    На первый план здесь должны быть поставлены железные дороги, кредитные учреждения, казенные или пользующиеся казенной поддержкой промышленные предприятия, государ- ственное страхование и разнообразные монополии.

    XII

    Чрезвычайно важным источником дохода могли бы быть наши железные дороги, по своему естественному положению и количеству грузов вполне способные давать крупный чистый доход, а теперь дающие лишь огромные убытки.

    Доходность наших дорог была бы очень велика, если бы наше коммерческое движение было иначе поставлено и если бы мы не были вынуждены строить ряд бездоходных линий, иногда единственно с целью поддержки золотой ва- люты, путем прилива иностранного капитала и поддержки металлургической и горной промышленности доставлением им работы. Убытки нашей железнодорожной сети, независи- мо от крайней дороговизны ее сооружения, имеют прямым источником нашу финансовую систему. Обезденежившая страну, держа население в нищете, она сокращает и произ- водство, и потребление и уменьшает количество грузов. С другой стороны, проведение новых линий, вовлекая в эконо- мический круговорот и предавая расхищению новые земли и леса, сбивает цены на хлеб в старых районах земледелия. Получается лихорадочное выбрасывание на рынок хлеба и сырья, обусловливающее самую нерациональную эксплуата- цию всех служб и передвижного состава.

    При таких условиях даже очень значительное грузовое движение и при тарифах, тяжело ложащихся на обесцененный хлеб, не может быть вы- годным вследствие непомерно возрастающих расходов на эксплуатацию. Но самое главное, конечно, ycлoви� для воз- вышения доходности железных дорог — это зажиточность населения, т. е. поднятие его хозяйства и потребления.

    Между тем в нашей железнодорожной политике заме- чается стремление возвысить доходность чисто механически. Недавно объявлено повышение цен на пассажирские билеты, самое нерациональное, что только наши финансисты мог- ли придумать, а теперь говорят о необходимости возвысить на 10% все товарные тарифы.

    Можно без всякого колебания предсказать результат со- вершенно обратный предполагаемому. Пассажирское движе- ние сократится, и только, и убытки будут еще больше. А что касается до поднятия фрахтов, то от этой нелепости авось от- кажутся и сами ее авторы.

    Кредитные учреждения. При живой и рациональной по- становке Государственного Банка с полной сетью его учреж- дений до волостной или приходской кассы включительно все дело публичного кредита во всех его видах, кроме, быть может, взаимного кредита, сосредоточится неминуемо в ру- ках государства, без всякого насилия над частными банками. Выше мы видели, что один мелкий народный кредит должен оборачивать капитал около 1200 млн рублей. Если мы по- пробуем представить себе всю необъятную массу кредитных оборотов в торговле и промышленности, то, сосредоточив ее всю в государственной сети банковых учреждений, полу- чим гигантский оборотный капитал, ежедневно отдаваемый государством в наем. Без всякого обременения клиентов он принесет огромный доход государству, который, как мож- но предположить, далеко превзойдет сумму прибылей всех существующих частных банков, тем более что централизо- ванное управление сетью учреждений Государственного Банка будет стоить сравнительно очень недорого. При своих до крайности ограниченных кредитных операциях нынешний Государственный Банк дает казне значительный доход. Что же даст он при полном развитии своих оборотов, включая сюда и громадную эмиссионную операцию всех видов, обслуживающую земства, города, частные предприятия и т. д., когда сам оборотный капитал, при режиме бумажных денег, банку ничего стоить не будет?

    Вспомоществуемые казной предприятия. Современная постановка дела на казенных заводах и специальных заводах военного и морского ведомства крайне плоха и ненормальна по самому своему принципу. Заводы эти подлежат передаче в частные руки, лучше всего в аренду. Но казна может из- влекать значительные доходы из своего участия капиталом в разнообразных крупных национальных предприятиях, ста- новясь акционером в тех делах, которые для частного капи- тала не под силу по своему размеpy или новизне. Если пред- ставители казны не будут вмешиваться в ведение дела, как это, к сожалению, практикуется теперь в виде назначения ди- ректоров от правительства, а оставят себе лишь бдительный и постоянный надзор за делом, оно пойдет успешно и хорошо; таким образом могут быть на чисто коммерческих началах организованы прежде всего заводы военного и морского ве- домств и основано много новых производств, ныне отсут- ствующих в национальной промышленности, но имеющих будущность и широкий внутренний рынок. Так, например, при помощи казны может быть организовано производство жней-сноповязалок, швейных и пишущих машин и т. п. новые производства. Пусть правительство дает хотя бы и 3/акционерного капитала, но возложит на своих представителей не руководство делом, а только ревизию и контроль. При мало-мальски добросовестном выполнении этих функций и обдуманном основании предприятия оно пойдет прекрасно и будет давать солидные дивиденды.

    Монополии. О винной монополии и государственном страховании будет сказано ниже, здесь же необходимо указать, что значительным источником государственного дохода могут служить монополии табачная, нефтяная и элеваторная.

    Табачная монополия, приносящая всем, без исключения, странам, где она введена, огромные доходы, у нас почему-то пренебрежена. Быть может, скоро откроется здесь не первая, но, увы, грандиозная Российская Панама, провалившая в свое время проект табачной монополии. Между тем из всех пред- метов обложения больше всего может вынести потребление табака. Это налог на предмет не необходимый, относительно легко поддающийся учету и совершенно доступный для госу- дарственного приготовления.

    Нефтяная монополия, благодаря исключительному поло- жению России и истощению нефтяных запасов в Америке, пред- ставляется операцией тем более блестящей, что весь налог может быть переложен с внутреннего потребителя на мировой рынок. Нефтью и ее дериватами казна должна торговать на международ- ном рынке монопольно, покупая весь вывозной товар от произво- дителей и добытчиков и устанавливая ему надлежащую цену.

    Возможны еще и другие монополии, например, марганца и платины, но самая доходная и верная будет, без сомнения, элеваторная на хлеба и лен. Принцип здесь тот, что, оставляя хлебную и льняную торговлю свободной, казна весь вывози- мый хлеб и лен выпускает не иначе, как проведя сквозь свою сеть портовых и пограничных элеваторов и подвергнув их там обезличению, очистке и браковке. Тариф на эти услуги должен быть подвижным и включать в себе изменяющийся размер вы- возной пошлины, устанавливаемый сообразно состоянию цен на мировом рынке, внутреннему и внешнему урожаю в дви- жении хлебных запасов. Весьма возможно, что несомненный успех этого дела, в связи с необходимостью правильно поста- вить дело нашего народного продовольствия и иметь государ- ственный хлебный фонд, вызовет организацию государствен- ной сети элеваторов и для внутренней хлебной торговли; но говорить об этом пока преждевременно. Элеваторная же моно- полия для вывозной торговли безусловно необходима, так как только она может устранить злоупотребления с засорением русского хлеба и фальсификаций льна, без чего немыслимо упорядочение нашего отпуска.

    XIII

    Перехожу к винной монополии, ставшей за последнее время на очередь в ряду неотложных реформ благодаря энер- гичной проповеди члена Думы Челышева.

    Винная монополия, учрежденная с благою целью вытрез- вления народа, через самое короткое время обратилась в орудие извлечения наибольшего дохода от питей путем поощрения и облегчения потребления вина, т. е. почти незамаскированного спаивания народа.

    Вынудила к этому опять же новая денежная система, ослабившая производительную и потребительную способ- ность народа и задержавшая естественный рост других дохо- дов государства. Пришлось гуманитарную идею отложить в сторону и извлекать доход, откуда можно.

    В моем предыдущем сообщении было указано все лицемеpи�, безнравственность и страшный вред этой торгов- ли. Во имя чести и достоинства русской государственной вла- сти это постыдное предприятие должно быть уничтожено.

    Но ранее, чем серьезно об этом говорить, необходимо указать источник, из коего можно добыть необходимые сотни миллионов, получаемых ныне путем отравления народа.

    Задача эта, быть может, самая высокая и светлая из всех задач материального благоустройства в нашем пьяном царстве, может быть разрешена, конечно, только установлением на рав- ную сумму нового налога, прямого или косвенного. Всякий та- кой налог, который, упразднив водку, даст казне выручаемую сумму, будет заплачен тем же народом и из тех же скудных средств, но он сбережет народу равную, а, может быть, еще большую сумму в виде трезвых трудовых дней, материальных сбережений, а главное — здоровья.

    Но есть возможность не только получить в замену моно- польного дохода равную или большую сумму, но и распре- делить новый налог с почти идеальной уравнительностью, а, сверх того, за взимаемый налог дать народу не яд, а ряд истин- ных благодеяний, доступных только государственной власти.

    Вот задача, достойная великого самолюбия и великого патриотизма! Царя, скрепившего своей подписью подобную реформу, история без колебания назовет Великим.

    Решение этого совершенно еще не разработанного, но уже намеченного в литературе вопроса лежит в государствен- ном всеобщем страховании.

    Идея этого страхования не нова. Автономное Царство Польское ввело и практиковало его в широких размерах еще с 40-х годов прошлого столетия. Государственное страхование и сейчас действует в русской Польше, хотя в урезанном и ис- калеченном виде.

    По существу своему, ведение страхования есть работа чисто канцелярская, не требующая ничего, кроме статистиче- ских выкладок и точного исполнения регламента. Здесь почти нет места личным талантам, творчеству и инициативе. Из всех видов предприимчивости это, бесспорно, самая доступная для государства и, пожалуй, даже бол�� простая, чем управление железными дорогами, почтами, телеграфами и телефонами.

    Представим c�бе, что государство принимает на себя и делает обязательным на всем пространстве русской террито- рии страхования: от огня, града, падежей скота, страхование жизни, пожизненных пенсий, несчастных случаев, товаров в пути — словом, все виды рисков, устанавливая обязательный минимум и допуская свыше этого страхование добровольное. Пусть будет застрахована от огня безусловно всякая построй- ка, всякая движимость; от града — всякая десятина посева, от падежа — всякая лошадь, корова, овца. Пусть каждый рус- ский подданный, достигший нерабочего возраста, получа- ет пожизненную пенсию обязательную, например, от 3 руб. в месяц, добровольную произвольного размера, а в случае смерти — пенсию детям. Пусть будет застраховано каждое место товара в вагоне и на воде, минимально по классу тари- фа, максимально по оценке. Что получится? Необъятная сум- ма рисков, при которых премия, оплачивающая самую деше- вую администрацию и совершенно не оплачивающая услуг капитала (ибо здесь статистика, имея дело с колоссальными цифрами, будет математически верна, страхование же по су- ществу будет строго взаимное), эта премия будет чрезвычай- но, почти ничтожно мала.

    Рядом с этим будут во всех главных видах определены имущественные признаки всех русских граждан. Налог в 300—400—500 млн рублей, распределенный на единицу иму- щества, будет разложен так, как никогда не разложить никако- го подоходного налога.

    На малоимущие классы упадет сравнительно немного, на богатых ляжет очень много, и ни те, ни другие не будут иметь поводов жаловаться. Последние и сейчас от огня стра- хуют почти все; страхование от града, эпизоотии, страхование жизни является и сейчас, несомненно, выгодным, даже при от- носительно очень высоких премиях, и практикуется многими добровольно. При осуществлении государственного страхова- ния, хотя бы с присоединенным к нему 500-миллионным на- логом в пользу казны, страховые премии будут едва ли выше нынешних, скорее ниже, принимая во внимание необъятный размер всей массы застрахованных имуществ. При относи- тельно небольшом у нас проценте зажиточных и богатых лю- дей среди общей бедноты тем не менее 500 миллионов налога, составляя при 150 миллионах населения Poccии по 3 рубля на жителя, лягут, вероятно, не более чем 2 рублями на душу бед- ного населения. Остальная половина падет на страхование до- бавочное добровольное.

    Вопрос этот настолько важен и дает такой счастливый выход для государственного хозяйства, что его во всяком слу- чае следует немедленно и всесторонне осветить и изучить в цифрах, не жалея средств на эту работу, дабы привлечь луч- ших статистиков и специалистов. Эта работа, очевидно, не под силу никакому отдельному экономисту.

    XIV

    В числе остающихся за реформированным по этой схеме Министерством финансов отраслей деятельности находится управление государственным долгом. Не вдаваясь в подроб- ный анализ, отмечу самые главные пункты предлагаемой про- граммы по этому вопросу.

    Великим несчастием нашей финансовой политики и по- истине тяжким наследством будущему министру финансов является наш огромный государственный долг, перешедший за 81/млрд рублей и обременяющий роспись более, чем 350-миллионным ежегодным платежом, коего львиная доля приходится на долю заграничных держателей наших бумаг. Внешний долг наш образовался, смеем думать, единственно по недоразумению. Россия совершенно не такая страна, что- бы неизбежно и неотвратимо быть вынужденной пользовать- ся иностранными капиталами и внешним кредитом. Имея все необходимое у себя дома, будучи в состоянии при огромном вывозе своих избытков сократить иностранный ввоз до край- него минимума, т. е. имея на столетия вперед обеспеченный активный торговый баланс, мы могли бы при иной денежной системе явиться с предложением, а не со спросом капитала. И если мы до сих пор действовали обратно, то только потому, что руководились указаниями биржевой финансовой науки, бес- плодно истощая силы своего народа и мешая его самобытному земледельческому и промышленному развитию.

    Отвергнув в 1859 году здравую и разумную народохо- зяйственную политику Императора Николая I, оставившего хотя и крепостную, но здоровую и богатую Россию, новое царствование, вместо того чтобы приспособить эту систему к нуждам освободительного дела, коим она как нельзя более соответствовала, ввело финансовую систему, словно нароч- но придуманную для разорения только что освобожденного народа. Национальный капитал вместо быстрого прироста стал таять на глазах, старокультурная Россия — обращаться в пустыри.

    Разраставшийся превыше меры государственный аппарат, ранее почти внешних долгов не знавший, начал все чаще и чаще прибегать к услугам иностранного капитала. Национальная задолженность всех видов стала неудержимо расти и сделала огромный скачек в последнее десятилетие, особенно с момента, когда введение золотой валюты обме- няло наши национальные деньги на мировые и открыло ши- рокие ворота для помещения у нас иностранного капитала. Несчастная Японская война довершила дело нашего закаба- ления иностранными биржами, и сбросить это иго теперь под силу разве гениальному экономисту.

    Самый печальный в народохозяйственном смысле шаг был сделан обращением нашего главного государственного долга — ренты — в металлическую бумагу с обязательной уплатой на вечные времена иностранным держателям процен- тов в золоте по неизменному паритету.

    Первой заботой нового министра финансов должно быть освобождение от этого обязательства хотя той части ренты, которая находится в руках русских капиталистов; это может быть достигнуто немедленным требованием к заштемпеле- ванию находящихся за границей листов ренты и отменой для дальнейших уходящих за границу количеств обязательства металлической оплаты.

    Затем наш внешний долг должен начать последовательно и неуклонно сокращаться, на что не следует жалеть никаких средств. Погашение его возможно единственно путем покупки на иностранных биржах наших бумаг, для чего должен дать средства активный расчетный баланс. Станет же этот баланс активным тогда, когда активность нашего торгового баланса будет гораздо большей, чем ныне, и не будет в зависимости от выпавших или не выпавших вовремя дождей.

    И здесь дело прежде всего в подъеме нашего земледелия и промышленности. Достаточно первому увеличить свои крайне низкие ныне урожаи всего на 1—2 зерна, достаточно, чтобы этот хлеб не был искусственно обесцениваем народной нуж- дой, податным давлением, неустройством кредита и неверной денежной системой, чтобы Россия тотчас же вернулась к своей прежней роли — житницы Европы — и, вывозя одни избытки, увеличила бы свой хлебный экспорт чуть не вдвое. Но достичь этого подъема урожаев можно лишь доставлением народному хозяйству оборотных средств в указанных выше размерах.

    Тогда же и русский рынок потребления будет широко удовлет- ворять национальную промышленность, которая, обладая со своей стороны достаточными капиталами и оборотными сред- ствами и защищенная высокими тарифами, будет в состоянии сократить иностранный ввоз до минимальных размеров.

    Так как оплата внешнего государственного долга путем возврата в страну бумаг, ныне находящихся у иностранцев, возможна единственно активным сальдо расчетного баланса, т. е. чистым остатком в пользу России в международных рас- четах, то забота об этом остатке должна занимать видное ме- сто в финансовой нашей политике. Настоящее положение на- шего расчетного баланса, даже при сравнительно выгодном торговом, в высшей степени плачевно. Огромный вывоз на- шего хлеба и сырья в ущерб собственному потреблению явно разоряет население. Путешественники, больные и постоянно живущие за границей рycски� переводят из России огромные суммы. Взамен этого иностранцы в России не только не остав- ляют ничего (кроме посольств и консульств), но, являясь к нам для заработков и наживы, в свою очередь, уносят огром- ные суммы. Перестрахование, морские фракты, казенные за- казы, дивиденды иностранных промышленных дел, покупка золота и серебра, а главное — оплата процентов по внешне- му долгу, не только сполна поглощают все избытки в нашу пользу торгового баланса, но и образуют ежегодно огромный дефицит, так как, кроме жалкого военного вознаграждения от Турции и процентов от Китая, никаких соответствующих статей прихода извне у нас не имеется. Этот ежегодный де- фицит мы вынуждены покрывать все новой задолженностью, прямой и замаскированной, в виде размещения за границей бумаг, выпускаемых для постройки новых железных дорог или иного привлечения иностранных капиталов, остановить приток коих значило бы немедленно подвергнуть опасности наш золотой механизм.

    При этих условиях образуется замкнутый круг, разом- кнуть который нет возможности иначе, как дав народу те обо- ротные средства, которые ему необходимы, а этому, в свою очередь, ставит резкое препятствие золотая денежная система, требующая всевозможных жертв и не допускающая увеличе- ния денежного обращения.

    Пока золотая валюта и размен будут существовать, нет никакой возможности ни сделать наш расчетный баланс ак- тивным, ни поднять народное хозяйство, ни уменьшить нашу национальную задолженность мировому капиталу. Наоборот, задолженность эта будет все возрастать, а хозяйство падать, пока какая-нибудь стихийная или политическая катастрофа не ниспровергнет насильственно золотую денежную систему, ко- торую мы не желаем ликвидировать добровольно.

    Подробный анализ нашего расчетного баланса и, как его вывод, указание способа ликвидации золотой валюты и пере- устройства денежной системы на национальных основаниях подробно разработаны Г. В. Бутми, П.В. Олем и мной в целом ряде сочинений, из коих главные: «Цифровой анализ расчетно- го баланса России за пятнадцатилети� 1881—1895» и брошюра «Как ликвидировать золотую валюту».

    В этом последнем сочинении органической частью пере- устройства нашей денежной системы поставлена, между про- чим, ликвидация и нашего внутреннего процентного долга.

    Долг этот предлагается обратить последовательно во вклады в кредитные учреждения с соответственным вы- пуском кредитных знаков и этим одновременно освободить нашу роспись от платежа многих десятков миллионов про- центов и создать именно те оборотные средства для народа, в коих он так нуждается.

    Операция эта чрезвычайно проста и представляет, в сущ- ности, возврат к системе Императора Николая I. Держателям государственных фондов совершенно безразлично, как назы- вается их бумага и из каких источников выплачиваются по ней проценты, раз их платеж совершенно обеспечен. Но для госу- дарства совсем иное дело взыскивать эти проценты путем на- логов с разоренного народа или дать только свое ручательство, что эти проценты будут уплачены тем же народом как плата за наем оборотного капитала, в котором он так нуждается и который ему будет дан в виде кредита посредством целой сети областных, уездных и приходских кредитных учреждений.

    Наконец, если бояться совершенно невероятных ныне злоупотреблений с выпусками беспроцентных, денежных зна- ков, то почему нет этого страха перед совершенно возможным и постоянно практикующимся злоупотреблением с выпуском знаков процентных? А нашими государственными бумагами переполнены портфели французских держателей, русской рен- той и консолями снабжены в изобилии все парижские извоз- чики и прачки. Процентными бумагами переполнен и русский рынок, что явствует из тех жертв, которые еще так недавно приносились финансовым ведомством ради искусственного поддержания нашей ренты у нас и во Франции и, быть может, приносятся еще и теперь.

    Но эти жертвы не помогли, и недавнее крушение наших бумаг, вызванное так называемым освободительным движени- ем, принесло жестокое разорение как своим владельцам капи- талов, так и нашим доверчивым друзьям — французам. Потеря четвертой доли своего состояния каждым держателем наших бумаг было законным возмездием: нам — за финансовое не- вежество, французам — за их продажную печать и доверие к международным евреям, поддерживавшим сначала великого Кольбера — графа Витте, а затем пресловутую революцию.

    XV

    На этом позвольте закончить мое настоящее сообщение и отложить третью и последнюю часть всей работы — изложе- ние желательной экономической политики — до другого раза. Резюмируя все высказанное сегодня, я предложу на ваш суд нижеследующие положения:
    1. Чтобы выйти из нынешнего печального экономическо- го положения, ведущего Poccию к разорению и гибели, необхо- димы три условия: во-первых, отменить нынешнюю золотую денежную систему, не отвечающую ни внутренним, ни меж- дународным потребностям Poccии, и перейти к такого рода деньгам, которые как в качественном, так и в количественном отношении соответствовали бы нашим экономическим усло- виям, т. е. давали бы возможность правильно обставить народ- ный труд и широко развить кредит, способствовали бы нако- плению национальных капиталов и избавили бы нашу Родину от кабалы у международной биржи. Такими деньгами может быть или наша старая испытанная серебряная валюта, или бумажные деньги. Во-вторых, переустроить в полной между собой гармонии правящие экономической жизнью народа и го- сударства органы. В-третьих, начать совершенно иную эконо- мическую и, в частности, финансовую политику.
    2. Основой здравой финансовой политики после переу- стройства русской денежной системы является пересмотр на- шей системы прямого и косвенного обложения и перенесение центра тяжести государственных доходов с налогов и сборов на другие источники.
    3. Главными источниками государственного дохода дол- жны быть: государственные железные дороги, государствен- ные кредитные учреждения, капиталы казны, вложенные в промышленные предприятия, и монополии: табачная, нефтя- ная и элеваторная.
    4. Вредная и безнравственная питейная монополия долж- на быть упразднена с возмещением получавшегося от нее до- хода равномерной раскладкой соответственной суммы на все виды имуществ и рисков, по введении всеобщего обязательно- го государственного страхования.
    5. На первый план должно быть поставлено постепенное погашение нашего внешнего долга, достижимое единственно путем улучшения нашего торгового и расчетного баланса при совершенном прекращении всяких дальнейших займов и при- влечения иностранных, капиталов.

    Исполнение этой программы зависит исключительно от доброй воли и ясного сознания правящих сфер. Но для того, чтобы прояснить это сознание и разбудить волю, необходимо дружное содействие всего русского общества, ясное одобрение указываемого здесь пути общественным мнением, общественной совестью. И я думаю, что для этого уже наступает крайняя пора, миновали все сроки и отсрочки. Наше государственное хозяйство, ныне паразитно живущее за счет хозяйства народ- ного, привело нашу Родину в самое печальное, самое опасное и невыносимое положение. Огромная, свежая и живая страна с талантливым и трудолюбивым народом дошла до положения жалкого паралитика, прикованного к своему одру, и то бес- сильно на нем мечущегося, то не подающего признаков жизни. А между тем со всех сторон собираются тучи, готовятся вели- чайшие, быть может, за всю нашу историю испытания. Poccии придется отстаивать и от пробуждающегося Желтого Востока, и от фанатизуемого все более и более ислама, и от своих мни- мых западных друзей не только свою целость и независимость, но, быть может, и самое свое существование.

    Перед лицом такой страшной угрозы нужно отрешиться от старых гнилых канцелярских традиций и призвать все жи- вые умственные силы нашего народа на то, чтобы предстоящие ей испытания Poccия успела встретить цельная, сильная и здо- ровая. А здоровым и сильным государство может быть только то, у которого здоров и силен его народный труд, управляемый всецело экономической политикой и финансами.

    Россия и социализм

    Марксизм и русская экономическая мысль

    (Речь в Собрании экономистов, произнесенная 5 февраля 1899 г.)

    Мм. гг.

    Недавно мне пришлось быть в Финляндии и участвовать в одном обеде среди выдающихся представителей местной печати и науки. Меня спросили: что это за явление в русской жизни — марксизм? Я ответил, как подсказывала совесть и, каюсь, мое очень плохое знакомство с деталями учения Марк- са и его последователей. Этот ответ не имеет для вас никакого значения. Но затем я предложил вопрос:
    — А у вас, господа, марксистское движение сильно?

    По лицам окружающих я увидел, что сказал нечто смеш- ное и что моим, очень вежливым, собеседникам стало как-то неловко. Закончил недоумение профессор Даниэльсон. Я на- рочно его называю, так как в случае неверной передачи его слов он может меня опровергнуть. Он отвечал:
    — Для марксизма у нас, я думаю, нет места. При изуче- нии политической экономии, Маркса, конечно, отмечают и разбирают. Но ведь наука давно его переросла и разоблачила. А как руководитель общественного движения, как провозвест- ник идеалов, кого же он у нас увлечет? Наша молодежь глу- боко национальна и трезва. Университетская наука стремится осветить народную жизнь и не гоняется за фантомами, а пото- му университет является неразрывно связанным с жизнью, за нее думает. А затем в самой жизни нет тех вопросов, которые позволили бы увлечься Марксом. Земледелие и промышленность идут рука об руку. Между сословиями нет ни розни, ни зависти. Правительственная деятельность выражается в поло- жительном творчестве, особенно в области экономической и просвещения. Нет, у нас марксизму места нет, и о марксистах в Финляндии мы даже не слыхали.

    Так закончил профессор Даниэльсон.

    Марксизм — наше русское явление. В нашей русской по- чве есть что-то, ему благоприятствующее, его вызывающее. Но ведь мы хорошо знаем, что «Капитал» Маркса написан давно, а марксизм, как общественное движение, вырос недав- но. У него были предшественники, которые на наших глазах отцвели и были развенчаны. Сначала хождение в народ, согла- сен, с целями самыми идеальными, но, увы, народом не одо- бренными и не понятыми. Потом явилось движение «на зем- лю», в мужики, движение, центром которого был покойный А.Н. Энгельгардт. Затем пошло «опрощение» по рецепту гра- фа Льва Толстого и наконец закончилось марксизмом. Это было внешнее проявление умственной жизни и умственных течений нашей молодежи. Но внутри слагались, вырастали и видоизменялись два направления: сначала чисто западниче- ское, либеральное и космополитического оттенка, и рядом с ним более передовое народническое, искавшее своих устоев в особенностях быта и психического склада русского народа, хотя целую область духа исключавшее, называя ее метафизи- кой. Это течение долгое время видимо одолевало, затем как-то начало переживать само себя; наступила новая группировка: народники подались назад, вперед вышли марксисты, создав- шие целую литературу и выдвинувшие своих корифеев — гг. Струве и Тугана-Барановского.

    Как общественные течения, я согласен, могут быть у нас обозначены только эти два. Здесь вся масса русской молодежи, то, что мы называем интеллигенциею. Вне этих групп — еди- ницы, работающие особняком и никакого общественного дви- жения, ни общественных направлений не представляющие.

    Между этими двумя течениями, из которых одно, старшее, как уже сказано, ослабевает, ведется неустанный спор, который со столбцов газет и журналов перешел наконец на кафедру, в устную беседу.

    Представителем народничества выступил в этом собра- нии недавно сын покойного профессора и вождя движения «на землю» Николай Александрович Энгельгардт. Три заседания подряд занимался он марксизмом со своей, народнической точки зрения, уличая представителей этого направления в не- последовательности, в курьезных и даже безнравственных по отношению к русскому народу выводах и стараясь доказать правоту и последовательность своего лагеря.

    В чем же была сущность длинных речей Н.А. Энгель- гардта? Увы! Отнюдь не в критике самого Маркса, отнюдь не в указании научной несостоятельности этого учения, а в обвине- нии своих противников в неверном истолковании основных и подлинных идей своего «великого» учителя — г. Энгельгардт так-таки прямо и называл Карла Маркса великим и гениаль- ным. Марксисты в лице своих корифеев-писателей извратили и исказили это беcсмертное учение, а вот они, народники, остались ему верны и представляют его подлинных продолжа- телей и толкователей...

    Мне как одному из представителей славянофильской школы, отлично сознающему, что по обстоятельствам места и времени наши воззрения не могут не только увлечь интел- лигентную молодежь, но даже ее заинтересовать, разумеется не пришло бы и в голову вмешиваться в этот, так сказать, до- машний спор, если бы одна черточка, случайно подмеченная, не подсказала мне, что явиться на эту кафедру уже можно, а пожалуй и необходимо.

    До сих пор спор велся примерно следующим образом. По- зволю себе привести коротенькую цитату из самой последней статьи вождя марксистов, г. Струве: «Прежде всего г. Туган-Барановский обвиняет г. Бул- гакова в том, что он “мало оригинален” и слишком любит ju�a�� �� v��ba �ag����� (“Мир Божий”, 123). “Изложенное у меня решение вопроса о роли внешнего рынка для капиталистиче- ской страны, целиком принимаемое г. Булгаковым, отнюдь не взято у Маркса”, — заявляет г. Туган-Барановский. Нам ка- жется, что это заявление неверно, ибо решение вопроса взято г. Туган-Барановским именно у Маркса; оттуда же, несомнен- но, взял его и г. Булгаков, так что спор может вестись не об “оригинальности”, а о поминании того или другого положения Маркса, о необходимости так или иначе излагать Маркса. Го- сподин Туган-Барановский говорит, что Маркс “во II-м томе вопроса о внешнем рынке совершенно не затрагивает” <…>.

    Это неверно. В том самом отделе (III-м) второго тома, в котором изложен анализ реализации продукта, Маркс совершенно определенно выясняет отношение к этому вопросу внешней торговли, а следовательно, и внешнего рынка. Вот что говорит он об этом...1» и т. д.

    Затем я позволю себе привести еще одно примечание:
    «Указывая, что Туган-Барановский, Булгаков и Ильин излагают буржуазно-апологетическую теорию, я вовсе не хочу этим сказать, что они излагают ее с буржуазно-апологе- тическими целями. Наоборот, они с достаточной резкостью выясняют свою практическую позицию, не имеющую ничего общего с апологетизмом и буржуазностью. Эта оговорка была необходима ввиду возможного недомыслия или передержки со стороны литературных противников нашего направления»2.

    В таком споре нам, славянофилам, делать нечего. Карл Маркс как для обеих спорящих сторон, так и для споров меж- доусобных внутри одной стороны является своего рода Свя- щенным Писанием, которое можно комментировать, раскры- вать, толковать, но отнюдь не критиковать. Но среди здеш- них споров, может быть в пылу раздражения, вырвались кое у кого из гг. марксистов восклицания, что гг. Струве, Туганы- Барановские и др. не суть ни пророки, ни авторитеты, что они даже «узки». Почудилось даже, что явился некоторый скеп- тизм и по отношению к самому «великому» Марксу...

    Вот это-то маленькое и незаметное явление показалось мне признаком, не скажу, разочарования, но некоторого утомления в марксистских кружках.
    _____________________________________________
    1 Научное обозрение. — 1899. I. — С. 38.
    2 Там же. — С. 57.

    Нельзя же в самом деле долго жить замкнутой жизнью ума, копаясь в туманных по- ложениях одного авторитета и только комментируя на все лады его и его комментаторов. Если не в «Мире Божьем», то в Божьем мире есть кое-что и другое, кроме экономического материализма. Живая душа запросила живого, условность и вечное повторение одного лишь марксистского «свят, свят, свят» стало очевидно скучным.

    Решив занять ваш сегодняшний вечер моей беседой, я, повторяю, далек от того, чтобы желать использовать такое на- строение в делах нашего направления, нашего лагеря. В этом смысле у меня нет никаких иллюзий. Между славянофиль- ством и всеми фракциями современной интеллигенции — бездна. Наш протест против современной действительности исходит не оттуда, откуда идет ваш, направляется не на то, на что направлен ваш. Наши верования не могут быть сим- патичны вашему отрицанию и обратно. Грустно нам видеть даром пропадающую огромную умственную силу нашей мо- лодежи, но что же делать? Условия места и времени не по- зволяют даже надеяться повернуть ее на другой путь, на путь положительного творчества...

    Моя задача другая. Я хочу воспользоваться моментом как бы вашего раздумья, чтобы совершенно объективно и спокойно напомнить вам, что каково бы ни было направле- ние, каковы бы ни были симпатии, в тех вопросах, о которых здесь спорят, надо стараться прежде всего стать твердо на по- чве науки, на почве свободной критики, свободного, а не за- гипнотизированного мышления.

    Я не буду поднимать здесь старого вопроса о националь- ности в науке, так хорошо освещенного Юрием Самариным; я напомню лишь то положение, что наука, в особенности гу- манитарная, может быть жизненна и составлять равноправ- ную долю общечеловеческой науки только тогда, когда она не безлична, когда на ней лежит отпечаток психических особен- ностей создающего ее народа.

    Только при этих условиях она оригинальна и продуктивна. Истина одна, но каждый народ идет к ней своим путем, согласно своему духовному складу, видит и схватывает лучше одну какую-либо часть, ему более понятную и родственную. Происходит как бы мировое раз- деление труда, в результате коего получается обмен умствен- ных богатств. Англичанин, француз, германец, русский — все культурные народы должны быть совершенно равноправны в этом общем творчестве. Но англичанину легче понять, изучить и дать научное определение той стороне его бытия, которая со- ставляет особенность его народа и не повторяется у русского, и обратно. Каждый народ глядит на истину немножко под своим углом зрения, и эта истина раскрывается перед ним только в оригинальном творчестве, а не в заимствованных готовых ре- зультатах чужого, часто принимаемых на веру. Все заимство- ванное поэтому менее жизненно, менее действенно и менее ценно для человечества, чем свое, оригинальное, органически сложившееся и идущее в великую общечеловеческую семью со своей собственной физиономией. В Адаме Смите, Дарвине и Ньютоне всякий сразу узнает англичан, в Декарте, Паскале и Прудоне — французов, в Гете, Гегеле и Рошере или Тюнене — немцев, во Льве Толстом, Аксакове, Пушкине — русских.

    Везде я указал среди других великих имен также и эконо- мистов. Между русскими я не назвал никого, да их и нет, таких по крайней мере, которых образованное человечество знало бы и считало вполне своими. Отсюда можно заключить, что в об- ласти экономии наша родина не дала, не могла или не успела дать еще своего великого экономиста.

    Но почему же так? Неужели у нас нет экономической жизни? Наоборот, есть, огромная и сложная и вдобавок совер- шенно оригинальная. Такая жизнь не могла возбуждать ана- литической мысли, не могла, казалось бы, не вызвать и своих экономических построений. Но, может быть, таковые и есть, да только мы их не видим и не знаем?

    Из того, что русская литература, давшая такие огромные и разнообразные вклады в общечеловеческую сокровищницу, упорно не выдвигала до сих пор ни одного мирового эконо- миста, можно, пожалуй, заключить и нечто иное. Не отвращалась ли русская мысль от западного толкования экономических явлений, не относилась ли она отрицательно к самой возмож- ности признать особый мир экономических явлений со своими особыми законами?

    Но я не хочу забегать вперед и попрошу вашего внима- ния к единственному оригинальному русскому экономисту, который, однако, не только в европейской, но и в русской эко- номической науке совершенно неизвестен, никем никогда не разбирался и не изучался. А он интересен уже по своей попыт- ке дать оригинальную, вполне русскую теорию экономических явлений, интересен, может быть, и для вас как первый, по вре- мени, критик Маркса в русской литературе.

    Я говорю о покойном Никите Петровиче Гилярове- Платонове. После него остался небольшой конвертик с бегло написанными заметками по экономическим вопросам, набро- сками без всякой системы и даже связи. Но из этих клочков обнаружилось вот что: работая над вопросами высшего нрав- ственного порядка и ища разрешения мучивших его всю жизнь великих вопросов, покойный наталкивался постоянно и на экономическую сторону человеческого бытия. Ища и в ней гармонии и законов, он жадно изучал всех крупных западных экономистов, без различия школ и направлений, сличал их, сверял, пропускал чрез свой анализ и плод этой работы запи- сывал на отдельных листках, складывая в отдельный конверт. Очень скоро начала выясняться основная мысль и внутренняя связь всей этой работы. Ни одна школа, ни один термин не удо- влетворяли Гилярова. Везде он видел односторонность, узость взгляда, ограниченность мысли. Приходилось все перераба- тывать заново, начиная с основных определений науки. И вот стала обрисовываться совсем новая форма политической эко- номии, начало выясняться ее место и значение в ряду других наук о человеке, и это место оказывалось не самостоятель- ным, а подчиненным.

    Большого труда стоило привести в некоторый порядок листки Гилярова, но когда они были пересмотрены и изданы, то профессор Тарасов, к которому издательница обратилась с просьбою написать введение, писатель, крайне осторожный, счел себя в праве выразиться так:
    «...наброски эти местами таят в себе такую глубину мыс- ли, свидетельствуют о такой шири взгляда, являются результа- том такого объективного и всестороннего изучения предмета, что они не только стоят иного целого, но и превосходит многое из появившегося до сих пор в области самостоятельной русской экономической литературы. Читая эти наброски, составившие- ся, как выражается сам автор, из рассуждений, не связанных ру- тиной политико-экономических учебников какого бы ни было лагеря, невольно задаешься вопросом: что же было бы, если бы преждевременная смерть не оторвала автора от начатой им ра- боты и он довел ее до конца, хотя бы даже только в тесных рам- ках той программы, которая приложена к концу книги? По всем вероятиям было бы то, чего до сих пор нет в нашей литературе, а именно: вполне самостоятельный очерк политической эконо- мии, который, конечно, скоро вытеснил бы собою все компиля- тивные или на контроверзах основанные руководства, очерки и курсы, занимающие пока первенствующее место в русской учебной литературе политической экономии»1.

    Эго говорит, мм. гг., профессор финансового права, т. е. сам экономист. Что же поразило его больше всего в этих листках, что дает им цену в науке? А вот что говорит тот же комментатор:
    «Такое отсутствие цельности и системы, конечно, мог- ло бы послужить достаточным основанием к сомнению в полез- ности всей книги, если бы в ней не выдвигалось на первый план нечто такое, чего обыкновенно или совсем нет в политико- экономических трактатах, или же проскальзывает в них как бы совершенно случайно, а именно: анализ значения психическо- го, морального элемента в человеческой экономии»2.

    Этого одного достаточно, я полагаю, чтобы наша экономическая наука должна была пристально заняться изучением Гилярова.
    _____________________________________________
    1 «Основные начала экономии» Н.П. Гилярова­Платонова. — М., 1889. —III—IV.
    2 Id, V.

    Но она этого не сделала. Гораздо легче идти прото- ренными ходами мысли, чем создавать свои новые пути, го- раздо легче компилировать и переводить, чем думать и стро- ить самому, не зная вдобавок, что может выйти в конечном выводе. Но это же тем более оправдывает мое желание разо- рвать эту печальную систему замалчивания и познакомить вас по крайней мере с некоторыми положениями и вывода- ми так несправедливо забытого автора. Не будем забывать, кроме того, что Гиляров, как уже сказано, был первым по времени русским критиком Маркса. Появление «Капитала» в первом его издании уже застало Гилярова за изучением эко- номических европейских теорий, и, конечно, он с жадностью схватился за основателя новой школы.

    Вы мне разрешите познакомить вас с несколькими лист- ками, где занесены главные замечания Гилярова по поводу Маркса. Он прежде всего указывает «на связь, в которой стоит одностороннее экономическое направление с односто- ронним философским направлением. Материалистическое направление мысли повело к тому, что вопрос общественно- сти объявлен вопросом желудка, а отсюда односторонность в определении понятий о богатстве и ценностях и односто- ронний идеал общественного устройства, не знающий, что делать с интеллектуальными отправлениями. Маркс посме- ивается над услугами, введенными в число экономических элементов. Название действительно неудачно, но явление, им обозначенное, тем не менее существует и принадлежит к чис- лу экономических элементов»1.

    Затем Гилярову тотчас же бросается в глаза упущенный из виду Марксом элемент воздержания, составляющий суще- ственное различие между миром животных и миром человече- ским. Вот какие отсюда сами собой строятся выводы:
    «Уже по этой одной способности к воздержанию ду- ховная жизнь есть не только цель растительной, но она ею и управляет; она дает бытие самой экономии, служит основани- ем материального прогресса. Не руки работают над природою, изготовляя из нее способное к растительному усвоению благо, а разум.
    _____________________________________________
    1 Там же. — 3.

    Поступая по методе Смита, при отыскивании эконо- мических факторов, мы должны бы признать, что субстанцией всякой стоимости есть не труд, а ум, потому что сам труд в том же, даже более точном смысле, есть воплощение ума, как про- дукт есть воплощение труда. Труд есть не элемент, вошедший в химический состав продукта, а сила, приложенная к матери- алу, двигатель. Двигатель же рук есть ум. Следовательно, сто- имость приходится измерять количеством потраченного ума. Но здесь всякая мера исчезает. Ум рабочего, пожалуй, можно отожествить с его руками и назвать общим именем труда. Ум в этом случае есть только маятник; но функция ума не огра- ничивается этим. Ум распорядителя, ум предпринимателя, ум, наконец, изобретателя: в каком количественном отношении стоят они к своему исполнителю — рукам? Во всяком случае и с этой точки зрения труд не есть ни источник, ни меритель ценности; то и другое есть ум, истинная субстанция ценности. Ум есть изобретатель, следовательно, родоначальник стоимо- сти; он же есть ценитель, ибо определяет потребности, кото- рые не представляют в себе твердого и неизменного; следова- тельно, основание ценности и, следовательно, субстанция в обоих направлениях»1.

    Пусть материализм настоящего века отвергнет разделе- ние функций труда на низшие и высшие и умственную дея- тельность уравняет с физическою. Но остается вот разница: изобретатель незаменим; он есть монополист по природе, а мускулы заменимы. И не только изобретатель, но распоря- дитель и наблюдатель. Не всякий рабочий способен быть де- сятником, а всякий десятник есть уже способный рабочий. Способность к мускульной работе есть перейденная ступень. А следовательно, интеллектуальная сила есть не специаль- ность, а высшая функция, M���w���, добавочная стоимость, употребляя выражение Маркса, и следовательно, эквивален- та, которого заслуживает умственный деятель за свое участие в производстве, заслуживает несоизмеримо большей премии.

    Несоизмеримо именно по своей незаменимости. Можем пред- ставить себе толпу африканских негров, приставленных к ра- боте, которые, оставленные себе, ничего не произведут или произведут бестолочь, а под руководством плантатора произ- водят дорогие ценности. Какая доля выработанной ценности кому принадлежит?»

    Отсюда естественный переход к анализу заработной пла- ты и рабочих часов. Является необходимость уяснить себе сущность труда. Определив его как покорение природы в смыс- ле направления стихийных ее сил к деятельности не слепой, а целесообразной, в смысле получения не продукта природы, но человеческого изделия, Гиляров останавливается над анали- зом умственного труда. «Умственный труд есть ли труд? Если да, тогда труд должен быть разделен на непосредственный — мускульный и посредственный — нервный. Не причислить же умственного труда к труду не только в смысле усилия, но и в смысле покорения природы, с целью усвоения материи, невоз- можно. Даже без кооперации и без разделения труда мускуль- ный труд, ограничивающийся самим собою, не существует: ему предшествует и ему соответствует напряжение нервов, которые двигают мускулами, и еще прежде производят пред- ставления и ощущения, вызывающие на мускульный труд. Вернее — именно нервный-то труд и есть главный произво- дитель. Без него труд перестает быть тем, чем он есть, творче- ством, оставаясь механическою силою, тожественною с паром или лошадью. Руки и мускулы только орудие мозга. В разделе- нии труда это яснее. Архитектор чертит план, плотник строит. Что плотник или каменщик без архитектора? Но тогда он сам архитектор. А без этого и дома не выйдет: выйдут слепые, слу- чайные движения, однозначащие с явлениями природы.

    Когда станем на эту точку зрения, вся политическая эко- номия перевертывается, и Адам Смит со всеми последовате- лями обличается в односторонности. Прежде чем пускаться в теоретическое разъяснение, обращусь к примеру и возьму для него, например, хоть постройку знаменитого Волжского мо- ста. Разберем составные его экономические элементы и, следуя господствующему воззрению, переберем участвовавших работников: слесарей, плотников, кузнецов, углекопов, паров- щиков, машинистов — словом, всех, кто участвовал в отделке материала, в подвозке и установке его на место. Но не забудем и строителя. Его и не забывают конечно, об нем скажут, что он участник кооперативного труда. Но как определить его ме- сто?

    И так как вопрос экономический, то какую ценность спра- ведливо определить его труду? Разом, во-первых, бросается в глаза вся неприложимость пошлого измерения, предлагаемого Марксом, посредством рабочих часов. Умственная работа по существу недоступна измерению временем, неосновательно прибегнуть, при измерении ее, и к понятию интенсивности. Меритель, очевидно, должен быть приложен какой-то другой. Чудовищною несправедливостью будет, если всю ценность труда ограничим черчением планов и временем, для них тре- бовавшимся. Прежде чем начертить, надобно обдумать, на- добно произвести исчисления, надобно свериться с книжками. При исчислениях можно миллион раз ошибиться, миллион раз поправлять; можно просидеть за планом многие годы; может план мгновенно предстать фантазии в конченном виде. Во все время работы материал, бумага и перо, и даже мысленное представление имеют совершенно несущественное значение; ничто не тратится, кроме внутренней жизненной силы, и ниче- го не портится, как при мускульных опытах с материалом. Од- нако плод фантазии и ума есть член равнозначительный всему остальному в постройке моста, всем этим каменщикам, коче- гарам, слесарям, взятым вместе. Весь мост является только ис- полнением идеи, и каждый из работников по праву может быть представлен раздвоенным на исполнителя и умствователя и в последней половине, умствовании, заемщиком чужой мысли, ему переданной, без чего вся его работа — ничто и даже не может возникнуть к бытию.

    То, что видим на постройке Волжского моста, повторяет- ся ежеминутно: в каждом экономическом моменте неизменно взаимно сопутствующими — замысел и исполнение»1.

    Отсюда естественный переход к капиталу, и снова здесь приходится Гилярову перестанавливать все понятия и давать новые определения.

    «Когда вещь природою, при содействии труда, приведена в вид мне нужный (годный для моего потребления, приноров- ленный), она есть капитал, — дотоле, пока не потреблена, не возвратилась в прежний вид, не отдана обратно природе в раз- ложенном виде. Не только фабрика, дом, скот, но и зерно, и са- мое поле есть капитал. Поле без поддержки глохнет, как и скот без надзора дичает; то и другое возвращается в состояние при- роды. Капитал есть покоренная природа, в каком бы виде ни на есть; только степени участия человеческого разные, начинаясь от величины, почти равной нулю, и доходя в другом конце к такому напряжению, где действие природы доходит почти до нуля. Скотовод на одном конце, ремесленник на другом.

    То, что достигнуто трудом, есть заработок, и капитал, и заработок, согласно вышесказанному, одно и то же; разница, с которого конца смотрим. Откуда — заработок; куда — ка- питал. Оставляя заработок капиталом, я хочу, чтоб труд мой кончился, по крайней мере, дошел до возможного �����u�’а, чтобы природа работала на меня даром. Говоря обыденным языком, я желаю иметь доход, и он должен последовать, в чем бы ни состоял мой заработок. Я ткач, получил за свою работу деньги, но я на них куплю теленка, который через два года будет коровой, или цыпленка, который через год бу- дет курицей, приносящей плод независимо от моих усилий. Следовательно, капиталу присуща способность давать само- стоятельный доход, самостоятельный, разумеется, в отно- сительном смысле. Следовательно, процент есть заработок, продолжающийся с моего заработка с постепенно уменьшаю- щимся моим участием, заработок во второй степени, можно так выразиться: а².

    «Как же этот заработок во второй степени, а², дости- гается? Разным образом, смотря по тому, сколько я себе оставляю участия. Я покупаю курицу, но могу отдать деньги другому, который купит курицу или что другое. Я разработал участок, повырыл пни, распахал и посеял, да не пшеницу, а траву, часть пустил под сад. Сад и трава берут меньше тру- да. Обращаюсь за примером к ореховому дереву; впрочем, и луговина хороший пример.

    Отсюда следует, что между рентой и процентом нет су- щественного различия; то и другое берется за даровые силы природы; с другой стороны — между капиталом и поземельной собственностью исчезает различие; собственность обращается в такой же капитал с разницею единственною, относящеюся к удободвижимости капитала в тесном смысле, чего нет за соб- ственностью. Это выяснится из теории найма и займа1.

    Откуда эта даровая сила, от природы или от труда, это без- различно; то и другое уравнивается; натурально-черноземная земля потребует за себя столько же, сколько доведенная до черноземности удобрением, и в этом-то смысле рента сливает- ся с процентом, и закон ренты, по-видимому, должен получить иное объяснение, нежели дает ему Рикардо»2.

    Капитал, по мнению Гилярова, начинается с того мо- мента, когда является собственность. Этому исследованию посвящены остроумнейшие соображения, на которых я не останавливаюсь.

    <…>

    Одним словом, вывод Гилярова повсюду одинаковый. Экономические явления сами по себе не могут составлять самодовлеющего замкнутого мира, и не они, не их законы управляют человеческим общежитием, но законы иного рода и иного мира — законы нравственные. Эти законы должны охватывать собою и проникать насквозь мир человеческой экономии, которая, как наука, если таковая возможна, будет не что иное, как учение о подчинении человеку природы в це- лях его хозяйственного преуспеяния.

    Отсюда и самый ход человеческого прогресса представля- ется Гилярову совершенно иным, чем всякой иной экономиче- ской школе, кладущей в основу материалистическое воззрение или пользу как основу человеческих действий. Вот это место крайне существенное для счисления радикально противопо- ложных воззрений Маркса и Гилярова.
    _____________________________________________
    1 «Основные начала экономии» Н.П. Гилярова­Платонова. — 23, 24.
    2 Там же. — 25.

    «Маркс красиво изобразил логический процесс капита- лизма. Но он ограничился: а) почти одною мануфактурною промышленностью, уделив сравнительно мало внимания зем- леделию и ровно ничего интеллектуальному миру; б) берет одну страну, нужды нет, что образцовую, но судьба ее есть звено в цепи других. При определении прибавочной стоимо- сти он предполагает готовыми материал и машины, начиная с пункта, где приставлен к ним рабочий. Но отправимся выше; посмотрим на корабельщика, привезшего хлопок, на плантато- ра, который его собрал, и негра, который его возделал. Маркс упоминает, правда, о колониальном хищении, составившем богатство Англии, но в своей картине забывает американского негра и китайского кули. Попробуем-ка, однако, приложить и к ним их право на полный заработок, пропорционально рабочим часам, — много ли останется не только для рабочего, но и для капиталиста Великобритании? Не один капиталист, но и рабо- чий чрез него эксплуатирует и грабит негра и малайца. Если собственность должна быть общая, то не одной Англии, а все- го мира. Маркс — международный основатель, спора нет, но международность понимается в смысле частных отношений между хозяевами и рабочими цивилизованных стран. Развер- нем проповедуемое начало во всю широту и покроем им земной шар, не исключая ни одного в свете хозяина, ни одного в све- те рабочего: капиталистический процесс представится в ином виде. “Крупная собственность пожирает мелкую, и под конец экспроприаторы экспроприируются”.

    Как? Во всем мире? Не- смотря на разнообразие промышленностей? По большей мере, можно представить, что будет один прядильщик на весь мир, один ткач, наконец, и один землевладелец. Вот к чему должен идти процесс поглощения, и логически, тем путем, каким идет Маркс, необходимо для перехода в обратную экспроприацию, чтобы один сосредоточил у себя и все виды богатства. Это со- вершенная ахинея, противоречащая другому основному закону капиталистического производства — дроблению труда, не отрицаемому Марксом, напротив, им самим признаваемому за один из основных законов.

    <…>

    Итак, вот окончательный вывод Гилярова: материаль- ный прогресс, неслыханные успехи техники направлены к освобождению человечества от труда, к такому полному по- корению внешней природы, в конце концов все будет рабо- тать как машина, человек явится лишь потребителем, а ра- ботником останется интеллект, изобретатель. Но чтобы при этих условиях человеку жилось хорошо и не было бы ни эко- номических владык, умирающих от пресыщения роскошью, ни обездоленных и голодных экономических рабов, — одних экономических законов недостаточно. Необходимо в ту же меру действие закона нравственного, управляющего челове- ческими отношениями подобно тому, как творческий ум че- ловека будет управлять природой. Коренная ошибка Маркса и его школы — ждать пришествия этого рая на земле путем искусственной регламентации отношений, путем внешнего порядка, имеющего возникнуть на экономической почве и в экономическом мире. Здесь выхода нет, и самое лучшее че- ловеческое устройство, какое только может вообразить себе мысль человека, окажется схожим с арестантскими ротами. Все дело в нравственном законе.

    * * *

    Гиляров остановился на этом. Он дал полный анализ всех элементов экономического механизма и определил место и роль в нем как психической стороны человека, так и нрав- ственного закона, верховного управителя экономических яв- лений, сообщающего им и цель, и разумность. Остановимся на этом и перейдем к другому русскому мыслителю, не менее оригинальному, Владимиру Сергеевичу Соловьеву.

    Я не имел случая узнать, был ли наш уважаемый философ знаком с «Основами экономии» Гилярова, когда писал свою книгу «Оправдание добра». Судя по изложению его эко- номических воззрений, сделанному в 13-й главе этой книги («Экономический вопрос с нравственной точки зрения»), мож- но с уверенностью сказать, что нет. По ходу мысли видно, как работала она совершенно самостоятельно, имея пред собою не союзника и помощника в лице Гилярова, а только противни- ков в лице представителей западных школ, буржуазных или социалистических, одинаково.

    Вл. С. Соловьев сделал замечательную попытку дать полную нравственную философию, т. е. узнать те законы, ко- торыми управляется человеческий мир в разнообразнейших сторонах своего бытия, — законы, сознательное повиновение коим приносит людям благо и радость, а нарушение или заб- вение — страдание и горе. Я не буду касаться этой работы в ее целости, но остановлюсь на том ее отделе, где автор исследует роль и значение экономических явлений в сфере нравственной. Из сказанного выше вам будет сразу понятно, что Вл. С. Соло- вьев начинает собственно оттуда, на чем остановился Гиляров. Но он подходит к вопросу несколько с иной стороны. Гиляров искал законов, управляющих экономическими явлениями, и путем всестороннего анализа этих явлений пришел к сознанию подчиненности мира экономического миру нравственному. Со- ловьев спустился в экономический мир с высот нравственной философии и позвал этот мир к суду.

    Вот исходная точка зрения Соловьева:
    «Принцип человеческого достоинства или безусловное значение каждого лица, в силу которого общество опреде- ляется как внутренне свободное согласие всех, — вот един- ственная нравственная основа общества1. Многих нрав- ственных основ, в собственном смысле этого слова, быть не может, как не может быть многих верховных благ или мно- гих нравственностей.
    _____________________________________________
    1 Это положение логически оправдывается в элементарной части нрав- ственной философии, которая (часть) получила, благодаря Канту, такой же характер строгой научности в своей сфере, какой в другой области принад- лежит чистой механике. Примеч. Вл. С. Соловьева.

    Легко доказать, что религия (в своей данной исторической конкретности), что семья, собствен- ность не имеют сами по себе значения нравственных основ в собственном смысле»1.

    Объяснив, что и религия, и семья должны сами получить нравственную основу, т. е. оправдать себя, автор так говорит о принципе собственности, который, если припомним указание Гилярова, составляет начальный момент в развитии отноше- ний собственно экономических:
    «Что касается до собственности, — говорит Вл. С. Со- ловьев, — то признать ее нравственною основой общества, следовательно, чем-то священным и неприкосновенным есть не только логическая, но для меня, например (как полагаю и для других моих сверстников), даже и психологическая невоз- можность: первое пробуждение сознательной жизни и мысли произошло в нас под гром разрушения собственности в двух ее коренных исторических формах — рабства и крепостного права; это разрушение и в Америке, и в России требовалось и совершалось во имя общественной нравственности. Мнимая неприкосновенность была блистательно опровергнута фактом столь удачного и совестью всех одобренного прикосновения. Очевидно, собственность есть нечто, нуждающееся в оправда- нии, требующее нравственной основы и опоры для себя, а ни- как не заключающее ее в себе»2.

    Отсюда ясно и отношение автора к явлениям экономиче- ского порядка:
    «Признавать в человеке только деятеля экономического — производителя, собственника и потребителя вещественных благ — есть точка зрения ложная и безнравственная. Упомя- нутые функции не имеют сами по себе значения для человека и нисколько не выражают его существа и достоинства. Произ- водительный труд, обладание и пользование его результатами представляют одну из сторон в жизни человека или одну из сфер его деятельности, но истинно человеческий интерес вы- зывается здесь только тем, как и для чего человек действует в этой определенной сфере.
    _____________________________________________
    1 Оправдание добра. — СПб., 1897. — 345, 346. 2 Там же. — 432.

    Как свободная игра химических процессов может происходить только в трупе, а в живом теле эти процессы связаны и определены целями органическими, так точно свободная игра экономических факторов и законов возможна только в обществе мертвом и разлагающемся, а в живом и имеющем будущность хозяйственные элементы свя- заны и определены целями нравственными, и провозглашать здесь la����z fa���, la����z pa���� — значит говорить обществу: “умри и разлагайся”»1.

    Суд, произносимый Вл. С. Соловьевым над ходячими воззрениями экономистов, гораздо строже, чем у Гилярова, но противоречия между ними нет никакого. Это еще более обна- руживается из следующего места.

    «Хотя необходимость трудиться для добывания средств к жизни есть действительно нечто роковое, от человеческой воли независящее, но это есть только толчок, понуждающий человека к деятельности, дальнейший ход которой определя- ется уже причинами психологического и этического, а вовсе не экономического свойства. — При некотором осложнении общественного строя не только результаты труда и способ пользования ими — не только «распределение» и «потребле- ние», — но и самый труд вызывается, кроме житейской нужды, еще другими побуждениями, не имеющими в себе ничего фи- зически принудительного или рокового, например, чтобы на- звать самые распространенные, — страстью к приобретению и жаждою наслаждений.

    Так как не только нет экономическо- го закона, которым бы определялась степень корыстолюбия и сластолюбия для всех людей, но нет и такого закона, в силу ко- торого эти страсти были бы вообще неизбежно присущи чело- веку как роковые мотивы его поступков, то, значит, поскольку экономические деятельности и отношения определяются эти- ми душевными расположениями, они имеют свое основание не в экономической области и никаким экономическим законам не подчиняются с необходимостью. Более того, обстоятель- ство, что человек является экономическим деятелем в силу нравственных качеств или пороков, делает вообще невозмож- ными какие бы то ни было экономические “законы” в строгом научном смысле этого слова.
    _____________________________________________
    1 Там же. — 347.

    Возьмем самый элементарный и наименее спорный из этих так называемых законов, именно тот, согласно которо- му цена товаров определяется отношением между спросом и предложением. Это значит: чем товар больше требуется и чем его при этом меньше налицо, тем он дороже стоит — и наобо- рот. Без всякого сомнения так обыкновенно бывает, но если обычный ход явлений составляет уже научный закон, то не видно, почему такое же значение не принадлежит и следую- щим достоверным результатам наблюдения: “не обманешь — не продашь”, “от трудов праведных не наживешь палат ка- менных” и т. п.?

    Установляющие и благочестиво принимающие “закон” торговой ценности и другие “естественные” законы, управ- ляющие будто бы всеми экономическими отношениями, очевидно, не отдают себе ясного отчета в значении самого термина закон. Законом в научном смысле называется, в от- личие от простых данных наблюдения, такая связь явлений, которая имеет в своей сфере свойство всеобщности и необхо- димости, т. е. непременно обнаруживается в каждом случае, входящем в область применения этого закона. Естественный закон выражает не то, что обыкновенно бывает, а то, что быва- ет неизбежно, — он не допускает никаких исключений. Всякое действительное исключение из закона показывает недействи- тельность самого закона, т. е. что утверждаемая им связь яв- лений ошибочно принята за всеобщую и необходимую; иначе пришлось бы признать данное исключительное явление за со- бытие сверхъестественное. Представим себе, однако, богатого, но благотворительного товаровладельца, который решил при повысившемся от тех или других причин спросе на имеющий- ся у него в постоянном количестве предмет необходимого по- требления не повышать цены или даже понизить ее для блага нуждающихся ближних, — это будет прямым нарушением предполагаемого экономического “закона”, а между тем при всей необычности такого явления, конечно, никто не найдет его сверхъестественным; следовательно, самый закон должен быть признан мнимым»1.

    Но мнимыми, по Соловьеву, оказывается не только ука- занный здесь закон спроса и предложения, но и вообще все так называемые экономические законы. Автор говорит об этом прямо и даже резко:
    «Так как подчинение материальных интересов и отноше- ний в человеческом обществе каким-то особым, от себя дей- ствующим экономическим законам есть лишь вымысел плохой ребяческой метафизики, не имеющий и тени основания в дей- ствительности, то в силе остается общее требование разума и совести, чтобы и эта область подчинялась высшему нравствен- ному началу, чтобы и в экономической своей жизни общество было организованным осуществлением добра.

    Никаких самостоятельных экономических законов, ника- кой экономической необходимости нет и быть не может. Са- мостоятельный и безусловный закон для человека как такового один — нравственный и необходимость одна — нравственная. Особенность и самостоятельность хозяйственной сферы от- ношений заключается не в том, что она имеет свои роковые законы, а в том, что она представляет по существу своих отно- шений особое своеобразное поприще для применения единого нравственного закона, как земля отличается от других планет не тем, что имеет какой-нибудь свой особый источник света (чего у нее в действительности нет), а только тем, что по свое- му месту в солнечной системе особым, определенным образом воспринимает и отражает единый общий свет солнца.

    С этою истиною сталкиваются и разбиваются о нее не только теории школьных экономистов, но и противоположные им на первый взгляд стремления социалистов. В своей критике существующего экономического строя, в своих декламациях против имущественного неравенства, против своекорыстия и бесчеловечия богатых классов социалисты как будто стано- вятся на точку зрения нравственного начала и одушевляются добрым чувством жалости к труждающимся и обремененным. Но если обратиться к положительной стороне их воззрения, то мы легко увидим, что оно находилось сперва в двусмыс- ленном, а затем перешло и прямо во враждебное отношение к нравственному началу»1.

    С этой точки зрения Вл. С. Соловьев беспощаден к учениям социализма:
    «Социалисты и их видимые противники — представи- тели плутократии – бессознательно подают друг другу руку в самом существенном. Плутократия своекорыстно подчиня- ет себе народные массы, распоряжается ими в свою пользу, потому что видит в них лишь рабочую силу, лишь произво- дителей вещественного богатства; социализм протестует про- тив такой “эксплуатации”, но этот протест поверхностен, ли- шен принципиального основания; ибо сам социализм признает в человеке только экономического деятеля, а в этом качестве нет ничего такого, что по существу должно бы было ограж- дать человека от всякой эксплуатации. С другой стороны, то исключительное значение, которое в современном мещанском царстве принадлежит материальному богатству, естественно, побуждает прямых производителей этого богатства — рабо- чие классы — к требованию равномерного пользования теми благами, которые без них не могли бы существовать и на ко- торые их приучают смотреть как на самое важное в жизни, так что сами господствующие классы своим исключительно материалистическим направлением вызывают и оправдывают в подчиненных рабочих классах социалистические стремле- ния. А когда испуг перед социальной революцией вызывает у плутократов неискреннее обращение к идеальным началам, то оно оказывается бесполезною игрой; наскоро надетые маски морали и религии не обманут народных масс, которые хорошо чувствуют, что настоящий культ их господ и учителей посвя- щен не Богу, а мамоне, не Христу, а Ваалу, и, усвоив этот культ от своих хозяев, рабочие естественно сами хотят быть в нем жрецами, а не жертвами.
    _____________________________________________
    1 Оправдание добра. — СПб., 1897. — 439, 440.

    Обе враждебные стороны обусловливают себя взаимно и не могут выйти из ложного круга, пока не признают и не примут на деле простого и несомненного, но ими забытого по- ложения, что значение человека, а следовательно, и человече- ского общества не определяется по существу экономическими отношениями, что человек не есть прежде всего производитель материальных полезностей или рыночных ценностей, а нечто гораздо более важное, а что, следовательно, и общество есть нечто большее, чем хозяйственный союз.

    Для истинного решения так называемого социального вопроса прежде всего следует признать, что норма экономи- ческих отношений заключается не в них самих, а что они подлежат общей нравственной норме как особая область ее приложения»1. <…>

    * * *

    Вы видите, мм. гг., как близко сходятся два русских мыс- лителя в оценке экономических явлений, независимо от совер- шенно различного умственного склада каждого и значительно различествующих точек зрения и предмета искания. Более духовный, я бы сказал даже, религиозно-аскетический склад ума Вл. С. Соловьева приводит его к более резкому противо- положению земных, экономических и высших, нравственных целей, более реальный и жизненно-трезвый взгляд Н.П. Гиля- рова (несмотря на то, что он был ученым богословом) созда- ет в его представлении, независимо от нравственной высоты и правды, и безмятежно счастливую, полную света, досуга и комфорта гражданскую жизнь людей. Но почва у обоих одна и та же. При всем разнообразии своего склада характеров и на- учной подготовки оба писателя имеют оригинальный русский ум, оба смотрят на предмет под русским углом зрения, оба вдумываются в явления, ищут и творят, а не компилируют и комментируют принятые на веру авторитеты. А так как твор-
    _____________________________________________
    1 Там же. — 445, 446, 447.

    чество возможно только оригинальное, только самобытное, а в данном случае творит ум, и именно русский, а не французский, немецкий или английский, то у обоих авторов получается, не- сомненно, некоторая русская точка зрения, некоторый угол, под которым только русский человек может взглянуть на мир.

    И это делается невольно, помимо всяких симпатий и антипатий. Про Вл. С. Соловьева уже отнюдь нельзя сказать, чтобы им руководили какие-либо национальные пристрастия, наоборот, он всячески открещивался от национализма. Точно так же нельзя этого сказать и про Гилярова-Платонова, осо- бенно ярко установившего в своих литературных трудах от- ношения между личным и общественным, национальным и общечеловеческим.

    Мне кажется, самый факт этой аналогии в воззрениях двух великих русских мыслителей объясняется только полной оригинальностью их творчества и добросовестным исканием Истины. Освободясь высоким подъемом духа от всего нанос- ного и механического, извне привнесенного, ищущий Истины дух человека не может не искать ее только теми средствами, какими располагает его собственный склад ума, его собствен- ное чувство, собственная совесть как элемент, проверяющий ход работы! Но этот склад ума, это чувство, эта совесть, что они, как не отражение всех созидающих элементов данной по- чвы, данной культуры, данного народа?

    Гиляров и Соловьев мыслили оригинально; это ничего не может обозначать другого, как то, что они мыслили по-русски, черпали живую и творческую силу, в них самих заложенную их национальной культурой. Вне ее только бледное подража- ние и заимствование.

    Значит ли отсюда, что и их общий вывод, общая точка зрения национально-русские? Чтобы ответить на этот во- прос, взглянем кругом, призовем и допросим великих русских мыслителей, умевших прикоснуться к правде русской жизни. Не ту ли же, совершенно ясную, совершенно определенную основную ноту найдем и у них? Не волной ли пролилось по всей русской литературе торжество нравственного начала над материальным, духа над формою, правды высшей над правдою условною? Здесь все наши великие мыслители, поэты, худож- ники подают друг другу руку. «Смирись, гордый человек» До- стоевского, Лиза в «Дворянском Гнезде» Тургенева, Платон Каратаев у Толстого, Влас у Некрасова, ряд бессмертных обра- зов у Пушкина и Гоголя чудной стеной стоят окрест нас, скла- дывая камень за камнем ту русскую культуру, которую уже опознал и которой поклонился Запад.

    И вот, мы видим, что в этой культуре, в этом умствен- ном богатстве чистые, самодовлеющие учения политической экономии отсутствуют. Огромная русская экономическая ли- тература вся сплошь переводная или грубо компилятивная и комментаторская. Только два писателя, коснувшиеся своим анализом этой области, спускавшиеся туда искать Истину, заявили согласно: один — что это область не самостоятель- на, а подчинена и самостоятельных законов иметь не может; под его аналитическим ножом разложились ходячие понятия и произвольно условные термины и дело свелось к первичным элементам жизни, складывающимся совсем по иной схеме. Другой объявил всю западную экономическую науку — мни- мою величиною, отказал ей в звании науки и объявил ее законы мнимыми и несуществующими.

    И мы должны признать, что эти оба мыслителя, не бу- дучи ни в малейшем противоречии между собой, не только не противоречат всему великому ходу русской национальной мысли, но органически в него вливаются, несут и со своей сто- роны новые устои, подводят дальше фундамент под величавое здание русской культуры.

    * * *

    Не с тем, мм. гг., занял я сегодня эту кафедру, чтобы вступать в какую бы то ни было полемику с вашим «вели- ким учителем» или его последователями из обоих спорящих лагерей. Я хотел лишь напомнить вам, что, сплотившись под знаменем крупного европейского мыслителя и ученого, совершенно противоположного по складу ума, симпатиям, идеалам и научным методам русскому человеку, русской науке и русской культуре, вы, по крайней мере, не должны идти за ним слепо. Ни за ним, ни за теми, кто облекается в ученую тогу его продолжателей и толкователей. Я хотел предостеречь вас от ложного и совершенно не научного пути — брать все на веру или утомлять разум и мысль в де- брях схоластики, из которых нет выхода. Искать Истину, ис- кать свободно и самостоятельно, ничего не принимая на веру и критически относясь ко всякому извне взятому утвержде- нию, ко всему тому, что предлагается под видом аксиом, — вот истинно научный путь и истинно достойный тех, кто так гордо присваивает себе кличку интеллигенции. Не только не избегать критики, но искать ее во что бы то ни стало, не пугаться никакого, как бы оно ни казалось неприемлемым и несимпатичным, мнения. Все проверять своим анализом и совестью да заботиться свято о том, чтобы эта совесть, это чувство правды было вечно живо и деятельно.

    Привнесение какой бы то ни было лжи или условности, допущение себя до унижения в форме господства над совестью той или иной страсти, даже той или иной симпатии — слиш- ком опасно для науки. Но менее опасно, чем разменяться на мелочи, уйти в схоластику. А с политической экономией это уже успело случиться.

    <…>

    Выписка, приведенная мною в начале этой беседы из ста- тьи г. Петра Струве, как нельзя более подтверждает справедли- вость этого протеста науки против пустопорожней диалекти- ки марксизма. Да, экономическая наука пришла к банкротству, стала схоластикой, и молодой, свежий ум, в нее углубляющий- ся и жадно стремящийся ее усвоить и на ней построить свое мировоззрение, рискует не найти в ней ничего, кроме игры в слова и понятия, и выйти искалеченным.

    Западная экономия пришла к абсурду, не создав ничего, ибо была на ложной дороге. Я полагаю, уже из простого сличения этого самими ее корифеями признанного положения с теми воззрениями Соловьева и Гилярова, которыми я так долго занимал вас, оправдывается это положение. Я отнюдь не прошу вас принимать его на веру. Это бы было оскорби- тельно прежде всего для памяти почившего Гилярова и чести здравствующего Соловьева. Но я имею право просить вас: не будьте односторонни, читайте не одних своих проповедников и авторитетов, имейте дело не с теми только вашими про- тивниками, которые вместе с вами кружатся около одного и того же Маркса, но загляните и дальше! Проверьте и сличите положения русской национальной мысли и прежде всего про- верьте и усвойте или отвергните то положение, что истинное научное творчество возможно только на почве этой нацио- нальной мысли, что только посредством нее можно подняться к общечеловеческому.

    Я обращаю ваше внимание на один, действительно ужас- ный, действительно вопиющий факт нашей русской жизни. Все элементы для великой и могучей русской науки есть нали- цо. Победы наших великих писателей-художников, их торже- ство в мире, ныне уже окончательно засвидетельствованное и нами, и Европой, указывает ясно, что таковые же победы пред- стоят и русской науке. Но где сама эта наука? Где те гиганты мысли, которых наша родина могла бы назвать громко перед всем человечеством рядом со своими гигантами слова, кисти, звука? Их нет, их не видно. У нас существует обширная науч- ная литература, есть кафедры и профессора, но самая русская наука едва видна Европе и кроме одного химика, двух-трех естественников, да одного великого математика (Лобачевско- го) не предъявляем никого.

    Для науки, как и для искусства, нужна живая школа. В области художественного творчества, более или менее вдох- новенная и непосредственная, эта школа создалась. Русский гений сбросил с себя и в музыке, и в живописи, и в поэзии те пеленки, в которые его долго кутала наша подражательность. Он пробил себе дорогу, он выработал почти бессознательно, но совершенно очевидно для всех и русскую музыкальную, и русскую художественную школу, и русскую литературу, каждую со своей определенной и очень яркой физиономией.

    Русская наука этого не сделала. Отчего? Да оттого, мне кажется, что ей именно недоставало школы. Пушкин, Достоев- ский, Лев Толстой и Тургенев, Глинка, Серов и Даргомыжский, Иванов, Репин, Верещагин и Васнецов создавали русскую шко- лу почти бессознательно. Они учились на иностранных образ- цах, были окружены иностранными шаблонами, но независи- мый и непокорный человеку его гений дал свое, нешаблонное, оригинальное — и русская школа создалась.

    В науке нет этого повелительного и непокорного гения, действующего почти бессознательно. Наука вся сознатель- на, и иною быть не может. Роль повелевающего гения игра- ет в ней неугасимая и неутолимая Мысль, жажда Истины, ищущая этой Истины повсюду, за нее идущая на костры и в изгнание. Без этой жажды Истины нет науки, нет и школы, ибо только жажда Истины гонит молодежь, ею проникнутую, собираться вокруг того или иного учителя, уже пошедшего вперед по пути к этой Истине, направляет ее к книге, где чув- ствуется искание Истины.

    Вне школы наука бессильна или лежит под спудом в виде отдельных, часто никому неведомых трудов отдельных ученых, неопознанная и остановленная в своем развитии, а те, кого непреодолимая жажда знания и света гонит к науке, вме- сто науки хватают иногда жалкие лохмотья чужих школ, пита- ются не наукой, а схоластикой, фальсификацией науки, ложью, имеющею весь внешний образ и подобие науки.

    Не случилось ли того же и с нами, господа? При стольких рассадниках науки, при таком изобилии хорошо оплаченных профессоров, при огромной научной литературе, при множе- стве музеев и библиотек что-то не видать русской науки! Ведь никто же из нас не отважится в области науки экономической сказать серьезно: великий Исаев, великий Ходский, великие Струве и Туган-Барановский...

    Но русская наука есть, господа; только затерялась она где-то, отвергнутая, забытая, пренебреженная. Я привел вам два крупных имени, одно из которых, к счастью, не забыто, хотя, — отметьте этот факт! — стало отодвигаться в забвение именно с той минуты, как Вл. С. Соловьев, бросив ежедневные мелкие злобы дня и полемику, стал на истинно творческую по- чву. Но я укажу вам, пока голословно, что у нас есть и фило- софы в уровень Канту и Декарту, есть и русский Дарвин, перед которым, не роняя своего достоинства, снял бы шапку Дарвин британский. Я не назову его, господа. Ищите его сами. Я ука- жу лишь, что книга, где изложены открытые им важнейшие и центральные законы непосредственной связи и взаимодей- ствия мира идеального и мира материального, разошлась в количестве десятка экземпляров, что о ней не заикнулся никто в литературе, что сам автор, измученный и разочарованный, бросил науку и пошел кормиться 20-м числом, ибо русская наука (истинная, свободная наука!) не кормит, господа!

    Вот на что хотел я обратить ваше внимание и предосте- речь вас от опасности, которой подвергается каждый, попав на ложную дорогу односторонности мысли, пошедший не за бессмертной и бескорыстной Истиной, а за теми или иными симпатиями и мимолетными политическими течениями, а еще хуже того, погнавшийся за модой.

    Я позволю себе закончить небольшой цитатой из писате- ля, которого мы все хорошо знаем как блестящий литератур- ный талант, как несравненного фельетониста. Но увы! знаем теперь, когда он обратился в литературного поденщика и зара- батывает себе хлеб, и не знали вовсе тогда, когда он писал одну из оригинальнейших книг, имеющихся в мировой литературе:
    «Чистый интерес ума — узнать еще неузнанное; вот един- ственно, что двигало науку, и раз этот интерес прекращается, наука умирает безусловно и безвозвратно.

    И это понятно. Можно ли открыть что-нибудь не ища? Можно ли искать чего-нибудь без интереса найти? И когда нет этого интереса, пробудится ли он, если для него воз- двигнется университет, или академия, или соберется би- блиотека? Те, для кого сделано это, будут заниматься в них; они станут располагать все в новые и новые сочетания ранее открытые истины, станут собирать по различным вопросам мысли всех времен и народов. Но что откроют они, какую не- высказанную мысль скажут, когда нет более интереса в их уме, не о чем им сказать что-нибудь?

    Наука живет не в университетах и академиях, но во вся- кой душе, ищущей Истины, не понимающей и хотящей понять. Только эта потребность понимания создает науку. Все же остальное, что шумно делается, — как думают, — для науки, делается для удовлетворения человеческого тщеславия, лич- ного и национального, и к науке не имеет отношения. Быть может, она погибнет среди этих забот о ней, превратившись окончательно в ученость»1.

    Вот в чем, господа, страшная опасность. Не для вас од- них, не для русской молодежи, которая рискует только ра- зочарованием и скорбью о даром потраченном труде, о бес- полезно протекшей молодой жизни и растраченных силах. Опасность для нашей родины, господа! Русская наука мол- чит, она под спудом, русская псевдонаука ничего сказать не может, ибо нет у нее ответа на жизненные запросы русского народа, — и вот, смотрите, до чего дошел русский народ, в каком положении он очутился и что с ним проделывается вся- кими проходимцами. А мы бессильны ему помочь, ибо по- мочь ему можем не только одной слепой к нему любовью, но и разумом, то есть тою же наукой.

    Пора, пора открыть из-под спуда русскую науку, пора создать свою истинно научную школу во всех областях наше- го ведения и мышления, и вот, во имя этого я приглашаю рус- скую молодежь: забудьте все побочные мотивы, ищите одной строгой и неумолимой Истины и пуще всего храните независи- мость ума и строгость свободной мысли.
    _____________________________________________
    1 Розанов В. О понимании. — С. 700, 701.

    Социализм как религия ненависти

    I

    Нашу пресловутую революцию сравнивают с «великой» французской, и кто-то рекомендовал даже следить за ней по краткой истории, как по отрывному календарю, ручаясь за воз- можность прямо предугадывать дальнейшие события.

    Увы, этот пророк «отгадчиком» не оказался, и наша «революция» хоть и потребовала много крови и жертв, но во французскую не выросла, а обратилась в некую политическую гнусность, закончившуюся убийствами из-за угла и экспро- приациями, сначала идейными, а затем и просто разбойными.

    Сходство с сильной натяжкой, пожалуй, найдется, как всегда найдется сходство между двумя ломаемыми домами. И там, и здесь разбирают старую постройку, летит пыль, накопляется много мусора. В обоих случаях, когда процесс ломки закончится, старого здания не будет. Но на этом конча- ется и все сходство.

    Как видите, оно чисто внешнее. Но зато, если мы обра- тим внимание на разницу между нашей революцией и фран- цузской, то она окажется так велика и существенна, что ни о каком сходстве не придется и говорить.

    Довольно указать на два пункта. Французская револю- ция была не только национальна, но, можно сказать, крайне преувеличенно национальна. Никакие инородцы в ней не участвовали, а вся остальная Европа шла на ее усмирение. Патриотизм самих французов был так горяч, что за одно подозрение в его недостатке господа революционеры без церемонии рубили головы.

    В этом смысле наша революция является прямой про- тивоположностью. Ее вожаки — в большинстве инородцы, вошедшие между собой в союз и предоставившие господам россиянам роль весьма второстепенную. Затем насчет па- триотизма замечается тоже как раз обратное. Если бы дело дошло, помилуй Бог, до снимания голов, то таковые стали бы сниматься за проявление русского патриотизма, а уж ни- как не за его недостаток. Подсчитайте число политических жертв и их окраску — и вы увидите, что это все были именно патриоты. Кто же не знает, что для нашей революции «па- триотизм» — понятие весьма презренное, а «патриот» даже прямо ругательное слово? Да это и понятно. На свою нацио- нальную революцию французские патриоты несли патрио- тически свое, иногда последнее достояние. Наша революция идет сплошь за чужой счет, сначала за японский, как это не- давно документально доказано, затем за счет международ- ных, точнее — еврейских денег, ибо главная задача русской революции есть все-таки еврейское равноправие, недости- жимое при старом самодержавном строе. Теперь этот строй заменяется парламентарным, то есть именно тем, который нужен опять же евреям и всяким инородцам, а русским при- стал, как корове седло.

    Будь наша революция национальной, она прежде всего вылилась бы в форму борьбы за земщину против бюрократии. Но земщина-то именно у нас и провалилась в революционный период как понятие чисто русское, для еврейства еще гораз- до более противное, чем самодержавие. И наивен был бы тот, кто стал бы ждать от нашего парламента серьезной постанов- ки и свободы самоуправления. Наоборот, он, если бы удал- ся, создал бы неминуемо централистский шаблон, так бы все нивелировал и обезличил и законодательством, и всякими общеимперскими союзами, что от всей земской свободы оста- лось бы едва ли не одно только великое право — собираться на митинги, да и то левые, а отнюдь не патриотические.

    Второе коренное отличие нашей революции — это ее со- циальный характер в противоположность чисто политическо- му характеру революций западных. Насколько во французской революции бьет в глаза ее решительно буржуазный облик, ее домогательства устранений феодальных привилегий во имя чисто политических прав и свобод (припомним драконовские постановления о собственности, о стачках и т. п.), — настоль- ко же наша русская революция насквозь прокрашена социали- стическими вожделениями и нежеланием ни одной минуты остановиться и укрепиться на ненавистном капиталистиче- ском или буржуазном строе.

    Это последнее обстоятельство придает всему нашему «осво- бодительному» движению совершенно своеобразный колорит и предначертывает ему путь совсем особый, где французская книж- ка по истории ровно ничему не поможет и ничего не уяснит.

    II

    Многие русские люди ломают себе голову, решая вопрос: откуда взялся у нас социализм и почему это учение в такое короткое время и так могущественно овладело умами нашей молодежи, да и не только молодежи, а даже взрослых и серьез- ных, по-видимому, людей, которым, казалось бы, обязательно более вдумчивое отношение к тому, что проповедуется на га- зетных столбцах?

    Чтобы выяснить этот вопрос, от которого в значительной степени зависит то или иное отношение к русскому освободи- тельному движению, необходимо установить сначала твердую принципиальную точку зрения на самый социализм как на по- ложительное учение. Смело говорим, что в широких кругах русского так называемого образованного общества никакой такой точки зрения не существует. Огромное большинство су- дит о социальных доктринах совершенно превратно, и мы не ошибемся, если этот общий расхожий взгляд выразим так: «Социализм есть учение весьма дельное и серьезное. Но в самую глубину этой премудрости заглянуть обыкновенному смертному очень трудно, так как она окружена чрезвычайно туманной и сложной диалектикой, в которой и упражняются специалисты.

    Наш доморощенный социализм в его практиче- ских применениях и в популярной проповеди есть нечто весьма искаженное и изуродованное, годное, конечно, для гимназистов да совершенно отпетых и невежественных людей вроде Ала- дьиных, Жилкиных и Кº в первой Думе и Алексинских во вто- рой или новоявленных кавказских выходцев, каковы, например, были пресловутые Рамишвили, Зурабовы, Церетели и т. п. Эти господа только компрометируют социализм, требуя слишком преждевременно разных несуразных вещей и притом с нена- вистью и дерзостями. Но это не мешает социализму подлинному быть “учением будущего” и привести человечество к благу».

    Думаем, что этим довольно верно определяется взгляд среднего грамотного русского обывателя. Если мы прибавим сюда ходячее мнение, будто существует еще какой-то христи- анский социализм, мирный и благостный, и что вот этот-то социализм и есть самый настоящий, мы можем на этом и за- кончить, большего от русской публики не требуйте. Маркса ни в подлиннике, ни в переводах она не читала, хотя усердно рас- купила несколько изданий Капитала. Комментаторов и про- должателей Маркса вроде Энгельса, Каутского и прочих она знает еще меньше, а серьезных критиков и близко не видала. Все, что она читала, — это ряд популярных брошюрок, кото- рые прежде проносились под полой, а ныне свободно продают- ся и раздаются бесплатно и которые для несамостоятельных умственно людей представляют критику современного капи- талистического строя — весьма сокрушительную и обещания будущего — самые заманчивые.

    Добрая и душевная русская публика даже и не подозрева- ет, что социализм никакой науки, никакого учения собой вовсе не представляет; что это есть не более, как известная система диалектики, чрезвычайно утонченной и сложной, вся цена коей ломаный грош, ибо отправной пункт содержит в себе перво- родную ложь; что сила социальной доктрины заключается не в ее выводах, которых и сами социалисты не сделали, не в положительных формулах людского общежития, которых никто не установил и установить не мог, а только в отрицании, опи- рающемся на специальное настроение отдельных ли лиц или целых общественных групп; что в социализме нет поэтому аб- солютно никакой творческой стороны, а исключительно раз- рушительная и что, наконец, как учение, построенное на лжи, вражде и ненависти, оно не имеет никаких иных логических выводов, кроме чистейшего анархизма, если остаться только при разрушении, или неслыханного нигде и никогда рабства, если упорствовать в праздной мечте и созидании общежития на социалистических началах.

    III

    Научная истина всегда объективна, ясна, сама себе равна и воспринимается разумом достаточно независимо от настрое- ния учащего или поучаемого. Социальная доктрина для своего усвоения требует чувства, особенным образом подготовлен- ного, которое только тогда ее не отвергнет, когда поучаемый будет заранее подготовлен звучать в унисон с учащим. Отсюда всеобщее и давнее наблюдение: социальное неравенство есть повсюду и всегда, но чтобы социальное учение нашло вос- приимчивых слушателей и воспламенило массы, необходимо, чтобы общественные страдания, насилия и несправедливости перешли известную черту, за которой уже неугасимым огнем загорается ненависть слабого к сильному, бедного к богатому, глупого к разумному.

    Только в такую среду социальная доктрина может с успехом бросать свои ядовитые семена.

    Потрудитесь американцу Соединенных Штатов, полу- чающему заработную плату до 2 и больше долларов в сутки и быстро накопляющему сбережения, начать развивать ту доктрину социалистов, что предприниматель-капиталист его грабит, отнимая от него «прибавочную ценность», которая ему, рабочему, принадлежит. Американец засмеется вам в гла- за и решительно не будет в состоянии понять, каким образом у свободного гражданина, свободно предлагающего свой труд и назначающего ему свободную расценку, кто–нибудь может что-нибудь украсть.

    Но обратитесь с той же проповедью к голому и голодному итальянцу или к русскому фабричному пропойце — и ваш слу- шатель развесит уши. На заманчивые перспективы всеобщего равнения имуществ американец ответит бранью, потому что у него впереди благосостояние и победа, основанная на личной предприимчивости, удаче и сбережениях. У него самого рас- тет его небольшой капитал, который в будущем будет только удваивать его трудовые силы, и потому всякое покушение на этот капитал будет ему казаться покушением также и на него лично. Наоборот, какой-нибудь итальянец, совершенно изве- рившийся в возможности выбиться из бедности упорным тру- дом и бережливостью и вынужденный покидать родину, что- бы идти куда глаза глядят, уверует в будущий коллективизм как в Евангелие.

    Вот почему Северная Америка, страна исключительно- го расцвета промышленного капитализма, является, по выра- жению социалистов, «страной оставления всех надежд» (для них), а Италия — истинным рассадником и гнездом социализ- ма. Поэтому же Германия с ее твердой властью и прочным эко- номическим строем хотя и прислушивается к туманной диа- лектике своих главарей социального движения, хотя и охотно рассуждает о нем за кружкой пива, но практически перерабо- тала самое учение так, что истинные, кровные социалисты на- зывают германский социализм «наукой о безропотном пере- несении рабочими ига капиталистов».

    И это выражение необыкновенно счастливо и точно. Не- мецкий рабочий отлично знает, с каким колоссальным трудом и борьбой отвоевывает рынок и дает своим рабочим работу немецкий капитал и каким небольшим, сравнительно, доволь- ствуется он вознаграждением. Он хорошо знает, что малейшее неловкое прикосновение к этому капиталу отразится страшной катастрофой прежде всего на самих же рабочих. И вот госпо- да немецкие социалисты, покуривая свои трубки, рассуждают весьма здраво, что хотя, по Марксу, капитал им и враг, но пока что они от него кормятся; хотя милитаризм и недостойная и пре- зренная вещь, поддерживающая буржуазный строй, но, однако, без внушительной военной силы Германия не могла бы так ша- гать на иностранных рынках — и потому хоть и неохотно, но все же вотируют в рейхстаге нужные кредиты на армию и флот.

    А попробовали те же социалисты стать поперек дороги германскому буржуазному творчеству — получился неслыхан- ный разгром партии, которую на последних выборах в рейхстаг жестоко закидали черняками и сократили более чем вдвое.

    IV

    Так стоит дело на культурном Западе, потоками крови оплатившем всякие перевороты и революции. У дальнейших из тамошних народов — немцев и американцев — социальная доктрина, являясь всем понятным предупреждением, при- несла и свою долю пользы. В Америке гигантские стачки всемогущего капитала вызвали не менее гигантские рабочие союзы, прекрасно оградившие трудящиеся массы от возмож- ности хищнической их эксплуатации. Но увы! Об этих рабо- чих союзах социалисты предпочитают умалчивать, ибо они построены на чистейших буржуазных принципах и в корне противны социальному учению. Это не более как взаимное страхование мелких капиталистов в ответ на стачку крупных. Пролетарий, в этот союз не попавший, услугами его не только не пользуется, но и встречает явно враждебное к себе отноше- ние. Подите-ка, вступите в американский рабочий союз! Это потруднее, чем в любую из наших биржевых артелей, где ну- жен взнос в несколько тысяч рублей.

    В Германии развитие социальных учений подсказало правительству вовремя позаботиться о правовом и экономи- ческом положении рабочих. Государство мастерски вырвало инициативу всяких разумных улучшений из рук вожаков со- циализма и еще руками Бисмарка само создало прекрасное рабочее законодательство, обеспечив рабочих в их внешних условиях труда, насколько только это доступно государствен- ной власти. Социализму в Германии остались только невин- ные ораторские упражнения да забастовки, производимые очень редко, тонко и осторожно.

    В России, где при ничтожном процентном отношении фа- бричных рабочих к общей массе населения и при землевладе- нии всей крестьянской массы социализму, казалось бы, совсем нечего делать, это учение волею судеб оказалось в противность всякому здравому смыслу руководителем революционного движения. Главари социализма, скрывавшиеся в подполье в то время, когда земские передовые силы выступили на борьбу со старым режимом, тотчас же после первых побед земцев выш- ли на поверхность и буквально сели буржуазно-либеральному течению на шею.

    Не успели наши конституционалисты отпраздновать пер- вый медовый месяц отвоеванного с таким напряжением и хит- ростями парламентаризма, как уже в Государственной Думе за их спиной выросли разные «трудовые группы», явились люди столько же некультурные, как и наглые, и сразу предъявили свои претензии на власть.

    Никогда еще великий господин Пролетариат не высту- пал в мировой истории с таким умственным и нравственным убожеством и... с таким апломбом. Он не хочет считаться ни с чем. Для правительства у него нет других терминов речи, как «воры», «провокаторы», «хулиганы». Почтенных и истинно свободолюбивых людей, как покойный гражданин Гейден, он величественно именует «старыми шлепаками» (можем приве- сти подлинную цитату из одной пугачевской газеты) и кричит им «довольно» и «долой». Милостиво-презрительно, как ис- тинно зазнавшийся хам, относится он к перетрусившим либе- ралам, усердно вертящим перед ним хвостом, и при малейшем серьезном противоречии дает им пинка. Пользуясь растерян- ностью и скудоумием власти, устраивает в России пугачев- щину и готов взять за горло все ему сопротивляющееся, все культурное, спокойное, просвещенное. И при этом полное от- сутствие какого бы то ни было намека на патриотизм, стремление к неслыханному самовластию, переходящему в прямое самодурство, нетерпимость, забывающую всякие границы, и насилие, насилие и кровь без конца...

    Вот в каком виде довольно неожиданно появился на нашей политической сцене Российский Пролетариат, одушевленный великими доктринами социализма. Пока что перед удалью это- го младенца все в ужасе расступаются и все чувствуют основа- тельность этого ужаса. В голосах господ Алексинских, Жилки- ных, Аладьиных и иных чувствуется не их личное нахальство, а огромный, косматый, проснувшийся дикий зверь, нечто вроде древнего апокалипсического Змия, неутолимый и неукроти- мый, словно олицетворивший в себе все, что жило в грязном и мрачном подполье русской народной души, жило, сдавленное тисками полицейского государства, и со времен Стеньки Разина и «дедушки Емельяна Ивановича» не подавало голоса.

    Теперь этот зверь рычит и выпрямляется, и мы с ужасом чувствуем, как его когти вонзились в нашу Родину. Волей- неволей приходится этому зверю заглянуть в лицо и ознако- миться с его родословной.

    V

    Мы сказали выше, что вся социальная доктрина основана на первородной лжи и потому ровно никакой, ни научной, ни практической, ценности не представляет. Ложь эту необходи- мо разобрать и выяснить истинную сущность столь властно утвердившегося у нас учения.

    Один из главарей немецкого социализма, Бебель, так определил свое исповедание: «Наша цель, — сказал он, — в области политики — республика, в области экономики — ком- мунизм и в области религиозной — атеизм».

    Если мы отстраним первый член этой формулы — респу- блику как взятый из чужого лексикона за неимением собствен- ных ясных понятий о желательном типе государства, то двух остальных будет вполне достаточно, чтобы определить всю духовную сущность социальной доктрины.

    Это то же христианство, но с отрицательным знаком. Современное человечество переживает самый расцвет буржуазно-капиталистического строя. Его основы — широкая политическая свобода и широкий экономический индивидуа- лизм, прямо из этой свободы вытекающий. Правовое государ- ство твердо держится принципа экономического невмеша- тельства и предоставляет личностям и их союзам устраивать свои материальные отношения как хотят, проявляя активную власть единственно ради поддержания общественного поряд- ка, охранения свобод и дарования минимальной обязательной справедливости во внешних отношениях своих граждан.

    Вправо от этого строя начинается область религии, кото- рая в лице христианства усиливается побороть старое юриди- ческое и языческое государство и построить жизнь людей на иных, высших началах. Церковь, не отрицая государства и не борясь с ним (Кесарево Кесареви), старается воспитать и воз- нести души людей так, чтобы, оставаясь в прежних матери- альных и юридических условиях, люди перестали их ценить и смотреть на них как на высшее благо, ища такового не здесь, на земле, а за гробом. Христианин должен поэтому относить- ся совершенно безразлично и к своему имуществу, и к своим правам, и ко всей земной обстановке. Последняя должна быть ему ценна лишь постольку, поскольку дает возможность со- вершать дело любви, то есть помогать благополучию своих ближних. А так как дело любви возможно при каких угодно политических и экономических условиях, то с христианской точки зрения нет ни оправдания, ни осуждения никаким общественным и государственным формам. Всякий строй для него приемлем, поскольку в нем возможно «тихое и мирное житие», ибо только это с христианской точки зрения и требу- ется от государства. Остальное дадут личный подвиг, личный духовный подъем и самосовершенствование христианина. И в этом смысле все общественные деления, например сослов- ность, все неравенства состояний, даже рабство, для христи- анства одинаково приемлемы, как и наисвободнейшее обще- ственное и политическое устройство. Любовь все сгладит и восполнит, Христос всех уравняет и даже сделает первых последними, а последних первыми.

    И эта вера в могущество высшей небесной правды состав- ляет такое сильное орудие христианства, что совершенно исклю- чает всякую зависть бедного к богатому (богатый несчастнее, ибо ему труднее войти в Царство Небесное), всякую ревность подвластного к властвующему (сознание величайшего бремени ответственности) и делает из истинно христианского общества и народа единый целостный организм, сознающий и свое брат- ство во Христе, и свое полное духовное равенство, даже с неко- торыми привилегиями для кротких, милостивых и нищих духом, то есть для наиболее обездоленных общественных слоев.

    VI

    Влево от правового капиталистического буржуазного строя лежит социализм. Для этой доктрины небо является об- ластью «святых и воробьев», человеку же остается искать свое- го счастья только на земле и в пределах земного. Для любви места нет, и она является в этом мировоззрении как странный пережиток чего-то прошлого, как альтруизм, неизвестно за- чем впутывающийся по старой привычке в отношения людей между собой и эти отношения только искривляющий. Счастье добывается только борьбой (в борьбе обретешь право свое), во- одушевить же на борьбу может прежде всего ненависть, кото- рая в социализме играет ту же самую роль главного двигателя человеческой души, какую в христианстве играет любовь. Отсюда полный параллелизм социализма и христиан- ства. Перемените у любого из атрибутов христианства плюс на минус — получится соответственное понятие у социалистов. Возьмите, например, равенство. У христиан равенство перед Отцом Небесным заставляет людей совершенно различных, но одинаково одушевленных любовью, смотреть друг на друга как на братьев. У социалистов равенство есть требование зем- ного общежития; отсюда жгучая ненависть ко всякому поли- тическому и экономическому неравенству, заставляющая низшего по положению видеть в высшем заклятого врага. Чувство совершенно однородное, но с обратным знаком.

    То же самое с братством. С положительным знаком это чувство единит самых различных людей любовью во Христе. С отрицательным оно сплачивает однородные элементы не- навистью ко всему тому, что не они, создавая новый термин «товарищ». Наконец, и самая свобода, понятие для христиан- ства совершенно положительное, как абсолютно необходимое условие для проявления и веры, и деятельной любви, получает в социализме отрицательный знак, превращаясь в совершен- но определенное принуждение. Так, политическая свобода, первейшее требование социализма, есть в сущности только условие свободного проявления ненависти, в форме ли слова, печати, союзов и т. д. во имя борьбы. Борьба эта должна уни- чтожить все существующие неравенства, все привести к одно- му уровню, а затем свобода превращается в грубое и абсолют- ное насилие общества над индивидуумом.

    Насилие — да ведь это и есть свобода с отрицательным знаком! И поскольку свобода есть необходимая принадлежность христианства, допускающего только свободный личный подвиг, постольку же насилие есть неизбежный основной фундамент социального строя, ибо без насилия не могло бы ни одного дня продержаться обезличенное и уравненное под один ранжир че- ловечество. Насилием должен осаживаться до среднего уровня каждый умный, сильный и независимый — насилием подни- маться до того же среднего уровня глупый, слабый и несамостоя- тельный или ленивый. Попробуйте вычеркнуть элемент насилия и допустить хотя небольшую свободу, и от социального построе- ния тотчас же не останется камня на камне. Общество диффе- ренцируется самым буржуазным образом, и установленное на- сильственно равенство будет радикально ниспровергнуто.

    И совершенно так же, как христианская свобода по суще- ству своему безгранична, имея регулятором только совесть лич- ную и общественную, безгранично и насилие социализма. Оно не останавливается не только перед принудительным распре- делением работ и профессий, перед принудительным распределением благ, но даже и перед принудительным общественным воспитанием1. Это совершенно логично и последовательно. Раз отрицается высший регулятор — совесть, человечество, чтобы не стать диким стадом, должно подчиниться внешнему регуля- тору — отвлеченной общественной воле, организованному до последних мелочей принуждению и насилию.

    VII

    Чтобы закончить параллель между христианством и со- циализмом, необходимо остановиться над идеями коммуниз- ма, одинаково свойственными и тому, и другому.

    Возвышая дух, обостряя и усиливая деятельную любовь к ближнему и самопожертвование, христианство совершенно естественно освобождает душу человека от связи с обстанов- кой буржуазно-капиталистического строя. Собственность и богатство становятся в тягость, как и индивидуальное оди- ночество. Во главе церковной общины в качестве учителей и добровольно признанных распорядителей стоят люди высокой нравственной доблести и духовных совершенств. В церкви- общине есть неимущие, нуждающиеся, больные, хилые. Ве- личайшая радость, величайшее удовлетворение христиани- на — отрешиться добровольно от ига собственности, снести свое богатство в общую кассу и предоставить своим духовным вождям позаботиться о неимущих. Но вот у христианина не осталось и собственности, а есть только его личность, его труд. Не веря в свои силы и ища дальнейшего подвига, он и эти силы, и волю, и труд отдает в распоряжение общины. Является полная свобода даже от собственных дум и воли, снимается самое невыносимое для любящей и смиренной души — страх ответственности. И вот чистый коммунизм, коммунизм апо- стольской общины первого века, готов.
    _____________________________________________
    1 А быть может, даже и перед принудительным половым общением. В социальной литературе на это есть намеки.

    «У многочисленного же общества верующих было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все было у них общее... не было между ними никого бедного; ибо все владельцы поместий или домов, про- давая оные, приносили цену проданного. И полагали к ногам апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду».

    Так повествуется в IV главе «Деяний Апостольских». Со- вершенно то же, но с отрицательным знаком мы встречаем в мечтах социалистов. Личной собственности быть не должно. Все принадлежит «обществу» или «нации». Всякий вносит все, что имеет, всякий получает, что ему нужно. Но так как одного сердца и одной души нет и никакая любовь этого общества не согревает, то вместо добровольной складки и добровольного от- речения от собственности в пользу всех приходится прибегать к регламентации и насилию. Организованные неимущие овладе- вают благами имущих, и эти блага поступают в общее распоря- жение. Эгоистический протест имущих заглушается огромным большинством «пролетариата», который, как большинство и как подавляющая физическая сила, захватывает диктаторскую власть и не делится ею ни с кем. А чтобы «пролетариат» был готов к этому торжеству, его необходимо сплотить и, прежде всего, сплотить ненавистью к богатым, к имущественным клас- сам, в коих видится общий враг и угнетатель.

    VIII

    Параллельность, как видите, самая полная. Элементы христианства и соответственные элементы социализма могут быть расположены в следующем характерном ряду:
    Вера
    Атеизм
    Свобода
    Насилие
    Любовь
    Ненависть
    Совесть
    Принуждение
    Отречение от собственности
    Обязательный коммунизм
    Добровольное подчинение
    Насильственная регламентация

    Все члены одного ряда совершенно однородны с членами другого ряда и находятся между собой во взаимном отрица- нии. Ход и последовательность логики одна и та же. Человек, не удовлетворяющийся условиями современного общежития, опирающегося на чисто языческие начала индивидуализма, политической свободы, положительного права и собственно- сти, может порвать с этим строем и выйти в любую сторону. Одушевленный верой и любовью, сознавая свою безгранич- ную духовную свободу и повинуясь голосу совести, он может стать христианином активным, то есть добровольно отречься от своей индивидуальной собственности и направить свое со- стояние на облегчение чужого горя и нищеты. Если при этом он захочет сложить с себя и последнюю тяготу буржуазного строя — личную свободу и ответственность, он может найти общину таких же, как и он, активных христиан и, вступив в нее, закончить подвиг самоотречения, добровольно подчинив себя признанным вождям и духовным руководителям.

    В этой общине его земная личность, имущество, воля, права исчезнут, освободив всецело его духовную личность на подвиг самоусовершенствования и на бескорыстную службу ближним.

    Таков в идеале своем монастырский режим. Таково учреждение «старчества», столь чтимое народом.

    Совершенно таким же образом человек может взять на- правление противоположное и из буржуазного мира уйти в мир социальной доктрины.

    Твердо уверенный, что на земле конец всему, отбросив- ший всякие упования на Небо, одушевленный ненавистью к общественному неравенству, разврату, несправедливости и злу, он, пользуясь своей политической свободой, может всту- пать в союзы людей, добивающихся проведения своих идеа- лов путем регламентации и насилия. Образовав сознательное большинство своих сторонников в государственном механиз- ме, он может принудительно завладеть чужими имущества- ми для обращения их в коллективную собственность. Добив- шись власти путем современной парламентской организации, изображающей собой безразличный и мертвый регулятор общественной воли (поскольку последняя выразима систе- мой выборов), социалист может переломать все человеческие отношения и ввести путем принуждения какой угодно регла- мент, хотя бы индивидуальную свободу и самоопределение и вовсе уничтожающий.

    Из сказанного, надеемся, станут понятными и ход, и приемы, и условия успеха социальной доктрины в том или другом обществе.

    Необходимо прежде всего, чтобы образовалась среда, удобная для процветания ненависти и к ее семенам воспри- имчивая. Такая среда образуется само собой в государствах, идущих по пути к разорению. Нищета, падение земледелия, разорение промышленности, безработица, отсутствие возмож- ности правильно приложить труд, непосильные налоги. В на- роде воспитывается глухое раздражение, количество бедству- ющих увеличивается, духовные силы народа надламываются и уродуются, злые инстинкты растут.

    Все это постепенно создает почву для ненависти, но еще ее самостоятельного возникновения и развития не обусловли- вает. В утешение бедствующему народу приходит религия, сохраняется надежда на высшие правящие классы, которые должны приложить старания, чтобы народную нужду облег- чить. Наконец, огромной сдерживающей силой является па- триотизм, особенно в тех случаях, когда страдания и злоклю- чения народа приходят извне, от несчастной войны, то есть на- силия соседей.

    Нужно, следовательно, чтоб эти умеряющие ненависть факторы ослабли и перестали действовать.
    Религия может обратиться в холодное выполнение обрядов и перестать быть руководительницей и утешительницей.
    Высшие классы и правительство могут оказаться для своей задачи совершенно непригодными и быть скомпрометированы.
    Наконец, может иссякнуть в народе и патриотизм путем долгого проведения антинациональной политики и утраты па- триотизма верхними классами.
    Тогда к чувству горя, обиды и страдания сама собой на- чинает примешиваться ненависть — и почва для социалистического посева готова.

    IX

    Ход заражения социальной болезнью таков. Государственный строй не в силах ответить нуждам и желаниям народа — долой его!

    Высшие классы — «общество» неспособно постоять за народ, неспособно исполнить свои правящие обязанности. От- сюда его богатство есть грабеж, его землевладение — узурпа- ция, его промышленность — эксплуатация рабочих масс — долой их!

    Религия, не дающая утешения в бедах, не возрождающая и не просвещающая душу, а только кормящая своих жрецов, — ложь и обман — долой попов!

    Затем и патриотизм, который оказывается простой сле- пой приверженностью к существующему порядку, постепенно вытравляется, и крик: «Пролетарии всех стран, объединяй- тесь!» — становится естественным лозунгом.

    Таков естественный ход страшной болезни, именуемой социальной доктриной. Это пока только отрицание существу- ющего, без всяких идеалов, без всяких даже серьезных обеща- ний и программ на будущее. Это просто религия ненависти, которая, как эпидемия, овладевает низшими слоями народа и сильнее всего отражается на молодежи как на наиболее чут- ком органе общественного тела. Здесь болезнь развивается ярче всего, поражает все умы и приобретает пропагандистов- апостолов, которые с жаром новообращенных разносят заразу шире и шире, пока она не охватит всего народа.

    Поэтому же и проповедь социализма необыкновенно проста и доступна самому малограмотному, но с распаленным ненавистью фанатизмом юнцу. Фразы, для серьезного челове- ка до тошноты пошлые и банальные, звучат как откровение, падая прямо на раскрытые раны. Ненависть фанатика встречается с ненавистью обездоленного, и контагий прививается сразу. Для сознательности учения, то есть для его формаль- ного закрепления в душе простеца, достаточно нескольких диалектических приемов, быстро заучиваемых. А так как без положительной стороны, без идеала и некоторой программы учение было бы совсем лишено реального содержания, то и эта сторона является сама собой.

    И здесь снова бросающийся в глаза параллелизм с хри- стианством. Оно обещает рай на небе, социализм обещает рай на земле, как только установится царство пролетариата, то есть как только общественная власть перейдет к заведомому гото- вому большинству нищих и обездоленных. О существе этого рая, о будущих в нем порядках незачем ни спрашивать, ни рас- пространяться. Ведь эти же люди сами непосредственно будут хозяевами. Так неужели же они не устроят своей судьбы по- лучше, чем им до сих пор устраивали «господа»? Важно только то, чтобы пролетарии скорее объединились, жарче разжигали в себе ненависть, дружнее шли на разрушение. Все остальное придет само собой.

    Из сказанного читатель легко уяснит себе, какую силу мо- жет возыметь социальное движение у нас, в России, где, словно нарочно, все условия соединились в самой счастливой комби- нации, чтобы дать торжество учению ненависти и разрушения.

    Сопоставьте только.

    Население разорено. Класс обездоленных, спивающихся, голодающих, мерзнущих, обираемых и всякими способами угнетаемых — да ведь это же чуть ли не все наше многомил- лионное крестьянство!

    Правительство представляет образец отсутствия инициа- тивы и бесплодия, и не по личному составу даже, а по тому бюрократическому болоту, в котором господа правящие безна- дежно барахтаются и вязнут, в котором гибнет всякое достоин- ство, ум, честь и талант.

    Высшие классы — образованное общество — на редкость неспособны у нас к живому делу, тунеядцы, невежественны и духовно ничтожны.

    Церковь в лице духовенства давно уже омертвела, сло- жила с себя всякое духовное водительство, утратила всякую нравственную власть.

    Прибавьте сюда долгую антинациональную политику, увенчавшуюся небывало постыдными поражениями на суше и на море и подлым, трусливым миром, продиктованным за- граничными евреями.

    X

    Это ли не исключительно благоприятные условия для торжества ненависти, для успеха проповеди разрушения? И поистине, не успехам социальной доктрины надо удивлять- ся, а тому, как еще слаба она, как крепко держится русский народ за свои верования, как стойко переносит свои истинно каторжные условия.

    Прибавьте сюда еще, что наша молодежь развращена ту- поумнейшей школой, озлоблена мертвечиной, формализмом и нуждой и совершенно неспособна ни к научной критике, ни к самостоятельности мышления, но зато воспламенима, как порох; что в России, кроме всего указанного, существуют еще два специально благоприятствующих разрушительным силам условия: близкая наличность земель, могущих быть пущенными в грабеж и раздел, и многочисленный контин- гент евреев, только путем революции могущих получить дав- но и страстно желаемое равноправие.

    И еще прибавьте для полноты картины, что сил, способ- ных не то чтобы остановить, а даже только оказать серьезное противодействие политической заразе, почти вовсе нет.

    Печать в огромном большинстве органов захвачена евреями и служит «освободительному движению», явно по- творствуя социальным пропагандистам. Устное слово не раздается, заглушаемое революционными криками, школа в руках революции, власть лишена всякого авторитета, армия развращается с каждым днем все больше и больше.

    Единственно, что может нас спасти, — это здравый смысл нашего народа и его еще не окончательно вытравлен- ное христианское чувство. Но для проявления и народного разума, и народной веры не хватает пустяков — не хватает организации, и потому если эти силы и есть, то они парали- зованы. «Союз русского народа» и всякие патриотические со- общества еще ничего творческого не дали, никаких программ не выработали и уже начинают становиться политическими партиями и втягиваться в парламентарную игру, заведомо не- достойную и безнадежную.

    В будущем не видно ничего, кроме взрыва стихийной ненависти, которая накопляется все больше и больше. Этот взрыв, если до него доведут, может привести к анархии и даже иностранной оккупации, а быть может, и временному разделу России, о чем мы уже имели случай говорить.

    Но не невозможен ли какой-нибудь иной исход? А что, если России придется пережить еще нечто совершенно неизведанное — опыт государственного и общественного творчества в духе социальной доктрины? Быть может, имею- щие овладеть государственным рулем господа социалисты разрешат практически проблему всеобщего благополучия под красным флагом? А что, если социализму свойственно не одно голое отрицание? Пример Запада ведь нам не указ. Если социальная республика не могла до сих пор нигде в Европе установиться, то помехой ей было буржуазное большинство парламентов, не подпускавшее социалистов к рулю и жестоко с ними боровшееся. У нас с первого же шага нашего нелепого парламентаризма Государственная Дума получила громад- ный контингент социалистов, который чуть не смел весь ста- рый режим. Временное торжество этих доктрин возможно, и еще не устроит ли нам тогда наш российский пролетариат не- которого нового порядка?

    Для нас лично здесь все ясно. Мы верим твердо, что на ненависти выстроить ничего нельзя — это только элемент разрушения. Но для читателя коснуться этого вопроса, по- жалуй, и не лишнее.

    XI

    Главное орудие социального переворота — это политиче- ские забастовки. Мы пережили их в конце 1905 года и притом в таких размерах, какие Западу не знакомы. Останавливалась вся железнодорожная сеть, бастовали неделями почты и те- леграфы, прекращалось электричество, газ, водоснабжение. При наличности наверху графа Витте эти забастовки вызва- ли знаменитый акт 17 октября, если только не были инсцени- рованы умелой рукой самого его сиятельства, чтобы добить ненавистное ему самодержавие.

    И что же получилось? Только два года политической су- дороги, всеобщее одичание и разорение и, наконец, медлен- ный поворот к старому. Социальная революция не удалась, торжества для социальной идеи не вышло. А, казалось бы, все старое пошло прахом, и пролетариат крепко держал власть за горло.

    В чем же дело? Да именно в том, что социализм как уче- ние есть ложь, а как режим — только ненависть, разрушение и всеобщее разорение. Может ли он, даже при самых лучших для своего торжества условиях, иметь какую-либо будущность?

    Рассмотрим, что такое стачка как главное орудие социальной борьбы.

    Существует воззрение, по которому признается право для рабочего в промышленном деле «улучшать свое положение» путем стачек. Исходя из совершенно неправильного и вздорно- го противоположения капитала труду, представителям послед- него предоставляется организовываться в союзы и, доброволь- но подчиняясь решению своих выборных властей, устраивать мирные стачки, то есть производить экономическое насилие над капиталом, дабы заставить его поступиться частью своих барышей, отвоевать у него долю той M���w���� — прибавочной стоимости, которую он будто бы отнимает у рабочих. Но, вводя это право в законодательство и отказываясь от преследования забастовщиков, все решительно правительства считают своей непременной обязанностью охранять «свободу труда», то есть не позволяют забастовавшим распространять свою власть насилием над желающими работать.

    На деле эта защита «свободы труда» сводится, разуме- ется, к фикции. Рабочие союзы разрастаются, приобретают власть, вооружаются накопленными сбережениями и устраи- вают грандиозные стачки, в результате коих победа иногда остается на стороне рабочих.

    Но эта победа обыкновенно оказывается мнимой. Кон- куренция в мировой промышленности не допускает чрезмер- ных барышей для капитала. Обыкновенно его вознаграждение весьма и весьма умеренно, так как достаточно какому-нибудь производству стать особенно выгодным, чтобы к нему тот- час же бросились новые капиталы и понизили его доходность до известной законной нормы.

    Одна или несколько победоносных стачек, нанеся по- ражение капиталу, вложенному в дело, вызывают неминуемо перекладку принесенной жертвы на товар и вздорожание товара на рынке. Но этому вздорожанию кладет предел та же мировая конкуренция или в странах, таможенно защищенных, покупная способность рынка. В результате получается неми- нуемый уход части капитала из данной отрасли промышленно- сти и тотчас же как логическое последствие — сокращение производства и соответственное сокращение рабочей силы, остающейся вовсе без работы.

    В конце концов: вздорожание товара, ложащееся тяж- ким гнетом на бедную часть населения, или огромный ущерб в вывозной торговле и небольшое улучшение благосостояния и заработка части рабочих при совершенной безработности и нищете остальных.

    Яснее всего выразилось это в английской промышленности. Ряд рабочих стачек дал, с одной стороны, некоторое улучшение быта рабочего класса, с другой — удорожил ан- глийскую промышленность и заставил ее отдать огромную часть мирового рынка немцам, с третьей — образовал в самой Англии многочисленный контингент безработного, прямо умирающего с голода люда, представляющий великую госу- дарственную опасность.

    XII

    При всем безобразии нашего бюрократического строя ра- бочий вопрос в министерство Бунге был у нас поставлен до- вольно правильно. Стачки считались незаконными и не допус- кались, но правительство ввело фабричную инспекцию и ряд законов, регулирующих труд. Был поставлен известный �����u� условий, которым фабрика должна была удовлетворять в отношении рабочих. Вопрос о заработной плате был предоставлен свободному соглашению сторон.

    В результате получилось попечение о рабочем как о чело- веке и гражданине, внешний порядок и полное невмешатель- ство в отношения экономические. Избытку населения, обра- щавшемуся на фабрику, представлялось предлагать свой труд, где и как ему выгоднее, а так как шел предлагать свой труд почти всегда член семьи земельного крестьянина, то его по- ложение и заработок как рабочего являлись всегда лучшими по отношению к земельному крестьянству. Иначе не было бы смысла идти из деревни на фабрику.

    И если наша заработная плата была невысока и жилось рабочим неважно, то все-таки их положение, во-первых, было всегда лучше крестьянского, во-вторых, в России почти не бы- ло безработных. Все теснились, но все же так или иначе при- страивались и кормились.

    Довольно было нашему правительству смалодушество- вать и под впечатлением паники январских дней 1905 года в Петербурге допустить и узаконить стачки, чтобы наш ра- бочий вопрос сразу же обострился, как никогда, сделался гибельным для русской промышленности и явился могу- щественнейшим орудием в руках деятелей революции. До- вольно было допустить рабочие организации, чтобы тако- вые тотчас же попали в руки «освободительного движения», то есть социал-демократов и «бунда», и стали величайшей опасностью для государства.

    Получилась такая картина. Экономические отношения по самой природе своей не такого свойства, чтобы их было легко регулировать вмешательством ли власти или какими бы то ни было рабочими организациями, стачками и забастовками. Их можно насильственно нарушить, надолго исковеркать; можно перепутать и ослабить всю промышленность, но нельзя рабоче- му классу за счет капитала улучшить свое положение. Это са- мая вредная и дикая из утопий. Улучшить насильственно свое положение могут разве некоторые рабочие за счет остальных, выбрасываемых на улицу, но и это улучшение является только мнимым, так как нарушенная экономическая жизнь и ее зако- ны мстят за себя с жестокостью беспощадной.

    Сегодня рабочий путем стачки увеличил свое возна- граждение на 10 процентов — завтра же чувствует он, что условия жизни вздорожали на 15 процентов и он остался в чистом убытке.

    Неужели же не очевидно, что для освободительного движения, для всех вчера еще ворочавших судьбами Рос- сии конституционалистов-демократов, социал-демократов и социал-революционеров не это главное? Не сытость и благо- состояние рабочего класса их интересует. Это только предлог. Они обманывают рабочих, быть может, бессознательно, вслед- ствие своего полного невежества в политической экономии и делают их орудием своей политической агитации — и только. В лице рабочего класса им нужна человеческая толпа, масса, дисциплинированная и объединенная в их руках и послушная их команде для борьбы с государством. Чтобы понять все это и определить, довольно взглянуть на такие стачки, как железно- дорожных и городских рабочих.

    Слов нет, и частные, и казенные наши дороги были очень виноваты в том, что недостаточно следили за отношением размера вознаграждения своих служащих к условиям жизни. Множество низших агентов получают за свой труд непропор- ционально мало и зачастую живут впроголодь. Это обстоятельство, это преступное невнимание «начальства» в сильной степени оправдывает несчастных служащих в их податливости на соблазн главарей революции. Но оно ничуть не оправдыва- ет вожаков революционного движения. Стачка железнодо- рожного персонала, направленная к прекращению движения по линиям, не может быть даже и близко приравнена к стачке рабочих на какой-нибудь фабрике. Железная дорога монопо- лизировала все перевозки, убила всякую иную возможность сообщения. Перерыв железнодорожного движения ставит в критическое положение город как потребителя и деревню как производительницу. Скот, молоко, дрова, многое множество продуктов первой необходимости, делая пробку, одинаково разоряют и город, и деревню. 3—5—10 рублей прибавки к жалованью какого-нибудь товарного кондуктора или стрелоч- ника, вымогаемые этим путем, вызывают такое колоссальное количество убытков для всей страны, сопровождаются таки- ми страданиями и несчастиями, что не только не могут быть ничем оправданы, но составляют прямое и тяжкое преступле- ние перед родиной и преступление тем более ужасное, что его авторы, господствуя над бессознательной массой, творят его совершенно холодно и сознательно, обращая забастовку эконо- мическую в забастовку политическую.

    Народу, не спрашиваясь у него, навязывают свои соб- ственные книжные и теоретические построения, ломают у него на глазах привычную его государственность и этот же са- мый народ заставляют оплачивать эти опыты ценой великого и всеобщего разорения, кровавых смут и анархии.

    XIII

    Бывало ли когда-нибудь в мире худшее и преступнейшее проявление деспотизма? И если это называется «освободитель- ным движением», то что же тогда называется гнетом, тиранией и произволом?

    Нужно ли говорить про забастовки водопроводные, фармацевтические или недавнюю забастовку почтово-телеграфную?

    А мы пережили и их. Когда заглядываешь в условия почтово-телеграфной службы, когда видишь преступное не- желание начальства изменять хоть немного действительно ка- торжное положение несчастных людей, обслуживающих доход- нейшее ведомство, разумеется, не чувствуешь в себе мужества обвинить голодную толпу, заведомо направляемую на гнусное и скверное дело насилия над всем народом. Но тем сильнее, тем категоричнее наше осуждение революционным главарям.

    Вы, господа, стоите за обездоленных? Просите, требуйте наконец справедливого и безобидного для народа вознаграж- дения почтовых и телеграфных служащих. Помогите выра- ботать законные нормы их вознаграждения и предъявите эти нормы кому следует. Будьте уверены, что теперь ваши требо- вания будут быстро и справедливо уважены. Но, прежде всего, оставьте этих самых несчастных тружеников в покое, не нала- гайте на родину их руками лишних страданий и разорения, не ввергайте ее в анархию.

    Но в том-то и дело, что этим элементам было нужно не быстрое и справедливое удовлетворение тружеников, а сами эти труженики как армия революции, как орудие политиче- ских домогательств и переворота.

    Ну и чего же они добились, наконец? Народ в его массе уже начал выходить из напущенного тумана и после первых же моментов торжества революции ответил на нее то грозными репрессиями в Нижнем, Балашове, Кишиневе, Твери, Томске и других городах, то мирными демонстрациями необыкновен- ного ума, достоинства и юмора, как в Нежине. «Еще немного, — писали мы в № 40 «Русского дела» за 1905 год, то есть в самый разгар забастовок, — и правительство почувствует точку опоры в пробужденном народе, выйдет из- под вашего гипноза и освободится от охватившей его трусости и нерешительности. Реакция уже начинается. Вы полагаете на нее ответить новыми взрывами мятежа, новыми забастовками? А если дисциплинированные вами рабочие массы ускользнут из ваших рук? Если та резня и гражданская война, которую вы уже вызываете еще и еще, окончится вашим поражением?

    Подумали ли вы, что это будет торжеством только старого бюрократического строя, возвратом к реакции, которая закует Россию надолго, ибо все освободительное движение с начала и до конца будет вами бесповоротно и надолго скомпрометиро- вано? И опять заглохнет творческая мысль, опять водворится полицейский режим, опять наступит царство чиновника, кото- рый при всем своем нравственном и политическом ничтоже- стве, при всем беззаконии и воровстве все-таки умел оберегать общественный порядок.

    К чему и для кого вы все это говорите? — спросит чи- татель. Есть старая английская поговорка, гласящая, что “из всех глухих самый глухой тот, кто не желает слушать”. А та- ковы — увы! — наши вожаки и герои социального переворота. Они идут все вперед и вперед, не разбирая средств, не видя цели, не зная конца. Глубоко трагична их судьба — быть жи- выми жертвами конца смрадного и позорного петербургского периода русской истории».

    События нас оправдали. Социальная революция сошла на нет, социализм остался только в разгоряченных мозгах молодежи да в диких мечтах рабочих, еще не освободившихся от тумана, напущенного грошовой социальной литературой. Будущности у социализма не оказывается, болезнь идет на из- лечение, опыт дал результаты, противоположные ожиданиям фанатиков социализма.

    Пожелаем же нашей молодежи скорейшего вытрезвления, а бедной родине успокоения. Но оно наступит не раньше, чем у господ с