Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ИСТОРИЯ ГЕОГРАФИЧЕСКИХ КАРТ
    Л. А. БРАУН


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Введение
  • Глава I Земля обретает форму
  • Глава II Обитаемый мир
  • Глава III Мир Клавдия Птолемея
  • Глава IV Средние века
  • Глава V Карты и искусство отыскания гавани
  • Глава VI Картоиздательское дело
  • Глава VII Широта
  • Глава VIII Долгота
  • Глава IX Топографическая съемка страны
  • Глава X Карта мира

    фото

    Навигационная карта Ла-Манша и побережья Англии от Плимута до Веймута 1583 г. Из первого тома морского атласа «Зеркало мореплавания» (1584) Лукаса Вагенера


    фото

    Навигационная карта Балтийского моря, северного побережья Польши (в то время часть Померании) и датского острова Борнхольм, ок.1583 г. Из второго тома морского атласа «Зеркало мореплавания» (1585) Лукаса Вагенера. (Карта ориентирована юго-востоком кверху.)


    Город Константинополь смотрит на юг в сторону Мраморного моря. Эта рукописная карта из турецкого морского атласа «Виды островов Средиземного моря» была изготовлена в 1526 г. в Галлиполи

    Введение

    Перед вами история карт – людей, которые их делали, и методов, которыми эти люди пользовались. Мы мало что знаем о них самих и о сложных путях, какими попадала к ним необходимая информация. До сих пор ничего подобного этой книге не издавалось, хотя в последние семьдесят пять лет неоднократно звучали заявления о том, что мир начинает испытывать к картам все больший интерес. К несчастью, заявления эти отражали скорее не действительное положение вещей, а благие пожелания небольшой группы ученых и коллекционеров, которые – поколение за поколением – неустанно изучали и новые, и старые карты. Однако в последние пять лет это утверждение, пожалуй, приобрело реальный смысл.

    Когда в 1939 г. в Европе начались военные действия, все сколько-нибудь заметные коллекционеры карт в США и за рубежом быстро почувствовали к себе острый интерес; были тщательно обшарены даже некоторые небольшие и малоизвестные частные коллекции. Выяснилось, что мир и правда уже картирован целиком, но как?! И устаревшие сухопутные и морские карты далеких забытых островов, лагун, плато и дорог в джунглях внезапно превратились в строго охраняемые ценности. Конечно, весь мир к началу войны был уже нанесен на карту; и тем не менее что-то здесь кардинально было не так. На каждую местность можно было найти какую-нибудь карту (хотя масштаб их зачастую оказывался слишком мелким для реального военного применения); но при этом театр военных действий почему-то далеко не всегда этой карте соответствовал. Потребовалось немного времени, чтобы понять, что толковой карты всего мира все же не существует. О причинах этого нам может рассказать история.

    Недавняя мировая война вызвала к жизни новый интерес к карте мира. Несмотря на то что многие наши политики по-прежнему склонны к изоляционизму, огромный незнакомый мир, с которым нам пришлось совсем недавно столкнуться, уже сомкнулся вокруг нас. Наш интерес к нему – уже не праздный интерес сторонних наблюдателей; это интерес людей, которым пришлось осознать, что карта мира – это наша карта, и нам пора узнать о ней побольше.

    История картографии не была написана раньше по нескольким причинам; причины эти не новы, они приложимы к любому историческому исследованию такого рода. Роберт Гук (1635–1703), английский физик и «экспериментальный философ», в написанном для друга «Предисловии» сформулировал их точно и лаконично:

    «Мало кого из тех, кто много знает, можно убедить в том, что им известно нечто, чем стоит поделиться с другими, а поскольку эти вещи для них обычны и хорошо известны, они склонны считать их таковыми и для остальной части человечества; такое предубеждение нанесло много вреда в этом отношении, как и во многих других, и первым делом нужно от него избавиться. Есть другие, те, кто ясно осознает собственные знания, и все же по недостатку ли способности хорошо писать, желания компилировать, или времени изучать и перерабатывать, или из-за скромности и страха появиться в печати, или потому, что они считают, что знают недостаточно для целой книги, или просто потому, что им не предложили или не попытались их красноречиво убедить, пренебрегают этим; другие так долго тянут с этим, что в конце концов забывают, что собирались сделать. Таких людей, если проявить настойчивость, можно вынудить раскрыть свои знания; для этого нужно найти подходящих людей, которые разговаривали бы с ними и задавали вопросы, а потом составляли бы из их ответов историю».

    Существует и еще несколько причин, которые забыл упомянуть Роберт Гук. Достоверного биографического материала для истории картографии, особенно в дохристианские времена, очень мало; вследствие этого целые главы книги, охватывающие столетия развития человеческой мысли, получились довольно безликими, если не туманными. Приходится полагаться на рассказы о людях и их творениях, попадающие к нам через вторые-третьи руки, причем зачастую это просто фрагменты, которые копировались и пересказывались уже много раз. Иногда все, что у нас есть, – это слухи и сплетни современников. К примеру, Страбон пишет, что Посидоний говорил, что Аристотель, еще по чьим-то словам, написал… Эти разрозненные данные ни в коем случае не способны удовлетворить душу истинного ученого. К тому моменту, когда он закончит взвешивать все за и против и сравнивать варианты кодексов, которыми располагает, он, более чем вероятно, увязнет где-то в Средневековье и достигнет пенсионного возраста, чувствуя, что заслужил отдых. Или же, оценив доступные данные, предпочтет совсем ничего не писать, нежели полагаться на такие недостоверные свидетельства.

    В настоящее время литература по истории картографии состоит из бесконечных статей, монографий и более длинных исследований, посвященных какой-нибудь одной личности или периоду истории. Эти работы пишут люди, у которых достаточно времени и энергии на рассмотрение отдельного небольшого пункта или главы, но не хватает либо времени, либо желания для того, чтобы провести исследование, охватывающее пять с лишним тысяч лет, и рассмотреть биографии и произведения бесчисленных представителей всех без исключения слоев общества.

    Таким образом, чтобы составить однотомную историю картографии, необходимо ограничить себя прямой и более или менее узкой тропкой и держаться поближе к пути прогресса, лишь намекая на боковые ходы – как, например, перечисление многочисленных факторов, сдерживавших во все времена научное познание мира. Необходимо также обладать смелостью, чтобы с уверенностью говорить о высокой степени культурного развития той или иной части человечества, даже если свидетельства этого не настолько ясны и прозрачны, как хотелось бы. Через века до нас дошло достаточно упоминаний, намеков и случайных замечаний, чтобы предположить, что записи сохранили не все; и в самом деле, было бы глупо считать иначе. Например, в четвертой книге своей «Географии» Страбон пишет, что в прежние времена жители Массалии владели немалым числом кораблей, «а равно оружия и инструментов, полезных для навигации и при осаде городов». Мы можем, конечно, предположить (как делают некоторые историки), что эти средства навигации не представляли собой ничего особенного, что это были грубые приспособления, поскольку такова культура этого периода и т. д. Или мы можем оставить вопрос открытым и справедливо задуматься: а насколько далеко, собственно, зашли финикийцы в отношении компаса, астролябии и других средств навигации? Я предпочитаю оставить вопрос открытым. Опять же, Страбон упоминает, что халдейский астроном Селевк говорил о неравномерности приливов в определенных местах при разных фазах Луны. Таким образом, Селевку приписывается решение загадки или открытие закона, который управляет суточной неравномерностью приливов в Индийском океане. Страбон просто упоминает об этом вскользь, чтобы проиллюстрировать какое-то другое свое утверждение. Но у нас есть все основания задуматься: а что еще мог Селевк знать о Вселенной? Имеем ли мы право считать, что это его единственный вклад в науку? Напротив, несколько сотен подобных небрежных ссылок на менее яркие события заставляют соблюдать максимальную осторожность, говоря о датах открытия и изобретения чего бы то ни было.

    Заявка на приоритет всегда важна для автора, даже если область его исследований не обещает выгод денежного характера. Но если мы, как историки, говорим о достижениях людей, живших две или три тысячи лет назад, то вопрос приоритета становится чисто академическим. Следует учитывать также, что та область знаний, к которой относится изобретение или открытие, была известна, возможно, гораздо более широко, чем нам кажется. Знаниями по астрономии, например, даже в очень древних цивилизациях владел, по всей видимости, каждый; это знание передавалось из поколения в поколение или изустно, или в записях жрецов. Поэтому известные всем факты о небесах считались не более достойными специального упоминания, чем восход солнца или тот факт, что в пустыне много песка.

    Заявки на приоритет у некоторых авторов включают в себя сотни ученых слов; обычно они порождают критические дискуссии, а те, в свою очередь, вносят существенный вклад в копилку наших знаний о прошлом. Однако в случае исторической картографии они чаще всего только затуманивают картину в целом. Как раз в такой интеллектуальный тупик попали историки несколько лет назад в связи с Аристархом. Дело в том, что Архимед, более молодой современник Аристарха, сообщил, что последний написал книгу гипотез (ныне утерянную), одна из которых заключалась в том, что Солнце и «неподвижные» звезды действительно неподвижны, а вот Земля обращается вокруг Солнца по круговой орбите. Таким образом, он предвосхитил гипотезу Коперника на несколько сотен лет. Астрономы, включая сэра Томаса Хита, восприняли эту заявку на приоритет Аристарха с философским спокойствием, и дело на том и остановилось, пока Дж. В. Скиапарелли, еще один первоклассный ученый, не опубликовал сперва две работы, а потом еще и третью. Он провел собственные исследования и пришел к выводу, что Гераклид из Понта то ли сам изобрел, то ли позаимствовал у более раннего автора систему Вселенной, которую мы связываем обычно с именем Тихо Браге; высказывал он также и гипотезу Коперника. Это уже была очень важная заявка, и Хит не смог смолчать. Он написал целую книгу, где на 424 страницах заново рассмотрел всю историю греческой астрономии вплоть до Аристарха; в это исследование вошли также новый перевод трудов этого астронома и критический разбор всех известных текстов. Исследования обоих авторов достойны высочайшей похвалы, но оба они ограничились рассмотрением одного-двух пунктов длинной истории. Авторы, писавшие об истории картографии, часто ограничивали свои исследования таким образом и по тем же причинам. Именно этим, отчасти, объясняется тот факт, что полной истории картографии до сих пор не существует.

    Если биографических данных и первичных текстовых источников мало, то во много раз сложнее отыскать сами карты. Даже самые значительные из них, послужившие предметом письменных дискуссий между греческими философами, до нас не дошли. Карты и глобусы изнашиваются; существует множество свидетельств тому, что несчетное их количество было уничтожено просто по небрежности и безразличию. Но есть и другие причины, по которым оригинальных карт так мало, а в хронологической последовательности их развития зияют такие широкие прорехи.

    Древние карты предназначались в первую очередь для путешественников, солдат и моряков. Путешествия же в те времена были делом опасным. Транспортные средства, если они и существовали, не отличались комфортом. При этом состояние дорог, вплоть до расцвета гражданского строительства в Риме, не позволяло почувствовать даже те скромные удобства, которые способны были предоставить грубый фургон или повозка с окованными железом колесами. Разбойники на дороге встречались настолько же часто, насколько редкими были придорожные гостиницы; вследствие этого множество «путевых рисунков», дорожных карт и путевых заметок истлели возле дорог рядом с телами владельцев. Пожары, наводнения и кораблекрушения тоже внесли свою лепту.

    Материалы, которые использовались при изготовлении сухопутных и морских карт и глобусов, также способствовали их уничтожению. До сих пор еще не обнаружено ни одного материала или носителя, который был бы пригоден исключительно для изготовления карт. Известно, например, что по крайней мере два короля – Карл Великий, император Рима и король франков, и Роджер, король Сицилии, – приказали изготовить карты на серебряных пластинах. Может быть, такие изделия и не могли заинтересовать слуг и солдат-завоевателей с точки зрения географии, но серебро!.. Медь и бронза представляли собой едва ли меньшее искушение. Бронзовые глобусы Архимеда и его современников стали естественной добычей охотников за блестящим металлом. Или, как предположил один автор, из полого металлического глобуса, распиленного пополам, получились два превосходных походных котла для армии вторжения. Свинец можно перелить в пули; из пергамента и кожи получатся неплохие пыжи или отличный прочный переплет для книги. Если карта стара и никому не нужна, а пергамента не хватает, то можно соскрести старые чернила и использовать лист для новых записей[1]. Подобная практика привела к утрате не только ценных карт, но и множества других произведений; одно время в связи с нехваткой материала для письма она приобрела такой размах, что в 691 г. был выпущен специальный декрет, запрещающий портить и уничтожать таким образом любые части Священного Писания и творения Отцов Церкви.

    Часть карты, известная как Пейтингерова таблица – редкий образец римской картографии, – была обнаружена в качестве форзаца в одной из книг городской библиотеки Трева – города, который считают древнейшим германским городом. Еще один фрагмент римской карты Испании, высеченной на камне, был обнаружен в стене аббатства Святого Иоанна возле Дижона во Франции. В качестве строительного материала камни с надписями годятся нисколько не хуже, чем гладкие камни без лишних царапин. Как-то раз торговец рыбой неподалеку от Британского музея обнаружил, что в пергамент, хотя и испорченный старыми чернилами и краской, рыбу заворачивать лучше, чем в промасленную бумагу. Прежде чем власти схватили изобретательного предпринимателя за руку, немало редких рукописей успело разойтись по лондонским кухням, а оттуда по мусорным корзинкам.

    Большие карты всегда неудобно было хранить в разложенном и раскрытом виде, поэтому их часто складывали, а многие переплетали как книги. В результате этой практики тоже было утрачено множество важных картографических документов. При частом складывании и разворачивании карты изнашивались, а если карта оказывалась достаточно прочной и выдерживала подобное обращение, то резак небрежного или безразличного переплетчика часто приводил если не к полному уничтожению карты, то к утрате ее фрагментов.

    В начале христианской эры и в течение следующих двенадцати столетий или около того только очень храбрые люди или язычники осмеливались пускаться в географические рассуждения. Пытаться разгадать тайны Вселенной тогда считалось если не грехом, то, по крайней мере, проявлением нечестивости. Объяснения церкви относительно Земли и небес, как и изготовленные под присмотром духовенства карты, были достаточно неопределенными, чтобы устроить всех, кроме самых скептических наблюдателей природных явлений. Поэтому если рукописи – как духовного содержания, так и языческие – можно было коллекционировать открыто, то карты приходилось делать украдкой, изучать втайне, а во многих случаях поспешно уничтожать.

    Уничтожением карт занимались не только еретики и варвары, то есть не только те, кто на тот момент являлись врагами. Кажется, испокон веков считается, что самая лучшая карта – последняя, независимо от того, кто ее составлял и какой район она охватывает; на самом деле это часто не так. Бывает, что оригинальную карту составляют по результатам тщательной съемки, а более поздние красивые экземпляры представляют собой торопливые неточные копии, изготовленные с единственной целью продать побольше и повыгоднее. К несчастью, старые карты при появлении новых обычно перестают использовать или просто уничтожают, хотя бывали случаи, когда при помощи «устаревших» давно забытых карт выигрывались военные кампании. Это остается правдой и в наши дни.

    Если не считать коммерческих изданий, предназначенных исключительно для развлечения или обучения, карты (и сухопутные, и морские) всегда были окружены атмосферой тайны и загадочности. Она играла не последнюю роль в их уничтожении и одновременно сдерживала распространение географических знаний. Иногда карты опасно было иметь. Уже по самым ранним из сохранившихся записей ясно видно, что карты всегда рассматривались как ценный источник информации. Если сосед зарится на твоего вола или осла, на твой скрытый амбар или тайный источник соли, на твой ларец с сокровищами или гарем, то неразумно оставлять на виду свиток папируса, на котором показано точное местонахождение твоего добра. Пусть вор вынужден будет сам провести рекогносцировку, прежде чем устраивать налет на дом. Так, образцов кадастровой съемки, которую проводили «геометры» Древнего Египта, не сохранилось. Не исключено, что все они были уничтожены членами тех же семей, которые и заказывали съемку.

    Изначально карты ассоциировались не только с приключениями и интригами, но и с военной разведкой. Карты – хоть империи, хоть отдельного города – являлись потенциальными источниками информации для неприятеля, а потому тщательно охранялись. Расположение дорог и судоходных рек, по которым армия может подойти к городу, расположение военных объектов, таких как арсеналы, казармы, водопроводы, верфи и общественные здания, – всей этой информацией не следовало без необходимости делиться с враждебным миром. По этой причине римский император Август сначала приказал провести детальную съемку своей империи, а потом спрятал все карты и связанные с ними материалы в глубочайших хранилищах своего дворца. Он разрешил выдавать только частичные копии – и то лишь по настоянию своих советников – генералам, отправляющимся на войну, и школам провинций для образовательных целей. Домициан, говорят, сурово наказал одного из своих советников за неосторожное распространение информации, содержавшейся на этих картах, а из более поздней истории нам известно множество примеров того, что люди расплачивались за подобные предательские преступления жизнью. Сегодня дело обстоит примерно так же. В морской истории любой страны можно найти множество легенд о секретных навигационных картах и судовых журналах. В критической ситуации все эти конфиденциальные и информативные документы считались важнее груза, самого судна и безопасности экипажа. Одна из дошедших до нас историй повествует о верном карфагенском капитане, чье судно преследовала и перехватила римская эскадра. Чтобы не позволить римлянам захватить судовой журнал и карты, которые давали ключ к выгодной карфагенской торговле, он погнал корабль на скалы и утопил весь экипаж. Когда же сам он наконец добрался до дому, его встретили как героя. И это отнюдь не единичный случай.

    Старая испанская традиция утяжелять карты, не говоря уже о судовом журнале и шифровальных книгах, свинцом, чтобы их можно было мгновенно утопить, до сих пор популярна и вполне эффективна, если неприятель пытается подняться на борт судна. Практика такого рода, вкупе с общим нежеланием государственных деятелей и правителей копировать и распространять карты, тоже сказалась на их количестве. Историкам остается только догадываться о том, какие именно карты существовали и что на них было изображено. Часто о том, что та или иная карта была изготовлена, приходится узнавать из вторых или третьих рук; о ее содержании можно судить в лучшем случае по слухам.

    С начала испанского исследования Нового Света – буквально с первого путешествия Колумба – все сухопутные и морские карты Нового Света помещали для хранения в архив Севильи; с них делали только по нескольку копий для самых надежных испанских капитанов. Ни одну из оригинальных карт великих исследователей не разрешили выгравировать и издать, поэтому сегодня практически все подлинные документы, имеющие отношение к Колумбу, Кортесу, Магеллану и множеству других, по разным причинам утрачены – вероятно, навсегда. От великих морских экспедиций до нас дошли только карты, составленные совсем другими людьми по разрозненным запискам, которым удалось ускользнуть от бдительного внимания испанцев и португальцев. Например, англичанин по имени Роберт Торн заслужил себе место в истории тем, что сумел тайком вывезти из Севильи карту и отчет по Вест-Индии; вероятно, он скопировал их с секретных источников в королевских архивах. Торн отослал документы своему соотечественнику доктору Эдварду Ли, послу Генриха VIII при дворе императора Карла, с предупреждением. «Также эту карту и то, что я пишу… – говорилось в письме, – не следует никому показывать или передавать изустно… Ибо хотя в этом нет ничего предосудительного в отношении императора, все же это может причинить неприятности тому, кто ее сделал: как из-за того, что никому не позволено делать эти карты, кроме специально назначенных доверенных мастеров, так и потому, что им может прийтись не по вкусу, что чужак узнает или обнаружит их секреты: а хуже всего будет выглядеть, если поймут, что я пишу касательно короткого пути к пряностям по нашим морям».

    Карты, не предназначенные для публичного распространения, незаконно приобретали не только представители иностранных держав. Такой товар всегда пользовался спросом, ведь карту нового торгового пути или подробный план новооткрытой гавани можно было выгодно продать. Палата по делам Индий, основанная при короле Фердинанде, призвана была служить благородной цели: собрать в одном месте всю информацию, имеющую отношение к семи морям, чтобы испанские моряки, занятые поисками новых морских путей в Новый Свет и на Восток, могли пользоваться самыми лучшими картами. Но человек слаб, а деньги говорят громко. Информацию придерживали и продавали на сторону; португальское золото весило не меньше испанского.

    Испанские власти выкупали и уничтожали целые тиражи книг и карт, если в них говорилось или показывалось что-то лишнее; автора или издателя конфиденциальных карт ждала уютная камера или небольшая машинка. В XVI в. настоящие испанские карты любой части Америки были ценным морским призом; французы и англичане охотились за ними не меньше, чем за золотыми слитками в корабельных трюмах. Один такой бесценный приз достался английскому искателю приключений и флибустьеру Вудсу Роджерсу[2]. Крейсируя по поручению кое-кого из бристольских купцов вдоль побережья Перу и Чили, он захватил несколько карт, которые оказались настолько «горячими», что их срочно выгравировал и издал в Лондоне Джон Сенекс. Другие страны, особенно те, что вели или пытались вести какую-то морскую торговлю, время от времени грешили такой же жаждой знаний; действия, которые они предпринимали ради овладения этими знаниями, точнее всего описываются словом «пиратство».

    * * *

    История науки – это всегда история избранной группы людей, которые не боялись ошибиться. Во все времена больше всего за ошибки критиковали картографов – тех, кто пытался изобразить мир. Сотни увесистых томов заполнены доказательствами того, как сильно ошибались Птолемей, Делиль или Митчелл. На каждую страницу текста, написанную пионерами картографии, на каждую карту, составленную ими, приходится не меньше тысячи страниц критики, написанных людьми, которые сами не способны были ошибаться, так как никогда не осмелились бы выставить свои мысли на суд критики и рискнуть неудачей.

    Да, все без исключения ранние картографы ошибались – великолепно ошибались, точно так же, как ошибался Колумб, когда считал, что высадился на побережье Азии; как ошибался Гаррисон, делая свой первый хронометр; как ошибался Эдисон, когда использовал в своей лампе накаливания бамбуковое волокно вместо вольфрама. Замечательные достижения древних ученых, не говоря уже о личностях этих людей, затерялись в тумане критических комментариев и нудных словопрений. И все же среди людей, рисовавших картину мира, были живописные фигуры, принадлежавшие к самым разным слоям общества. Некоторые из них были мудрыми и многоумными учеными: астрономами, математиками, физиками и натуралистами, людьми высоких идеалов и способностей. Другие были военными, местными бюргерами, речными лоцманами, религиозными подвижниками, торговыми моряками и изобретательными негодяями. По большей части они вели интересную и насыщенную событиями жизнь; судьбы некоторых были откровенно трагичны. Кое-кто выстраивал аферы, фальсифицировал данные и скрывал информацию, ставя на кон жизнь, состояние и даже империи. Некоторые подвергались остракизму за свои радикальные взгляды на Вселенную, другие умирали, пытаясь их защитить.

    Сегодня картина мира получена – в некотором смысле, – и эта книга рассказывает о том, как это было сделано, с упором скорее на методы и инструменты, нежели на конечный продукт – сотни тысяч изготовленных карт, представляющих столетия проб и ошибок. Каждая старая карта – сама по себе история; часто она включает в себя всего понемногу: немного фольклора и философии, немного искусства, хорошего и плохого, и чуть-чуть научных фактов. В большинстве из них довольно ошибок, чтобы порадовать любого критически настроенного человека; вследствие этого множество отдельных карт было подробно описано критиками, что привнесло в общую картину ценные фрагменты информации. Но как была создана основа? Как «они», то есть древние картографы, умудрялись делать такие точные карты за столетия, как нам кажется, до появления необходимых знаний и оборудования?

    Картирование мира, так чтобы каждая береговая линия, каждая речка, озеро и гора, каждый город и селение находились в надлежащем месте по отношению к расстояниям и направлениям, зависит от одного простого геометрического предположения, а именно что пересечение двух линий представляет собой точку. Другими словами, чтобы «найти» точку на поверхности земли, «определить» ее картографически, необходимо знать всего две вещи: ее широту и долготу – расположение двух линий, которые пересекаются в нужной нам точке, – и, смотри-ка! все готово. Однако простота тут же кончается, и начинаются сложности.

    Чтобы вернее оценить некоторые из этих сложностей, давайте представим себе, что шар, изображающий земную поверхность, покрыт геометрической сетью параллелей широты и меридианов долготы с интервалом в один градус дуги. Давайте считать также, что каждый пункт, который отмечает пересечение параллели и меридиана, точно определен при помощи астрономических наблюдений. При этом мы получим на земном шаре сетку из 64 080 точек, не считая двух полюсов. На самом деле было бы невозможно обозначить на земле столько точек, так как почти три четверти из них придется на водную поверхность. Но даже если уменьшить это число вчетверо, все равно у нас останется 16 020 точек, которые приходятся на сушу, – абсолютный минимум, необходимый при составлении точной основы для масштабной карты Земли. Посмотрите на глобус и представьте себе, как трудно было бы доставить людей и аппаратуру во многие из этих точек, даже если бы кто-то согласился взять на себя расходы. После этого вы не станете удивляться, узнав, что в 1740 г., согласно оценке Иоганна Габриеля Доппельмайра, немецкого астронома и математика, во всем мире существовало всего 116 точек, координаты которых, то есть расстояние к югу или северу от экватора (широта) и к востоку или западу от нулевого меридиана (долгота), были точно определены при помощи астрономических наблюдений. Через семьдесят семь лет, в 1817 г., другой географ, Франц Август фон Этцель, подсчитал, что число это увеличилось до 6000, причем две трети из них находились на европейском континенте. Это гораздо меньше, чем требуется для создания даже самой элементарной сетки для карты мира. Еще позже, в 1885 г., капитан Инженерного корпуса США Джордж М. Уилер охарактеризовал состояние карты мира следующим образом: «Суммируя, невозможно не заметить, что, несмотря на достойные уважения настойчивые усилия европейских правительств, относительно небольшая часть земной поверхности стала нам известна в топографических подробностях, посредством строгих математических и инструментальных процедур». Эти пессимистические доклады на самом деле не означают, что картография за две тысячи лет не добилась никакого прогресса; они не означают также, что до середины XVIII в. не существовало надежных карт – ни сухопутных, ни морских. На самом деле картография двигалась великанскими шагами; до 1800 г. были изготовлены тысячи сухопутных и морских карт и глобусов, причем некоторые из них были очень хороши. Пессимизм означал лишь, что картирование мира в целом, с тщательным и точным определением расстояний и направлений, выдвигало ряд интересных проблем, на решение которых ушло не одно столетие; именно о составлении карт такого рода говорили Доппельмайр, фон Этцель и Уилер.

    Вернемся вновь к гипотетическому глобусу, испещренному 16 020 верно определенными точками, которые представляют собой не что иное, как опорные точки координатной сети, и сделаем следующий шаг. Соединим точки линиями с севера на юг и с запада на восток. Расстояние между двумя соседними точками составит в среднем около 58 миль[3]. Каждая линия, разумеется, должна быть геометрически правильной, иначе концы у нас не сойдутся. Чтобы провести линию длиной 58 миль, нам потребуется, принимая во внимание кривизну земной поверхности и другие осложняющие факторы, применить принципы топографической съемки вне пределов видимости (геодезические методы). Затем, разграничив аккуратно секции со стороной в один градус, мы получим 16 020 участков земли, площадью в среднем по 3390 квадратных миль; это примерно равняется суммарной площади штатов Делавэр и Род-Айленд. При этом все участки внутри будут совершенно пусты. Однако на 3390 квадратных милях может разместиться множество самых разных ландшафтов!

    Существует лишь один способ составить точную карту Земли и отдельных ее частей; он состоит в том, чтобы отправиться в поле и провести съемку. Точно так же существует лишь один способ установить серию опорных базовых линий для такой съемки; он состоит в том, чтобы отправлять в дальние уголки Земли экспедиции с астрономической аппаратурой и геодезическими инструментами. Это чрезвычайно масштабное предприятие, требующее много времени – буквально столетия – и денег. Кроме того, нужен стимул. Наибольший вклад в науку картографии внесли те страны, которые были больше других заинтересованы в развитии своих колоний и мировой торговли; те же, кто сопротивлялся эксплуатации и вторжению чужаков, какова бы ни была их миссия, только сдерживали дело. Суммарный результат на сегодня – пестрая карта мира, как в буквальном, так и в переносном смысле. Дел еще много. В 1932 г. английский географ Кеннет Мейсон писал: «Я дал понять, что мир уже открыт, но я сомневаюсь, что хотя бы для сотой части суши проведена достаточно подробная съемка, удовлетворяющая современным требованиям. Если дни первооткрывателей практически закончились, то для геодезистов только занимается рассвет».

    Глава I
    Земля обретает форму

    Картография не возникла разом как вполне сложившаяся наука или хотя бы искусство; она развивалась медленно и трудно, и истоки ее происхождения более чем туманны. Первая и наиболее важная стадия ее развития приходится на последнее столетие дохристианской эры, и проходила она в Александрии, римской столице Египта. Этот город, расположенный всего в 12 милях от Канопского устья Нила, был на тот момент крупнейшим информационным центром, где приходившие со всего света новости просеивались и взвешивались. Кроме новостей, в Александрии взвешивались специи, руды и драгоценные безделушки, привезенные из Верхнего Египта и из Центральной Африки, сказочные изделия Индии и Аравии, предназначенные для перепродажи или использования на «величайшем базаре обитаемого мира».

    За двадцать пять лет до рождения Христа не было на свете места, где жилось бы интереснее, чем в Александрии. Это был город-космополит, место встречи головорезов и королей; в нем, будто в громадном горшке, перемешивался человеческий материал из самых отдаленных уголков земли. За три столетия, миновавшие с момента ее основания, Александрия прошла в культурном отношении немалый путь. Богато наделенная чудесами природы, она сумела значительно приумножить полученное наследство шедеврами архитектуры, сокровищами искусства и книгами; по красоте и значению она соперничала с самим Вечным городом. Александрия превратилась в подлинный центр эллинского мира, в манящий светоч для путешественников и рай для ученых, – в город, где человек мог думать.

    Среди европейских путешественников, которые в 25 г. до н. э. пересекли Mare Nostrum (Средиземное море), чтобы посетить Александрию, был и молодой человек по имени Страбон, уроженец Амасии, столицы бывшего Понтийского царства, – важная фигура в нашем повествовании[4].

    Страбон был любопытным путешественником; кроме того, он лучше многих способен был оценить то, что ему предстояло увидеть. Он родился в 63 г. до н. э. и получил прекрасное образование, благо семья его владела значительными богатствами. Будучи в Риме, он учился у Тирраниона, которого Цицерон считал способным философом и выдающимся географом. Страбон стал убежденным стоиком, верным последователем Зенона из Китиона – основателя секты, для которого физика, этика и логика представляли собой «служебные искусства», без которых невозможно применять философию и посредством этого приобретать знания. Мудрость и знания для него были синонимами. У Страбона не было времени на Аристотеля и его перипатетическую школу.

    После завершения формального образования Страбон отправился путешествовать; как странствующий ученый, он был занят постоянными поисками интеллектуальных стимулов и развлечений. На западе он добирался до побережья Тиррении (Этрурии) напротив Сардинии; на юг заплывал из Понта Эвксинского до самых границ Эфиопии. Некоторое время он провел в Риме и его окрестностях, откуда затем отправился в Коринф. Он хорошо знал Понт; бывал в Милазе, Алабандо, Траллесе, Магнезии, Смирне и Бейруте и рассматривал все это как своего рода достижение: «Невозможно найти среди писавших о географии человека, который путешествовал бы на расстояния гораздо более значительные, чем я». Достойным завершением странствий Страбона стала Александрия, куда он приехал, вероятно, через Пелузий. Там он вместе со своим другом Элием Галлом, префектом Египта, смог исследовать Нил и изучить богатейший материал королевских библиотек. Никто не знает, собирался ли он уже тогда написать восемнадцатитомный трактат по географии, но известно, что он приехал в Александрию с коротким визитом, а остался на пять лет. Что же за город увидел путешественник?

    Александр Великий, герой-завоеватель и «освободитель», вошел в Египет осенью 332 г. до н. э., чтобы освободить народ от персидского ярма. Его первой заботой стал выбор места для постройки города, достойного стать столицей страны, которую он собирался освободить. Он выбрал для этого узкую полоску земли между Средиземным морем и озером Марьют (Себака, Бирк-Марьют) возле крайней западной оконечности дельты Нила. Мемфис не подошел на роль столицы, так как лежал очень далеко от побережья и был слишком египетским, а древний Навкратис – известный торговый город – пользовался крайне дурной славой и был слишком непривлекателен. Более того, Греция была заинтересована в том, чтобы богатства Египта возможно скорее перекочевали в ее закрома, а это означало, что первостепенное значение приобретала хорошая гавань. Возможно, кое-кому выбранное для Александрии место показалось не слишком многообещающим, но там была необходимая гавань, да и вообще на тот момент это было единственное место береговой линии дельты, не подвергавшееся опасности затопления илом, который в огромных количествах выносил Нил.

    Во время своего первого и единственного визита на место будущей столицы Александр не обнаружил там ничего, кроме крошечного селения (Ракотис), притулившегося на самом берегу, и развалин небольшого военного лагеря, основанного много лет назад. Древние цари Египта укрепили селение для защиты от недобрых людей и негодяев, приходивших с моря, – в особенности от греческих авантюристов и пиратов из Кирены и с Крита, постоянно опустошавших прибрежные районы. В дополнение кукрепленному гарнизону, вдоль берега постоянно гоняли скот небольшие группы вооруженных пастухов – патрули, способные при необходимости самостоятельно разобраться с небольшими группами, которые попытались бы высадиться на берег без приглашения. Напротив селения Ракотис примерно в миле от берега лежал остров Фарос; его соединял с материком мол или волнорез, служивший одновременно путем сообщения и акведуком.

    Три сотни лет сильно изменили Египет и его столицу. Под жесткой и по большей части разумной властью длинного ряда Птолемеев и Клеопатр финикийская морская торговля на Красном море, прежде представлявшая собой исключительную монополию, была перенаправлена от Суэцкого перешейка прямо в Александрию посредством канала, проложенного из столицы в Арсиною (возле нынешнего города Суэц). Египет теперь обладал сложной системой каналов, способных нести суда с громадным грузом, и все эти каналы вели в Александрию – главный город торгового мира. Каждый год, движимые царским приказом и мечтами о сказочных прибылях, купцы посылали свои корабли все дальше и дальше от родных портов в поисках новых рынков и всевозможных новых товаров для обмена в столице. В Египте взимались высокие налоги, но народ сносил их более или менее терпеливо, поскольку знал, что на каждое из излишеств, которым предавался царский дом, будет возведен новый храм в честь одного из возлюбленных ими богов или богинь; это происходило не однажды, причем каждый следующий храм превосходил предыдущие. В результате Александрия стала красивейшим городом.

    При приближении к Александрии с моря первое из многочисленных чудес этого великолепного города можно было разглядеть на горизонте с расстояния больше чем в 20 миль: белая мраморная башня маяка на восточной оконечности Фароса помогала навигатору безопасно добраться до города. Сам остров, который, согласно описанию Страбона, имел продолговатую форму, лежал параллельно побережью материка и служил естественным волнорезом и защитой от внезапного нападения. Дамбу («гептастадий»), связывавшую остров с материком, расширили, и образовавшийся при этом Т-образный мол дал городу две превосходные гавани. Западная гавань, Эвност («Гавань счастливого возвращения»), использовалась преимущественно торговыми судами; посредством канала она соединялась с озером Марьют, а туда, в свою очередь, по другим каналам приходили суда из Нила.

    Вход в восточную, или Большую гавань, был узким; с моря его защищали низкие скалы, в том числе и подводные, «возле которых непрерывно бурлят волны, приходящие со стороны открытого моря». Свет Фаросского маяка вовсе не был манящим – и обе гавани, и сухопутные подходы к городу тщательно охранялись. Корабли царского флота встречали все подходящие суда и проводили их через узкий канал. Членов экипажа и пассажиров, прежде чем впустить в город, тщательно изучали; никто не мог ни войти в город, ни покинуть его без паспорта. Цезарь Август обладал немалым могуществом.

    В гавани перед Страбоном и его товарищами по путешествию предстало зрелище, повергнувшее их в благоговейный трепет. Вдоль берега тянулся длинный ряд особняков и дворцов, принадлежавших членам египетского царского дома. Здания поднимались от самого обреза воды, и у каждого была собственная гавань и пристань для царских барок. Вода возле них была настолько глубока, что даже самые крупные суда могли швартоваться прямо к ступеням. Вокруг царских резиденций создан был великолепный ландшафт с величественными древесными рощами и регулярными садами. Подсобные строения и жилища для слуг были выкрашены в разные цвета, а яркие навесы и беседки открывали взгляду свои резные каменные стены. Дальше по берегу в направлении города находился Адмиралтейский порт; его частично прикрывал остров Антиродос, имевший форму полумесяца. Сразу за ним далеко в море выдавался искусственный полуостров, сооруженный Марком Антонием во время его продолжительного пребывания в доме правящей царицы, Клеопатры VI, в качестве гостя. На самой оконечности полуострова Антоний построил роскошный дворец, из которого можно было наблюдать за гаванью; он назвал его Тимониум – предположительно в честь Тимона из Афин, который, подобно ему самому, имел основания опасаться за свои социальные и политические контакты с другими людьми.

    Не у всех обитателей Александрии была возможность наслаждаться освежающим дуновением морского бриза, приносившего прохладу в царские приморские резиденции, но в целом климат города все писатели и до и после Страбона описывали как здоровый. Как указывает сам Страбон, другие города, расположенные возле озер и иных небольших водоемов, летом изнывают от зноя; воздух в них становится тяжелым от влаги; с заболоченных низин поднимается «загрязненный» воздух, неся с собой зловоние и заразные болезни, особенно малярию. Но у Александрии, где Нил полноводен, а озеро Марьют периодически переполняется, застойные воды по каналам сбрасываются в море, так что нигде не остается болотных масс, которые могли бы отравлять воздух своими испарениями. В то же время северо-западные пассаты (этезии) все лето приносят в Александрию свежий воздух; прежде чем попасть в город, воздушные массы проходят над обширными водными пространствами, «так что александрийцы летом проводят время весьма приятно». Средняя температура в дельте составляет 27 °C летом и 14 °C зимой.

    Общий план города был утвержден еще в момент его основания; в основу плана легли рисунки греческого архитектора Гипподама. Страбон видел Александрию в период ее расцвета. Широкие улицы пересекали одна другую под прямым углом; главные магистрали в ширину составляли не меньше плетра (30,8 метра), и даже по самым узким улицам вполне можно было проехать в колеснице. Вдоль некоторых улиц шли широкие колоннады, выстроенные для защиты прохожих от солнца и просто как украшение. Не меньше четверти всех зданий в городе составляли царские дворцы, «ибо точно так же, как каждый из царей из любви к роскоши непременно добавлял к общественным сооружениям какие-нибудь украшения, для себя он обыкновенно сооружал за свой счет [то есть на деньги, поступившие в качестве налогов] резиденцию, в дополнение к построенным ранее».

    Для Птолемеев и Клеопатр строительство и украшение храмов было даже важнее, чем сооружение роскошных дворцов. Никакие другие боги никогда не удостаивались таких великолепных подношений и святилищ, как боги Нижнего Египта. Люди не жалели ничего, что могло послужить к украшению священных храмов и алтарей; о стоимости же всего этого, судя по восемнадцати талантам, потраченным на сооружение маяка на Фаросе, едва ли стоило говорить.

    Для тех обитателей, кого интересовали более языческие формы поклонения богам, всего в 120 стадиях от восточных ворот Александрии располагался город Каноп. Два города связывала хорошая дорога, но хорошим тоном считалось воспользоваться одной из многочисленных лодок, день и ночь курсировавших по каналу Схедия; лодки перевозили людей, «играющих на флейтах и предающихся необузданным пляскам», к стоявшим на канале баржам с каютами и гостиницам, «приспособленным для отдыха и увеселений такого рода».

    Два сооружения Александрии заслуживают особого внимания. Первое – святилище бога Пана. Страбон характеризует его как «возвышенность», созданную человеческими руками на вершине холма на западной окраине города. Она напоминала еловую шишку, а поднимались на нее по спиральной дороге. «С вершины ее можно видеть расстилающийся под ней со всех сторон город». Это все, что Страбон считает нужным сказать об этом сооружении; однако, несмотря на тот факт, что «возвышенность» была посвящена богу, она, вероятно, выступала и в роли астрономической обсерватории, а может, и пожарной каланчи тоже. Вторым сооружением – тем, что больше всего заинтересовало Страбона, – является Мусейон, в котором располагалась царская библиотека.

    Что в действительности представлял собой Мусейон? Это чуть ли не самая манящая и таинственная из неразгаданных тайн Древнего Египта, и ученые не устают предполагать, что могло там содержаться. То малое, что о нем известно, только разжигает любопытство и, к несчастью, воображение тех исследователей, которые пытались узнать больше. Страбон писал, что Мусейон соединялся с царскими дворцами, а значит, должен был располагаться в квартале Брухиум, невдалеке от берега. В Мусейоне были общедоступное место для прогулок и, как утверждает архитектор Витрувий, «обширные экседры… с сиденьями, где философы, риторы и все остальные, кому приятны ученые занятия, могут устраивать дискуссии». Рядом со зданием – а может быть, непосредственно в нем, – находилась общественная столовая для «мужей, состоящих при Мусейоне. Эта группа мужей имеет не только общее имущество, но и жреца, который управляет Мусейоном и которого прежде назначали цари, а сейчас назначает цезарь». Вот и все основные ссылки на Мусейон, оставленные работавшими там современниками. Однако из глубины веков до нас дошло и несколько легенд, причем некоторые из них представляются достаточно обоснованными – настолько, насколько это возможно для легенд.

    Одна из легенд утверждает, что Птолемей Сотер, вероятный основатель Мусейона, намеревался основать в Александрии университет по образцу знаменитых афинских школ, подстегнувших развитие греческого искусства и науки, поскольку во время своего визита в Грецию (308–307 гг. до н. э.) он пытался убедить приехать в Египет философа-киника Стилпо из Мегары. Кроме того, он безуспешно пытался переманить к себе из родных мест Теофраста, преемника Аристотеля, и драматурга Менандра. С Деметрием Фалерским, однако, ему повезло больше, так как того только что изгнал из Афин его тезка, и он искал себе безопасное место жительства.

    Представляется весьма вероятным, что Сотер, как сотни других монархов и до, и после династии Птолемеев, питал здоровое уважение к учености, но не знал в точности, что же делать с самой ученостью и с людьми, ею обладавшими. Поэтому он делал то, что делает обычно любой уважающий себя монарх – покупал или пытался купить этот товар на свободном рынке. Такое решение, позволившее через несколько столетий основать французскую Королевскую академию наук, английское Королевское общество и другие подобные научные учреждения в тех монархиях, которые могли себе это позволить, оказалось благодетельным для всех заинтересованных сторон и подняло «познание ради познания» из полуголодного состояния до состояния, граничащего с косной респектабельностью. Следует заметить в скобках, что с самого начала глава Александрийского Мусейона непременно должен был быть жрецом и греком. В то время духовенство не только диктовало волю богов, как происходило в течение более трех тысяч лет; священный сан налагал на жрецов обязанность следить, чтобы философия и наука не выходили за рамки теологических норм. В целом жречество представляло собой элиту среди людей, обладавших знаниями.

    Разнообразная деятельность Мусейона вращалась вокруг библиотеки, основанной Птолемеем Сотером. Под руководством его преемника Филадельфа была развернута энергичная кампания по созданию книжного собрания. Во все концы Греции и в известные части Азии были разосланы гонцы, в обязанность которым вменялось собрать все, что только смогут (речь идет, естественно, о рукописях), невзирая на цену. Именно в это время библиотека Мусейона стала приобретать репутацию серьезного книгохранилища. В ее собрание, безусловно, вошли многие значительные частные собрания, но сохранившиеся записи говорят нам только об одном подобном приобретении, да и этот рассказ вызывает определенные сомнения. Атеней утверждает, что Нелей, наследник Теофраста, продал Филадельфу библиотеку Аристотеля – первую частную библиотеку в истории человечества, – и в конце концов она оказалась в собрании Александрийской библиотеки.

    Птолемей Эвергет, пришедший на смену Филадельфу, собирал книги с еще большим рвением. Для этого он применял простой прием – по его приказу каждого входящего в город Александрию обыскивали. Если у человека при себе или в багаже обнаруживали какие бы то ни было книги, их конфисковывали и немедленно копировали. Оригинал помещали в царскую библиотеку, а копию отдавали владельцу без всякой благодарности. Эвергет, как собиратель книг, был всеяден и лишен каких бы то ни было философских убеждений; он брал любые книги, на каком бы языке – еврейском, египетском или греческом – они ни были написаны. Если рукопись была написана на чужом языке, он приказывал перевести ее и помещал в свою библиотеку и оригинал, и перевод. К моменту, когда он оставил трон, а его библиотекарь Эратосфен умер, собрание Мусейона выросло до 490 000 томов; кроме того, 42 800 томов хранилось в библиотеке Серапеума (храма бога Сераписа). Такой нашел Александрию Страбон.

    Страбон занимает в истории и в этом повествовании довольно странное место. Сомнительно, чтобы он внес хоть какой-то личный оригинальный вклад в копилку человеческих знаний; вряд ли за всю свою жизнь он составил хоть одну карту. Если бы он составил какую-нибудь карту или хотя бы считал, что сделал это, он непременно упомянул бы об этом своем творении. Для него собственное «я» было важнее всего на свете! И все же «География» Страбона представляет собой главный ключ к истории древней картографии, просто потому, что эта рукопись уцелела и была опубликована, а труды и карты его современников, как и «древних», о которых пишет он сам, затерялись или были уничтожены. Чуть ли не все, что мы знаем о греческой картографии до Клавдия Птолемея (ок. 150 г. н. э.), берет начало в трудах Страбона из Амасии и не прослеживается дальше. Так что нам повезло, что Страбон был не только историком с обширными интересами и талантом рассказчика, но и географом, которого интересовали обычаи и происхождение – детали, которые более академически настроенный автор мог счесть излишними.

    Конечно, некоторая часть славы досталась Страбону, что называется, «по определению», но по большей части его слава вполне заслуженна. Предполагают, что он провел в Александрийской библиотеке почти пять лет, изучая труды древних философов и ученых и собирая материал для своей «Географии». Там в стенах одного-единственного здания он обнаружил мудрость веков; наука картографии тоже присутствовала там, представленная под такими животрепещущими названиями, как «Сфера», «О природе», «О неподвижных звездах», «Об изобретениях», «Об Эратосфене», «Против Эратосфена», «Илиада» и «Одиссея». Страбон читал очень избирательно и, хотя часто отвлекался, старался все же включать в свои записки только то, что имеет отношение к значительным трудам по интересующему его вопросу, «за исключением тех случаев, когда какая-то мелочь может возбудить интерес ученого или практического человека». Временами он повторялся и часто вставлял в текст больше иллюстраций, чем необходимо для понимания важного момента. Это, однако, имело своей целью стимулировать в читателях способность ничему не удивляться – главную добродетель и основной принцип стоицизма. Он намеренно наваливал на читателя чудо за чудом, чтобы те, пресыщенные наконец чудесами, перестали бы на них реагировать, как и подобает настоящим стоикам. Такая концепция оказалась очень полезной для потомков.

    Описывая различные элементы географии и картографии, Страбон разрешает себе проявлять по поводу одних вещей легкий энтузиазм, по поводу других – серьезную заинтересованность, но ни разу не позволяет себе чем-нибудь восхититься в обычном смысле этого слова – и меньше всего достижениями и письменными трудами других людей. Их он подвергал неустанной и часто беспричинной цензуре. В отношении своих источников он говорит: «Если мне придется при случае выступать против тех самых людей, которым во всех остальных отношениях я следую с максимальной точностью, прошу прощения; ибо цель моя – не опровергать утверждения каждого географа, а скорее оставлять без внимания большую их часть – тех, чьи аргументы не следует даже рассматривать, – но передавать мнение тех, кто в большинстве случаев оказывался прав. В самом деле, не подобает вступать в философские дискуссии с кем попало, но большая честь – дискутировать с Эратосфеном, Гиппархом, Посидонием, Полибием и другими им подобными».

    Обсуждая различные элементы, из которых складывается картография, Страбон, подобно кое-кому из более поздних ученых, не может определить точно, информацию какого рода должна охватывать «наука география». Тем не менее он упорно говорит об «особом разделе географии», который имеет дело с более широкими понятиями – такими как природа Вселенной, движение небесных тел, включая Землю; общий характер Земли, ее форма и размер, ее обитаемые части в противовес необитаемым. Всякий, кто пытается понять и описать подобные вещи, говорит Страбон, «должен смотреть на свод небесный»; он должен уделять особое внимание астрономии и геометрии. В общем, Страбон считал, что такое особое исследование Вселенной должным образом представляет союз метеорологии, астрономии и геометрии, «поскольку оно объединяет земные и небесные явления как тесно связанные между собой и неразделимые, «как небеса высоко над землей». Он подчеркивает это еще больше, когда говорит: «Ни одному человеку – будь он обычный человек или ученый – невозможно овладеть необходимым знанием географии без определения небесных тел и наблюдения затмений…» Если приходится иметь дело со странами, расположенными далеко друг от друга, говорит Страбон, то такие явления представляют собой важные характеристики. Страбон здесь указывает на главную, принципиальную проблему, которая возникает при составлении карт, к тому же не следует забывать, что первые шаги в изучении Земли делались обходным путем – через изучение небесной сферы. Астрономию называли «служанкой» картографии, но слово «служанка» здесь использовано неверно, поскольку предполагает подчиненное и зависимое положение; на самом же деле картография зависит от астрономии, а не наоборот. Развитие картографической науки никогда не обгоняло развитие астрономии, а современная карта мира стала возможной в немалой степени благодаря высокой точности, достигнутой астрономами-наблюдателями.

    Страбон обнаружил, что человечество уже несколько тысяч лет, как он и советовал, рассматривает небесный свод, но в основном не для того, чтобы узнать что-то новое о Земле. Небо всегда служило человеку календарем, советовало, когда начинать сев и когда – жатву, когда охотиться и когда рыбачить, когда молиться богам и когда спать. Если быть точным, то еще в 4241 г. до н. э. человек знал, что длительность календарного года составляет 365 дней, и использовал этот факт при записи важных событий. Этот интервал времени, полный цикл, определялся посредством двух последовательных наблюдений Сириуса – «песьей звезды» – перед самым восходом солнца, когда Сириус едва появляется на горизонте. Ни в одном месте это явление не повторяется чаще, чем раз в год. И весьма вероятно, что систематическое изучение неба в теологических целях началось еще в ранний период вавилонской и ассирийской цивилизаций – а именно в кочевой, или евфратский период, около 3000 лет до Рождества Христова.

    Очевидно, астрология входила в моду по мере того, как теряли популярность некоторые более древние формы поклонения богам, предусматривающие кровавые жертвоприношения. Существовал, например, древний способ вопрошания духа, состоявший в том, чтобы непосредственно добраться до объекта вопрошания и определить таким образом волю и настроение богов. Считалось, что если божество, которому приносят жертву, склонно прислушаться к людям, то оно как бы отождествляет себя с духом жертвенного животного, обитающим в печени. В этот момент божество и печень сливаются в полном согласии и гармонии. Следовательно, необходимо всего лишь провести вскрытие жертвенного животного – разумеется, в соответствии со строгим протоколом – и тщательно исследовать его печень. Такое удачное положение вещей давало возможность племенным жрецам и представителям местных богов предсказывать изумительные вещи. Но у этой системы были и свои недостатки. Даже для опытного взгляда возможности печени ограничены, и часто жрец, не получая от нее особой помощи, вынужден был самостоятельно выдумывать сложные интерпретации и предсказания. Однако вряд ли кровавые жертвоприношения прекратились из-за недостаточной изобретательности жреческого сословия. Скорее можно сказать, что огромное число необъяснимых явлений, постоянно видимых в небе, вызвало развитие политеизма, основанного на поведении небесных тел.

    Много столетий бродячие племена Вавилона и Ассирии, охраняя по ночам свои стада, со страхом и благоговением смотрели, как солнце опускается за горизонт и на черном куполе небес появляются звезды. Люди видели, как звезды медленно поднимаются к зениту, а затем вновь опускаются и в конце концов тоже исчезают за горизонтом на другой стороне. Но это еще не все. Некоторые яркие звезды, казалось, двигались независимо, по диагонали пересекая общее направление движения небесного купола. Нередко случалось, что какая-нибудь звезда срывалась со своего места и падала вниз, оставляя за собой огненный след, грозивший уничтожить или зажечь землю. Но еще больший ужас, чем любое из перечисленных явлений, вызывал огромный круг холодного света, периодически пересекавший небесный свод. Он был гораздо больше любой звезды и ходил по собственному маршруту. Он то появлялся, то пропадал. В первую ночь он обычно выглядел как тоненький серпик света со слабым контуром остального диска; с каждой ночью серпик становился все больше, а темный диск меньше, пока наконец в одну из ночей над горизонтом не поднимался пылающий красный шар, который затем, по мере приближения к зениту, съеживался и становился золотистым. Происходило такое не меньше двенадцати раз в год. Явление это служило несомненным знаком одного из богов; жрецы называли его Наннар или Син, «проливающий свет», а кое-где это был Энзу, владыка мудрости. Не важно, однако, какой именно бог проявлял свое могущество столь великолепным образом, – ясно было, что небеса нужно изучать и, если возможно, делать из наблюдений практические выводы.

    Поклонение небесным телам возложило на жрецов, служивших этому культу в долинах Тигра и Евфрата, серьезный груз ответственности. Раз небесные тела стали правителями и хранителями Вселенной, жрецы, соответственно, должны были изучить периодичность их движения и отношения друг с другом, – ведь если указания небес корректно интерпретировать, то любой катастрофы можно избежать, а гнев богов смягчить. Вследствие этого, если бы жрецы умели заранее, причем задолго, предсказывать поведение Солнца, Луны и звезд, это привело бы к резкому повышению их общественного статуса. Так и получилось, что религиозный культ взял на себя ответственность за сбор данных, имеющих отношение к природе Земли и законам Вселенной.

    Хранители храмов честно вели летопись поведения небесных тел. Астрологические данные передавались из поколения в поколение без нарушений и перерывов две с лишним тысячи лет, так что ко времени Александра Великого было накоплено громадное количество удивительнейших сведений. Появилась тщательно разработанная система, сложность которой колебалась в зависимости от усердия и образованности делавших записи жрецов; ну и время от времени ее меняли. Кое-где некоторые боги и их небесные двойники лишались небесного престола; другие вынуждены были делиться славой и впускать в свои храмы другие божества. Например, солнечный бог Шамаш был сыном лунного бога Наннара и вследствие этого занимал подчиненное положение. Но одновременно Шамаш олицетворял собой справедливость и должен был выводить на свет всякое зло и нечестие. Он также освобождал страдальцев из когтей демонов. Шамашу подчинялся Ниниб, солнечный бог утра и весны; Нергал был солнечным богом полудня и летнего солнцестояния.

    Как только данных накопилось достаточно, чтобы делать какие-то выводы, в систему было включено пять планет. Юпитер стал ассоциироваться с Мардуком, который, помимо прочих многочисленных обязанностей, был покровителем древнего города Вавилона. Венера оказалась связана с Иштар – главной богиней, владычицей всего живого. Иштар была строгой богиней и при случае вполне могла наслать на поля засуху, а на живые существа – смерть. Будучи в хорошем настроении, однако, она обладала властью посылать плодородие и делать жизнь изобильной. Сатурн стали идентифицировать с Нинибом, который иногда выполнял обязанности бога-целителя, а в остальное время был богом войны и охоты и появлялся везде со смертоносным оружием. Меркурий стал Небо или Набу – «подателем закона», богом мудрости, изобретателем искусства письма. Именно на его жрецах лежала обязанность правильно интерпретировать все небесные явления. С Марсом оказался связан Нергал – «истребитель» и «царь яростный», который ассоциировался также с нижним миром и был владыкой мертвых. Небесные тела, не вошедшие в астротеологическую систему, стали частью сложной и многоплановой системы мифов, из которой возникли созвездия. Это разделение звезд на группы (практически в том виде, в каком оно возникло в Вавилоне, возможно, еще за 2800 лет до н. э.) представили грекам два известнейших греческих астронома – Арат и Евдокс.

    Были детально зафиксированы и особенности поведения Луны. Точное положение Луны на небе, положение ее «рогов», гало, которое можно увидеть при молодой Луне, и кольцо вокруг полной Луны – все это тщательнейшим образом изучали астрологи Вавилона и Ассирии. Затмения – и солнечные, и лунные – были наиболее зрелищным проявлением божественной активности и потому заслуживали особого внимания. Точно так же тщательнейшим образом регистрировалась точка восхода солнца, скорость ее смещения день ото дня, предельная высота подъема солнца над горизонтом в разное время года… Со временем эта информация привела к возникновению теории эклиптики. Однако окончательная доработка теории и разделение эклиптики на двенадцать равных частей по 30 градусов каждая (зодиакальный круг) произошли, вероятно, уже после падения Вавилонской империи в 539 г. до н. э.

    Со временем наблюдение звезд в Вавилоне вместо постижения воли богов приобрело характер бескорыстного научного исследования. Этот естественный шаг произошел настолько медленно и постепенно, что практически остался незамеченным. По мере того как наблюдения усложнялись, а исследователи все больше погружались в свои открытия, неизбежным становилось постепенное появление новой науки – астрономии. Можно спорить, был ли распад вавилонского политеизма причиной или следствием этого явления. Есть и еще один интересный вопрос: почему уцелели записи астрологов, в то время как были уничтожены многие изваяния, связанные с этим языческим культом? Очевидно, однако, что и астрономия, и математика, освободившись от сдерживающего влияния религии, которой обе они были обязаны своим существованием, стали развиваться быстрее; новые открытия в одной области стимулировали новые активные поиски в другой. Работая в тесном сотрудничестве, астрономия и математика со временем добились признания за собой статуса настоящих наук. И самое существенное влияние на дальнейшее развитие их обеих оказало громадное число записей по наблюдению звездного неба, доставшихся им по наследству от вавилонских жрецов.

    Поразительное качество вавилонских наблюдательных данных лучше всего можно оценить, если проанализировать некоторые из вычислений. Одна из древнейших сохранившихся записей рассказывает о «саросе» – цикле из 18 лет и 11 дней, или 223 лунных месяцев, в конце которого Луна возвращается с большой точностью в свое первоначальное положение на небе относительно Солнца, а также узлов и перигея собственной орбиты. Возможно, еще более важным стало обнаружение того факта, что в поведении некоторых планет наблюдается строгая периодичность. Например, было замечено, что Венера возвращается в определенную точку неба чуть меньше чем через восемь лет, а Меркурий делает то же самое, но уже раз в 46 лет; Сатурну требуется на это 59 лет, а Марсу и Юпитеру – 79 лет и 83 года соответственно. Последние промежутки времени соответствуют продолжительности человеческой жизни или даже превышают ее; это доказывает, что методы и приборы, необходимые для получения этих данных, передавались из поколения в поколение. Более того, было твердо известно, что это именно циклы, а не случайные совпадения, а это означает, что аккуратные и точные измерения проводились непрерывно в течение долгого времени. Это объясняет также, как можно было в древности с большой точностью предсказывать лунные затмения. Не все данные были точны, и временами ошибка достигала значительной величины, как, например, при вычислении перигея солнечной орбиты, который практически никогда не удавалось рассчитать с ошибкой меньше 10 градусов. С другой стороны, продолжительность сидерического (звездного) года у них была всего на 4,5 минуты больше реальной!

    Пришло время, и поток человеческих знаний устремился с Востока на Запад. В 640 г. до н. э. некий вавилонский ученый по имени Беросс основал школу на острове Кос (или Станко) в заливе Галикарнас. В это же время греческие ученые начали самостоятельно осваивать знания, накопленные не только Вавилоном, но и Египтом. Начался общий обмен информацией между Европой и Азией; однако, если говорить об астрономии, то она стояла особняком и развивалась независимо, намного обгоняя прочие области знания. Несколько столетий никто даже не пытался применить ее открытия к решению базовых проблем географии и картографии.

    VI в. до Рождества Христова стал свидетелем активной интеллектуальной деятельности греков. Появилась и имела громадный успех прозаическая литература. Ионическая школа философии делала под руководством своего основателя, Фалеса Милетского, первые робкие попытки осуществить научный подход к познанию; появились первые письменные опыты философских размышлений. Едва ли не самым главным объектом диспутов среди философов служила Вселенная, ее природа, размеры и значение, а также роль, которую играет наша Земля в общем порядке вещей. Многие, подобно Страбону, приходили к выводу, что наука географии «не меньше любой другой науки является предметом размышлений философа». Во всем, что имеет отношение к Земле и ее месту во Вселенной, Страбон, как и греческие философы до него, обращается к первому и самому авторитетному для всех них источнику – к тому, чьи творения наиболее точно воплотили принятые среди греков концепции и популярнейшие ответы. Этот авторитет – не кто иной, как Гомер, эпический поэт; даты его жизни неизвестны, происхождение – полная загадка, а творения его вызывали и вызывают не меньше горячих споров, чем творения Уильяма Шекспира.

    Являются ли «Одиссея» и «Илиада» фольклорными компиляциями, собранными воедино одним или несколькими авторами, или представляют, как считал Страбон, изложение глубоких географических знаний одного человека, – это, по всей видимости, навсегда останется тайной. Важно другое. Эти поэтические шедевры отражают географические концепции, бытовавшие в Греции около пятисот лет и оказавшие немалое влияние на ученые умы последующих поколений, которым, вообще говоря, был доступен значительно больший объем информации.

    Гомер писал о храбрецах, об их военных предприятиях и путешествиях. Его причудливые образы и поэтические аллегории, согласно Страбону, ни в коей мере не отражают глубины знаний поэта об обитаемом мире и всех его частях. Напротив, точно так же, как драматургвремен королевы Елизаветы, писавший исторические драмы для развлечения лондонского люда, Гомер, раз взявшись за дело, делал его хорошо. Создается впечатление, что оба эти джентльмена оказали на мысль будущих поколений гораздо большее влияние, чем это первоначально входило в их намерения.

    Если рассмотреть древнюю литературу, посвященную географии и представлениям о Земле, окажется, что все книги ведут к Гомеру. Страбон называет его основателем географической науки, «ибо Гомер превзошел всех остальных людей, как древних, так и нынешних времен, не только великолепием своей поэзии, но и, могу сказать, знаниями обо всем, что имеет отношение к общественной жизни… И эти знания заставили его заняться… географией как отдельных стран, так и населенного мира в целом, как земли, так и моря; ибо иначе он не дошел бы до крайних пределов обитаемого мира и не охватил бы его весь своим описанием». Страбон тщательно изучал творения этого великого человека.

    Земля, согласно Гомеру и его ученикам, представляла собой плоский диск, окруженный непрерывно движущейся рекой Океан. На кромку земного диска опирался высокий купол небес – перевернутая полусфера. Небеса нуждались в дополнительной поддержке и потому опирались на множество высоких – невидимых – колонн, о целостности которых заботился Атлант (Атлас). Позже его широкие плечи сами превратились в главную опору небес. Гиперион, бог солнца из титанов, каждый день поднимался «из глубокого потока медленных волн Океана» и каждую ночь погружался обратно в его воды, «навлекая темную ночь на землю, родительницу зерна». Отчаянным морякам, рискнувшим выйти далеко в море, случалось услышать то ли рев, то ли шипение, с которым огненный шар солнца погружался в воду. Никто, однако, не знал в точности, где именно Гиперион выходит из моря, где уходит и каким образом умудряется высохнуть за ночь.

    Звезды делали то же самое – они пересекали небеса, «искупавшись в Океане». Точнее, так поступали все, кроме Медведицы, которая «лишь одна непричастна к купанию в волнах Океана». Страбон, различавший две Медведицы, был убежден, что Гомер тоже знал меньшую из двух; он признает, однако, что Малая Медведица, возможно, во времена Гомера не считалась отдельным созвездием. Страбон не ограничивается этим, он продолжает защищать слова Гомера, для чего исправляет его и добавляет собственную версию того, что хотел сказать поэт. Он считает, что Гомер пытался объяснить следующее: весь арктический круг, а не одна лишь Медведица, обозначал границу, за которой звезды не поднимаются из-за горизонта и не садятся; говоря же об Океане, Гомер будто бы подразумевал горизонт, под которым скрываются и из-за которого поднимаются звезды. Сам Страбон был убежден, что арктический круг соприкасается с самой северной частью населенного мира. Из остальных звездных групп Гомер писал о «позднем заходе Волопаса», о Плеядах, Гиадах и могучем Орионе. Он также упоминал Сириус.

    В мире Гомера существовало четыре ветра. Борей, северный ветер, дул из Фракии, он поднимал и гнал могучие волны. Нот, южный ветер, возвещал бурю и приносил внезапные шквалы; он был опасен для мореплавателей. Зефир, западный ветер, тоже часто описывали как ветер штормовой, но только не Гомер, который знал запад и знал, что климат там умеренный, а народ процветает. Кроме того, на западе находится и Элизиум, и край света,

    …где живет Радамант русокудрый.
    В этих местах человека легчайшая жизнь ожидает.
    Нет ни дождя там, ни снега, ни бурь не бывает жестоких.
    Вечно там Океан бодрящим дыханьем Зефира веет
    С дующим свистом, чтоб людям прохладу доставить.

    Примерно в этом же направлении следует искать острова Фортуны (возможно, Канарские), лежащие западнее самой западной оконечности Маврусии (примерно соответствует Марокко). Эвр, восточный ветер, упоминали редко.

    Океан, согласно Гомеру, то отступал, то поднимался и находился в постоянном неспешном движении, никуда при этом конкретно не направляясь. Гомер не делал различия между внутренним и внешним морем, между Океаном и Средиземноморьем; для него это было одно и то же. Страбон согласен с Гомером в том, что пределы населенного мира омываются морем, поскольку, рассуждает он, об этом сообщают нам наши чувства; ибо в каком бы направлении ни путешествовал человек, в конце концов он приходит к морю. Кое-кто верил, что большое Западное море разделено надвое перешейком; Страбон считал это весьма маловероятным. Ведь те, утверждает он, кто пытался проплыть вокруг Земли по омывающему ее со всех сторон океану, повернули назад только «из-за лишений и одиночества», а не потому, что наткнулись в пути на барьер суши, подобный материку. Более того, Страбон видел в отливах и приливах, которые можно наблюдать в любой населенной местности, доказательство того, что существует один, и только один океан. Не все авторы были с ним в этом согласны. Страбон и сам чувствует себя в этом вопросе немного неуверенно, но считает за лучшее принять теорию одного единого океана, так как и он сам, и остальные стоики считали, что чем большая масса воды окружает землю, тем лучше будут поднимающиеся с воды испарения удерживать вместе небесные тела!

    Со времен Гомера и до появления искусства писать прозой в Греции не было профессиональных писателей, посвящавших свои труды истории и географии, хотя ссылки на географические вопросы в поэзии Гесиода указывают на то, что в его время эта тема не оставалась совсем без внимания. Атлант, прежде обитавший где-то далеко на западе, теперь, «принужденный к тому неизбежностью мощной», держит «на голове и руках неустанных широкое небо там, где граница земли, где певицы живут Геспериды». Те, в свою очередь, охраняют золотые яблоки и деревья, дающие этот драгоценный фрукт, «за водами Океана».

    Затем Страбон обращается к греческим философам; примерно с 600 г. до н. э. именно философия стала оказывать серьезное влияние на географическую мысль. Значительная часть философской активности была тогда сосредоточена вокруг ионической школы, основанной Фалесом в те времена, когда Милет (Палатия) был важнейшим городом Греции. Милет располагался на южном берегу Латмийского залива возле устья реки Меандр и был идеальным портом для торговли с южной Фригией. Через четыре его гавани велась оживленная торговля с Древним Египтом через Навкратис и с черноморскими северными городами. Начиная с Фалеса, Милет дал жизнь многим заметным ученым, включая Анаксимандра, Анаксимена и Гекатея. Даже самые строгие критики не могли отрицать, что эти люди сделали важный вклад в познание мира. Эратосфен даже утверждал, что первым достойным преемником Гомера в области географии стали Анаксимандр – первый грек, опубликовавший карту, и Гекатей, написавший серьезный двухтомный трактат по географии, озаглавленный «Путешествия вокруг Земли».

    Прежде чем хотя бы попытаться нарисовать картину Земли, милетские философы долго и активно обсуждали ее вероятную форму и размеры, а также место Земли во Вселенной. В целом это была весьма возвышенная дискуссия и, хотя некоторые из высказанных в то время наиболее блестящих идей кажутся сегодня фантастическими, в то время они были не более фантастичны, чем современные представления о том, что Земля вращается вокруг своей оси со скоростью больше тысячи миль в час и несется сквозь пространство со скоростью 18,5 мили в секунду по эллиптической орбите вокруг неподвижного Солнца – факты, которые мы принимаем на веру без малейших эмоций.

    Анаксимандр Милетский[5] был способным астрономом и географом, одним из пионеров точных наук среди греков. Он рассказывал ученикам о наклоне эклиптики, а возможно, первым и обнаружил его. Говорят, что он познакомил Грецию с солнечными часами. Однако его философия шла вразрез с его наукой. Если учитель Анаксимандра Фалес утверждал, что Земля имеет форму диска и покоится в воде, где плавает подобно бревну или кораблю, то Анаксимандр ввел понятие своего рода первичного хаоса, из которого возникла центральная масса – Земля, цилиндрическая по форме и подвешенная в пространстве без опоры. Землю на громадном расстоянии окружают многочисленные огненные сферы, сброшенные Землей и оставленные вращаться в космосе подобно пламенным колесам или воздушным пузырям. Обитаемая часть его мира имеет форму диска (по всей видимости, верхний срез цилиндра) и существенно превосходит по размеру мир Гомера. На западе он простирается за Геркулесовы столпы до Касситерид или Оловянных островов (ныне острова Силли), а на восток – до Каспийского моря, которое он считал продолжением восточной части Океана. В центре мира Анаксимандр поместил Эгейское море.

    Анаксимен[6], учившийся в Милете у Анаксимандра, отверг взгляды учителя в отношении Земли. Вместо цилиндра он представил Землю в виде подвешенного в пространстве прямоугольника; поддерживает его в небесах «подушка» сжатого воздуха. Вообще говоря, у Анаксимена все: воздух различной плотности; тела, подобные Земле, Солнцу и звездам, – тоже представляет собой не что иное, как точно подогнанные сгустки воздуха – одни холодные, другие горячие. Он считал, что небесные тела передвигаются вокруг неподвижной Земли на громадном расстоянии, а поддерживает их, как и Землю, атмосферное давление. Анаксимен выдвинул новое объяснение ночному исчезновению солнца, и его теория долго сохраняла популярность в определенных кругах: свет солнца, утверждал он, заслоняет по ночам высокий горный хребет, расположенный неправильным образом на самом северном краю.

    Гекатей[7], самый молодой представитель милетской школы, выступил в защиту теории, в которой Землю в форме диска со всех сторон окружает океан, – несмотря на то, что он имел в своем распоряжении, как утверждалось, руководства по навигации, охватывавшие территорию от реки Инд до Красного моря; он знал о военном походе Дария в Скифию (513 г. до н. э.), а от торговцев и путешественников, которые бросали якоря в Милете, он, должно быть, слышал, что за горизонтом есть и кое-что кроме сжатого воздуха. Определенно ни один моряк того времени не стал бы выступать в защиту медлительного, «лениво текущего Океана», но похоже, что, путешествуя, мало что можно было узнать о Земле.

    Первую робкую попытку приблизиться к истине в определении формы Земли предпринял Пифагор Иониец, основавший около 523 г. до н. э. в Кротоне философскую школу[8]. Имя Пифагора занимает в истории науки почетное место; ему приписывают несколько важных научных гипотез, которые впоследствии подтвердились. Возможно, самая важная из выдвинутых им теорий – это утверждение о том, что Земля представляет собой не плоскость и не диск, а шар. Как Пифагору удалось прийти к такому фантастическому выводу – краеугольному камню картографии, – загадка. По поводу рассуждений, которые помогли Пифагору выдвинуть такую теорию, позже выдвигались всевозможные предположения. Самый популярный вариант, который приписывали ему и последователи, и оппоненты, – утверждение, что Земля имеет форму сферы просто потому, что «сфера – самая красивая из объемных фигур». Некоторые другие авторы предпочитают думать, что Пифагор пришел к своему поразительному выводу путем наблюдения за небом и правильного объяснения того, что он там видел. Во всяком случае, пифагорейцы, развивавшие предложенные мастером идеи, выстроили вокруг своей сферической земли новую космическую систему; при этом они отвергли во многих отношениях все предыдущие концепции, включая и концепции самого Пифагора. Они оставили Землю сферической, но отказались от геоцентрической гипотезы, низведя Землю из положения центра Вселенной до статуса одной из планет – такой же, как Юпитер и Солнце. Затем они сконструировали систему, в которой небесные тела, включая Солнце, вращались вокруг некоего «центрального огня» таинственного происхождения. Логика, стоявшая за этим выводом, могла выглядеть примерно так: «Достойнейшее место надлежит занимать достойнейшему объекту, а огонь достойнее, чем земля…» Поэтому центральным телом Вселенной должен быть огонь, а не Солнце. Пифагорейцы ввели в систему еще одно небесное тело – антихтон, своего рода противоземлю. Это планета, которая находится на противоположной стороне вращающейся Вселенной и потому никогда не бывает видна с Земли. Некоторые авторитеты придерживались мнения, что в такой схеме Вселенной Земля остается неподвижной в пространстве; в то же время некоторые из пифагорейцев считали, что она обращается вокруг центрального огня по вытянутому кругу, так же как Солнце и Луна; в этом случае Земля должна была совершать один оборот вокруг центрального огня за день и ночь, или каждые двадцать четыре часа.

    Прямоугольный мир Анаксимена (ок. 500 г. до н. э.) был водяным, но в пространстве его поддерживал сжатый воздух. Средиземное море омывало собственные берега, а за горизонтом несло свои волны великое кругоземное море Океан


    Два ученых астронома, Евдокс и Каллипп, выдвигали сложные теории устройства Вселенной, куда входили системы концентрических сфер и невразумительные математические формулы. Эти теории не внесли в формирование картины мира ничего, кроме путаницы. Теории сами по себе были красивы, но Аристотель, рассматривая взгляды предшествовавших ему астрономов, счел необходимым значительно модифицировать их, а в некоторых случаях даже заменить собственными идеями. Вселенная, сказал он, конечна и имеет форму сферы. Звезды тоже круглые. Почему? Потому что природа ничего не делает просто так; поэтому природа дала звездам форму, меньше всего похожую на форму живых существ, у которых есть органы движения, – то есть форму, наименее подходящую для какого бы то ни было независимого движения. Он сказал, что Земля тоже круглая, несмотря на то что кое-кто возражал: не может быть, ведь линия горизонта, пересекающая встающее и заходящее солнце, прямая, а не изогнутая. Эта прямая на взгляд линия, рассуждал Аристотель, – оптическая иллюзия, вызванная огромной протяженностью горизонта и относительно небольшими размерами сферы восходящего или заходящего солнца; такое сочетание должно обманывать или, по крайней мере, сбивать наблюдателя с толку. Другие доводы, которые он приводил в пользу сферичности Земли, были понятнее и основывались на наблюдениях, которые любой человек может сделать невооруженным глазом. Во время частного лунного затмения, например, граница света и тени всегда округлая, вне зависимости от стадии затмения; с другой стороны, линия терминатора при разных фазах Луны может быть прямой или закругленной в любом направлении. Следовательно, затмение, вызываемое вмешательством Земли, доказывает, что она круглая. Второй аргумент Аристотеля оказался весьма ценным для развития картографии. Он указывает, что некоторые звезды, которые бывают видны над горизонтом в Египте и на Кипре, не видны севернее; более того, некоторые звезды, которые в этих местах заходят, в более северных всегда остаются над горизонтом. Учитывая эти факты, а также то, как заметно меняется горизонт при передвижении на небольшое расстояние, можно сделать вывод, что Земля должна иметь форму шара, причем не слишком большого шара.

    Аристотель[9] не согласился с Фалесом в том, что Земля плавает в воде; он утверждал, что эта теория противоречит опыту. Мы видим, что вода может стоять на Земле или течь по ней, но мы никогда не видим, чтобы Земля плавала где бы то ни было. Он отверг и теорию, выдвинутую Анаксименом, Анаксагором и Демокритом, о том, что Земля, как плоская крышка или колесо фургона, висит в пространстве на подушке из сжатого воздуха. Аристотель пытался доказать, что Земля вообще не движется. Критикуя коллег, не согласных с этой идеей, он различал тех, кто ратовал за поступательное движение, и тех, кто считал, что Земля вращается вокруг оси, проходящей через полюса. О возможности двойного движения – обращения Земли внутри звездной сферы и вращения ее вокруг оси – не говорилось ничего.

    Завершающим штрихом ранней философской астрономической системы, имевшей отношение к картографии, стала радикальная гипотеза «математика» Аристарха Самосского (ок. 310–230 гг. до н. э.). Аристарх, ученик астронома Стратона, в 288 г. до н. э. сменил Теофраста в качестве главы школы перипатетиков. Кроме теоретических данных первостепенной важности, он оставил потомству множество механических приспособлений. У Аристарха были многосторонние интересы, в частности его трактат «О размерах и расстояниях Солнца и Луны» во многих отношениях обогнал свое время. Он создал усовершенствованные солнечные часы, основание которых представляло собой не плоскость, а вогнутую полусферу, в центре которой был закреплен вертикальный указатель; направление и высоту Солнца при этом можно было определить одним взглядом. Он писал об оптике, свете и цвете. «И, – писал Хит, – нет ни малейшего сомнения, что именно Аристарх первым выдвинул гелиоцентрическую гипотезу. Древние свидетельства в этом смысле единодушны, а первым свидетелем может выступить Архимед, младший современник Аристарха, так что ошибка исключена». Более того, широкая публика не знает или не обращает внимания на то, что сам Коперник признавал, что эту теорию следует приписать Аристарху.

    Говоря о Вселенной и о месте Земли в ней, Архимед писал: «Но Аристарх выпустил книгу о некоторых гипотезах, где получается, на основе сделанного допущения, что Вселенная во много раз больше, чем только что упомянутая «вселенная». Суть его гипотез в том, что неподвижные звезды и Солнце остаются на месте, а Земля обращается около Солнца по периферии круга, причем Солнце лежит в середине этой орбиты…» Второй свидетель Аристарха и его замечательного вклада в науку – Плутарх: «Только не надо, добрый друг, возводить на меня обвинение в нечестии, подобно Клеанту, который считал, что долг греков – осудить Аристарха Самосского по обвинению в нечестии за то, что он привел в движение Очаг Вселенной, причем то был результат его попытки «спасти явления» предположением, будто небо остается в покое, а Земля движется по наклонной окружности и в то же время вращается вокруг своей собственной оси». Современники действительно осудили Аристарха; мало кто в то время мог позволить себе отнестись к такой дикой гипотезе сколько-нибудь серьезно, и даже 1800 лет спустя, после того как Коперник сформулировал ее заново, она показалась убедительной лишь немногочисленным мыслителям-радикалам.

    Как только гипотеза Пифагора получила общее признание и Земля обрела форму шара, за этим сразу же последовали попытки определить ее размер. Из ранних оценок самый большой размер Земля имела по оценке Платона, изложенной в его «Федоне», – по крайней мере, подразумевался самый большой размер. «Я считаю, – говорит Платон устами Сократа, – что Земля очень велика и что мы, обитающие от Геркулесовых столпов до реки Фазис, занимаем лишь малую ее частицу; мы теснимся вокруг нашего моря, словно муравьи или лягушки вокруг болота, и многие другие народы живут во многих иных местах, сходных с нашими…» Аристотель более консервативен и более конкретен. Он говорит, что наблюдения звезд доказывают, что Земля округла и не слишком велика. Он говорит также, что современные ему математики оценивали окружность Земли в 400 000 стадиев. (Примечание: для удобства читателей в этой книге все линейные величины, выраженные в стадиях, будут приведены в милях. 10 стадиев = 1 миля[10].) Архимед в своей книге «Об исчислении песчинок» говорит, что с тех пор эта цифра по всеобщему согласию была уменьшена до 30 000 миль. К тому моменту измерение окружности Земли стало среди ученых весьма популярным занятием, но много лет ничего не говорилось о методах, с помощью которых проводились подобные измерения.

    Самое раннее достоверное описание метода, с помощью которого была впервые измерена Земля, относится к Эратосфену Киренскому (род. в 276 г. до н. э.). Это был человек разносторонних знаний, получивший прекрасное научное и философское образование. Эратосфен долгое время жил в Афинах, где его и нашел Птолемей Эвергет – правящий монарх Египта, искавший человека, который мог бы сменить Каллимаха на посту главы Александрийской библиотеки. Некоторые историки говорят, что Птолемей в то время искал еще и учителя для своего сына Филопатора (Птолемея IV). Однако если Эратосфен действительно принял на себя эти дополнительные обязанности, то, по всей видимости, его преподавание оказало не слишком большое влияние на наследника – правление свое тот начал с убийства собственной матери, да и в остальном внес немалый вклад в упадок династии.

    Эратосфен писал по многим вопросам, как научным, так и философским, но самым выдающимся его вкладом в картографию стал правильный и логичный метод измерения размера Земли – классика в своем жанре и первый из множества описанных методов. Оригинальное описание, как и большинство трудов Эратосфена, утеряно, но благодаря астроному Клеомеду (ок. 50 г. до н. э.) нам известны и сам метод, и полученный с его помощью результат.

    Метод Эратосфена базировался на нескольких известных или предполагаемых фактах: 1) что расстояние по прямой между Александрией и Сиеной (ныне Асуан) составляет 500 миль; 2) что Александрия и Сиена расположены на линии север—юг или, как формулирует это Клеомед, «на одном и том же меридиональном круге»; 3) что Сиена расположена на самом краю летней тропической зоны (то есть на тропике Рака) – факт, подтвержденный вроде бы Плинием, Аррианом и другими, так как в день летнего солнцестояния в Сиене солнце в полдень находится точно над головой; в этот момент гномон[11] не отбрасывает тени, а лучи солнца отражаются в воде на самом дне глубочайших колодцев. Далее, наблюдения показали, что в день летнего солнцестояния в Александрии полуденное солнце стоит не прямо над головой, а отбрасывает тень под углом равным одной пятидесятой части круга. Раз так, то и угловое расстояние между Александрией и Сиеной эквивалентно одной пятидесятой части длины земной окружности. Так что, если расстояние по прямой между двумя городами составляет 500 миль, то длина земной окружности окажется в пятьдесят раз больше, или 25 000 миль. Все настолько просто, что странно, как никто раньше до этого не додумался. Точность полученного результата зависит, конечно, от размера стадия как единицы измерения длины в то время, и похоже, что этот вопрос так никогда и не будет разрешен удовлетворительно для всех. Но если усреднить несколько разных величин стадиев, то окажется, что результат Эратосфена отличался бы от подлинной длины земной окружности всего на 200–300 миль, правда, если бы поверхность Земли была идеальной сферой. Это всеобщее и естественное убеждение, царившее до 1671 г.[12], было единственной теоретической ошибкой метода, использованного Эратосфеном; да и эту ошибку едва ли можно поставить ему в вину. Во всех остальных отношениях это был, по существу, тот же самый метод, которым пользуются для измерения Земли современные астрономы.

    Что касается прочих ошибок, то они были вызваны неверной информацией, а та, в свою очередь, – традицией и всеобщими заблуждениями. Так, например, Сиена лежит не на тропике Рака, а на широте 24°5'30", то есть примерно в 37 милях к северу от тропика. Опять же, расстояние между Сиеной и Александрией составляло, по всей вероятности, не больше 453 миль. Сиена лежит не на меридиане Александрии, а в 3°3' к востоку от него. Разница в широте между Сиеной и Александрией, которую Эратосфен определил как одну пятидесятую часть большого круга, или 7°12' дуги, на самом деле составляет 7°5' дуги, что также дает ошибку в конечном результате. Представляется весьма вероятным, что Эратосфен догадывался о возможной неточности своего результата; он, по всей видимости, пересмотрел его в сторону увеличения и приравнял 25 200 милям. Это число хорошо делится на 360 частей, то есть на число градусов в большом круге; при этом каждый градус дуги равняется 70 милям. Если бы он остался верен первоначальной величине в 25 000 географических миль (250 000 стадиев), он оказался бы чрезвычайно близок к истине, так как окружность Земли по экватору очень близка к 25 000 английских миль – а именно 24 899, согласно измерению Гершеля. Очень неплохой результат для начинающего, у которого не было ни телескопа, ни – предположительно – вообще никаких точных инструментов.

    Вторую зарегистрированную попытку измерить Землю предпринял Посидоний из Апамеи. Его результат был не слишком хорош, но он заслуживает места в нашей истории из-за смятения, которое вызвал среди ранних историков; кроме того, именно его результат, переданный Страбоном, а не результат, полученный Эратосфеном, несколько сотен лет считался общепринятым.

    Посидоний (ок. 130—51 гг. до н. э.) был одним из наиболее образованных философов-стоиков. Прозванный Родосцем, он руководил школой на острове Родос, привлекавшей ученых со всех концов света. Хотя, как выразился один историк, Посидоний не был астрономом «в строгом смысле этого слова», его философия тем не менее охватывала не только астрономию, но и географию, математику и метеорологию; кроме того, он написал «Историю» в 52 книгах. В некоторых отношениях он превзошел астрономов – например, измеренное им расстояние от Земли до Солнца оказалось ближе к истине, чем величина, полученная Гиппархом. Его метод измерения Земли основывался на тех же общих принципах, что и метод Эратосфена, но, вместо вычисления разницы в высоте солнца в день летнего солнцестояния в двух разных местах, Посидоний использовал звезду. Клеомед в деталях описал эту историю следующим образом:

    «В некоторых частях Греции невозможно увидеть яркую звезду Канопус, но на Родосе, где работал Посидоний, она поднималась достаточно, чтобы скользнуть по горизонту и тут же снова нырнуть обратно. В Александрии, еще южнее, высота Канопуса на меридиане равнялась «четвертой части «знака», то есть одной сорок восьмой части зодиакального круга. Конечно, это просто другой способ сказать, что разница в угловой высоте Канопуса в Александрии и на Родосе составляет 7°30'. Считалось, что линейное расстояние между этими двумя пунктами составляет 500 миль; таким образом, получаем окружность земли 48 х 500, или 24 000 миль».

    Опять, использованный Посидонием метод был достаточно разумен, но результат получился ошибочным из-за неточных данных. Во-первых, угловое расстояние между Родосом и Александрией (то есть разница по широте) составляет не 7°30', а 5°15' – меньше одной шестидесятой части большого круга. Хит указывает, что ошибка определения высоты звезды по меридиану имела место, скорее всего, на Родосе, где эффекты рефракции на горизонте должны были серьезно затруднять наблюдения; другими словами, провести точное наблюдение звезды, едва-едва проскальзывающей по горизонту, очень трудно, если не невозможно. Вторая ошибка, расстояние в 500 миль между Александрией и Родосом, возникла в результате того, что оценивали расстояние моряки – люди, никогда не отличавшиеся тягой к преуменьшению. Расстояние оценивали по максимуму. Некоторые специалисты оценивали это расстояние в 400 миль, а Эратосфен, согласно Страбону, сказал, что оно не превышает 375 миль. Однако по оценке Посидония, которую привел Клеомед, окружность Земли все же составляла 24 000 миль. Она бы и осталась таковой, если бы не Страбон. Но, обсуждая последние опыты по измерению Земли, Страбон упоминает «того, который делает окружность Земли самой маленькой… а именно опыт Посидония, который оценивает ее окружность примерно в 180 000 стадиев [18 000 миль]…».

    Откуда взялась такая огромная разница между величинами, приведенными Клеомедом и Страбоном? Хит предлагает остроумное объяснение, при котором оба источника оказываются в какой-то мере правы. Страбон, рассуждает он, склонен был верить Эратосфену и критически относился к общепринятому мнению по любому вопросу, не обязательно научному. Поэтому, переходя к расчетам и выводам Посидония, он отвергает общепринятую величину расстояния между Александрией и Родосом в 500 миль и использует вместо этого расстояние, названное Эратосфеном – 375 миль. В то же время оба автора, рассказавшие о Посидонии (и Клеомед, и Страбон), по всей видимости, согласны, что угловое расстояние между двумя пунктами составляет одну сорок восьмую часть меридионального большого круга. Теперь посмотрим: 48 раз по 500 миль составит 24 000 миль, а 48 раз по 375 миль – 18 000 миль. Если мы примем эти рассуждения, то придется сделать вывод, что или Клеомед, или Страбон, или оба автора работали только с изложением рассуждений Посидония, то есть с описанием его метода без числовых значений, и взяли на себя смелость добавить недостающие детали самостоятельно. Однако Страбон – всем историкам историк – привел меньшую из двух величин, и в результате общее признание получила длина земной окружности равная 18 000 миль. Соответственно один градус дуги считался равным 50 милям. Этим двум стандартам суждено было изменить ход истории и долгие годы причинять мучения многим поколениям географов.

    Самое раннее известное измерение окружности Земли провел Эратосфен около 240 г. до н. э. Его вычисления базировались на 1) угловой высоте солнца и 2) линейном расстоянии между Александрией и Сиеной


    Обсуждая прогресс картографии, Страбон ссылается на карты, нарисованные «древними», но, следуя провозглашенному им самим принципу – игнорировать всех, кроме самых авторитетных из «современных» авторов, – он не говорит почти ничего, что могло бы указать нам, насколько на самом деле древни эти «древние». Он не называет никого из них по имени и вообще очень неопределенно говорит о развитии картографии до Гомера. Тем не менее изготовление карт – возможно, древнейшая разновидность примитивного искусства, поскольку с самого начала у этого искусства была цель. Это искусство столь же старо, как первые линии, проведенные человеком на песке или на стене пещеры. Более того, способность изобразить кусок земной поверхности – хотя бы небольшой – с помощью палочек и камешков или куска мела настолько универсальна, что, возможно, ее можно даже рассматривать как инстинктивную. Бесчисленные исследователи, имевшие дело с примитивными племенами, отмечали этот факт. Когда все остальные методы общения ничего не дают, на помощь приходит универсальный язык примитивной карты или схемы.

    Самые ранние карты базировались на личном опыте и знакомстве с местностью. Они показывали путь через лес до соседнего племени; места, где можно обнаружить дичь, воду или соль; направление и расстояние до вражеских племен. Кочевой образ жизни несколько усложнял картину; бродячим племенам необходимо было знать, как пересечь пустыню и не умереть от жажды и как добраться домой за много миль после летнего выпаса скота. Чтобы начать войну – то есть приобрести землю этим древнейшим способом, – нужно было знать территорию соседей и хорошо в ней ориентироваться. Для торговли с другими племенами и народами нужны были еще большие знания о расстояниях и направлениях; чем дальше располагались рынки, тем точнее должны были быть к ним маршруты. По мере распространения цивилизации знания о расстояниях и направлениях приобретали все большее значение. Подобно записям ранних астрологов, географические описания и рисунки, рассказывающие, как добраться из одного места в другое, наносились – тем или иным способом – на камень, папирус или пергамент. Почти ничего из этих записей не сохранилось.

    Карты и глобусы «древних», о которых говорит Страбон, делятся на две большие группы: представления мира в целом и карты небольших участков местности. Какая группа возникла первой – неясно, так как на самых ранних картах изображение родного городка можно с тем же успехом рассматривать как карту мира, ибо человек, нарисовавший карту, изобразил на ней именно это: свой мир – плоскую поверхность, центр которой, или точку наблюдения, можно обозначить как X и пределы которой ограничены кругом горизонта, видимого из этой точки. Круг горизонта и круг мира расширялись в прямой пропорции к росту мобильности человека; он, вероятно, не раз задумывался над тем, как далеко нужно заехать, чтобы добраться до горизонта – места, откуда можно спрыгнуть вниз. Если говорить в масштабах наций, в мире в то время существовало несколько географических центров. Для эллинов центром мира была Греция, а центром Греции – Дельфы. Каждая нация в своем развитии проходила эту стадию, и в какой-то момент у мира было столько же центров, сколько в нем существовало стран. Мир в форме диска – или по крайней мере то, что осталось от этой концепции со времен Гомера, – расширился в конце концов до того, что стал охватывать весь бассейн Средиземного моря, Черное море, Египет, Вавилон и Ассирию, но карт этого мира не существует. Все, что можно доказать на основании литературных источников, – что в дохристианскую эпоху такие карты существовали.

    Самые ранние свидетельства изготовления карт исходят из Вавилона, где кадастровая съемка (то есть составление планов земельных владений) в целях налогообложения собственности проводилась еще во времена Саргона Аккадского (ок. 2300 г. до н. э.). В Британском музее имеются глиняные таблички, датируемые 2300–2100 гг. до н. э., с записями по земельной съемке. На одной из таких табличек грубо изображена часть Нижней Вавилонии в окружении «соленой реки», или Океана. Папирус, хранящийся в Туринском музее, изображает триумфальное возвращение Сети I (1366–1333 гг. до н. э.) из Сирии; на нем показана дорога из Пелузия в Героополь, украшенная изящными рисунками. Аполлоний Родосский, ставший библиотекарем Александрии в 196 г. до н. э., писал в своей «Аргонавтике», что обитатели Колхиды – колонии, возникшей во времена Рамсеса II (ок. 1250 г. до н. э.), – передают из поколения в поколение некие резные деревянные таблички, на которых точно изображены Земля, море, дороги и города. Существует и еще несколько образцов ранних карт и планов, изготовленных за тысячу или более лет до Анаксимандра, которого греки почитали как изобретателя картографии.

    Даже в самых ранних литературных произведениях, имеющих отношение к картографии, можно обнаружить упоминания о карте мира – не важно, что думали в тот момент о размерах и форме Земли. Гекатей, так бойко писавший о своих путешествиях по всему миру, оставил после себя бронзовую табличку с выгравированной надписью «весь круг Земли, море и реки». Геродот сообщил, что около 500 г. до н. э. эту карту показывал Клеомену, царю Спарты, Аристагор, тиран Мнлета, пытавшийся организовать восстание против персов и нуждавшийся в помощи спартанцев. Эта карта, вероятно, представляла собой переработку более ранней карты, изготовленной Анаксимандром.

    В комедии Аристофана «Облака» (423 г. до н. э.) на сцену выносили карту мира, на которой ученик Сократа показывал аудитории знакомые места, например Афины. Звучал следующий диалог:

    «С т р е п с и о д. Так, а вот это (указывает на какой-то геометрический инструмент); для чего оно?

    У ч е н и к. Чтоб мерить Землю.

    С т р е п с и о д. Надельную?

    У ч е н и к. Да нет! Всю Землю… А здесь изображенье всей Вселенной. Вот Афины. Видишь?»

    Демокрит из Абдеры (ок. 450–360 гг. до н. э.), выдвинувший вместе с Левкиппом атомарную теорию, изготовил карту обитаемой части мира. Дикеарх из Мессены, ученик Аристотеля (326–296 гг. до н. э.), составил описание Земли и проиллюстрировал его картами. По всей вероятности, частью его работы был также трактат о методе измерения высоты гор.

    Имеются упоминания о достаточном количестве ранних глобусов, чтобы сделать вывод: глобусы стали довольно широко использоваться вскоре после того, как теория шарообразности Земли получила общее признание. В Музее Неаполя имеется глобус двухметрового диаметра, изготовленный, вне всякого сомнения, в IV в. до н. э. Глобус покоится на плечах человеческой фигуры, изображающей Атланта. Возможно, это создание Евдокса (ум. 386 г. до н. э.) – знаменитого астронома и философа. Арат из Солы (род. 315 г. до н. э.) в своем поэтическом произведении «Прогностика» упоминает имевшийся у него глобус. У Архимеда был стеклянный лунный глобус, внутри которого был подвешен маленький земной глобус. У геометра Герона из Александрии был такой же. Гиппарх, астроном-библиотекарь, тоже пользовался в своей библиотеке глобусом. Примерно в 140 г. до н. э. Кратет из Маллы сделал глобус и отразил на нем концепцию мира, которой придерживались стоики.

    Среди «Разных историй», собранных Элианом в III в. н. э., одна иллюстрирует развитие картографии вплоть до Страбона. «Когда Сократ увидел, как Алкивиад надувается от богатства, хвалится его обилием, а еще больше землями, он отвел его в одно место в городе, где помещена была таблица с изображением земного круга, и попросил его найти на ней Аттику. Когда Алкивиад нашел ее, Сократ попросил его показать на табличке принадлежащие ему земли. Когда же тот ответил: «Но они нигде не нарисованы», Сократ сказал: «Ну вот, значит, ты хвалишься ими, а они даже не являются частью Земли»». В 25 г. н. э. мало кто из людей мог подойти к карте и сказать: «Вот моя земля, а вот это моя страна». Мало кто мог назвать страны, лежащие на берегах «нашего моря», а пределы населенного мира в значительной степени оставались загадкой.

    Глава II
    Обитаемый мир

    Если Земля – в самом деле шар, да еще большой (то есть хотя бы приближается по величине к размерам, названным Эратосфеном), то перед философами и астрономами, географами и геометрами вставало несколько интересных вопросов. Какая часть Земли пригодна для жизни и какая ее часть в самом деле обитаема? Безусловно, не вся. Ходили какие-то слухи о далеких странах за Геркулесовыми столпами, а также в отдаленных районах Дальнего Востока. Если эти страны в самом деле существуют, то как далеко находятся они от цивилизованного мира, и как геометрам отделить обитаемую часть мира от той его части, где жизнь невозможна? Короче говоря, как можно разделить, классифицировать и упорядочить сферическую Землю, если опереться при этом практически не на что?

    Дикеарх[13] из Мессены начал с того, что провел на карте прямую линию восток—запад через весь известный ему обитаемый мир. Эта «диафрагма» или «разделитель», как его называли, проходил от Геркулесовых столпов через Средиземное море вдоль гор Тавр и Имаус (Гималаи) к Восточному океану. Как прямая разделительная линия восток—запад, диафрагма не особенно удалась. Точное местонахождение ее западного конца даже триста лет спустя вызывало сомнения – по крайней мере, в географических кругах, и Страбон долго рассуждает о том, что когда-нибудь в будущем, возможно, удастся определить положение столпов. Направляясь от столпов к востоку, линия быстро перестает быть прямой; по мере того как Дикеарх называет точки, через которые она должна пройти, линия отклоняется сначала к северу, затем к югу. К востоку от Средиземного моря линия пересекает горы, известные только по слухам, и доходит до океана, о существовании которого можно было только догадываться. Получалось, что разделить земной шар не так уж просто; в поисках отправной точки или линии, а также способа сделать так, чтобы линия всегда шла в нужном направлении, географы вновь обратились к небесам, а именно к Солнцу. Именно Солнце привнесло в картографию три первые разделительные линии, придавшие термину «параллель» определенное значение, – экватор, тропик Рака и тропик Козерога.

    Главными фактами о поведении солнца в примитивной цивилизации владел каждый человек – пастух или фермер, рыбак или погонщик верблюдов. Как все живое, человек нуждается в солнечном тепле; мало того, солнечное тепло должно обеспечить ему средства к существованию, заставить расти траву и хлебные злаки. Человек знал, что именно солнце дает и поддерживает жизнь, а потому живо интересовался его привычками задолго до того, как жречество взяло на себя ответственность за ведение календаря и предсказание затмений. Человек начал изучать солнце раньше, чем поклоняться ему. Кое-какие особенности нашего светила очевидны любому наблюдательному человеку – не считая того, что каждое утро оно поднимается в небеса в одной области неба и каждый вечер садится на противоположной стороне. Оно не всегда встает и садится в одном и том же месте. В определенное время года оно поднимается поздно, а садится рано; в другое время – встает рано, а садится поздно. Дуга, которую солнце описывает по небу, меняется день ото дня и от месяца к месяцу. Это важно, так как любое заметное изменение высоты солнца вызывает смену времен года. Меняется не только продолжительность дня и ночи, но и их температура. С этими изменениями связаны и цикл роста растений, и период размножения животных. В тот день, когда солнце стоит ниже всего над горизонтом, когда ночь длиннее всего, а солнце появляется так ненадолго, что не в состоянии согреть тело, – даже в этот день и час, сулящий телу одни лишь страдания, можно утешаться тем, что завтра тепла станет чуть больше, а ночь будет чуть короче, хотя, возможно, такой же холодной. Зимнее солнцестояние (21 декабря) праздновали задолго до рождения младенца Христа. Почему? Потому что после этого дня солнце возвращается в мир. Через три месяца, когда оно пройдет половину пути, а день и ночь сравняются (равноденствие), появится следующий повод для праздника; в это время жизнь бурлит, а все живое активно размножается. Возрождается не только земля, но и сама жизнь. В самый длинный день года, когда солнце поднимается в небесах выше всего и сияет в полном блеске, тоже есть повод для ликования; для многих это время жатвы, для других – просто время, когда в середине дня лучше не выходить из дома. В это время Шамаш действительно становился «губителем» и «сжигателем». И все же летнее солнцестояние (21 июня) олицетворяет все то хорошее, что дарует бог-солнце смертному человеку. Вскоре вновь наступит осеннее равноденствие, и земля вновь начнет умирать.

    Чтобы предсказать эти вещи, не нужны жрецы – точно так же, как не обязательно быть астрологом, чтобы сказать, что Полярная звезда год от года остается неподвижной, тогда как миллионы других звезд ходят вокруг нее справа налево. Подобные вещи общеизвестны, хотя необразованный человек и может на день-другой ошибиться в определении момента этих фундаментальных солнечных перемен. Однако ориентация древних монументов, таких как монументы Стонхенджа, указывает, что древний человек использовал все доступные ему средства, чтобы точно отслеживать важные сезонные изменения. Он научился размещать метки таким образом, чтобы грубые средства позволяли отслеживать ежегодное перемещение точки восхода солнца с юга на север вдоль восточного горизонта и определять по нему, когда нужно праздновать и когда горевать. Египетские и халдейские жрецы усовершенствовали методы древнего человека и точно определили дни важных сезонных перемен, а греческие философы при помощи гномона и солнечных часов продвинулись еще на шаг вперед. Они спустили равноденствия и солнцестояния на землю и использовали их для составления карт.

    Примитивный человек знал поведение солнца изо дня в день и от года к году. Астрономы отметили дни равноденствий и солнцестояний


    Гномон был инструментом поистине низкого происхождения. В самой примитивной форме это пастушеский посох, воткнутый в песок палаточный шест или любой другой стержень, дерево или вертикальная палка; отбрасывая тень, он тем самым указывает на солнце. Направление тени подсказывало пастуху или ростовщику время дня, а ее длина – время года. Для наблюдателя первое более очевидно, чем второе, но именно отношение длины гномона к длине отбрасываемой им тени было впервые применено в картографии и определило три первые широтные линии на карте. Равноденствие – когда день равен ночи – наступает дважды в год. Для обитателей Земли это середина между северным и южным пределами ежегодного солнечного паломничества по небесам. В дни равноденствия солнце встает на востоке и садится на западе; астрономы говорят, что в эти дни в полдень гномон на равноденственной линии не отбрасывает тени, так как солнце находится точно над головой. Равноденственная линия является одновременно и «экваториальной» – воображаемым большим кругом, проведенным под прямым углом к земной оси и разделяющим земной шар на Северное и Южное полушария. Астрономам это было известно давно, но долгое время этот факт никак не отражался на изготовлении карт в целом и на карте обитаемого мира в частности, поскольку район равноденственной, или экваториальной, линии считался непригодным для жизни, а значит, неинтересным для географов. Однако постепенно, с течением времени, географы и картографы позаимствовали у астрономов эту первую и самую понятную базовую линию. Можно назвать несколько неоспоримых ее достоинств. Во-первых, она делит земной шар геометрически очень аккуратно – пополам, перпендикулярно к земной оси, что не может не нравиться математическому сообществу. Во-вторых, ее удобно было использовать как базовую опорную линию, относительно которой можно было теоретически вычислять данные обитаемых районов земли, не покидая при этом пределов цивилизации. В-третьих, эта линия подарила человечеству стандартный день. День равноденствия – средний день в отношении продолжительности светлого времени. Песочные часы и клепсидры (водяные часы) градуировали на основе длины именно этого – равноденственного – дня от восхода до заката; на них отмечали часовые, получасовые и четвертьчасовые промежутки. В этот же день устанавливали и точно ориентировали солнечные часы. Несомненно, существовало немало способов определить день равноденствия – для этого не обязательно было доверяться календарю или использовать вычисления астрономов, которые вряд ли были широко известны. Для любого из практических методов достаточно было иметь под рукой гномон или солнечные часы.


    Самая ранняя известная карта (сверху), обнаруженная в Нузи возле Киркука, датируется периодом династии Саргона Аккадского, примерно 2400–2200 гг. до н. э. Вавилонская табличка снизу – план местности, датированный VI или VII в. до н. э.


    Вторая и третья параллели, нанесенные на сферическую Землю, тоже были тесно связаны с экваториальной, или равноденственной, линией; кроме того, они были буквально параллельны ей. Страбон и его «древние» называли их, вполне логично, летним и зимним тропиками, так как эти линии отмечали две крайние точки годового пути Солнца и соответствовали в обитаемом мире Страбона летнему и зимнему сезону. Для Страбона летний тропик соответствовал максимальной высоте солнца и самому длинному дню года в Северном полушарии – летнему солнцестоянию; в этот момент на большей части обитаемого мира стояла жара. Позже этот тропик назвали тропиком Рака, так как в день солнцестояния на небе впервые появлялся Рак (лат. Cancer), четвертый знак зодиака. И любой житель Сиены знал, что во время летнего солнцестояния солнце стоит точно над головой, а указатель солнечных часов и гномон не отбрасывают тени. В этом факте сходилось большинство астрономов; его подтверждали Плиний и Арриан, ибо в Сиене «есть еще колодец, который отмечает летний тропик, по той причине, что район этот лежит под кругом тропика и потому гномоны в полдень не отбрасывают тени; ибо если ехать из наших мест, я имею в виду Грецию, на юг, то именно в Сиене солнце впервые будет у нас над головой и… его лучи также падают в колодцы до самой воды, даже если колодцы эти очень глубоки; ибо мы сами стоим перпендикулярно земле, и колодцы тоже копают перпендикулярно ее поверхности». В любое другое время тень гномона в Сиене падала «в сторону тьмы» и Полярной звезды и никогда в сторону равноденственного круга; это означало, что Сиена лежит на северном пределе солнечного подъема. В других же местах между Сиеной и экватором тень гномона падала иногда в одну сторону, иногда в другую, в зависимости от времени года. Кроме того, в любом из этих мест два дня в году солнце бывало точно над головой, а гномон не отбрасывал тени, и еще несколько дней так только казалось.

    фото
    «Мы изготовим десять карт для Европы; мы изготовим четыре карты для Африки; для Азии мы изготовим двенадцать карт, чтобы включить ее всю…» Из описания карт Клавдия Птолемея, составленного около 150 г. н. э.


    Вторая параллель, лежащая в Южном полушарии, – зимний тропик – была известна лишь теоретически. Наблюдения солнца в период зимнего солнцестояния проводились с большого расстояния: никто из греков не бывал в тех местах и не мог увидеть, как солнце проходит прямо над головой, и убедиться, что гномон не отбрасывает на землю тени. Было замечено, однако, что в день зимнего солнцестояния на горизонте впервые появляется Козерог (лат. Capricorn) – десятый знак зодиака. Так и получилось, что в последующих дискуссиях о тропиках в связи с положением различных мест и определением широт изучали всегда только летний тропик, лежащий в пределах обитаемого мира. Стандартным показателем широты стала длительность самого долгого дня в году, выраженная в часах; о длительности же самого короткого дня ничего не говорилось. Множество споров вызывал и вопрос о том, где именно следует поместить эти три параллели по отношению к известным пунктам на Земле, а следовательно – и на карте. Проблемой было также выяснить положение промежуточных линий (параллелей), если они находились слишком далеко друг от друга, чтобы непосредственно измерить расстояние. Еще один вопрос: как далеко один от другого расположены тропики и каково расстояние от каждого из них до экватора?

    Астрономам известны были ответы на эти вопросы, так как они составляли основу исследований эклиптики – воображаемого большого небесного круга, названного так потому, что именно на нем происходили солнечные и лунные затмения. Эклиптику определяют по-разному, причем каждое из определений описывает одно или несколько следствий того факта, что ось Земли расположена под углом к оси небесной сферы. Точно так же проекция земного экватора на небесную сферу не совпадает с небесным экватором, а образует на ней наклонную окружность[14]; следовательно, плоскость эклиптики наклонена по отношению к плоскости небесного экватора.

    Эклиптику определяют как проекцию видимого пути Солнца на небесную сферу – то есть как путь Солнца среди звезд[15]. Древним астрономам было очевидно, что плоскость эклиптики не совпадает с плоскостью земного экватора. Следовательно, ось Земли не может совпадать с осью небесной сферы. Самая понятная демонстрация наклона эклиптики – годовой путь Солнца; астрономы быстро поняли, что угол между эклиптикой и плоскостью экватора соответствует дуге между Солнцем в равноденствие и Солнцем на тропике Рака (в летнее солнцестояние) или Козерога (в зимнее солнцестояние). Греческие астрономы традиционно считали угол наклона эклиптики равным 24°. О том, каким образом был определен этот угол, ничего не говорится. Греческие математики получили эту же величину геометрическими способами. Они говорили, что угол наклона эклиптики равен углу, который образует в центре окружности сторона вписанного в окружность правильного пятнадцатиугольника – то есть 24°. Феон из Александрии утверждал, что Эратосфен оценил эту величину более точно; он утверждал, что угловое расстояние между двумя тропиками составляет 11/83 меридионального круга, или 47°42'40". Исходя из этого, угол наклона эклиптики, то есть угловое расстояние между экватором и любым из тропиков, составит половину этой величины, или 23°51'20". В реальности эта величина в то время должна была составлять 23°45'04". В настоящее время она составляет приблизительно 23°26'46"[16].

    Определение астрономического положения тропиков ни в коем случае не решило проблемы установления широтных параллелей; тем не менее оно указало путь. Астрономы дали картографам первые три разделительные линии восток—запад, в буквальном смысле слова параллельные между собой, и установили пределы двух тропических (жарких) зон, или «климатов». С помощью их данных оказалось возможным определить теоретически местонахождение двух арктических (морозных) зон; своим происхождением эти зоны тоже обязаны астрономам, картографы же использовали их и нанесли на карту.

    Ранние греческие астрономы использовали понятие «арктический круг» не в отношении морозных областей земли около полюсов; для них этот термин имел отношение к звездной сфере. Наш арктический, или полярный, круг – на карте и на земле – зафиксирован для удобства на широте 66°30'; в греческой же астрономии положение арктического круга менялось в зависимости от позиции наблюдателя и от его горизонта. На экваторе, например, арктического круга просто не было, так как все звезды Большой Медведицы опускались под горизонт. Не было его и в любой точке Южного полушария. Однако севернее экватора – в таких местах, как Александрия или Массалия, – арктический круг можно было определить как круг на небесной сфере, который включает в себя все незаходящие звезды, в том числе Полярную; другими словами, этот «круг» всегда касается горизонта наблюдателя (в точке севера)[17].

    Следовательно, с продвижением наблюдателя к северу радиус арктического круга увеличивается. Кроме того, радиус арктического круга с Полярной звездой вблизи центра может служить указателем широты наблюдателя. Другими словами, при движении от экватора на север угловая высота Полярной звезды растет в той же пропорции, что и радиус арктического круга, так что на полюсе угловая высота Полярной звезды составит 90°, а окружность арктического круга будет равна окружности, касательной к горизонту под углом 24°[18].

    По всей видимости, первым перенес арктический круг на землю Пифей в своем рассказе об острове Туле. Говоря о широте острова, он утверждает, что это самое северное населенное место, а арктический круг на Туле равновелик летнему тропику (тропику Рака). Это означает, что зенитное расстояние Полярной звезды на Туле такое же, как угловая высота летнего тропика над экватором, а именно – около 24°, и это есть примерное расстояние от полярного (арктического) круга до Северного полюса. Другими словами, если Пифей, подобно Эратосфену и Страбону, помещал летний тропик в 24° к северу от экватора, то широта Туле должна быть 66°, то есть дополнительной к широте летнего тропика.

    У ранних греческих авторов и, разумеется, у Страбона можно встретить многочисленные упоминания «арктического круга» именно в смысле первого определения. Так, говоря о широте различных мест обитаемого мира, Страбон указывает: «Народ, производящий корицу, – первый, для кого Малая Медведица полностью находится внутри арктического круга и всегда видна; ибо яркая звезда на кончике хвоста, самая южная в этом созвездии, расположена там на самой окружности арктического круга и, соответственно, касается горизонта». Он мог бы сказать то же самое гораздо проще: высота Полярной звезды (широта) в стране, где рождается корица (Сомали), равняется длине Малой Медведицы, или составляет столько же градусов и минут дуги. Таким образом, тогда существовало два арктических круга: один из них был подвижен относительно земли и менялся в размере в зависимости от позиции наблюдателя, а второй – зафиксирован математически, как на современных картах. По всей видимости, в то время, когда Страбон изучал этот вопрос, широко использовались оба понятия.

    Кроме трех первичных зон, или «климатов» (греч. «наклон»), определяемых по движению Солнца и принятых равно астрономами и географами, существовали и другие. На самом деле климаты служили предметом бесконечных споров между «достойными» Страбона. Сколько существует климатов и как их можно определить – буквально и метафорически? И как связаны между собой различные климаты и пригодность Земли для жизни? Фалес и Пифагор разделили сферу Вселенной на пять климатов, или зон: арктическую, видимую всегда; летнюю тропическую; экваториальную зону; зимнюю тропическую; и антарктическую, которую не видно никогда. Позже эти звездные круги были перенесены на землю, а оттуда – на карту мира. Консерваторам хватало для разделения земли пяти зон: «жаркой», включающей полосу земли между двумя тропиками; двух «умеренных» зон, лежащих между тропиками и арктическими кругами (зафиксированными); и двух «холодных» зон, протянувшихся от двух неподвижных арктических кругов к каждому из полюсов. Самые дотошные настаивали на разделении тропической зоны по экватору на две – северную и южную. Наверное, мало кто подозревал, что северная тропическая зона может быть пригодна для жизни вплоть до самого экватора; и уж совсем никто, даже из самых отчаянных, не осмеливался предположить, что пригодной для жизни может оказаться жаркая зона к югу от экватора. Некоторые, включая Посидония, делили землю на семь зон; при этом в тропической зоне выделяли еще две узкие зоны по обе стороны от экватора – примерно по пять градусов, – где солнце примерно по полмесяца в год стоит прямо или почти прямо над головой. Говорили, что эти сверхжаркие зоны в буквальном смысле слова прожарены насквозь. Страбон писал, что местность там песчаная и «не производит ничего, кроме сильфиума [терпентинного кустарника] и некоторых едких фруктов, сморщенных от жары; ибо вблизи этих местностей нет гор, на которых тучи могли бы останавливаться и давать дождь, да и рек там нет; по этой причине в тех местах родятся существа с волосами, напоминающими шерсть, с изогнутыми рогами, с выступающими губами и плоскими носами (ибо выступающие части тела у них деформируются от жары); также в этих местах живут «рыбоеды»». Ни Посидоний, ни Страбон не давали себе труда объяснять, каким образом рыбоеды умудряются существовать в местности, где нет рек, где все прожарено и сморщено от жары.

    Вне зависимости от количества зон, на которые географы делили сферическую Землю, о мире за пределами Средиземноморья кое-что все же было известно. Ясно было, что некоторые части внешнего мира были слишком жарки для жизни человека, в других же невыносимо холодно. Непосредственного знакомства с полуденным солнцем Верхнего Египта было достаточно, чтобы убедить любого человека в том, что где-то совсем близко на юге лежит предел, за которым человеку не выжить. Логично было также считать, что в пустынных северных областях Европы и Азии, где солнце если и появляется каждый день, то лишь ненадолго, должен быть предел, дальше которого человек, не говоря уже о растительности, погибнет от холода. Где же лежат пределы мира, пригодного для жизни? В поисках географам приходилось опираться в основном на слухи и недостоверные рассказы путешественников и моряков. Как далеко приходилось им бывать, и что могли они видеть на окраинах известного мира?

    Большинство авторов того времени сходятся в том, что обитаемый мир ограничивается северным умеренным поясом, который и сам на тот момент был определен не слишком точно. Кроме того, опыт подсказывал, что обитаема лишь небольшая часть этой зоны; считалось, что ни один человек не путешествовал за Геркулесовы столпы; на востоке обитаемый мир ограничивали Индией. Оба предела, однако, вызывали сильные сомнения. Даже во времена Страбона не было известно точное положение Геркулесовых столпов, и он подробно рассуждает о том, можно ли установить в этом районе надежные ориентиры для будущих географов и путешественников. Тимей рассказывал, что за Столпами находятся острова Фортуны, но большинство географов относились к этому скептически. И конечно, Платон писал об Атлантиде – гигантской земле, размерами напоминающей континент, – лежавшей далеко к западу от столпов. В то же время сам Платон признавал, что этот остров-континент исчез в водах Океана за три тысячи лет до его времени, и само это обстоятельство бросало на весь его рассказ тень сомнения. Что же касается восточной оконечности обитаемого мира, то люди, конечно, дали ей название, но о реальном положении Индии и Восточного океана не было практически никаких достоверных данных. Аристотель, однако, осмелился предположить, что западная часть умеренной зоны на другой стороне земного шара могла бы в принципе оказаться пригодной для жизни, если бы ее не заполнял океан, который невозможно пересечь. Вот и все, что можно было сказать о протяженности обитаемого мира.

    Ширина его с юга на север представлялась еще более неопределенной. Остров Мероэ, лежащий между Атбарой и Нилом, был хорошо известен, но дальше к югу все виделось уже несколько расплывчато. Грубо говоря, южные пределы включали в себя остров Беглых Египтян, остров Тапробан (Цейлон) и страну, где растет корица (Коричную землю); предполагалось, что эти три места расположены примерно в 3400 стадиях (340 миль) к югу от Мероэ. В этом вопросе Аристотель тоже подставился – он предположил, что в Южном полушарии теоретически может существовать умеренный пояс, похожий на наш; но, добавляет он, если бы такая зона существовала, то в ней должны были бы дуть такие же ветры, как в северной умеренной зоне.

    На севере, за Британией и Иерне (Ирландией), географы столкнулись с еще более серьезной проблемой – проблемой острова Туле. О его существовании, местоположении и названии рассказал астроном и географ Пифей, живший и писавший в Массалии (Марселе). Пифей – персонаж очень темный; о нем не известно ничего, даже время, когда он жил; его труды (утерянные) быши бы полностью забыты, если бы не несколько сделанных им абсурдных утверждений. Некоторые из его утверждений казались людям образованным – таким как Эратосфен и Страбон – настолько бредовыми, что эти ученые люди, вместо того чтобы полностью игнорировать невежду, как принято в академических кругах, внимательно вчитывались в его слова и обнаруживали, что имеют дело с достойным доверия астрономом; такого человека не грех и покритиковать публично.

    Итальянская карта Западной Европы. Показано вероятное расположение островов Фортуны, о которых первым сообщил Тимей около 352 г. до н. э.


    Туле, согласно Пифею, располагался в шести днях пути к северу от Британии, поблизости от замерзшего моря. К северу от Туле, рассказывал Пифей, уже не существует различия между землей, воздухом и морем. Вместо этого там можно увидеть фантастическую смесь всех трех веществ – желеобразную суспензию, напоминающую тело медузы; это, конечно, делает там плавание по морю, не говоря уж о жизни человека, невозможным. Пифей будто бы видел это своими глазами, когда ездил в северную часть Британии в поисках предела обитаемого мира. Это уж слишком! Страбон назвал его архилжецом, чьим утверждениям ни по одному вопросу нельзя доверять. Полибий вообще отбросил всю эту историю как «сказочную». Вследствие этого мало кто поверил, когда Пифей достаточно точно описал западное и северо-западное побережье Европы, включая полуостров Бретань, и далекие Британские острова. Кое-кто, однако, готов был с большим доверием отнестись к утверждению Пифея о том, что в холодных областях севернее Туле день вблизи летнего солнцестояния длится двадцать четыре часа в сутки; этот факт астрономы теоретически могли вывести и сами, он вполне вписывался в их представления о мире. Однако греческим философам не слишком хотелось вплотную заниматься изучением конкретных фактов – и об экваториальной зоне, и о пустынных арктических районах к северу от Британии. Некоторые астрономы и геометры вообще избегали вопроса об установлении точного географического положения пределов обитаемого мира. Вместо этого они занимались общими рассуждениями и не интересовались ничем, кроме формы Земли и особенно ее пропорций. Так, например, большинство авторов сходились на том, что обитаемый мир имеет большую протяженность с запада на восток (длину), чем с севера на юг (ширину). Демокрит сказал, что ширина обитаемого мира в два раза превосходит его длину; Дикеарх согласился. Евдокс сказал, что длина мира, вероятно, в два раза больше ширины, а некоторые экстремисты, вроде Эратосфена, настаивали даже, что длина мира более чем в два раза превосходит его ширину. Дискуссии такого рода, базировавшиеся исключительно на предположениях, никак не помогали составлять карты, но о них все же следует упомянуть; позже, когда появились кое-какие измерительные данные, географы иногда склонны были подгонять свои расчеты под устаревшие представления о пропорциях мира в ущерб здравому смыслу.

    Более практически настроенные люди того времени не согласны были изучать свой мир, основываясь при этом исключительно на подобном философском жаргоне. Они понимали необходимость разработки точного способа измерения климатических зон, поскольку, как говорит Страбон, «невозможно определить, находится ли Александрия Египетская южнее или севернее Вавилона и насколько южнее или севернее, без изучения этого вопроса средствами «климатов»». Говоря об изучении вопроса, Страбон подразумевал непосредственное измерение широт или параллелей – воображаемых линий на земной поверхности, параллельных друг другу и экватору. «В настоящее время практика наблюдения разницы по широте, – продолжает он, – не ограничивается одним-единственным способом, но там, где эта разница больше, используется один метод, а там, где меньше, – другой». Он указывает, что между широтами Афин, Родоса и Карии есть заметная разница, но в том случае, когда разница по широте составляет три или четыре тысячи миль, заметной становится и разница в длительности времен года, в характере растительности, даже в животных и народах. «Некоторые народы, – замечает он, – процветают на любой широте, благодаря обучению и привычке».

    Имея дело с небольшой разницей по широте, говорит Страбон, вместо того чтобы опираться на свидетельства, видимые невооруженным глазом (например, растения или изменения в атмосфере и температуре), «мы наблюдаем эту разницу с помощью солнечных часов и диоптрических инструментов». Страбон не указывает, что это за инструменты и как ими пользоваться; если такие картографические инструменты в то время существовали и использовались, то по результатам этого не видно. Пункты обитаемого мира, для которых была известна широта, представляли собой небрежно собранную цепочку, причем каждое звено ее можно было считать слабым. Единственным источником прочности цепочки служил экватор – как минимум надежная отправная линия. Широты измерялись геометрически с помощью специальных солнечных часов или простого гномона; несмотря на то что астрономы и геометры делили круг на 360 частей, широту не выражали в градусах и минутах дуги. Вместо этого ее выражали отношением между высотой указателя и длиной тени, которую тот отбрасывал в один из четырех дней в году. Даже мысль о том, что можно определить широту любого места в любой день года, в дискуссии не упоминалась.

    Еще один инструмент для определения широты различных мест – астролябию или измеритель звезд – астрономы начали использовать, несомненно, за сотни лет до христианской эры, но описаний, по которым ее можно было бы узнать наверняка, не сохранилось. Если описать простейшую астролябию простейшими словами, мы получим плоский круг из металла или дерева, закрепленный на чем-то или переносной, периметр которого разделен на 60 или 360 равных частей. В центре круга на оси закреплена трубка или стержень (визир), служащий одновременно и прицелом для наблюдателя, и указателем увиденного угла. Астрономы использовали астролябию и в вертикальном, и в горизонтальном положении; вообще говоря, ее можно было приспособить для измерения углов в совершенно произвольной плоскости. С помощью этого прибора измеряли как высоту Солнца или звезды над горизонтом, так и любые другие угловые расстояния на звездном небе.

    Даже самая примитивная астролябия как инструмент измерения углов представляла собой громадный шаг вперед по сравнению с гномоном и солнечными часами. Она была гораздо более адаптабельна – ведь с ее помощью можно было измерять любые углы, тогда как гномон и солнечные часы позволяли измерять только высоту Солнца. Точность и сложный характер данных, собранных египетскими и халдейскими астрономами, указывают на то, что какое-то устройство для измерения углов, напоминающее астролябию, существовало еще за несколько тысяч лет до возникновения греческой астрономии. Через шестнадцать столетий после рождения Христа астролябией все еще пользовались; единственное, что изменилось, – в ее первоначальной конструкции появились усовершенствования, призванные повысить точность прибора и удобство работы с ним.

    Широту места измеряли также с помощью песочных часов или клепсидры и выражали в этом случае в часах как продолжительность самого длинного дня в году. Конечно, астрономам было прекрасно известно, что продолжительность светового дня во время летнего солнцестояния является мерилом широты. Фактически это был просто другой способ записи угловой высоты Солнца (вполне современный, если добавить к этому Морской альманах), так как продолжительность самого длинного дня в часах и минутах прямо пропорциональна угловой высоте Солнца. Как ни странно, по-видимому, именно Пифей из Массалии первым предложил определять таким образом пределы разных климатических зон, а в приложении к Земле – широту местности. Метод приобрел популярность у географов и изготовителей карт и продолжал широко использоваться даже в XVI в., когда его наконец вытеснили Солнечные таблицы и усовершенствованные угломерные инструменты.

    Страбон во многих отношениях был интеллектуальным снобом. Когда дело доходило до оценки трудов его предшественников на ниве географии, он делал вывод, что большинство из них недостойны его критики, и просто игнорировал их. Среди немногих ученых мужей, удостоившихся его критики, были Эратосфен и Гиппарх. С точки зрения Страбона, оба они были философами, а чтобы достичь величия, быть философом совершенно необходимо. «Обширной ученостью, – пишет Страбон, – которая одна только дает возможность заниматься географией, может обладать исключительно муж, изучавший предметы и человеческие, и божественные, знание которых, как говорят, и составляет философию». Как настоящий стоик, Страбон не мог себе позволить удивление и восхищение обширными знаниями и достижениями этих двух ученых мужей, и тем не менее он воздал им должное: раскритиковал их труды в мельчайших подробностях.

    Когда Эратосфен прибыл в Александрию, чтобы принять пост библиотекаря, условная карта мира обретала свою окончательную форму. Уже в Александрии Эратосфен написал две математические работы, одна из которых называлась «О средствах»; он основал научную систему хронологии, написал астрономическую поэму «Гермес» и, самое важное, он создал «Географику» в трех книгах. Он вполне справедливо дал самому себе прозвище Филолог (в том смысле, что он «друг учености»).

    Эратосфен считал, что его предшественникам в области картографии нечем гордиться. В собственной работе он предпринял ревизию фундаментальных принципов этого предмета и одновременно добавил кое-что из физики (метеорологию), чего там очень не хватало, и математики. Даже Страбон, самый строгий критик Эратосфена, считал это достойным похвалы. Он собрал воедино открытия и выводы астрономов, которых Земля интересовала в первую очередь как небесное тело, и только потом как место обитания человека и других живых существ, и добавил к ним практические достижения математиков и философов. Он активно пользовался данными, собранными за долгое время историками и географами, которые изучали человечество в его отношениях со средой обитания. Результатом стал большой шаг вперед к созданию разумной систематической концепции Земли и ее обитателей.

    С помощью простой астролябии, возникшей еще в древности, можно было измерить любую угловую высоту. Позже астролябию проградуировали, разделив на 360 частей, и получился точный прибор широкого назначения


    В отношении Вселенной в целом Эратосфен был согласен с большинством теорий, принятых среди астрономов со времен Евклида и Аристотеля, то есть примерно с 300 г. до н. э. Земля – шар, расположенный в центре сферической Вселенной; вокруг нее каждый день обращаются небесные тела. Солнце и Луна имеют собственное независимое движение. Горизонт образует плоскость, проходящая «от нас» к небесам и ограничивающая видимую с земли полусферу. Сам горизонт представляет собой окружность, «ибо если сферу рассечь плоскостью, в сечении получится окружность». «Меридиан» он определил как круг, проходящий через полюса сферической Земли и под прямым углом к горизонту; таким образом, это тоже большой круг. Большим кругом является и равноденственная, или экваториальная, линия, проведенная посередине между двумя полюсами земной оси в плоскости ей перпендикулярной. Эта линия, где день и ночь равны, располагается на полпути между пределами Северного и Южного тропиков. Еще один большой круг – зодиакальный путь, или эклиптика; она представляет собой плоскость, в которой Солнце совершает свой видимый с Земли годовой путь. Древние разделили этот круг на 12 равных частей или «знаков» по 30° каждый. Угол наклона большого круга эклиптики к равноденственной линии на тот момент еще только предстояло определить.

    Эратосфен утверждал – вслед за Аристотелем и другими, кто верил в связь между широтой места и его пригодностью для жизни, – что пригодная к обитанию часть мира образует «полный круг и соединяется сама с собой; так что, если бы удалось преодолеть безмерность моря, мы могли бы проплыть от Иберии [Испания и Португалия] до Индии вдоль одной и той же параллели через остальную часть круга». Под остальной частью имеется в виду длина земной окружности за вычетом протяженности обитаемого мира – протяженности, которую Эратосфен оценивал в 7780 миль от океана до океана. Страбон соглашается с ним в этом пункте и дальше говорит, что под обитаемым миром мы подразумеваем ту часть мира, в которой мы живем и которую знаем. «Может так быть, – говорит он, – что в этой же самой умеренной зоне на самом деле существуют два обитаемых мира, или даже больше, в особенности вблизи параллели Афин» (37°58' с. ш.), что приблизительно соответствует широте Ричмонда в штате Вирджиния.

    Эратосфен считал, что в ученой среде было слишком много пустых разговоров о разделении мира на континенты; это делали те, кто, подобно Демокриту, предпочитал жить исключительно дискуссиями. На самом же деле, если не установить точных границ, «из каменных столбов, например, или ограждений», то невозможно будет сколько-нибудь точно эти границы различать. Говоря об этом, Эратосфен, возможно, думал о книге Гекатея Милетского «Период» – географическом описании мира, включавшем все известные на тот момент (520 г. до н. э.) грекам страны. Гекатей поделил пригодный для жизни мир на два огромных континента – Азию и Европу – и сделал их равными по размеру. Он также сделал заявление относительно вод Нила – предмете вечных споров и предположений – в том смысле, что источником их является кругосветный Океан, который периодически разливается и пополняет собой все реки мира. Это противоречило общепринятой на тот момент теории, которую приписывали жрецу храма Афины. Эта теория помещала исток Нила на границу Египта между Сиеной и Элефантиной. Это место будто бы отмечали две высоких горы, Крофи и Мофи, а между ними располагалась бездонная пропасть, из которой и поднимались воды вверх, на землю, причем половина их изливалась на север, в Египет, а половина – в Эфиопию. В таком же иррациональном стиле Эфор, автор трактата «О Европе», разделил мир на четыре части: Индия, Эфиопия, земля кельтов и земля скифов; он даже не попытался определить границы этих частей. Разделение мира подобными способами не казалось Эратосфену удовлетворительным; не одобрял он и тех авторов, кто делил все человечество на две группы, а именно на греков и варваров. Он считал, что разумнее было бы делить людей в соответствии с их поведением – ведь не все варвары плохи, точно так же, как не все греки благородны.

    Следуя образцу, оставленному то ли Полибием, то ли Дикеархом, Эратосфен тоже нарисовал карту обитаемого мира. Он начал с того, что ограничил ее исключительно Северным полушарием и примерно одной третьей частью пояса, лежащего преимущественно в пределах умеренной зоны. Затем он, подобно Дикеарху, разделил свой мир на северную и южную части линией восток—запад, или диафрагмой, проведенной параллельно экватору через известные места, лежащие, как он полагал, на одной широте. На этот раз западный конец линии пришелся на Священный мыс (самую западную точку Иберийского полуострова), лежащий на другом берегу пролива напротив Геркулесовых столпов. Оттуда линия шла на восток через все Средиземное море – через краешек Сицилийского пролива, через южные мысы Пелопоннеса (Мореи), через Аттику и остров Родос к заливу Исса на восточной оконечности Средиземного моря. Дальше она продолжалась вдоль горного хребта Тавр, «отрогов и отдаленных пиков той горной цепи, по которой проходит северная граница Индии». Вообще об Индии Эратосфен высказывается неуверенно и явно считает, что в этом районе мира есть еще что изучать. Так, например, ее следовало бы передвинуть на картах дальше к северу. Страбон тоже сетовал на недостаток знаний об Индии и презрительно отзывался об авторах, которые рассказывали о людях без рта, людях с одним глазом (посередине лба), людях с отгибающимися назад пальцами и о других, которые спали в собственных ушах – используя их, предположительно, в качестве спального мешка. Разговоры такого рода слишком живо напоминали ему о Пифее.

    Естественно, человек, занимавший такое положение, какое занимал Эратосфен, способен был без колебаний назвать точные размеры своего обитаемого мира. Он пишет, что длина его от Западного океана до Восточного составляет 7800 миль; остальные две трети этого пояса занимает море. Ширина обитаемого мира, от Коричной земли на юге до острова Туле на севере, равняется 3800 миль.

    Страбон обвинил Эратосфена в том, что тот преувеличил протяженность обитаемого мира с востока на запад, чтобы подогнать его размеры под общепринятую концепцию, которая требовала, чтобы длина обитаемого мира больше чем в два раза превосходила его ширину. Страбон считал, что Эратосфен добавил к Европе выступ на запад, за Геркулесовы столпы, «который лежит за Иберией и выступает на запад». Он добавил также несколько мысов, в частности мыс Остимиан (полуостров Бретань или, более конкретно, Пуан-дю-Ра), и прилегающие острова, самым внешним из которых был Уксизаме (Уэссан), лежавший, по утверждению Пифея, за Геркулесовыми столпами на расстоянии трех дней пути. На такое беззастенчивое раздувание размеров обитаемого мира Страбон возражал, что все эти места на самом деле лежат к северу, а не к западу от столпов и относятся к Кельтике, а не к Иберии, «а скорее всего они – просто изобретение Пифея».

    Кроме разделительной линии восток—запад, Эратосфен ввел еще и линию север—юг, под прямым углом к первой, – меридиан, проведенный через город Александрию. На крайнем юге этот меридиан пересекал параллель Коричной страны, Тапробана и острова Беглых Египтян. Оттуда к северу он шел через Мероэ, Александрию, Родос, Византий, устье Борисфена (Днепра) и продолжался до параллели Туле; он пересекал всю ширину обитаемого мира в 3800 миль. Страбон готов был принять названные Эратосфеном расстояния между всеми этими пунктами, за исключением одного – расстояния от Борисфена до Туле; он объяснил это тем, что единственным авторитетом по Туле и его местоположению является небезызвестный «архифальсификатор» Пифей.

    К большому сожалению Страбона, Эратосфен, добавляя к своей карте мира новые линии для разделения его на удобные куски, никогда не был слишком аккуратным, да и законы геометрии соблюдал не всегда. Он проводил свои параллели через знакомые места вроде Мероэ, Александрии и Родоса, вместо того чтобы проводить их на равном расстоянии от равноденственной линии и летнего тропика. Более того, создается впечатление, что свои разделительные линии север—юг (меридианы) он проводил так, как душе его было угодно – практически без всяких реальных оснований. Всего Эратосфен провел на разных расстояниях девять таких линий – он продлил их от первоначальной параллели на север и юг через знакомые места, начиная с Уксизаме и Священного мыса на западе через Геркулесовы столпы (ныне Гибралтарский пролив), Сицилию, Родос и Борисфен, Евфрат, устье Персидского залива, устье Инда, загадочный полуостров Тамарум (Тамус) на восточной оконечности гор Тавр и полуостров Кониаки (мыс Коморин). Проводя меридианы, Эратосфен вынужден был делать предположения, и вот они-то оказались не слишком удачными. Страбон не доверял указанным Эратосфеном расстояниям между меридианами; несмотря на то что Гиппарх позже предположил, что ситуацию могло бы разрешить одновременное наблюдение лунных затмений в разных точках обитаемого мира, и Эратосфен, и другие думающие люди понимали, что не существует устройства, которое позволило бы сколько-нибудь точно отмерять часы, минуты и секунды. Не существовало и способа провести одновременные наблюдения в двух далеко отстоящих друг от друга точках. «То, какими вещи кажутся на глаз, – пишет Страбон, – и согласие всех наблюдателей больше достойны доверия, чем любой инструмент». Возможно, в кругу знакомых Страбона дело обстояло именно так. Он считал, что гораздо надежнее оценивать расстояния с востока на запад по сходству или различию преобладающих ветров; может помочь также сравнение положения звезд на небе.

    В целом карта мира, предложенная Эратосфеном, казалась Страбону приемлемой; ему не нравилось лишь, что некоторые расстояния на ней представляют собой всего лишь оценки, а линии решетки проведены достаточно произвольно и на разных расстояниях. Страбон считал, что необходима какая-то «мера» – стандарт измерений, с помощью которого геометрические величины можно было бы более точно переводить в линейные размеры и таким образом представлять места на карте в их подлинном соотношении. В то же время Страбон считал, что геометры и астрономы отнеслись к Эратосфену слишком сурово, когда потребовали, чтобы каждый размер на его карте был точен, – ведь он делил мир на части не геометрически, а для удобства и практичности. Он указывает своим читателям, что Эратосфен создавал сетку для своей карты без помощи инструментов, таких как гномон или солнечные часы, и часто использовал в тексте фразу «на более или менее прямой линии»; исходя из этого, критикам следовало бы быть более терпимыми.

    По оценке Страбона, гораздо важнее то, что источники, которыми пользовался Эратосфен, не всегда достоверны, а о некоторых частях мира он просто ничего не знал. Если верить Страбону, Эратосфен ничего не знал об Иберии и Кельтике и не имел никакого понятия о Германии и Британии. Менее удивительно отсутствие у него информации о странах гетанов и бастарниан, поскольку в обоих случаях не было никакой уверенности в том, где именно располагаются эти страны и что они собой представляют. «В самом деле, – пишет Страбон, – в том, что касается географии отдаленных стран, нам не стоит критиковать его столь же придирчиво, как мы делаем это в отношении континентального побережья и других хорошо известных мест; нет, даже в случае ближних мест нам следует применять к его картам не геометрические, а скорее географические критерии».

    Эратосфен сделал первый шаг к созданию упорядоченного портрета обитаемого мира, но даже его современникам предложенная им произвольная сетка параллелей и меридианов вовсе не показалась удовлетворительной; что уж говорить о тех, кто пришел позже. Его мир представлял собой причудливую смесь догадок и логических выводов, примитивной геометрии и достаточного количества прикладной астрономии; все это только добавляло путаницы. В результате получилась достаточно плохая карта. Места, положение которых можно было определить относительно других мест, были редки и находились далеко одно от другого, поэтому проведенные Эратосфеном пересекающиеся линии располагались на разных расстояниях друг от друга, да и точность их вызывала сомнения. Промежутки же можно было заполнять исключительно «на глаз». Если географам казалось, что два места лежат на равном расстоянии от экватора, если их климат и растительность были в основном схожи между собой, то этого было достаточно, чтобы поместить их на одной параллели – так должно быть. Возможности же точного определения долготы безнадежно отставали от потребностей реальной жизни.

    Карта Эратосфена вызвала особенно сильное неприятие у Гиппарха – астронома и математика. Он считал, что существуют значительно более разумные и научные способы разделить на части обитаемый мир и мир в целом. В таком ключе он написал резкую обличительную работу «Против Эратосфена», содержание которой в точности соответствовало заголовку. В ней он потратил множество усилий на то, чтобы продемонстрировать, с каким некомпетентным и небрежным ученым ему приходится иметь дело, и опровергнуть большую часть его географических выводов, хотя сам Гиппарх и не был географом. Он критиковал Эратосфена за полное пренебрежение научной точностью при изготовлении карт, хотя всем должно быть очевидно, что при отсутствии научных данных о научной точности говорить не приходится. Но Гиппарх походя сделал одно предложение, которому суждено было изменить пути развития картографии; его предложение было вполне логичным, хотя на тот момент и не слишком годилось для реализации. Почему не провести все климаты так, чтобы они действительно оказались параллельны равноденственной линии, и не провести целую серию их через равные интервалы от экватора к полюсам? И почему не построить серию линий, идущих под прямым углом к параллелям, – больших кругов, проходящих через оба полюса на равных расстояниях по экватору? Почему не построить таким образом для сферической Земли упорядоченную геометрическую сетку?

    Чтобы достигнуть этого идеала, говорит Гиппарх, местоположение параллелей следует определять только с помощью астрономических наблюдений, а ширину каждой зоны между параллелями – пояса или «климата» – по продолжительности самого длинного дня в году. В теории эта схема должна была привести к созданию такой же сетки, как и чисто геометрическое построение, но на практике такое распределение параллелей и меридианов было невозможно – добраться из одного места в другое было очень сложно, а путешественники упорно не хотели привозить из своих странствий ничего, кроме туманных рассказов об увиденном. Мало было надежды встретить купца или политика, который проводил бы наблюдения звездного неба или расспрашивал местных жителей о продолжительности самого длинного дня в году; мало кого из путешественников вообще интересовали научные вопросы. Более того, такая система не соответствовала требованиям расположения параллелей через равные интервалы вдоль главного меридиана; выяснилось, что зона или «климат», где самый длинный день в году продолжается от 14 до 15 часов, тянется по широте на 10 градусов 32 минуты, а зона, где этот день продолжается от 19 до 20 часов, – всего на 2 градуса 53 минуты. Что же касается равноудаленных меридианов, то это вообще была всего лишь красивая идея; реализовать ее можно было только в том случае, когда и если было бы изобретено устройство, позволяющее точно отмерять время.

    фото

    Мир Эратосфена скорее симметричен, нежели точен; однако проведенное Эратосфеном разделение мира стало предвестником наших параллелей и меридианов


    Предложенная методика изготовления карты вовсе не была оригинальной; напротив, сам Эратосфен понимал необходимость какого-то подобного метода разделения Земли на части, и нет никакого сомнения в том, что он высоко ценил геометрическую точность и научные наблюдения – во всем и, в частности, в картографии тоже. В то же время Эратосфен, по всей видимости, понимал, что бесполезно пытаться построить научную карту на основании одних только предположений и догадок; он так и сказал, и это было его ошибкой. Положение большинства мест на Земле и их относительное взаимное расположение устанавливались в то время исключительно на основании непроверенных слухов и традиций. Тем не менее Гиппарх, разнося в пух и прах труд Эратосфена, настаивает на том, что карту мира необходимо пересмотреть, так чтобы каждая важная точка наносилась на карту в соответствии с ее широтой и долготой, причем обе координаты следовало определять с помощью астрономических наблюдений.

    Закончив с красноречивым изложением собственных научных идей и беззастенчивой критикой произведений других ученых, Гиппарх перешел к практике, то есть к пересмотру карты, и сразу же «поплыл». Подобно любому другому картографу и до него, и после, Гиппарх вынужден был взять на веру определенный объем исходной информации; по всей видимости, он не испытывал угрызений совести, используя при создании своей карты некоторые данные и выводы более ранних авторов. Например, для длины окружности Земли он принял величину в 25 200 миль, вычисленную Эратосфеном, что выглядит странно, если учесть низкое мнение его об этом человеке. Гиппарх снизошел даже до того, что принял главную параллель, проложенную Эратосфеном и одобренную другими авторами; он только передвинул Сицилийский пролив к северу и провел эту параллель южнее Сиракуз, что было ближе к истине. Точно так же он заимствовал у Эратосфена главный меридиан, проходящий через Александрию, Сиену и Мероэ, Троаду, Византий и устье Борисфена. Эратосфен разделил свою сферу на 60 частей по 6 градусов каждая; Гиппарх разделил ее на 360 частей и, по всей видимости, сделал это первым.

    Гиппарх создал прецедент. Он первым начал описывать разные климаты по наблюдаемым в них звездным явлениям. Он провел границы с шагом в 70 миль; он счел, что такое расстояние достаточно удобно и дает заметные изменения звездного неба. Он смоделировал математически, как именно должны выглядеть звезды на каждом градусе широты (700 стадиев на градус) от экватора до Северного полюса вдоль меридиана Александрии. Источником этих данных стал его собственный каталог, в который вошло 1080 звезд; это была гораздо более полная карта звездного неба, чем все, что составлялось до Гиппарха. В качестве дополнительной проверки для определения разных параллелей он рассчитал для каждой параллели теоретическую продолжительность дня летнего солнцестояния, отношение длины гномона к длине тени, которую он отбросит, высоту Полярной звезды, а в некоторых случаях и прямое восхождение для некоторых ярких звезд. Среди прочих своих наблюдений он заметил, что Коричная страна – самое южное место по эту сторону экватора, где никогда не заходит Малая Медведица; в Сиене видны круглый год большинство из семи звезд Большой Медведицы; к северу же от Византия и Кассиопея полностью попадает в звездный арктический круг. Вся эта информация, несмотря на безусловный интерес, оставалась во всех отношениях чисто теоретической астрономией, и в то время вряд ли можно было надеяться соотнести ее когда-нибудь с конкретными точками на Земле. Существовало множество мест, где астрономы никогда не бывали, так что невозможно было проверить на практике полученную теоретически информацию – выяснить, как на самом деле выглядит звездное небо на определенной широте и соответствует ли его вид предполагаемым координатам этого места.

    Важнейшим вкладом Гиппарха в картографию стали выводы, которые, как казалось в то время, имели к предмету весьма отдаленное отношение; по всей видимости, они находились за пределами изысканий Страбона. Гиппарх и Клавдий Птолемей, действовавший на три столетия позже, «заново сотворили звездную науку» и заложили фундамент тригонометрии, как плоской, так и сферической. Они рассчитали для астрономов таблицы хорд, служившие той же цели, что сейчас таблицы синусов. Гиппарх сумел так составить таблицы, а Птолемей так их усовершенствовал, что в течение 1400 лет они оставались непревзойденным математическим стандартом. Гиппарх без стеснения заимствовал сведения у вавилонской и ассирийской школ астрономии, но усовершенствовал их методы наблюдения. Он зафиксировал длину тропического (солнечного) и сидерического (звездного) года; установил длину различных месяцев и синодические периоды пяти известных планет; определил наклонение эклиптики и лунной орбиты; точку солнечного апогея и эксцентриситет его орбиты вокруг Земли; и все это с необычайной точностью. Он определял положение звезд через прямое восхождение и склонение. Он изучал точку равноденствия и в 130 г. до н. э. заметил ее равномерное обратное движение относительно звезд. Сравнивая свои данные с данными, собранными Тимохарисом на полтора столетия раньше, он оценил «прецессию», или предварение точки равноденствия не меньше чем в 36 секунд и не больше чем в 59 секунд в год. Реальное же значение – 50 секунд! «Если рассмотреть все, что Гиппарх изобрел или довел до совершенства, – писал Деламбр, – и поразмыслить о количестве написанных им работ и массе вычислений, которые они подразумевают, то нам придется рассматривать его как одну из самых поразительных личностей античности и как величайшего ученого во всех тех областях, где не ограничиваются одними лишь рассуждениями и которые требуют сочетания геометрических знаний и знания явлений, которые можно наблюдать лишь с помощью неусыпного внимания и точных инструментов». У Гиппарха, как говорят нам историки, было все, кроме точных инструментов; однако, имея в виду кое-какие замечательные результаты, им достигнутые, невольно начинаешь сомневаться и в этом, хотя эксперты и продолжают утверждать, что точных инструментов тогда не было.

    Трудно представить себе обитаемый мир по Страбону и соотнести его с современной физической географией. Страбона в первую очередь интересовали описательные трактаты; большую часть его собственных идей, среди которых оригинальных не было, можно обнаружить в критических замечаниях, которые он отпускал о работах других ученых. Он забавлялся техническими деталями астрономии и математики, но решительно отказывался вникать в существо дела. Когда ему не хватало информации или он просто не мог понять чужих выводов, он небрежно отбрасывал предмет обсуждения как «не имеющий ценности для географа»; обычно он добавлял при этом, что, если кому-то интересно узнать об этом больше, можно обратиться к Гиппарху! По этой причине невозможно сказать с уверенностью, был ли Страбон ученым, а если был, то насколько хорошим. Однако при описании разных мест он частенько определял их местонахождение так, как это сделали бы Эратосфен и Гиппарх – то есть использовал звезды как указатель расстояния. Так, например, он писал, что в Бернике, в Аравийском заливе, и в стране троглодитов, к северу от Кавказа, солнце в день летнего солнцестояния поднимается в зенит, а продолжительность самого длинного дня в году составляет 13,5 равноденственного часа, «и почти вся Большая Медведица видна в арктическом круге, за исключением ног, кончика хвоста и одной из звезд квадрата». А если отправиться в Понт Эвксинский (Черное море) «и плыть на север примерно 1400 стадиев, то самый длинный день будет уже 15,5 равноденственного часа… там арктический круг стоит в зените; а звезда на шее Кассиопеи лежит на арктическом круге, тогда как звезда на правом локте Персея – немного к северу от него».

    Положение отдаленных районов обитаемого мира описывалось в более общих выражениях. О Цейлоне, например, говорилось, что он находится «значительно южнее Индии», но тем не менее обитаем. «Он возвышается напротив» острова Беглых Египтян и Коричной страны. Аналогично рассказано и об Иберийском полуострове за Геркулесовыми столпами. Священный мыс (мыс Сен-Винсент), как его называли, лежит примерно на той же параллели, что столпы, Гадес (Кадис), Сицилийский пролив и Родос. Почему? Так как «говорят, что солнечные часы отбрасывают там одинаковые тени, а ветра, дующие в одном направлении, с одного направления и приходят, и одинакова продолжительность самых длинных дней и ночей; ибо и самый длинный день, и самая длинная ночь имеют по четырнадцать с половиной равноденственных часов». Более того, созвездие Кабейри иногда удается увидеть возле берега у Гадеса. Посидоний сообщал, что из высокого дома в городе милях в сорока от этого места он видел звезду, которая, по его мнению, была не что иное, как Канопус. А поскольку Канопус можно увидеть также из обсерватории Евдокса на Книде, которая немногим выше, чем жилые дома к северу от нее, то очевиден вывод – Книд и другие места, включая Родос и Гадес, должны лежать на одной параллели. Подобные рассуждения, включающие в себя немного геометрии, поверхностное знание астрономии и чуть-чуть логики, приводящей к далеко идущим выводам, вовсю использовались в самых серьезных научных кругах и торжественно заносились во всевозможные труды для потомков.

    фото

    Мир Птолемея в варианте венецианского редактора, 1561 г. Долгота выражается в долях часа на восток от островов Счастья, а широты обозначаются количеством часов в самом длинном дне года


    Обитаемый мир Страбона представлял собой сферический четырехугольник, ограниченный с севера арктическим кругом, а с юга экватором. Он «омывается со всех сторон морем и подобен острову… что доказывают наши чувства и разум. Но, – продолжает Страбон, – если кто-то не верит доводам разума, то, с точки зрения географа, нет никакой разницы, сделаем ли мы обитаемый мир островом или просто признаем то, чему учит нас опыт, а именно что можно проплыть вокруг обитаемого мира с обеих сторон, как с востока, так и с запада, за исключением нескольких промежуточных участков. Что же касается этих участков, то не важно, ограничены ли они морем или необитаемыми землями; ибо географ стремится описать известные части обитаемого мира, но оставляет без внимания неизвестные его части – точно так же, как то, что лежит за его пределами». Поэтому, рассуждает Страбон, географ имеет полное право ограничить мир с востока и с запада двумя прямыми вертикальными линиями. При этом не имеет значения, проходят ли эти линии по океану или по необитаемым землям. Он считает, что сказанного достаточно, и переходитк другому вопросу, предлагая несколько советов по составлению карт.

    фото

    У римлян были как общие, так и топографические карты. Данная карта – один из немногих известных образцов римской картографии – была нарисована в III в. н. э. Несмотря на то что карта сильно укорочена, на ней можно увидеть возле Средиземного моря сложную сеть дорог, размеченных верстовыми столбами. Приведенный участок карты – один из двенадцати; показана территория от Крита до устья Нила


    Тот, кто хочет составить наиболее правдивое изображение Земли, пишет Страбон, «непременно должен изготовить Землю в виде шара, подобно глобусу Кратеса, и нанести на него этот четырехугольник, а внутри четырехугольника нарисовать карту обитаемого мира». Глобус должен быть большим, чтобы обитаемая его часть, «будучи лишь малой частью шара», оказалась достаточно большой, чтобы иметь для пользователя практическую ценность; чтобы все важные места можно было нанести на нее, подписать и чтобы все это было ясно различимо. Чтобы размер глобуса оказался достаточным, он должен быть не менее десяти футов[19] в диаметре! Но если изготовить десятифутовый глобус или глобус «ненамного меньше» почему-то невозможно, то Страбон предлагал такому человеку рисовать свою карту на плоской поверхности площадью по крайней мере в семь квадратных футов. «Ибо разница будет невелика, – объясняет он, – если мы проведем прямые линии, чтобы изобразить окружности, то есть параллели и меридианы, с помощью которых мы ясно обозначаем «климаты», ветры и прочие различия, а также местоположение земных частей по отношению как друг к другу, так и к небесным телам; нужно провести параллельные линии для параллелей и перпендикулярные к ним линии для окружностей перпендикулярных параллелям, ибо наше воображение способно легко перенести на шарообразную и сферическую поверхность фигуру или величину, увиденную глазом на плоской поверхности».

    фото

    Мир Страбона создавался по рассказам путешественников и трудам «древних». Он представлял собой суммарный итог географических знаний дохристианской эры


    Страбон предупреждает будущего картографа о том, что перенос меридианов со сферы, где все они сходятся на полюсах, на плоскую поверхность сделает их более сложными для понимания. Но, добавляет он, во многих отношениях нисколько не хуже изобразить меридианы на карте прямыми линиями, чем пытаться достичь компромисса, то есть использовать для этого слегка изогнутые линии. И хватит об изготовлении карт и глобусов.

    Подводя итог развития географии со дней Эратосфена, Страбон выражает оптимизм. «В особенности писатели настоящего времени, – пишет он, – могут лучше рассказать о британцах, германцах, народах, живущих как к северу, так и к югу от Истра, о гетанах, тирегетанах, бастарнианах и, более того, о народах в районах Кавказа, таких как албаны и иберы». Появилась новая информация о Гиркании и Бактриане в трудах авторов парфянской истории (Аполлодора из Артемиты и его школы), «в которых они обозначили границы этих стран более определенно, чем многие другие авторы. Опять же, поскольку римляне недавно вторглись в Аравию Счастливую армией, которой командовал Элий Галл, мой друг и товарищ, и поскольку александрийские купцы уже отплывают целыми флотилиями через Нил и Аравийский залив до самой Индии, эти районы тоже стали значительно лучше известны нам сегодняшним, чем нашим предшественникам. Во всяком случае, когда Галл был префектом Египта, я сопровождал его и поднимался по Нилу до Сиены и до границ Эфиопии, и я узнал, что не меньше 120 судов отправлялись из порта Миос-Ормос в Индию, куда прежде, при Птолемеях, мало кто осмеливался отправиться за товаром».

    «География» Страбона была опубликована, если это можно так назвать, в первое двадцатилетие христианской эры. В ней первый период истории картографии обрел достойное завершение. Пелена суеверий была частично отброшена; географы и картографы наконец узнали, поисками чего занимаются. В их распоряжении оказались и теоретические средства отыскать это. Глаза всех ученых, не только географов, по-прежнему были обращены на «высокий купол небес»; можно с полным правом добавить, «откуда пришла им помощь», ибо картография научилась во всем полагаться на открытия астрономии и той науки, которую Страбон называл физикой.

    Глава III
    Мир Клавдия Птолемея

    Судя по записям Страбона, в первое двадцатилетие христианской эры отовсюду пускались в путь огромные караваны и торговые флотилии. К 20 г. н. э. обитаемый мир стал больше, чем тот, который он знал молодым человеком. Возникли новые пути сообщения, выросла длина торговых маршрутов, а с ней и надежды человека. Пришли в движение политические и духовные силы, каких мир прежде не видывал, и ни один человек не мог предвидеть долгий перерыв в развитии, который в самом ближайшем будущем уготован был географии и ее вечной спутнице – картографической науке. Никто не мог предвидеть и того, что географическому наследию человечества суждено было 1200 лет дремать в трудах всего двух авторов, дожидаясь нового открытия. Эти два автора – Страбон и Клавдий Птолемей; один снабдил ученых ключом к прошлому, другой – указаниями на будущее.

    О Клавдии Птолемее-человеке почти ничего не известно. Ни даты жизни, ни место его рождения так и не удалось установить наверняка. Некоторые ранние манускрипты указывают на то, что он родился в Пелузии, другие предпочитают считать его родиной Птолемаиду Гермийскую – греческий город в Верхнем Египте. В Средние века возникла легенда о том, что он принадлежал к египетскому царскому дому, и в манускриптах того времени Птолемея изображали в царском платье, в мантии и с короной на голове. Однако имя Птолемей в раннем Египте встречалось нередко, и не существует никаких указаний на то, что в его жилах текла царская кровь. Из его трудов мы узнаем, что он намеревался указывать положение мест на Земле по отношению к параллели Александрии. Олимпиодор в своих заметках к диалогу Платона «Федон» упоминает о том, что Птолемей провел сорок лет за астрономическими наблюдениями в птероне – здании, которое исследователи помещают то в Канопусе, то в Александрии. Последние наблюдения, попавшие в «Альмагест» Птолемея, относятся к 141 г. н. э.; имеются ссылки на живого и здравствующего Птолемея, относящиеся примерно к 150 г. н. э. Наблюдения он проводил во время правления Адриана и Антонина Пия. Самое раннее наблюдение Птолемея, о котором имеются записи, было сделано в одиннадцатый год правления Адриана, то есть в 127 г. н. э., а последнее – в четырнадцатом году правления Антонина, то есть в 151 г. н. э. Таким образом, логика позволяет ограничить даты жизни Птолемея 90—168 гг. н. э.

    Птолемей был широко образованным человеком, он обладал исключительно упорядоченным умом и замечательным даром описания. Возможно, как утверждают некоторые авторы, его собственный вклад в науку невелик, но он никогда не занимался плагиатом. Он улучшал большую часть того, что переписывал у других, и развивал заимствованные идеи. Он изложил в своих трудах многие важные теории своих предшественников, причем сформулировал их лучше и понятнее. Птолемей обычно не забывал сослаться на автора излагаемой идеи.

    Хотя имя Клавдия Птолемея ассоциируется чаще всего с географией и картографией, он является автором значительных трудов во многих других областях, включая астрономию, астрологию, музыку и оптику. Он составил Канон царей – хронологический список ассирийских, персидских, греческих и римских суверенов от Набонассара до Антонина Пия, биографическую историю царствований. Его «Аналемма» представляла собой математическое описание проекции сферы на плоскость; этот трактат значительно облегчал работу с гномоном и изучение того, что позже стали называть «ортографической проекцией». В работе под названием «Планисфера» Птолемей описал сферу, спроектированную на плоскость экватора с точки зрения наблюдателя на полюсе; эта проекция позже стала известна как «стереографическая». Но величайшие его работы – «Синтаксис», известный под названием «Альмагест», и «География». Оба названия имеют отношение к составлению карт, но если предшественники Птолемея объединяли свои астрономические, математические и географические знания под необъятным покровом философии, то сам Птолемей включил все свои научные теории в «Альмагест», а «Географию» посвятил исключительно вопросу составления карт.

    Тринадцать книг «Альмагеста» открывает вступление, в котором говорится о различиях между теорией и практикой и о непреложности математических знаний, «ввиду того что доказательства в ней идут неопровержимыми путями арифметики и геометрии». Птолемей говорит читателям, что при обсуждении свойств Вселенной будет пользоваться открытиями древних и, помимо этого, детально объяснять все то, что не нашло полного объяснения или рассмотрения в прошлом. В первой книге он формулирует общие принципы, на которых построен его «Синтаксис», или система.

    Небо, говорит Птолемей, представляет собой сферу и движется так, как подобает сфере. Земля – центр этого сферического неба, и от звезд ее отделяет огромное расстояние. Земля также имеет форму сферы и со своего места в центре Вселенной никуда не сдвигается. Что касается формы Земли, то нет смысла рассматривать математические или философские аспекты этой проблемы, поскольку имеется множество наглядных доказательств ее шарообразности. Очевидно, скажем, что Солнце, Луна и другие небесные тела не встают и не садятся в одно и то же время для всех наблюдателей на Земле; напротив, они встают раньше для тех, кто живет восточнее, и позже для западных регионов. Известно также, что лунные затмения отмечаются в разное время суток относительно местного полудня: на востоке они наблюдаются позже, чем на западе. Так вот, если бы Земля была плоской и имела форму треугольника или прямоугольника, восходы и заходы небесных тел наблюдались бы одновременно во всех ее частях. Есть и другое доказательство. Чем дальше к Северному полюсу, тем больше звезд южного неба скрывается, в то время как из-под северного горизонта появляются новые звезды. И еще, если плыть в сторону горы – при этом не важно, с какого направления мы будем к ней приближаться, – то она постепенно поднимается из моря, становится все больше и больше, пока не встанет перед нами целиком. И наоборот, если плыть от горы прочь, то процесс идет в обратном порядке, и через некоторое время гора целиком исчезает за горизонтом. Это значит, что поверхность океана должна быть изогнутой. Птолемей упрямо отвергает предположение некоторых ученых о том, что Земля вращается вокруг своей оси. Он признает, что это удобное объяснение поведения небес, но тем не менее считает такое предположение нелепым.

    После публикации «Альмагеста» части окружности перестали выражать в неудобных долях. В 9-й главе первой книги Птолемей объяснил, как образуется таблица хорд. Он начал с круга, окружность которого разделил на 360 градусов. Затем разделил каждую часть еще пополам. Он разделил диаметр круга на 120 равных частей, затем разделил каждую из 60 частей радиуса на 60 равных частей, а затем – еще раз каждую на 60 равных частей. В латинском переводе текста эти части стали называться partes minutae primae и partes minutae secundae, откуда и произошли современные угловые «минуты» и «секунды». Ни деление круга на 360 частей, ни теория хорд не были придуманы Птолемеем. Первое пришло, возможно, из древней Халдеи; таким делением круга пользовались, вероятно, многие предшественники Птолемея. Что касается таблицы хорд, то, как рассказал нам Феон Александрийский, ее изложил в двенадцати книгах Гиппарх, которого Птолемей называл «любителем труда и любителем истины», и в шести книгах – Менелай. Тем не менее Птолемей внес и собственный замечательный вклад, который заключается в нескольких простых теоремах, с помощью которых несложно найти величину любой хорды[20].

    В третьей книге «Альмагеста» Птолемей описал, каким образом Гиппарх обнаружил предварение равноденствий. Он описал также наблюдения, с помощью которых Гиппарх подтвердил эксцентриситет солнечной орбиты. Птолемей завершил эту книгу ясным описанием обстоятельств, от которых зависит уравнение времени. Он изложил также принцип, согласно которому для наилучшего объяснения явлений любого рода следует принять простейшую из существующих гипотез, если, конечно, она ни в чем не противоречит результатам наблюдений. Иными словами, никогда не следует придумывать сложное объяснение, если можно ограничиться простым. Этот принцип, открыто объявленный Птолемеем, представлял собой часть кредо, провозглашенного еще Гиппархом; спустя столетия он стал главным законом «первой философии» (philosophia prima) французского философа Огюста Конта. Еще один принцип, детально изложенный Птолемеем и принятый ныне повсеместно во всех науках, состоит в следующем: проводя наблюдения, где требуется огромная осторожность и точность, мы должны брать в качестве результата данные, полученные на протяжении значительного промежутка времени, чтобы уменьшить ошибки (известные как человеческий фактор), неизбежные при любых наблюдениях, даже тех, что проводятся с величайшей тщательностью. Другими словами, многократно повторяйте любые наблюдения; если необходимо, делайте это на протяжении многих лет.

    Обоим авторам – и Страбону, и Птолемею – принадлежат обширные труды, которые называют географическими, но их подход к предмету совершенно различен. Страбона интересует местоположение конкретных пунктов и составление точной карты мира, по крайней мере той его части, которая пригодна для жизни. Еще больше его занимает человек в своих отношениях со средой: его история, обычаи, растения и животные, которых он выращивает, и физические особенности характерные для разных регионов мира. Птолемей же подходит к географии строго научно и отстраненно. Его интересует в первую очередь Земля – вся Земля, а не только пригодная для жизни ее часть; он пытался выяснить, какое место Земля занимает во Вселенной. Его интересовали отношения между Землей и Солнцем, Землей и Луной, научная причина и характер изменения климата. Но превыше всего его интересовало по-научному точное изображение сферической Земли в удобочитаемой форме. Другими словами, его интересовала карта мира. Клавдию Птолемею, больше чем кому бы то ни было из древних, удалось определить элементы и формы научной картографии. С публикацией его «Географии» картография – такая, какой мы ее знаем, – отделилась от географии – такой, как мы ее понимаем.

    На самом деле «География» – скорее атлас мира с длинным текстовым введением в предмет картографии, нежели трактат по географии. Здесь впервые были сформулированы обязанности составителя карт, его ограничения и природа материалов, с которыми ему приходится работать. Методы картирования мира, обрисованные Клавдием Птолемеем, представляют собой фундаментальные принципы современной геодезии.

    Птолемей открывает свой вводный трактат двумя ценными определениями, во многом определившими курс развития картографии, а именно определениями хорографии и географии. Первое определение, как ни странно, за почти две тысячи лет не слишком изменилось и в существе своем осталось таким же, как его сформулировал Птолемей, зато второе вызывало и вызывает немало проблем. География – предмет ее рассмотрения и пределы компетенции – и сегодня определена не лучше, чем во времена Страбона; даже этот достойный автор в давние времена не сумел решить для себя, какие именно боковые ветви следует включить в состав географии, а какие сложные вопросы передать в руки «геометров», астрономов и физиков. Одно из недавних определений называет географию «множеством специализаций, лишенных всякого логического единства».

    Птолемей определяет географию как «представление в виде рисунка всего известного мира вместе с явлениями, в нем содержащимися». Хорография, говорит он, отличается от географии тем, что она региональна и избирательна и «имеет дело даже с самыми мелкими мыслимыми участками земли, такими как гавани, фермы, деревни, речные русла и тому подобное».

    Функция хорографии, говорит Птолемей, – иметь дело с маленькой частичкой целого мира, рассматривая ее при этом отдельно от всего остального и очень подробно. Соответственно рассмотрение таких отдельных единиц в мельчайших подробностях не выходит за рамки хорографии и не умаляет ее достоинства; напротив, чем больше подробностей и деталей, тем лучше, вплоть до улиц и общественных зданий. «Ее забота – добиться в изображении подлинного сходства, а не просто указать точное положение и размер». По Птолемею, хорография не нуждается в математике; по крайней мере, ей, в отличие от географии, не нужна сферическая тригонометрия, зато нужен художник, «и никто не в силах создать правильное изображение, не умея рисовать». Современные картографы, обратите внимание!

    Далее Птолемей развивает свое определение географии, и становится ясно, что основной функцией этой науки он считает изготовление карт, что для него география – синоним картографии. «Прерогатива географии, – говорит он, – показывать известную пригодную для жизни землю как единое целое, как она расположена и какова ее природа; и она имеет дело с теми чертами земли, которые, скорее всего, были бы упомянуты в общем ее описании, такими как наиболее крупные города, горные хребты и основные реки». Географу не следует отступать от этих фундаментальных вещей, разве что ради «черт достойных особого упоминания по причине их красоты». Введя таким образом весьма растяжимую «поправку» в достаточно жесткий в остальном географический кодекс, Птолемей продолжает в подробностях рассказывать о задаче картографа, который должен исследовать и изображать мир в целом «в его верных пропорциях» – то есть в масштабе. Он сравнивает эту задачу с задачей художника, который должен в первую очередь обрисовать контуры фигуры в верных пропорциях, а уже потом прорисовывать мелкие детали черт и форм. Далее, однако, он говорит, что картография, в самом широком смысле, не нуждается в художнике. Предметом заботы картографии является соотношение расстояния и направления, и любые важные черты земной поверхности можно изобразить на карте простыми линиями и условными знаками; этого вполне достаточно, чтобы указать общий характер и местоположение объекта. Именно поэтому в картографии так важна математика.

    В картографии, говорит Птолемей, обязательно нужно рассматривать форму и размеры Земли в целом. Чрезвычайную важность имеет и ее положение под небесами, ибо для того, чтобы описать любую конкретную часть мира, необходимо знать, под какой параллелью звездной сферы эта часть находится. В противном случае как определить продолжительность дней и ночей в этой местности, как узнать, какие звезды там всегда находятся над головой, какие каждую ночь поднимаются из-за горизонта, а какие вообще не показываются? Все подобные данные следует считать важными для изучения и картирования мира. И, добавляет он, «великим и совершенным достижением математики является то, что она показала человеческому разуму все эти вещи». С помощью астрономии и математики, делает Птолемей окончательный вывод, Землю можно нанести на карту с той же точностью, с какой уже картированы небеса.

    Подобно своим предшественникам, Птолемей тоже намеревался ограничиться в своих описаниях «нашей обитаемой землей»; чтобы полученное описание как можно полнее ей соответствовало, он готов был пользоваться всеми возможными источниками информации. Первым и главным, как обычно, являлась огромная масса информации, полученной из рассказов путешественников и исследователей. Конечно, если бы подобные люди были более внимательными и проводили необходимые наблюдения, а также делали подробные записи, то задача по-научному точного описания самых удаленных окраин обитаемого мира оказалась бы сравнительно несложной; увы, однако, путешественники и исследователи никогда этого не делают. Птолемей жалуется, что из всех мужей, кто заинтересован в этом и обладает нужной квалификацией, один только астроном Гиппарх записал высоту Полярной звезды над горизонтом в разных местах, и даже он измерил эту величину в очень немногих местах по сравнению с множеством мест, известных географам; что же до пунктов, расположенных на одном меридиане, то таких мест известно чрезвычайно мало. Расстояния с запада на восток указывали почти исключительно на основании традиции – и не потому, что они никого не интересовали, а потому, что наблюдателю не хватало необходимых технических знаний. Иногда лунные затмения наблюдались одновременно в двух разных местах – как, например, затмение, которое наблюдали в Арбелле в пятом часу, а в Карфагене во втором, – но их было недостаточно, чтобы дать существенную информацию о долготе разных мест.

    К источникам, про которые при картировании обитаемой земли не следует забывать, Птолемей отнес и звездные карты, подобные тем, что составлял теоретически для разных широт Гиппарх. Необходимо тщательно рассмотреть и обдумать все надежные таблицы расстояний между хорошо известными местами, особенно если расстояния измерялись с помощью землемерных инструментов, астрономических инструментов или тех и других одновременно. Кроме того, если расстояния между пунктами очень важны, то не менее важно знать, в каком направлении лежат эти пункты по отношению друг к другу. Поэтому везде, где возможно, следует проверять расстояния и направления с помощью «метеорологических инструментов», под которыми Птолемей, по-видимому, понимал гномон и астролябию. При надлежащем использовании с помощью подобных инструментов можно определить географическое положение объекта и даже, теоретически, пройденное расстояние.

    Птолемей подробно описывает, как изготовить те два инструмента, которые он сам использовал для измерения углов, в частности дуги между тропиком и эклиптикой. Первый из этих инструментов представлял собой медную астролябию, размеченную по внешнему кругу на 360 делений; каждое из делений, в свою очередь, было разделено на столько частей, на сколько хватило места. Вместо того чтобы использовать для прицеливания маленькие отверстия (диоптры), Птолемей закрепил на каждом конце подвижного визира призму и точный указатель для отметки градусов и минут дуги. Инструмент этот закреплялся на пьедестале, «небольшой колонне, удобной в нескольких отношениях». При подготовке к наблюдениям прибор тщательно настраивали, так чтобы плоскость круга была перпендикулярна горизонту; из высшей точки прибора опускали отвес, чтобы надлежащие отметки внешнего круга точно указывали в зенит и на горизонт. «И после такого размещения мы обычно наблюдали продвижение Солнца на юг и на север, двигая в середине дня внутренний круг до того момента, пока нижняя призма не окажется полностью закрыта тенью верхней призмы. И когда это сделано, концы игл указывают нам каждый раз, на сколько делений от зенита отстоит центр Солнца, когда оно стоит на линии меридиана».

    Модель полированного каменного блока, изобретенного Клавдием Птолемеем для измерения 1) наклона эклиптики, 2) ширины тропических зон, 3) широты точки, где находятся наблюдатель и камень


    Второй прибор, который Птолемей рекомендует для измерения дуги между тропиками, представляет собой не что иное, как настенный квадрант – солнечные часы повернутые набок. Такой прибор можно изготовить из деревянного или каменного блока, если одну из его граней отшлифовать до совершенно ровной поверхности. На этой поверхности нужно нарисовать четверть круга и закрепить в его центре иглу или маленький перпендикулярный цилиндрик. Линию окружности следует разделить на 90 частей, или градусов, а каждый градус – еще на 30 меньших делений. Затем блок нужно повернуть таким образом, чтобы центральный столбик, теперь торчащий горизонтально, лежал на линии восток– запад, а квадрат – в плоскости меридиана. Затем с помощью отвеса и клиньев блок выравнивают с максимальной точностью. Если зафиксировать его в этом положении, то можно измерять высоту солнца в градусах и минутах, не беспокоясь о длине тени или высоте отбрасывающего тень столбика. Солнце само указывает свою высоту таким образом, что никакие дополнительные вычисления не требуются.

    Этот инструмент столь же эффективен, сколь и оригинален. Оставив его на месте на год, несложно измерить величину дуги между двумя тропиками. Наблюдая склонение Солнца во время зимнего и летнего солнцестояния или, как говорит Птолемей, «когда Солнце находится на самих тропиках», он обнаружил, что дуга между двумя тропиками «была всегда больше чем 47 градусов 40 минут, но меньше чем 47 градусов 45 минут. С этим результатом получаем почти то же отношение, которое получил Эратосфен и которым пользовался Гиппарх. Ибо дуга между тропиками оказывается очень близка к 11/83 меридиана».

    Птолемей указывает, что широту любого места, где наблюдения проводятся с помощью такого прибора, определить очень легко. Ибо отношение 11/83 остается постоянным, даже если углы двух крайних положений изменяются с широтой наблюдателя. Широта места наблюдений будет соответствовать центральной точке между двумя измеренными крайними положениями – экваториальной точке; иными словами, это дуга между центральной точкой и зенитом.

    Птолемей обращал внимание на тот факт, что определение расстояний между точками на Земле путем наблюдения звезд не всегда надежно – не важно, какие при этом используются инструменты. Дело в том, что по земной поверхности практически невозможно путешествовать по прямой. На суше то и дело приходится отклоняться от прямого пути, чтобы обогнуть неизбежные препятствия; а на море, где ветра переменчивы, скорость судна сильно меняется, и это очень затрудняет оценку расстояний по воде с какой бы то ни было степенью точности. Тем не менее он делает вывод, что наиболее достоверный способ определения расстояний – астрономические наблюдения; ни один другой метод не дает возможности точно определить положение точки на поверхности Земли. Традиционная информация о расстояниях должна играть подчиненную роль, особенно это касается примитивной информации – традиции время от времени меняются, и если такую информацию вообще стоит учитывать при составлении карт, то, по крайней мере, целесообразно сравнивать давние записи с новыми, «решая, что вероятно, а что невероятно». В большинстве случаев споры о расстояниях и направлениях возникали по поводу того, кто это сказал и в какой связи. Относится ли та или иная запись к истории или к мифологии? Рассказ о путешествии должен звучать разумно и достоверно и не должен содержать никакого мифологического оттенка, чтобы его можно было внести в записи и принять в качестве более или менее достоверной информации. Сказать, что некое место находится «в стороне летнего восхода» или «в направлении Африки», недостаточно, но только такую информацию обычно и можно получить от неподготовленных людей.

    Значительная часть книги Птолемея посвящена обстоятельной критике Марина из Тира, «последнего из географов нашего времени». Марин, расцвет деятельности которого пришелся примерно на 120 г. н. э., оказал значительное влияние на развитие искусства картографии, но, подобно Пифею из Массалии, сам он так и не появился на сцене. По всей видимости, он учился и проводил астрономические наблюдения в Тире, старейшем и крупнейшем городе Финикии, поддерживавшем даже в этот период активные торговые связи с отдаленными районами мира. Его трактат по географии с приложенными к нему картами следует считать одним из важнейших утерянных письменных документов древних – хотя бы потому, что именно на этом фундаменте Клавдий Птолемей построил свою работу.

    Марин, если верить Птолемею, был многосторонним человеком; он открыл множество вещей, неизвестных прежде. Он прочел чуть ли не всех историков и исправил многие их ошибки (предположительно, это ошибки, имеющие отношение к географическому положению мест, которые упомянуты в рассказах о путешествиях). Более того, он постоянно редактировал и перерабатывал собственные географические карты; прежде чем они попали в руки Птолемея, успело выйти по крайней мере два «издания». Окончательные варианты были почти свободны от недостатков, а текст его, по оценке Птолемея, был настолько достоверен, что «создается впечатление, что можно полностью описать Землю, на которой мы обитаем, по одним только его комментариям, без всяких других исследований». Почти, но не совсем!

    Птолемей в своей критике Марина проявил и терпимость, и мягкость; у каждого из них были свои представления о невероятном, и временами нелегко сделать выбор между двумя концепциями чепухи и достоверного факта. Однако последнее слово осталось за Птолемеем, и он вынужден, разбирая ошибки Марина, предлагать исправления «скорее соответствующие высокому уровню остальной работы и самого автора»; он лишь ненадолго останавливается на каждой из сделанных Марином ошибок. При этом Птолемей демонстрирует и собственную доверчивость.

    С точки зрения Птолемея, самая важная черта карты Марина – рост обитаемого мира и изменившееся отношение к незаселенным его частям. Марин – хороший человек, но в своих научных исследованиях он позволил увести себя с пути истины. Мир, конечно, расширился, но не в такой степени, как показал Марин на своей карте. Да, у Марина есть ошибки – либо оттого, что он использовал «слишком много конфликтующих книг, которые все расходятся между собой», либо оттого, что он так и не завершил окончательный вариант своей карты. Как бы то ни было, его карта нуждается в исправлении.

    Марин поместил северную оконечность обитаемого мира на параллели Туле, широту которой он определил в 63° выше экватора, если считать, что меридиан состоит из 360 градусов. Ширина его мира от экватора до параллели Туле при этом получилась 3150 миль (каждый градус равен 50 милям). Марин принял окружность Земли равной 18 000 миль (по Посидонию), и это не вызвало никаких комментариев со стороны Птолемея. Но вот на юге он зашел слишком далеко, поместив страну эфиопов, называемую Агисимба, и мыс Прасум на одной параллели значительно южнее линии зимнего солнцестояния (тропика Козерога). Ни то ни другое место не были сколько-нибудь хорошо известны, и у Птолемея было две причины сомневаться в том, что они находятся в 24° ниже экватора. Во-первых, Марин ничего не сказал о том, как выглядит небо к югу от экватора, хотя подробно описал звезды и их расположение в регионе между экватором и летним тропиком. Во-вторых, он привел множество расстояний с севера на юг, полученных от торговцев и моряков, но при этом и сам он, и Птолемей сомневались в точности этих величин, поскольку на море расстояние обычно измеряли исключительно в днях пути. И если учесть все необходимые поправки: время, которое судно провело в дрейфе или на якоре, характер погоды на разных этапах путешествия, силу и направление ветра и непредсказуемые течения, – то двадцатидевятидневное плавание могло означать почти любую величину в стадиях или в градусах и минутах дуги. Однако оба автора, похоже, с уважением прислушивались к мнению некоего моряка по имени Теофил, который оценил дневной путь корабля «при благоприятных обстоятельствах» в сотню миль. В целом Марин с недоверием относился к купеческому сословию, так как их интересуют обычно только торговые дела и они «из-за своей любви к хвастовству» склонны преувеличивать расстояния и другие вещи. Птолемей тоже сомневался в достоверности этого источника информации, но считал, что при отсутствии научных данных необходимо полагаться на рассказы путешественников и что в некоторых случаях их информация вполне надежна.

    Если географу приходится полагаться на рассказы путешественников, ему следует быть очень осторожным и выбирать только самые достоверные источники, а Марин этого не сделал, особенно в отношении расстояний на юге. Так например, он использовал данные о военном походе Септима Флакка на земли эфиопов. Флакк за три месяца прошел маршем от Гараме до Агисимбы (где водятся носороги), и из его отчета о походе Марин сделал определенные выводы о расстояниях север—юг в Африке. Но, говорит Птолемей, «нелепо думать, что царь пойдет через подвластные ему места строго с севера на юг, если население там широко разбросано к востоку и западу, и нелепо также, что он ни разу не остановится, а это сразу изменит результат». В другом примере Марин говорит о морском путешествии некоего индийца по имени Диоген, чей корабль сильный северный ветер двадцать пять суток гнал на юг вдоль берега троглодитов (восточного побережья Африки). В конце концов он высадился на берег на мысе Раптум недалеко от болотистых истоков Нила. Что может рассказ о подобном плавании сообщить картографу? По мнению Птолемея, ничего. Дул ли ветер все это время совершенно одинаково, вставал ли корабль на якорь или пытался ли это сделать? Лежал ли его курс точно на юг или менялся с изменением ветра? Диоген ничего об этом не говорит. Если область зимнего тропика способна поддерживать жизнь и на этой широте действительно живут темнокожие эфиопы и носороги, то почему, рассуждает Птолемей, в Сиене и в других местах у летнего тропика нет ни носорогов, ни эфиопов, и почему там нет слонов? Поскольку вопрос был задан заочно, то ответа не последовало.

    Согласно оценке Марина, обитаемый мир простирался на 15 часов долготы, или на 11 250 миль по экватору. С запада его ограничивали острова Фортуны, с востока – три смутно известных места: Сера (Синган?), река Саин и Каттигара (Борнео?). Птолемей говорит, что 15 часов – слишком много, что протяженность обитаемого мира, вероятно, ближе к 12 часам долготы, или 9000 миль по экватору. Анализируя эту ошибку, Птолемей приходит к выводу, что в оценке расстояния от островов Фортуны до Евфрата у Гиераполя (Мембидж) Марин был очень близок к истине, а вот в оценке расстояния от Евфрата до Восточного океана, или до Сера, ошибся. Едва речь заходит о тех местах, как слухи сразу же становятся невероятнее, а расстояния удлиняются. Если в известных местах рассказы путешественников доходили до географов через вторые-третьи руки, то здесь речь шла обычно о четвертых-пятых руках, а иногда и вообще никто не мог припомнить в точности, кто это сказал и когда. Марин, очевидно, принял за достоверный рассказ одного македонского торговца, который ездил туда и даже сделал в пути кое-какие записи. Но стоит немного покопаться, и оказывается, что человек этот вообще никуда не ездил; он послал вместо себя одного из своих слуг, и единственное, что он смог рассказать по возвращении, – что поездка на Дальний Восток заняла у него семь месяцев. Птолемей критически оценивает это сообщение и делает вывод, что человек этот, по всей видимости, вынужден был сильно отклониться к северу, чтобы обойти Каменную Башню (гору) – препятствие, которое, как говорили, преграждает путешественникам путь на восток.

    Как мог такой ученый, как Клавдий Птолемей, серьезно рассуждать о всевозможных отдаленных местах, об их расстояниях и направлениях в таких формулировках, как «несколько дней пути» или «четырехмесячный марш по суше», притом что сам он совершенно четко заявил о том, что главными орудиями картографа являются математика и наблюдения за звездами? Ответ на этот вопрос можно найти в самом тексте «Географии». Птолемей признает, что человечество почти ничего не знает об одних районах мира и очень мало знает о других. Поэтому ему, как и всем без исключения картографам до него, приходится пользоваться доступной информацией из наиболее достоверных источников и мечтать о тех временах, когда путешественники будут вести аккуратные записи, а астрономы смогут ездить в разные места и выяснять, как все обстоит на самом деле. Ни в методах, ни в тексте Птолемея нет никаких противоречий; он старался извлечь максимум информации из тех материалов, с которыми ему приходилось работать.

    Марин так и не завершил окончательную редакцию своей карты мира, и в последнем ее варианте, если верить Птолемею, не хватало симметрии и некоторых еще более важных вещей. Марин не внес необходимых поправок в климаты и не провел вычислений для зон, где самый длинный день в году продолжается одинаковое число часов. Остальные ошибки вкрались в карту Марина из-за небрежности копиистов; они воспроизводили общие контуры его карты, но импровизировали в множестве мелких деталей, в результате чего мелкие ошибки оригинала превращались на их копиях в серьезные недостатки. Птолемей считает такую ситуацию весьма прискорбной. Еще один недостаток текста Марина, который Птолемей попытался исправить, – организация информации, относящейся к названиям разных мест. В этой связи Птолемей выдвинул предложение и создал тем самым прецедент. Тому, кто желает найти на карте определенное место, достаточно знать об этом месте две вещи: широту и долготу. Значит, оба эти числа следует помещать в одном месте. Марин же разделил их; широты он привел там, где говорил о параллелях, а долготы в другой части текста. Две координаты у него ни разу не встречаются вместе. Птолемей указывает, что в любых заслуживающих внимания географических комментариях что-нибудь непременно должно быть сказано и о широте, и о долготе и что важно знать обе величины одновременно; что при работе с географическими данными можно упустить что-то важное, если читателю придется все время бегать по тексту туда-сюда, чтобы найти те два фактора, которые необходимо знать для определения географического положения.

    Завершив разбор труда Марина, Птолемей сам предпринимает попытку составить географический трактат и серию карт, в которых содержались бы лучшие элементы карты Марина. Кроме того, он хотел добавить те вещи, «которые не были ему известны, отчасти потому, что их история тогда не была еще написана…». В собственном тексте Птолемей заверяет читателей, что уделил особое внимание усовершенствованному методу проведения политических границ и что широта и долгота каждой точки приводятся вместе, так чтобы их можно было увидеть одновременно.

    Существует два способа изготовить портрет мира, пишет он; один – воспроизвести его на сфере, и второй – нарисовать на плоской поверхности. У каждого из методов – свои преимущества и недостатки. «Когда Землю схематически изображают на шаре, шар имеет такую же форму, как она сама, и нет никакой нужды что-нибудь менять». Но при этом на шаре непросто найти достаточно места для изображения всех деталей, которые следует туда включить; более того, если он достаточно велик, чтобы на нем можно было изобразить все необходимое, то шар получается слишком большим и его невозможно охватить глазом. Чтобы рассмотреть другую сторону глобуса, нужно двигать либо глаз, либо сам глобус. Поэтому, если кто-то хочет изготовить глобус, то в первую очередь он должен решить, какого размера глобус ему нужен, не забывая при этом, что чем больше он будет, тем яснее и полнее получится на нем изображение разных мест на земле. Затем, выбрав сферу подходящего размера и определив положение двух полюсов, он должен подвесить глобус на двух штырях, соединенных полукругом. Полукруг этот должен проходить «на очень маленьком расстоянии от поверхности глобуса» и при вращении глобуса почти касаться его; и он должен быть узким, чтобы не заслонять слишком много. Затем полезно разделить полукруг на 180 частей, причем начать нумерацию следует от экваториальной линии в обоих направлениях. Таким же способом нужно проградуировать равноденственную линию, а нумерацию начать не от меридиана Александрии, а от самого западного меридиана, проходящего через острова Фортуны. Начиная с этого момента, найти любое место на глобусе по его широте и долготе становится очень просто: нужно всего лишь определить его широту и долготу путем сравнительного изучения дневников путешественников, бабушкиных сказок и хвастовства моряков. Чрезвычайно просто.

    Если использовать второй способ изображения Земли, то есть рисовать сферическую Землю на плоской поверхности, то необходимо вносить определенные поправки. Марин много думал над этим вопросом. Он отверг все разработанные до него методы получения плоского рисунка, соответствующего сферической поверхности, но, если верить Птолемею, выбрал для себя в конце концов наименее подходящий путь решения этой проблемы. Он построил решетку из равноудаленных прямых линий и для параллелей (то есть по широте), и для меридианов (по долготе). Такое изображение далеко и от истины, и от внешнего сходства, и получившаяся в результате карта оказалась сильно искаженной по расстояниям и направлениям. Ведь если зафиксировать глаз в центре квадранта сферы, который мы считаем нашим обитаемым миром, то легко увидеть, что меридианы изгибаются и сходятся к Северному полюсу, а параллели, хотя на сфере они разделены равными расстояниями, у полюсов визуально сближаются.

    Птолемей хорошо понимал, что желательно сохранить пропорции на плоской карте похожими на сферические, но в то же время он решил поступить практично. Он предложил компромиссную проекцию, на которой меридианы следует изображать как прямые линии, равноудаленные на экваторе и сходящиеся в общей точке – точке Северного полюса. Параллели при этом изображаются в виде дуг или окружностей с общим центром в точке Северного полюса. В качестве дополнительного компромисса он предложил, чтобы параллель, проходящая через Туле, проводилась параллельно (в буквальном смысле) линии экватора, «так чтобы стороны нашей карты, представляющие широту, можно было сделать пропорциональными истинным и естественным сторонам Земли». В дополнение к этому Птолемей настаивал на проведении дополнительной параллели через остров Родос, поскольку расстояния очень часто определялись именно от него и он давно уже стал стандартной отправной точкой при составлении карт и вычислении расстояний.

    Меридианы должны отстоять друг от друга на «третью часть равноденственного часа, то есть проходить через каждое пятое деление, отмеченное на экваторе». Другими словами, через всю протяженность обитаемого мира, составляющую 12 часов, следовало провести 36 меридианов, отстоящих друг от друга на 5° на экваторе и сходящихся на Северном полюсе. Параллель, обозначающая южную границу населенного мира, должна была отстоять от экватора в южном направлении лишь на такое расстояние, на которое параллель Мероэ отстоит в северном. Птолемей проложил свои параллели от экватора до Туле. 21 параллель расположена через равные линейные интервалы. Каждая из них обозначена 1) числом равноденственных часов и долей часов продолжительности светлого времени самого длинного дня года и 2) числом градусов и минут дуги к северу от экватора. Например, первая широтная параллель к северу от экватора отстоит от него на «четвертую часть часа» и «отстоит от него геометрически примерно на 4 градуса 15 минут». К югу от экватора проведена одна параллель, соответствующая мысу Раптум и Каттигаре и отстоящая от «линии» примерно на 8 градусов 15 минут. Меридианы для Южного полушария отходят вниз от экватора под тем же углом, что и меридианы вверху, но не пересекаются в точке Южного полюса, а обрываются на параллели 8°15' под экватором. Положение всех параллелей севернее экватора определялось теоретически, за исключением трех: параллелей Мероэ, Сиены и Родоса. Первая точка традиционно помещалась на тысячу миль ниже Александрии и в 300 милях от жаркой зоны; она была также известна как царская резиденция и главная столица Эфиопии. Параллель Сиены по-прежнему считалась одной из очень немногих параллелей, положение которых определено научно – благодаря тому факту, что она, как считалось, лежит на линии летнего тропика, и потому фигурировала в любой дискуссии по поводу параллелей. Параллель Родоса давно уже стала самой известной из всех; по общему согласию ее помещали на 36° с. ш.

    Реконструкция конической проекции Птолемея, предложенной для построения карты обитаемого мира. По копии XVI в.


    После подробной инструкции о том, как построить простую коническую проекцию с геометрической точностью, Птолемей замечает, что существует значительно лучший способ изображения обитаемого мира. «Мы сможем, – говорит он, – добиться в нашей карте гораздо большего сходства с известным нам миром, если нарисуем линии меридианов такими, какими мы их видим на глобусе…» После этого он кратко перечисляет шаги необходимые для построения модифицированной сферической проекции обитаемого квадранта земли; как он и утверждает, чрезвычайное сходство, возникающее при такой проекции, очевидно. Очевидно также и то, что сферическую проекцию гораздо сложнее строить; не говоря уже о проблеме поддержания соотношений расстояния и направления, когда дело доходит до поиска важных пунктов на полученной сетке. «Поскольку это так, – пишет Птолемей, – то хотя я лично в данном деле и везде предпочитаю то, что лучше и труднее, тому, что хуже и легче, нужно все же придерживаться обоих установленных способов, имея в виду людей, которых праздность влечет к более легкому».

    Модифицированная сферическая проекция Птолемея, позволяющая добиться на листе бумаги замечательного сходства с поверхностью Земли. Птолемей признается, что, хотя такая проекция предпочтительнее конической, строить ее гораздо сложнее


    Вторая книга «Географии» открывается прологом, состоящим из «подробных описаний» карт, которые автор собирается представить, и общего заявления по поводу принципов, которых он придерживался при составлении карт. Широты и долготы, присвоенные хорошо известным местам, более или менее верны, так как традиционные описания этих мест сходятся. Но вот места, о которых мало что известно или в данных о которых присутствует значительная неопределенность, представляют проблему. Практически все, что, по мнению Птолемея, здесь можно сделать, – это нанести их на карту насколько возможно точно по отношению к хорошо известным местам, поскольку на карте всего мира очень желательно назначить каждому месту – как бы мало ни было о нем известно – определенную позицию. Это Птолемей делает в заметках на полях, оставляя место для любых необходимых исправлений.

    Каждая карта сориентирована таким образом, что север оказывается вверху, а восток справа; наиболее известные места мира располагаются в северных широтах, и на плоской карте их будет проще изучать, если они будут нарисованы в верхнем правом углу. Определились три континента: Азия, Европа и Ливия. Из них важнее всего Европа, и ее следует отделять от Ливии по Геркулесовым столпам, а от Азии по реке Танаис (Дон) и по меридиану, проведенному через Танаис к terra incognita на юге. Ливия лежит у моря и продолжается на восток до Аравийского залива; вставляют ее следующей. Ливию следует отделять от Азии по перешейку, который проходит от внутренней части Героополя до Средиземного моря и отделяет Египет от Аравии и Иудеи. «Мы поступим таким образом, – говорит Птолемей, – чтобы не делить Египет, что произойдет, если мы проведем границу континентов по Нилу. Континенты правильнее ограничивать, где возможно, морями, а не реками». Последней следует вставлять Азию, которая занимает остальную часть обитаемого мира.

    После того как на карте появились контуры континентов, необходимо разграничить разные области и провинции земли; при этом Птолемей рекомендует отвергать с презрением «многочисленную чепуху в отношении необычных качеств их обитателей, разве что, в случае если эти качества общепризнаны, мы делаем краткое и приличествующее случаю примечание о религии и обычаях». Завершая свои наставления, Птолемей замечает, что всякий, кто захочет, может изготовить отдельные карты префектур и провинций, или даже их группы, вместо того чтобы пытаться собрать их все на одном листе, – ведь при этом каждой области следует придать надлежащую форму и размер и отразить ее отношение к большой карте по расстоянию и направлению. Птолемей считает, что если меридианы на маленьких картах изобразить в виде параллельных прямых, а не изогнутых линий, то это не будет иметь особого значения, если мы расположим их на правильном расстоянии друг от друга (в градусах и минутах дуги). Следуя своим предварительным замечаниям, Птолемей затем (в главе 1-й второй книги) переходит к вопросу изображения главных составных частей мира; он помещает под каждым заголовком список важных мест в пределах названной части мира и приводит широту и долготу (к востоку от островов Фортуны) каждого из них.

    Приведенные ниже списки названий подразделяются географически на «книги» и «главы», но содержат очень мало текста или даже тех самых «кратких и приличествующих случаю» примечаний о религии и обычаях, которые сам Птолемей предлагает делать. Тем не менее именно этот материал воплощает в себе представления Птолемея о том, каким должно быть описание обитаемого мира. Может быть, это и к лучшему, так как в его тексте немало запутанных и противоречивых мест, которые не добавляют блеска его репутации как ученого и достойного доверия географа. Так, например, он приводит краткое описание мира, в котором говорит, что обитаемая часть Земли ограничена с юга неизвестной землей, которая окружает Индийское море, и что эта земля охватывает Эфиопию к югу от Ливии, иначе называемой Агисимба. С запада обитаемая часть Земли ограничена неизвестными землями, окружающими Эфиопский залив Ливии, и Западным океаном, омывающим западные окраины Африки и Европы; с севера – «непрерывным океаном, именуемым Дукалидонским или Сарматским и окружающим Британские острова и северные окраины Европы, и неизвестной землей, которая граничит с самыми северными частями Большой Азии, то есть с Сарматией, Скифией и Серикой». Существует три моря, со всех сторон окруженные сушей. Самое большое из них – Индийское море, далее идет Средиземное, и самое маленькое – Каспийское (Гирканское) море. Среди наиболее известных островов мира – Тапробан, остров Альбион («один из Британских островов»), Золотой Херсонес (Крым), Гиберния («один из Британских островов»), Пелопоннес (Морея); затем идут Сицилия, Сардиния, Корсика (называемая также Кирнос), Крит и Кипр.

    В восьмой книге «Географии» Птолемей возвращается к обсуждению карт и способов их изготовления; те авторы, кто утверждает, что текст Птолемея не содержит карт, игнорировали, по всей видимости, эту книгу. В ней Птолемей говорит: «Нам остается показать, как мы наносим на карту разные места, так чтобы, когда придется делить одну карту на несколько, мы могли бы точно определить положение всех известных мест путем применения легких для понимания и строгих измерений».

    Далее Птолемей объясняет, как можно избежать самых распространенных ошибок картографов. Так, например, при построении карты, охватывающей весь мир, картографы имеют обыкновение жертвовать пропорциями, то есть масштабом, ради того, чтобы на карте поместилось все необходимое. В хорошо известных районах названий больше, в менее известных их почти нет, и если карта нарисована не слишком тщательно, на ней обязательно окажутся одновременно переполненные названиями районы, где ничего невозможно прочесть, и районы, где расстояния растянуты без необходимости. Некоторые картографы преувеличивают размеры Европы, поскольку это самая населенная часть света, и преуменьшают протяженность Азии, поскольку о ее восточной части мало что известно. Другие окружают землю со всех сторон океаном, «помещая ошибочное описание, а также незаконченное и глупое изображение».

    Птолемей говорит, что очевидный способ избежать излишней скученности названий – составлять отдельные карты самых населенных районов или секционные карты, в которых можно совместить густонаселенные районы и страны, где жителей мало, – если такое совмещение реально. Если для пояснения общей карты мира изготавливается несколько региональных карт, то в них не обязательно «отмерять то же расстояние между окружностями», то есть не обязательно рисовать их в том же масштабе, достаточно лишь сохранять верное соотношение между расстоянием и направлением. Птолемей вновь повторяет, что замена окружностей на прямые линии при изображении меридианов и параллелей не уведет нас слишком далеко от истины. Что же до его собственных карт, то он говорит: «На отдельных картах мы покажем сами меридианы не наклонными и изогнутыми, а на равных расстояниях один от другого, и поскольку концы окружностей широты и долготы на границах обитаемого мира, если провести вычисления для больших расстояний, отклоняются не чрезмерно, то и на любой из наших карт не возникнет большой разницы». Поскольку дело обстоит именно так, продолжает он, «давайте приступим к задаче разделения следующим образом.

    Мы изготовим десять карт для Европы; мы изготовим четыре карты для Африки; для Азии мы изготовим двенадцать карт, чтобы включить ее целиком, и мы обозначим, к какому континенту относится каждая карта, а также как много и насколько велики районы на каждой…». Будут приведены широта каждой точки, а также продолжительность самого длинного дня в равноденственных часах. Долготы будут определяться от меридиана Александрии, по восходу или по закату солнца, и представлять собой разницу в равноденственных часах между Александрией и второй точкой, какой бы она ни была.

    Авторство 27 карт, сопровождающих текст «Географии» – любимый предмет дискуссий. Птолемей ли лично их изготовил, или рисовальщик под его руководством, или их вообще добавил чуть ли не в 1450 г. некий энергичный издатель, решивший, что текст нуждается в каком-то графическом сопровождении? Из текста Птолемея явствует, что он сопроводил свой текст и таблицы расстояний (широт и долгот) картами – 27 картами, в числе которых общая карта мира и еще 26 карт, распределенных так, как говорится в главе 2-й восьмой книги. Изготовили ли их по его заказу, или он нарисовал их собственноручно – вопрос чисто академический. Сторонники теории о том, что Птолемей вообще не делал карт для своей «Географии», основывают свою теорию на записях, обнаруженных в нескольких рукописных копиях этого труда; в них говорится, что карты изготовлены Агатодемоном из Александрии. Возможно, это действительно так; однако внутренние свидетельства указывают на то, что текст писался на базе уже изготовленных карт или одновременно с их изготовлением. Более того, границы карт, проекции, в которых они изготовлены, и географические названия на них – все полностью соответствует тексту. Нет ничего плохого в том, чтобы отдать должное Агатодемону, да и подпись в упомянутых кодексах говорит, что он «нарисовал их в соответствии с восемью книгами Клавдия Птолемея». Однако эту подпись так и не удалось датировать, да и о призрачном Агатодемоне ничего не известно. Самый ранний из известных рукописных экземпляров «Географии» – в монастыре Ватопеди на горе Афон – датируется XII или XIII в. Поэтому единственное, что мы можем сказать на основании этой надписи – что в какой-то момент между 150 и 1300 гг. человек по имени Агатодемон изготовил комплект карт «в соответствии с восемью книгами Клавдия Птолемея». Только это, и ничего больше.

    Карты Птолемеевой «Географии» – или «Атласа мира» – весьма далеки от идеала, который он подробно описывает в своем тексте. Первая из них, общая карта мира, построена в той проекции, которую Птолемей рекомендовал ленивым, – в модифицированной конической, а не в сферической проекции, которая, по его словам, позволяет правдиво отобразить земную поверхность[21]. 26 региональных карт, которые во всех сохранившихся рукописных экземплярах несут на себе явные черты фамильного сходства, нарисованы в проекции, которой, по всей видимости, пользовался Марин, – проекции на основе равнобедренных трапеций. Обычно все эти карты одинаковы по размеру, но, естественно, сильно различаются по масштабу – в зависимости от изображенного района, количества надписей, характера географических названий и использованных условных обозначений. На каждой из карт главный регион изображен во всех подробностях, а примыкающие к нему районы по краям листа – только контурно; такой метод до сих пор применяется настолько же широко, насколько он полезен и практичен. Еще одна заметная современная черта всех карт Птолемея – отсутствие украшений. В ранних рукописных экземплярах «Географии» отсутствуют морские чудовища, корабли и дикари, которые добавили в печатные издания картоиздатели XVI столетия. Метод разграничения и различения земли и воды, рек и городов с помощью штриховки или различных цветов, примененный Птолемеем, по своей концепции вполне современен, настолько, что современный человек принимает и понимает его с первого взгляда, даже не задумываясь о том, откуда он взялся.

    Географические ошибки, допущенные Птолемеем в тексте и в картах, послужили темой множества трудов и служат ученым неиссякающим источником веселья. Тем не менее большинство его ошибок возникло исключительно от недостатка информации. Ему не хватало фактов. Ни у кого во всем мире тогда не было фундаментальных данных необходимых для составления точной карты. Единственная причина, по которой мы не можем оставить без внимания несколько самых вопиющих ошибок «Географии», – тот факт, что эта книга более 1400 лет представляла собой каноническое произведение географической науки. Географы XV и XVI вв. настолько полагались на нее и настолько упорно игнорировали новые открытия морских исследователей, что в конце концов труд Птолемея оказал на развитие картографии мощное сдерживающее влияние. «География» была одновременно и ключевым, и пробным камнем, достижением, пережившим свое время. И все же очень мало найдется книг, которым удалось оказать на развитие цивилизации более глубокое стимулирующее влияние[22].

    Первую свою ошибку Птолемей совершил, когда вслед за Посидонием и Страбоном выбрал в качестве окружности Земли величину 18 000 миль и отверг вариант Эратосфена. Длина его градуса составляла 50 миль вместо 70; таким образом, любое расстояние, вычисленное на основании астрономических наблюдений, оказывалось слишком маленьким. Эта первоначальная ошибка особенно сильно отразилась на расстояниях в направлении юг—север, где реально можно было проводить астрономические измерения. Если бы в распоряжении Птолемея было значительное количество широтных наблюдений, сделанных в разных местах, то суммарным результатом стал бы равномерно укороченный мир и ошибки не были бы столь катастрофичными; по крайней мере, получилось бы что-то похожее на относительную пропорциональность. На самом же деле Птолемей признает, что подобных наблюдений очень мало, а расстояния на карте по большей части вычислены по дневникам путешественников и лишь позже переведены в градусы и минуты дуги; то есть численные математические выводы сделаны на основании не слишком достоверных слухов.

    Значение этой фундаментальной ошибки можно очень наглядно проиллюстрировать попытками Птолемея установить на карте положение экватора. Теоретическое расположение этой линии было ему хорошо известно; никто лучше его не знал, каким образом можно определить ее астрономически. Но сам Птолемей никогда не бывал на экваторе, а его теоретические знания мало помогали, когда нужно было провести линию экватора на карте. Наилучшей отправной линией казалась Сиена, лежавшая, по общему мнению, на Южном тропике. Итак, Птолемей отложил от тропика Рака (от Сиены) вниз необходимые 23 градуса, считая каждый градус за 50 миль. В результате его экватор оказался на 400 миль севернее, чем нужно. Под экватором между вариантами Марина и Птолемея выбирать нечего – в них обоих ни расстояния, ни направления не внушают доверия; кроме того, никто там на самом деле не бывал, так что вопрос о том, возможна ли в этом районе жизнь, по-прежнему оставался открытым.

    Второе принципиальное решение, которое отнюдь не повысило точность Птолемеевых карт, – его отношение к расстояниям восток—запад. Вслед за Марином Птолемей установил свой начальный меридиан на островах Фортуны (в настоящее время это, грубо говоря, Канарские острова вместе с Мадейрой), считая, что они лежат дальше к западу, чем любая точка на западном побережье Европы и Африки. Об этих островах почти ничего не было известно; однако и Марин, и Птолемей поместили свой нулевой меридиан в 2 градусах 30 минутах к западу от Священного мыса (мыса Сен-Винсент), который все, за исключением Пифея, считали самой западной точкой Европы. На самом деле эту линию следовало провести еще примерно на 7 градусов западнее. Кроме того, Птолемей вычислял долготы двумя способами, что, безусловно, добавляло в картину путаницы. Продвигаясь на восток от островов Фортуны, он вычислял гипотетические долготы, выражаемые в градусах и минутах дуги. Фактические же меридианы и расстояния, полученные из рассказов путешественников, рассчитывались на запад от Александрии – центра научного мира. Эти и многие другие особенности построения карт представляют собой тщетную попытку примирить научную теорию с совершенно неадекватным объемом фактического материала. Гипотетическая карта Птолемея была превосходна, но реальность внесла в нее множество ошибок.

    Знания Птолемея об окраинах цивилизации и обитаемого мира были шире, чем знания Страбона, но во многих отношениях в них царила путаница. В северных районах, например, Птолемей принял на веру ложные сведения об Ирландии и поместил ее полностью севернее Уэльса. Аналогично Шотландия так перекручена, что на карте Птолемея она оказалась вытянута чуть ли не в направлении восток—запад. Скандинавский полуостров изображен в виде двух островов – Скандии и Туле. Северное побережье Германии за Данией (Херсонес Кимбрийский) показано как граница Северного океана и ориентировано в общем направлении восток—запад. Северное побережье Азии не показано вообще.

    Южный предел обитаемого мира Эратосфеном и Страбоном в свое время установили на параллели, проходящей через восточную оконечность Африки (мыс Гвардафуй), Коричную страну и страну сембритов (Сенаай). Эта параллель проходила также через Тапробан (Цейлон и, возможно, Суматра), который обычно считали самой южной частью Азии. Вопрос о том, продолжается ли Африка ниже этой параллели, оставался открытым.

    Птолемей пишет, вслед за Марином, о проникновении римских экспедиций в землю эфиопов, в Агисимбу – район Судана за пустыней Сахара, возможно, бассейн озера Чад; кроме того, он излагает и новые сведения о внутренней части Северной Африки, но большая часть этой информации в высшей степени неопределенна и запутанна. Что касается истоков Нила, то и греки, и римляне в свое время пытались их обнаружить, но безуспешно. Император Нерон посылал экспедицию в район Верхнего Египта, и ей удалось проникнуть до Белого Нила – примерно до 9° с. ш. До истоков Нила, однако, она не добралась. Птолемей утверждает, что Нил возникает из двух потоков, которые берут начало в двух озерах, лежащих чуть южнее экватора. Это ближе к истине, чем все предположения, которые выдвигались и до, и после Птолемея – вплоть до нового времени, до открытия озер Виктория и Альберт.

    Восточное побережье Африки было известно значительно лучше, чем западное, – греческие и римские купцы добирались вдоль него до самой Рапты (полуостров Раптум напротив Занзибара?); Птолемей помещает эту точку примерно на 7° ю. ш. Далее у него находится залив, который тянется до мыса Прасум (Дельгадо?) на 15,5° ю. ш. Примерно на этой же параллели он размещает регион под названием Агисимба, населенный эфиопами и изобилующий носорогами; открыл его, предположительно, Юлий Матерн, римский военачальник. Птолемей считает это место южным пределом мира; северным его пределом по-прежнему остается Туле. Таким образом, он расширил полосу обитаемого мира с менее чем 60 градусов (Эратосфен и Страбон) до почти 80 градусов.

    Греческая традиция требовала, чтобы с увеличением ширины обитаемого мира на 20° его длина также пропорционально увеличилась. Птолемей, не мелочась, нарисовал западное побережье Африки совершенно произвольно; хотя он больше чем наполовину урезал площадь, выделенную под Африку Марином, приведенный им контур все равно не имел никакого отношения к реальности. Более подходящим местом для увеличения длины мира в тот момент представлялась Восточная Азия, где виделись обширные еще неисследованные пространства. Шелковая торговля с Китаем принесла слухи об обширных землях к востоку от Памира и Тянь-Шаня, которые греки считали восточным пределом Азии. Птолемей не принял всерьез семимесячное путешествие в Серу и отказался вслед за Марином считать расстояние от Каменной Башни до Серы равным 3620 миль; тем не менее он готов, из общих соображений, принять значение равное половине этой величины.

    Птолемей лучше, чем картографы до него, представлял себе обширный регион от Сарматии до Китая. Он впервые демонстрирует довольно ясное представление о великом разделительном горном массиве Центральной Азии, проходящем в направлении север—юг. Он называет эти горы Имаус, но помещает их чуть ли не на 40° восточнее, чем нужно, что заставляет делить Скифию на две части: «перед горами Имаус» и «за горами Имаус» (Scythia Intra Imaum Montem и Scythia Extra Imaum Montem). Он продлил Азию и Африку на восток и юг гораздо дальше, чем на любых более ранних картах, причем сделал это не без оснований. Эти искажения представляли собой результат реального расширения географических знаний и базировались, несомненно, на преувеличенных рассказах путешественников. Вся подобная информация имела сомнительное происхождение, поэтому Птолемей, проводя линию восточного побережья Азии, рисует ее достаточно грубо, примерно в направлении север—юг. Вместо того чтобы продолжить эту линию до земли Линаэ (приморского Китая), он выгибает ее на восток и юг, образуя огромный залив (Sinus Magnus) – что-то вроде Сиамского залива. Продолжая береговую линию Азии дальше на юг до самой Terra Incognita в южных пределах населенного мира, он превращает Индийский океан в озеро (Indicum Mare).

    Предпринятое Птолемеем расширение Азии на восток уменьшило протяженность неизвестной части земли – между восточной оконечностью Азии и западной оконечностью Европы – на 50 градусов, или 2500 миль. Именно эта ошибка вкупе с принятой им ошибочной оценкой окружности Земли стала величайшим вкладом Птолемея если не в картографию, то в историю человеческой цивилизации. Окружность Земли составляет всего лишь 18 000 миль; это сказал Посидоний, подтвердил Страбон и увековечил на своих картах Птолемей. Через тринадцать с лишним столетий эта заниженная оценка зажгла в некоем Христофоре Колумбе мечту добраться до Индии, плывя все время на запад; при этом Птолемеево Западное море не показалось августейшим спонсорам Колумба слишком широким или слишком непреодолимым.

    В изображении Южной Азии у Птолемея можно обнаружить немало ошибок, несмотря на то что Александрия уже больше ста лет активно торговала с Западной Индией. Сохранился интересный документ, озаглавленный «Перипл Эритрейского [Индийского] моря» (ок. 80 г. н. э.). В нем содержатся инструкции по плаванию из Красного моря к Инду и Малабару; из этого перипла можно понять, что линия побережья от Баригазы (ныне Бхаруч) отклоняется к югу и идет так до самого мыса Корами (Коморин) и дальше, что заставляет предположить, что Южная Индия представляет собой полуостров. Птолемей, следуя, по всей видимости, Марину, проигнорировал этот документ – а может, никогда и не видел его, – и в результате его Индия получилась слишком широкой и короткой. Эратосфен, судя по тексту Страбона, утверждал, что южная оконечность Индии лежит напротив Мероэ. По большей части земли за Гангом оставались почти неизвестными еще тысячу лет, пока братья Поло первыми не познакомили Западную Европу с большими островами, расположенными в этой части мира. Хороших карт Восточно-Индийского архипелага не существовало вплоть до начала плаваний в Индию португальцев. Легендарный остров Тапробан, размер которого всегда сильно преувеличивали, в руках Птолемея не претерпел изменений к лучшему – Птолемей растянул его на 15 градусов по долготе и на 12 градусов по широте и сделал тем самым примерно в четырнадцать раз больше, чем на самом деле; кроме того, он протянул его южную оконечность на два с лишним градуса дальше экватора.

    Даже на более знакомой территории Средиземноморского бассейна у Птолемея можно обнаружить множество ошибочных картографических деталей. Его Средиземное море примерно на 20 градусов длиннее, чем на самом деле; даже если исправить ошибочное соотношение расстояния и градуса дуги, море все равно окажется примерно на 500 географических миль длиннее, чем нужно. Ширина его Mare Nostrum от Марселя до противоположной точки африканского побережья составляет 11 градусов широты (на самом деле 6,5 градуса).

    Самая известная широтная параллель (36° с. ш.) в изображении Птолемея вовсе не параллель[23]. Она пересекает весь обитаемый мир от пролива возле Геркулесовых столпов до залива Исса, проходит через Каралис (ныне Кальяри) на Сардинии и Лилибаум на Сицилии (39°12' и 37°50' с. ш.). Карфаген Птолемей поместил на 1 градус 20 минут южнее параллели Родоса; на самом деле он находится на один градус севернее. Византий изображен на той же широте, что и Массалия, что больше чем на два градуса севернее его реального положения. Из-за этой конкретной ошибки весь Понт Эвксинский, общие очертания и размеры которого были достаточно хорошо известны, оказался целиком сдвинут на север на эту величину – больше чем на сто миль. Завышение размеров Palus Maeotis (Меотийское болото, то есть Азовское море) вкупе с изменением его общей ориентации на север—юг привело к тому, что его северная оконечность вместе с эстуарием Танаиса (Дона) оказалась на 54°30' с. ш. – на широте южного берега Балтики! Однако Птолемей, по всей видимости, был первым из географов древности, кто имел более или менее верные представления о взаимном положении Танаиса, который обычно считали северной границей между Европой и Азией, и Ра (Волги), впадавшей, по его словам, в Каспийское море. Он также стал первым географом, не считая Александра Великого, который вернулся к правильному мнению, высказанному еще Геродотом и Аристотелем, о том, что Каспий представляет собой внутреннее море и не имеет связи с океаном.

    Неоднократно указывалось, что расстояния, приведенные Птолемеем в таблицах для средиземноморских стран – подлинного центра обитаемого мира – ошибочны сверх всяких разумных пределов, имея в виду тот факт, что доступны были римские путевые дневники и итинерарии. Но были ли эти документы действительно доступны невоенным людям вроде Марина и Птолемея? Очень маловероятно, если принять во внимание секретность, которая всегда окружала карты и результаты топографической съемки Римской империи. Если Марину, насколько можно судить, в отношении морских расстояний приходилось полагаться на записи Тимосфена Родосского (адмирала Птолемея Филадельфа, действовавшего около 260 г. до н. э.), то у Клавдия Птолемея, должно быть, вообще не было доступа к информации такого рода – ведь он не имел никаких оснований вести исследования, кроме непонятного стремления к знаниям. И очень вероятно, что Птолемей-астроном, которого географы обычно критикуют за его методы и за характер собранной им информации, занимал в среде своих влиятельных современников не лучшее положение, чем он занял бы сегодня в наиболее авторитетных географических кругах цивилизованного мира.

    Как же быть с товарищами Птолемея по астрономическому цеху и с тем фактом, что в Риме, Александрии, на Родосе и в Массалии задолго до него были организованы наблюдательные центры? Вряд ли уважаемых астрономов, занимавшихся наблюдениями в этих местах, интересовало что бы то ни было, кроме чистой астрономии, и вряд ли астрономическое сообщество вообще было достаточно заинтересовано в географических приложениях своей науки, чтобы преодолевать значительные трудности, связанные со связью и транспортом. Поэтому стоит ли удивляться, что даже в самых известных частях мира практически не было обмена информацией. Птолемей из всех своих ближайших современников упоминает только Марина, хотя одновременно с ним, должно быть, работали и другие ученые. Страбон высказывает сомнение в достижениях практически всех современных ему географов, за редким исключением, а Гиппарх всем сердцем «против Эратосфена». Чему в этих обстоятельствах можно было верить? В свете современного знания очень просто оглядываться назад на метания науки и недоумевать, почему древние иногда не замечали очевидных вещей прямо у себя под носом. Сложнее представить себе, сколько приходилось просеивать данных и взвешивать аргументов, чтобы признать один-единственный факт соответствующим действительности. И все же наука всегда строилась на скептицизме и сомнении, и часто самыми горячими сторонниками научного метода были самые сомневающиеся. Исключение, пожалуй, составляет математика, где открытия обычно лучше поддаются доказательству.

    Несмотря на вопиющие ошибки на всех картах Птолемея, его атлас в течение почти полутора тысяч лет оставался непревзойденным шедевром. Масса содержащихся в нем деталей до сих пор представляет собой один из важнейших источников информации для историка или любого человека, изучающего древнюю географию. Это особенно верно в отношении ранних племен, окружавших Римскую империю в I столетии христианской эры. Этим варварским племенам позже суждено было нести на своих плечах бремя цивилизации в Европе. Конечно, существуют и другие географические фрагменты, отдельные карты и планы, изолированные образцы лучших достижений греческой, римской и арабской картографии, но Птолемеева «География» – единственный сохранившийся географический атлас, дошедший до нас от древних. В литературе нет никаких указаний на то, что была составлена еще хотя бы одна подобная систематизированная коллекция карт; исключение составляют карты Марина, о которых почти ничего не известно.

    Птолемей отошел от обычной греческой концепции обитаемого мира. От отказался от представления о том, что мир со всех сторон окружен водой (в том конкретном смысле, который использовал Гомер), или что его со всех сторон относительно недалеко обтекает Океан. Вместо этого он признал возможность и даже вероятность существования неизвестной земли (Terra Incognita) за пределами его достаточно произвольно проведенных границ обитаемого мира. Другими словами, он оставил этот вопрос открытым для дальнейшего изучения. Такое отношение стало важным шагом на пути развития картографии и стимулом для дальнейших исследований.

    Клавдий Птолемей заслужил место среди бессмертных ученых Античности. Он упорядочил хаотическую массу фактов и данных, которую человеческая мысль накопила начиная со времени примитивного человека. Нельзя сказать, что он был астрономом скорее, чем географом, или математиком больше, чем картографом; он был всем этим одновременно и даже больше; он был великим человеком, наделенным способностью применять абстрактные принципы к конкретным проблемам. Он предложил научный метод, вполне современный по своей идее. Он довел до совершенства тригонометрию, изобретенную Гиппархом; с помощью искусного приложения ее принципов к явлениям звездного неба он систематизировал и переписал заново массу астрономических знаний. По сравнению с этим, достижения Птолемея в области географии и картографии могут на первый взгляд показаться не столь уж значительными; но давайте подумаем. Он яснее, чем кто бы то ни было из его предшественников, и гораздо более подробно продемонстрировал множество реальных методов приложения астрономических данных к изучению Земли; он систематизировал картографирование земной поверхности, выдвинул в своих трудах принципы и методы, которые используются в современной геодезии.

    Птолемей сделал «шаблон» систематического атласа и представил первую упорядоченную картину обитаемого мира. Форма его атласа и входивших в него карт послужила прототипом для современной картографии. Многие из предложенных им картографических условных обозначений используются до сих пор с незначительными изменениями. От него пошла практика ориентировать карты таким образом, чтобы север был сверху, а восток справа, – обычай настолько укоренившийся, что многие люди теряются, пытаясь прочесть карту, ориентированную иначе. Его картографические проекции – коническая и модифицированная сферическая, так же как ортографическая и стереографическая системы, изложенные в «Альмагесте», используются до сих пор. Список географических названий – или в географическом, или алфавитном порядке, – с указанием широты и долготы каждого места для облегчения поиска не так уж сильно отличается от современной системы буквенно-цифровых обозначений в помощь читателю. Такие списки обычны на современных картах и тоже берут начало от Птолемея.

    Если бы более поздние картографы и географы обладали научной смелостью и критическими способностями Птолемея, они никогда не приписали бы ему всеведение; к несчастью, все обернулось не так. Птолемея издавали и цитировали больше, чем любого географа хоть до него, хоть после, и это обернулось во вред и самому Птолемею, и картографической науке. Единственное исключение, разумеется, Христофор Колумб – мечтатель и навигатор, который возложил свои надежды на Птолемея и открыл целый мир – случайно.

    Глава IV
    Средние века

    В раннем Средневековье, начиная с 300 г., картография, подобно Римской империи, была «обращена» в христианство и поглощена им. Еще в 150 г. Клавдий Птолемей на своем рабочем месте в Александрийской библиотеке видел, должно быть, знаки и предвестники этого процесса, первые признаки беспорядков и разложения Римской империи, смятения и неуверенности в массах.

    Начиная с 27 г., когда Октавиан объявил себя Августом Цезарем, империя римлян процветала. Не успели высохнуть чернила на тексте Птолемеевой «Географии», как Средиземное море превратилось в Римское озеро; его со всех сторон окружали римские провинции и территории, платившие цезарю дань. Для римлян Mare Nostrum и правда стало «Нашим морем». От берегов Средиземного и Черного морей веером расходились прекрасные дороги, образовывавшие сложную сеть; по большей части этих дорог можно было проехать в любое время года. Как следует размеченные и хорошо охраняемые, они протянулись через весь населенный мир от Британии и Испании на западе до реки Евфрат на востоке. Это было недвусмысленное приглашение в путь, и оно не осталось без ответа. Тем временем Средиземное море было очищено от пиратов, и по всему побережью началась бойкая торговля. Фактически в это время в этом районе путешествия – и деловые, и ради развлечения – были безопаснее, чем когда бы то ни было до или после, вплоть до появления пароходов. Дело облегчалось еще и тем, что на общем языке – греческом – говорили во всех торговых городах, что общая система законов связывала провинции воедино и что единая государственная монета служила законным платежным средством везде, куда только мог поехать здравомыслящий римлянин.

    Но, несмотря на видимость внешнего порядка, в империи не все было ладно. На границах ощущалось постоянное давление варваров Германии и Персии. Внутренняя ситуация тоже была сложной. Медленно, но верно власть в империи переводилась на военную основу, несмотря на попытку Марка Севера Александра возродить «конституционное» правительство. Интриги, и гражданские, и военные, были в порядке вещей, а плоды пожинал успешный военачальник, часто необразованный провинциал. На некоторое время сенаторов сменили всадники; гражданская администрация оказалась поглощена армией, которая свободно ставила и убирала императоров. Интеллектуальная жизнь пришла в упадок, и стоицизм – преобладающая философия романского мира – вынужден был конкурировать с всевозможными восточными культами; они вползали в обиход вместе с другими экзотическими вещами, которые привозили издалека путешественники-миссионеры.

    Народ оказался готов к новой философии или, вообще говоря, к чему угодно, что помогло бы людям забыть собственные проблемы; все, кроме самых богатых землевладельцев, были задавлены непомерными налогами. Труд и собственность оценивались в единицах земли способной родить пшеницу. В суды, почти прекратившие свою деятельность, никто уже не обращался за помощью, и у вольноотпущенника, если он не хотел стать крепостным в крупном имении, выбор был небольшой – бежать из страны или уйти в монастырь. Ремесленников и купцов тщательно контролировали и облагали налогами по полной программе, так что у людей не оставалось никакого стимула хорошо работать – да и вообще работать, коли на то пошло. В этих обстоятельствах массы потеряли интерес к своему правительству, к своей религии и к самой своей жизни. Вторжение варваров, вместо того чтобы внушать ужас, могло показаться желанным облегчением гнета. Новый языческий культ с Дальнего Востока, фантастический по концепции и суровый к своим приверженцам, по крайней мере, нес с собой перемены.

    Упадок классической учености и растущее отчаяние масс сделали Рим чрезвычайно восприимчивым к новым веяниям и оккультным философиям, потихоньку проникавшим в империю. Отовсюду беспрепятственно приезжали миссионеры и активные приверженцы новых сект, жрецы и пророки. Все дороги вели в Рим – город-любитель и защитник культов, центр римской мощи, трибуна, с которой любой проповедник мог прокричать на весь мир о своих религиозных взглядах. К умирающим религиям Древней Греции и Древнего Рима, которые в значительной степени лишились влияния, добавился культ Кибелы с его таинственными обрядами, впадением в транс и ритуальным безумием, с его гимнами и оргиастическими танцами. Из Египта пришел культ Изиды, к тому времени уже хорошо организованный: с готовыми молитвенниками и служебниками, с тщательно разработанным церемониалом. И одновременно из ниоткуда – казалось, из пустоты – появилась новая религия, которая, как стало вскоре ясно, угрожает всем остальным: ее одновременно боялись и ненавидели, о ее последователях говорили как о «третьей расе». Религия эта называлась христианством; в центре ее находилась фигура назареянина по имени Иисус, которого называли «помазанником» (Christos по-гречески).

    Главный персонаж нового религиозного движения умер бесславной смертью – он был распят по решению иудейского Синедриона (Верховного суда Иудеи) при молчаливом одобрении Понтия Пилата, прокуратора Иудеи. Пилат не мог согласиться с бунтарскими претензиями этого Иисуса. Однако новая вера не умерла вместе со своим основателем, его ближайшие последователи под предводительством страстного апостола Павла сумели распространить его учение и организовать его последователей. Первое время новая вера привлекала новых сторонников из бедных классов: рабов, вольноотпущенников и рабочих, с небольшой прослойкой богатых и образованных людей. Однако при общем упадке прочих религий христианство набирало силу, и к концу II века новая религия приобрела множество сторонников из всех слоев общества – сенаторов и всадников, уважаемых адвокатов и врачей, военных и гражданских чиновников, судей и губернаторов. Ничто, кроме армии, не могло сравниться с церковью по степени организации; несмотря на оппозицию и решительные преследования, христианство поглотило эллинизм. Презираемая и осыпаемая оскорблениями «третья раса» превратилась внутри империи в новую нацию. Ее церкви были многочисленны и независимы, ими управлял совет старейшин (пресвитеров); у нее появилась собственная литература, бравшая начало в Евангелиях и апостольских посланиях ее лидеров и пророков.

    Раннее христианство легко было принять. Его законы были простыми, жесткими и однозначными; оно много обещало и мало требовало – кроме веры, – в то время как повседневный мир, наоборот, требовал много и не давал ничего, кроме душевного смятения и физической усталости. Суровые жизненные реалии и мириады неразгаданных загадок Вселенной ничего уже не значили для апатичных созданий, равнодушно наблюдавших, как распадается правительство и втаптывается в грязь культура. Таким образом, христианство возобладало; оно охватило лучшие умы Европы и подчинило их своей воле. Наука хоть и не умерла, но впала в коматозное состояние.

    Интеллектуальный сумрак раннего Средневековья (начиная с 300 г.) в значительной степени объяснялся всего лишь тем, что новообретенный путь к славе и потрясающие перспективы загробной жизни полностью захватили воображение человека. Такие авторы, как Страбон и Птолемей, Евклид и Архимед сделались сомнительными. Человеческий опыт, пристальное наблюдение за природными явлениями больше не имели значения. Письменная история была отвергнута, а если она к тому же противоречила Священному Писанию, ее следовало заклеймить как языческую и, следовательно, лживую. Светильник научного знания, в котором и в лучшие времена едва теплился дрожащий огонек, на время совсем пропал в ослепительном свете религиозного восторга.

    Раннее Средневековье рассматривало научные доктрины в лучшем случае как неуместные и ненужные, в худшем – как опасные. Христианская церковь позволяла себе поддерживать искусства и даже литературу, поскольку их можно было использовать надлежащим образом – как средства для выражения благоговения. Для поддержки и одобрения науки, включая картографию, такое оправдание не годилось. Человечеству должно быть достаточно интеллектуальной и духовной поддержки церкви, и церковь, начиная с Лактантия (ок. 300 г.), объявила научные занятия бессмысленными и ни к чему не ведущими. Некоторые из Отцов Церкви шли еще дальше и торжественно объявляли, что научные теории не только противоречат Писанию, но и опасны. Когда папа Захария (в 741 г.) подробно раскритиковал и осудил научные взгляды Виргилия – ученого епископа Зальцбургского, он объявил их «противоестественной и чудовищной доктриной». Однако реакция церкви на взгляды упрямых мыслителей вроде Виргилия не всегда была столь спокойной. По мере того как росла духовная и мирская власть христианской церкви, преследования независимой мысли, не желавшей идти в ногу с теологией, приобрели размах и решительность, не уступавшие фанатизму, с которым Мессий Квинт Траян Деций начинал первые массовые гонения на христиан.

    В Средние века интеллектуальная жизнь христианского мира сконцентрировалась в церкви, ее олицетворяли собой великие отцы-латинисты: Лактантий, Амброзий, епископ Миланский; Иероним, который удалился в Вифлеем и перевел Библию на латынь (так называемая Вульгата); Августин, епископ Гиппонский в Африке; Бенедикт, чей монастырь на горе Кассино был основан в то же время, когда Юстиниан (в 529 г.) закрыл своим декретом философские школы в Афинах. Некоторые из великих ученых латинской церкви, такие как Иероним, восхищались языческой ученостью и сами предавались ей, несмотря на свои абсолютно аскетические убеждения. Но, даже если втайне они корпели над трудами языческих ученых и бились над решением математических или астрономических проблем, эти люди всегда могли надеяться, что исповедь и покаяние принесут им отпущение грехов и избавят их от сомнений. Народные массы, привыкшие получать от христианской церкви утешение и надежду, укреплялись в вере, выслушивая бесконечные проповеди отцов-латинистов, которые без устали предостерегали паству от искушений плоти и дьявола. Вот на таком примерно фоне и развивалась средневековая картография. Какого же рода карты она создала, и кто именно был их автором?

    В раннем Средневековье (300–500) в моду вошли паломничества; это было время непрестанной активности и всеобщего движения. Многие тысячи людей передвигались по Европе из конца в конец, поодиночке или большими группами. Именно они, по всей видимости, служили источником новых, все более точных сведений о части обитаемого мира от Британии до Востока. Но путешествия, к несчастью, не всегда расширяют кругозор, и средневековые пилигримы узнавали в своих странствиях мало нового. Даже если такой человек записывал увиденное в дневник, его наблюдения обычно лишены не только географических и картографических сведений, но даже какого бы то ни было интереса к ним. Обычно паломник представлял собой одинокую фигуру, идущую в Святую землю, чтобы исполнить епитимью или просто помолиться у одной из многочисленных придорожных святынь. Он имел глаза, но не видел перед собой ничего кроме Креста или Святой гробницы; если ему случалось остановиться и взглянуть, то он был не в состоянии понять увиденное. Другие пилигримы двигались на восток, так как именно там располагались церковные центры и императорская резиденция. Третьи занимались поисками драгоценных реликвий Вифлеема и Голгофы или предметов, имеющих отношение к жизни апостолов. Бродячие торговцы всегда готовы услужить клиентам; бойкая и прибыльная торговля священными предметами продолжалась еще много лет после того, как все подлинные реликвии разошлись по свету. Помимо религиозных паломников, по свету скиталось немало бродячих студентов и ученых – по всей Европе в то время действовало множество школ и университетов. Однако такого интеллектуального пилигрима больше интересовали ученые диспуты или сравнение двух версий какого-нибудь важного текста, чем та действительность, которую он видел вокруг. Его вклад в картографию был практически нулевым.

    Первая и самая элементарная форма географического материала, добытого в Средневековье, – путевые справочники, написанные европейскими паломниками и предназначенные для помощи другим паломникам. В них объяснялось, как добраться до священных могил и исторических мест Святой земли. Путешествия любого рода, внутренняя готовность в любой момент пуститься в путь служили выражением общего беспокойства и ощущения нестабильности бытия, охвативших империю в раннем Средневековье. Каждый благочестивый христианин стремился побывать в Святой земле, увидеть собственными глазами объекты своего поклонения и прикоснуться к земле, по которой ступал Спаситель и его апостолы.

    Средневековый путеводитель не был научным документом, но, по крайней мере, он может служить свидетельством того, что интеллект Средневековья, помимо Отцов Церкви, не был все же окончательно задавлен. Это вклад, хотя и небольшой, в описательную географию, более полным выражением которой может служить христианская география X в. Что же касается непосредственно дорожных справочников, то пользы от них немного, так как написаны они неподготовленными людьми, не способными к объективному мышлению. Создание религиозного паломника было переполнено чудесами его мечтаний и виденным великолепием. Он наполнял свои записки обильными цитатами из Писания и услышанными в пути потрясающими рассказами о видениях, чудесах, ангелах и демонах. Его вклад в обнищавшую науку мог быть только случайным.

    Ранние записи о религиозных паломничествах отрывочны, но существуют упоминания о некоей галльской матроне, которая с немалым трудом пробралась через всю Европу к гробницам Святой земли еще в 31 г. И что бы вы думали! Она вернулась с раковиной полной крови Иоанна Крестителя, убитого в том же году по приказу Ирода Антипы. Существуют определенные сомнения в том, что эта галльская матрона реально существовала, но в реальности пилигрима из Бордо усомниться невозможно.

    В 330 г. некий анонимный путешественник написал «Записки о путешествии из Бордо в Иерусалим». Эта небольшая книжка – первый известный путеводитель в Святую землю через страны Южной Европы, бедекер первых пилигримов. Вряд ли этот справочник мог оказать путешественнику значительную помощь. В нем не было карт, а описание маршрута представляет собой по большей части перечисление названий мест и расстояний между ними; причем перечислены только пункты, лежащие на проторенной дороге от Бордо до Иерусалима. Тем не менее крупные и мелкие города, перечисленные автором записок, тоже имеют определенное значение. По ним можно проследить целую систему постоялых дворов или гостиниц, протянувшуюся через всю Южную Европу и Малую Азию к Святой земле. Паломничества в 330 г. явно не были чем-то новым или необычным; передвигался пилигрим из Бордо по хорошим, недавно проложенным дорогам, размеченным аккуратными милевыми столбами. По прикидкам автора, от Арля до Милана ему пришлось проехать 475 миль; при этом он 22 раза останавливался на ночь и преодолевал в среднем по 21,5 мили в день. Он также делал в среднем три «перемены» в день; по всей видимости, речь идет о смене верхового животного – лошади или осла. Согласно «Запискам», полное расстояние от Бордо до Константинополя составляло 2221 милю; на протяжении этого пути пилигрим 112 раз останавливался на ночевку и 230 раз менял верховое животное.

    Добравшись до Иудеи, бордоский пилигрим начал вставлять в свой дневник записи об исторических достопримечательностях, таких, например, как бани центуриона Корнелия; а возле третьего милевого камня за ними он увидел гору Сина, «где есть фонтан, в который если женщина окунется, то забеременеет». С этого момента его записи становятся более подробными. Если выйти из Иерусалима и направиться к горе Сион, то «по левую руку, внизу в долине у стены находится бассейн, который называется Силоэ и окружен четырьмя галереями; а рядом есть еще один большой бассейн. Этот источник течет шесть дней и шесть ночей, но на седьмой день, а именно в субботу, он не течет совершенно, ни днем, ни ночью». И так пилигрим движется от одного исторического места к другому: так, на Масличной горе у него отмечены «базилика чудесной красоты», дерево, на которое взбирался Закхей, чтобы увидеть Христа, источник пророка Елисея, гробница Рахили, жены Иакова, и множество других достопримечательностей.

    «Путевые записки» бордоского пилигрима и еще несколько сохранившихся более поздних дорожных дневников – такие как записки мученика Антония и святой Елены – написаны прежде, чем паломничество стало самой распространенной формой религиозного покаяния и епитимьи. Первые паломничества предпринимались в первую очередь «в стремлении пройти по стопам Иисуса, его учеников и пророков»; тем не менее именно они проложили путь, по которому столетия спустя устремились крестоносные полчища, стремясь не просто посетить, а освободить Святую землю. Путевые заметки средневековых пилигримов стали также предвестниками «туристических путеводителей» во все концы света – важной прикладной отрасли современной картографии.

    Средневековая картография 300–900 гг. была преимущественно христианской по происхождению и церковной по существу. Она формировалась из переработанного фольклора, религиозной космографии (то есть теоретического объяснения устройства Вселенной и ее составных частей) и набора случайных географических сведений, которые переносились вместе с ошибками из древних дорожных справочников. Для науки эти века действительно стали темными во всех отношениях. Науку, ведомую божественным откровением, непременно следовало проверять на соответствие Слову Божьему, и делала это непогрешимая Церковь, которая руководствовалась этим Словом. Ученые-теологи в процессе объяснения собственной науки – теологии – принуждены были изучать устройство Вселенной, но при этом старательно избегали даже приближаться к науке Древней Греции и Древнего Рима. Птолемей, Евклид и Страбон стали роскошью для немногих избранных, и, хотя многие ученые умы из лучших, несомненно, были внутренне согласны с языческими теориями вроде шарообразности Земли, они благоразумно помалкивали об этом. Ни одна часть общества не пользовалась в то время меньшей популярностью и не служила объектом для большего остракизма и даже преследования, чем ученые. Отцы-латинисты почти ничего не предпринимали, чтобы развеять веру народа в широко распространенные легенды и сказки того времени, а некоторые из них, подобно Григорию Великому, своим личным влиянием и популярностью подкрепляли и поддерживали богатую фантазию рассказчиков. Григорий был великим популяризатором, его «Диалоги» читали повсеместно и даже пересказывали вслух. Он внес немалую лепту в народные (часто языческие по сути) верования в отношении ангелов и демонов, почитания священных реликвий, чудес и использования аллегорий вместо достоверных фактов.

    Значительная часть сказочных элементов, которые появились впервые на ранних средневековых картах и кочевали после этого с карты на карту вплоть до XVII в., попала туда с легкой руки бесстыдного враля и сочинителя небылиц по имени Гай Юлий Солин (ок. 250 г.), которого его враги окрестили «подражателем Плинию». Но Солин не был даже хорошим подражателем; из «Естественной истории» Плиния он умудрился извлечь одну только чепуху; он процитировал примерно 700 отрывков, относящихся к географии, а также описывающих «людей, животных, деревья и драгоценные камни». Кроме того, Солин без стеснения заимствовал – непосредственно или через Плиния – у Помпония Мелы, первого римского географа. На основе этого материала и нескольких собственных выдумок Солин составил и опубликовал свою галерею чудес под названием Collecteana rerum memorabilium. Сочинение имело немедленный успех и оставалось популярным более тысячи лет. В VI в. этот труд был переработан, название заменено на Polyhistor. Географы и космографы копировали и цитировали Солина еще очень долго, даже после того, как его мифы и чудеса были опровергнуты; его биологическими чудищами украшали карты не только в Средние века, но и еще двести лет после того. Среди авторов популярных средневековых бестиариев – сборников рассказов о животных – тоже можно найти его подражателей. Солин начал терять популярность только после того, как человек, несмотря на угрозы и страх вечного проклятия, вытряхнул из головы паутину и начал критически рассматривать природные явления в целом и наблюдаемые факты в частности.

    Успех Солина объясняется тем, что он писал для своего времени – времени суеверий и благоговейного страха. Невежество и апатия человека были благодатной почвой для суеверий, а Солин добавлял ко всему этому благоговейный страх. Он апеллировал к массам, а поскольку его творения ни в чем не противоречили христианской теологии, отцы-латинисты не делали ничего, что могло бы пошатнуть его репутацию. Напротив, ему потворствовали. Народ жаждал волшебных историй, и церковь согласна была снабжать его ими или, по крайней мере, потворствовать их распространению в форме «Коллекции» Гая Юлия Солина. Изготовители карт использовали его сказки как хороший иллюстративный материал: продать карту с изображенными на ней чудесами мира – не важно, подлинными или вымышленными, – было намного проще, чем скучную пустую карту, на которой показаны только очертания Земли и то, как можно добраться из одного места до другого.

    Солин не боялся утверждать, что сверхъестественные чудеса есть даже в самых обычных и известных местах. Он рассказывал, что некие люди в Италии, принося жертвы Аполлону, танцуют босиком на раскаленных пылающих углях; он описывал громадных питонов Калабрии (область Италии), которые пили молоко у дойных коров, и тамошних рысей, моча которых застывала «до твердости драгоценного камня, янтарного по цвету и обладающего магнитной силой». Его рассказы о Греции были относительно традиционными; и ландшафт, и естественная история этой страны были слишком хорошо известны, чтобы допустить свободную игру воображения. А вот в черноморских регионах Скифии и Тартарии Солин чувствовал себя гораздо вольготнее. Дельфины там, писал он, настолько проворны, что пролетают иногда прямо над верхушками мачт проходящих судов. В степи обнаружились и люди с конскими копытами, и те создания – о них упоминал еще Страбон, – чьей единственной одеждой служили их собственные уши, и дикари, жившие позади северного ветра, и одноглазые люди древних сказаний.

    Утверждалось, что азиатская Скифия обильна золотом и драгоценными камнями; что там можно обнаружить грифонов – яростных птиц, способных разорвать чужака на кусочки. Среди чудес Германии значились герцинские птицы, чьи перья светились в темноте, и существо, напоминающее мула, но обладающее настолько длинной верхней губой, что кормиться оно могло только двигаясь задом наперед. Народ Ирландии был описан как грубый и невежественный, зато трава тамошних пастбищ, как утверждалось, настолько сочна и питательна, что ирландский скот лопнул бы, если бы его не ограничивали в еде. В Ирландии, судя по его рассказам, не было змей. Народ Британии был примечателен в основном татуировками («украшением тела»).

    Реки вокруг горы Атлас – особенно Бамбатум, – если верить Солину, кишмя кишели речными конями и крокодилами. Река Нигер непрерывно кипела, поскольку в той местности всегда царил жуткий жар, горячее любого огня. В Африке обитали гиены с негнущейся спиной; одной их тени было достаточно, чтобы вселить невыразимый ужас в сердца собак и лишить их способности не только кусаться, но даже и лаять. В самых отдаленных районах страны Сырт (Ливии) обитал василиск – необыкновенно жуткая тварь, которая передней своей частью на двух ногах ползла по земле, как крокодил, а задней парила в воздухе при помощи пары крыльев или чего-то вроде боковых плавников. Укус василиска – нет, даже его дыхание было смертельным! Только ласкам было под силу одолеть его. В Эфиопии жили псоглавые симеаны и какая-то загадочная раса людей, царем у которых был пес. В Эфиопии же жило береговое племя, все люди которого имели по четыре глаза. Муравьи вдоль Нигера были размером с мастифа. В Земле шелка (Западном Китае) шелк счесывали с листьев деревьев, на которых он и родился.

    В дополнение ко всевозможным зверям из Плиниева зверинца на средневековых картах можно обнаружить безносых людей (в дальних пределах Африки); безголовых людей с глазами и ртом на груди; людей пустыни с кривыми ногами (на которых они не ходят, а скользят по песку). В Индии нарисованы люди с восемью большими пальцами на каждой ноге, и другие (в горных районах) с собачьей головой и когтями вместо пальцев (они лают, а не говорят). Там же видны люди с единственной ногой – зато ступня ее настолько велика, что, если судить по рисункам, ее часть использовали в качестве зонтика от солнца. Так говорил Солин!

    Теория устройства Вселенной, выдвинутая Страбоном и Птолемеем, пережила самые темные годы Средневековья при помощи нескольких авторов-язычников, таких как, например, Макробий, писавший около 400 г. н. э. Конечно, в трудах этих авторов языческая наука присутствовала в разбавленном виде, во многих отношениях она была подчищена и отредактирована, но источники информации очевидны. У Плиния, скажем, Макробий заимствовал гораздо более избирательно, чем Солин. Даже сами отцы-латинисты косвенно способствовали сохранению языческой науки. Вместо того чтобы сжигать мятежные книги, они хранили их в библиотеках своих монастырей, и мужских, и женских, где эти книги служили жуткими образцами человеческих пороков. Кроме того, там их можно было изучать, опровергать и объявлять ложными. Так вы утверждаете, что Земля круглая, да? «Может ли хоть кто-нибудь быть настолько глуп, – писал Лактантий, – чтобы поверить, что есть на свете люди, чьи ноги задраны выше головы, или места, где все вещи свисают вниз головой, деревья растут наоборот, а дождь идет снизу вверх?» Хризостом и Августин писали в том же ключе. «Люди едут в дальние страны, чтобы восхититься высотой гор, и изучить вращение звезд, и встретить других людей». Еще более резким в своей критике был Косьма – бывший купец и путешественник, отказавшийся от любого светского знания о мире в пользу сияющего светоча знания, источником которого может быть только Священное Писание и некоторые другие тщательно отобранные материалы. «Я открываю свои заикающиеся нерешительные уста, – писал он, – с верой в моего Господа и в то, что Он удостоит меня Своим духом мудрости».

    Косьма из Александрии по прозванию Индикоплов жил в VI в. Он обратился в христианство после успешной карьеры купца-путешественника. Он плавал по Красному морю и Индийскому океану, торговал на рынках Абиссинии и Сокотры, Западной Индии и Цейлона. После многих лет необычайно активной и богатой событиями жизни он принял христианство и стал монахом. Примерно в 548 г. в своей одинокой келье на Синае он написал мемуары и, кроме того, трактат об устройстве Вселенной под названием «Христианская топография» (Topographia Christiana). Его главной целью при этом было опровергнуть ложную и языческую к тому же доктрину шарообразной Земли и одновременно вернуть надлежащий блеск рассказу Священного Писания о Земле и ее месте во Вселенной. Косьма не пытался облегчить себе задачу. Опровергая писателей-язычников, он цитирует чуть ли не семьдесят языческих авторитетов и при этом энергично и с чувством проклинает лучших и наиболее достоверных из них. После разгрома творений нечестивых греков – таких как Платон, Аристотель, Евдокс и Птолемей – он строит собственную космографию, основанную на Священном Писании и творениях Святых Отцов. Он иллюстрирует текст диаграммами и самыми ранними из известных карт христианского происхождения.

    Косьма не испытывал ни сочувствия, ни терпения по отношению к людям вроде святого Василия – к тем, кто старался уйти от вопроса о том, является ли Земля шарообразной или нет. Некоторые авторы вообще открыто заявляли, что с точки зрения веры не имеет значения, представляет ли Земля собой шар, цилиндр или диск. Но Косьму такая позиция не устраивала. На каждый вопрос должен существовать ответ, и Косьма обнаружил его в словах апостола Павла, когда тот объявил, что первая скиния была моделью этого мира: «И первый завет имел постановление о Богослужении и святилище земное: ибо устроена была скиния первая, в которой был светильник, и трапеза, и предложение хлебов, и которая называется «святое»». Косьма объясняет, что Павел, называя святилище «земным» или «принадлежащим этому миру», указывает, «что она была, так сказать, моделью мира, где был светильник, что означает светила небесные, и стол, то есть земля, и предложение хлебов, что означает плоды, которые она ежегодно приносит…». Точно так же Косьма рассуждает и о форме мира, ибо в Писании сказано: ты должен сделать стол два локтя в длину и шириной в один локоть. Для Косьмы это было ясным указанием на то, что плоская Земля вдоль – с востока на запад – в два раза длиннее, чем поперек. Более того, Земля стоит, как сказал Иов, на пустоте, а держится при помощи божественной поддержки. Свод неба над Землей прикреплен или «приклеен» к ней вдоль ее края. Небесный свод состоит из двух слоев. Нижний из них – это тот небесный свод, который мы видим, он прикрывает обиталище ангелов и людей. От этого небесного свода до арки второго неба простирается царство благословенных, в которое вступил Христос.

    Согласно Косьме, у Земли только одно лицо, а именно то, на котором мы обитаем. Как могли бы мы пользоваться силой, данной Господом, чтобы давить скорпионов и змей, если бы ходили вниз головой? Как могла бы шарообразная Земля, о которой кричат нечестивые, удерживать на себе большие массы воды, такие как озера, реки и океаны?

    Солнце встает немного южнее, чем точно на востоке, говорит Косьма, движется в течение дня на юг и запад и возвращается назад за великими горами севера – источником тьмы «даже для океана за нашей Землей, а поэтому и для Земли по другую сторону от нашего океана». Для доказательства этого факта привлекается убранство первой скинии, где светильник, стоящий на южной стороне стола с предложением хлебов, олицетворял собой небесные тела, освещающие своим сиянием Землю. Завеса, которой Моисей окружил стол с предложением хлебов, обозначает океан, окружающий наш сегодняшний мир, а «венец шириной с ладонь» за завесой – прежний мир патриархов по ту сторону океана, где люди жили до потопа.

    Мир, говорит Косьма, разделен на две части – современную и допотопную. На ней имеется четыре больших моря или залива: Средиземное, Персидское, Аравийское и Каспийское. В четырех концах света обитают четыре нации. На востоке живут индийцы, на юге эфиопы, на западе кельты и на севере скифы. На своей карте мира Косьма изобразил землю, окруженную со всех сторон непреодолимым океаном, и за океаном еще одну землю (Terra ultra Oceanum), где располагался рай Адама и где до потопа жили все люди. Землю орошают четыре реки, истоки которых находятся в раю. Реки эти каким-то образом проходят сквозь море Океан или под ним и вновь появляются уже на настоящей земле. «Из них Фейсон (Писон) – река Индии, которую некоторые называют Инд или Ганг. Он течет из внутренних районов и впадает многими устьями в Индийское море… Геон (Гихон или Нил) опять же, который поднимается где-то в Эфиопии и Египте и несет свои воды через несколько устьев в наш залив, тогда как Тигр и Евфрат, источники которых находятся в Персармении, впадают в Персидский залив. Таково, значит, наше мнение по этим вопросам».

    Косьму, как и всех благочестивых христианских географов, коробит сама идея о том, что у антиподов может существовать еще одна населенная часть мира, которая отделена от мира христианского океанским поясом вдоль экватора. Принять теорию о существовании такого региона, высказанную кое-кем из ранних греческих авторов-язычников, было невозможно по двум причинам. Во-первых, этот регион, если бы там действительно имелась суша, был бы непригоден для жизни из-за жуткой жары. Во-вторых, его обитатели никак не могли происходить от Адама, поскольку все, кто уцелел от потопа, плыли на ковчеге Ноя. Вопрос о существовании земли антиподов и о ее обитаемости превратился в важную теологическую проблему, которую очень подробно рассмотрел в VI в. Исидор Севильский. Двумя столетиями позже Виргилий Зальцбургский, Василий и Амброзий сошлись во мнении, что вопрос этот, хотя и тонкий, все же не полностью закрыт для церкви. Косьма же в своем отрицании очень настойчив. Язычники, говорит он, «утверждают не краснея, что существуют люди, которые живут на обратной стороне Земли… Но если исследовать более тщательно вопрос об антиподах, то можно легко обнаружить, что это бабушкины сказки. Ибо если два человека на противоположных сторонах поставят свои ступни строго напротив друг друга, не важно, окажутся ли они при этом на земле или на воде, на воздухе или огне или на любой другой субстанции, то как так может быть, что оба они будут стоять головой кверху? Один из них наверняка окажется в естественном положении головой кверху, а второй, в противоречии с натурой, головой книзу. Подобные представления противоречат здравому смыслу и чужды нашей природе и состоянию».

    Географическая статистика, собранная на протяжении темных веков средневековой мысли, очень обрывочна и в целом недостоверна. В это время христианские ученые заново рассматривали, причем совершенно беспорядочно, теории о размерах мира в целом, отдельных континентов и стран, которые были выдвинуты еще столетия назад Гиппархом, Эратосфеном и Птолемеем. Они не внесли в географическую науку ничего нового, кроме путаницы и теологии. В качестве примера «нововведений» можно привести статистический обзор мира, который сделал примерно через сто лет после Косьмы (в 650 г.) некий анонимный ученый из Равенны.

    Этот анонимный равеннец заработал себе место в истории, так как его рукопись сохранилась и, к несчастью, ее много цитировали другие авторы. Сам он почти ничего не сделал, только собрал сведения из старых, дохристианских дорожных справочников, хотя и пользовался при этом несколькими новыми таблицами расстояний из «Готской космографии», принесенной в Римскую империю тевтонскими завоевателями с севера. При этом в использовании материала равеннец действовал примерно так же, как большинство его современников. Например, он перепутал Клавдия Птолемея с «царем македонцев в Египте». Не исключено, что ошибки в географических названиях можно списать на копиистов, но и в остальном он показал себя решительно неспособным исследователем.

    «…если два человека на противоположных сторонах [Земли] поставят свои ступни строго напротив друг друга… как может быть, что оба они будут стоять головой кверху?» – Косьма, 535 г.


    В дополнение к научным ошибкам и отсутствию в его работе оригинальности равеннец изо всех сил старался привнести в свои таблицы расстояний как можно больше дополнительных сведений. Он начал свой текст с того, что восторженно воспел необъятность божьего мира. Кто сумел измерить высоту небес, ширину земли, глубину пропасти? О себе же он говорит: «Хоть я не рожден в Индии и не воспитан в Шотландии, хотя я не путешествовал по Берберии и не изучал Тартарию, все же я приобрел умственные знания о целом мире и о местах обитания его разных народов, поскольку мир этот описан в книгах, созданных при многих императорах». Мир, о котором он рассказывал, простирался от Британии до Индии и был разделен на двенадцать частей, начиная с востока, подобно тому как разделен день. Между двумя его окраинами лежали земли персов, арабов, эфиопов, мавров, испанцев, аквитанцев и прочих. Над ними всеми веяли «шесть ветров из сокровищниц Господа». К западу от Скотии (Ирландия) располагалось непреодолимое пространство – Северный океан, за которым не обнаружено никаких земель. Но даже бросать в эту сторону любопытные взгляды святотатственно для любого христианина. Точно так же предопределено, что ни один смертный не должен проникнуть в скрытый рай Господень, расположенный на востоке на самом краю мира.

    Что же касается гор, за которыми исчезают солнце и луна, то кто из людей окажется достаточно дерзок, чтобы усомниться в их существовании? Совершенно ясно, что Создатель не желал, чтобы смертные знали об их местонахождении; поэтому Он сделал их недостижимыми. Закончив с вводными заметками по космографии, равеннец приступает к изложению таблиц расстояний. В качестве основного источника информации у него фигурирует некий Касторий – туманный персонаж, составивший в какой-то момент космографию империи (Cosmographus Romanorum). Его рассказ об обитаемом мире завершался лоцией, или периплом, Средиземного моря и перечислением значительных островов в «Римском море» и за его пределами. Во всем тексте можно отыскать всего одно указание на живое воображение автора и, возможно, оригинальную и важную идею относительно долготы. «Если, – писал он, – с помощью часов из металла [механических или солнечных часов] мы сможем точно различить каждую часть дня в исчислении часов, то насколько лучше смогут разумные и мудрые мужи рассудить, какие страны следует принять во внимание, по мере того как они проходят по миру час за часом?»

    Средневековые карты мира можно разделить на три большие группы, в зависимости от их формы: это круглые карты, прямоугольные и овальные. Во всех остальных отношениях они мало различаются между собой. Форма карты первых двух групп зиждется на прочных основаниях, почерпнутых из Писания. «Он есть Тот, Который восседает над кругом Земли, и живущие на ней – как саранча пред Ним; Он распростер небеса, как тонкую ткань, и раскинул их, как шатер для жилья». Эта фраза служила достаточным основанием для концепции Земли как плоского диска. На тот случай, если кто-то не читал Косьмы и не проникся его остроумным сравнением Земли со скинией, в Писании имелось и еще одно место, которое могло нисколько не хуже указать на мир, состоящий из прямых линий квадрат или прямоугольник. «И поднимет знамя язычникам, и соберет изгнанников Израиля, и рассеянных Иудеев созовет от четырех концов Земли».

    Определив для себя форму мира – каждый в соответствии с тем, какой текст из Писания казался ему более подходящим, – ранние средневековые географы начинали барахтаться в трясине традиционных представлений и полупроверенных фактов. По большей части они брали за основу для внутреннего устройства своего мира систему Эратосфена – утрированную и избавленную от каких бы то ни было научных принципов, которые он в нее привнес. Река Ганг отмечала восточную оконечность обитаемого мира, а пустыня Сахара – его южный предел. Римская империя занимала большую часть земной тверди или, по крайней мере, всю ту ее часть, которая того стоила. Существование моря Океана вокруг обитаемого мира для Косьмы, например, доказывал волнистый занавес вокруг стола с предложением хлебов, а для остальных – обрывки работ греческих географов, таких как Эратосфен. Каспийское море представляло собой залив Северного моря, а Скандинавия – остров к северу от Германии.

    Единственное, что дошло до нас от римской картографии, – это карты Клавдия Птолемея, и карта известная как Пейтингерова таблица. Это преимущественно дорожная карта, а название она получила по имени открывателя. Однако существует еще по крайней мере десяток классических ссылок на другие карты в работах Варрона, Витрувия, Светония, Плиния и других авторов. Однако все карты, упоминаемые в этих текстах, утрачены. Из написанного о них можно понять, что, в противоположность ранним христианским картам Средневековья, они не испытывали недостатка в географических деталях; напротив, они предоставляли зрителю обильную информацию – верную или нет, другой вопрос.

    На всех восьми или десяти картах, которые можно достаточно точно датировать 500–800 гг., почти нет деталей. На них показана совершенно примитивная концепция мира, которая не соответствовала ни окружающей действительности, ни, вероятно, реальным знаниям их авторов. Прямоугольную карту мира Косьмы, например, изготовил человек, который много путешествовал и повидал мир. Карта – всего лишь контур его теологической концепции мира, она не несет никакой практической информации. Даже автор не смог бы воспользоваться ею, чтобы добраться из одного места в другое, как не смог бы показать на ней самых элементарных политических границ. Неужели карта нужна была ему только как аллегорическая картина мира, условная иллюстрация к тезису? Или Косьма считал своих читателей настолько глупыми, что надеялся обмануть их своим примитивным толкованием мира, в котором они жили? Сам Косьма не оставил для нас никаких объяснений.

    Вторая карта мира этого периода находится в библиотеке Альби в Лангедоке. Она переплетена в один том с рукописью VIII в., содержащей космографии Орозия и Юлия Гонория. Карта выполнена чрезвычайно грубо; фактически она настолько плоха, что многочисленные содержащиеся в ней географические ошибки, возможно, объясняются скорее недостатками плохого рисовальщика, чем информации, с которой он работал. Обитаемый мир изображен на ней в виде длинного прямоугольника со скругленными углами, окруженного океаном. При этом суша включает только район Средиземного моря, или то, что автор считал пределами старой империи. От Азии осталась лишь полоска суши по восточной границе Средиземноморья. Хотя карта очевидно римского происхождения, Италия на ней тоже нарисована плохо. Нил и Красное море впадают в Средиземное море. Западный ветер (зефир) дует с юга, река Ганг расположена в Южной Африке. Но при всех своих недостатках карта Альби, изготовленная около 750 г., остается одной из древнейших картографических изображений «латинской» Европы в Средние века.

    Среди интересных карт, упомянутых в книгах того времени, но сгинувших без следа, было изображение мира, сделанное епископом Орлеанским Теодульфом (788–821) на стене собственного дома. Анастасий рассказывает, что у папы Захарии, который занимался истреблением географических ересей Виргилия, тоже была карта мира, изготовленная специально для него. В период его папства эта карта украшала собой одну из комнат Латеран-ского дворца. Эйнхардт (770–840) – друг и биограф Карла Великого – описывал, среди прочих чудес императорской библиотеки, три таблицы из серебра и одну из золота. На одной из серебряных таблиц был выгравирован «весь круг земной», разделенный на три континента. Две других содержали детальные планы городов Рима и Константинополя. Даже анонимный равеннец утверждает, что нарисовал «с чудесным искусством» картину всех описанных им земель.

    Разрушительного действия времени сумели избежать более шестисот карт и набросков, сделанных между 300 и 1300 гг. Позже их находили в самых странных местах и при самых необычных обстоятельствах. Их размер варьируется от нескольких дюймов[24] – например, схематическое изображение мира в «Этимологии» Исидора Севильского – до пяти и больше футов в диаметре – как прекрасная карта из Херефордского собора (1275). Но, вне зависимости от размера и художественного качества изображения, в этих картах невозможно проследить никакого развития мысли и представлений о мире. Можно увидеть только механическое добавление фактов и столь же механическое развитие нескольких базовых идей. Невозможно также сколько-нибудь разумно классифицировать средневековые карты или разбить их на группы по точности и практичности. Даже для «типов» карт со сходными характеристиками невозможно определить какие бы то ни было источники и прототипы, кроме принятых церковью писаний, популярных в народе мифов и искаженных фрагментов греко-римской картографии, уцелевших от лучших времен. При копировании карты редко дорабатывали и улучшали по сравнению с оригиналом, как делали в свое время при переиздании карт Птолемея. Карты испанского монаха Беата, например, впервые появились в его «Комментариях к Апокалипсису», написанных в 776 г. На протяжении последующих пяти столетий эти карты многократно копировали, по всей видимости, ученые представители духовенства, но при этом в них почти ничего не изменилось. Добавились только кое-какие декоративные элементы и фантастические создания, придуманные Плинием и Солином. Подобные дополнения к картам, которые с самого начала были схематическими или аллегорическими, практически никак не сказались на развитии науки и не имеют исторического значения.

    «Совершенно невероятно, – пишет один историк, – чтобы значительная часть достижений Античности была навсегда утеряна». Это может соответствовать или не соответствовать истине, но, по крайней мере в Средние века, значительная часть того, что можно назвать научными достижениями, была упрятана в монастыри, а сама наука и ученые вынуждены были на время уйти из Западной Европы. В то время как Западная Европа под руководством католической церкви почивала на лаврах собственной святости, заботу о сохранении древнего знания принял на себя Константинополь. Его библиотеки и музеи стали хранилищем памятников древней цивилизации и культуры, и это помогло сохранить науку живой. Самые упрямые мыслители Западной Европы тоже делали все возможное, чтобы светильник знания не угас окончательно. Например, в первой половине XII в. Аделяр из Бата провел лето на берегах Уэльса и Ирландии за изучением приливов и отливов и разработкой их теории. А Дунс Скот в конце XIII в. целую зиму работал в парижском монастыре, исчисляя на стене угольком с помощью достижений греческой и арабской математики предварение равноденствий. Некоторые ученые того времени, такие как Адам Бременский, папа Сильвестр II, Альберт Великий и Роджер Бэкон, принимали гипотезу сферического мира и считали ее верной. Тем не менее авторы средневековых карт, большинство из которых составляли монахи, обращались за информацией о форме и размерах обитаемого мира почти исключительно к Писанию. В результате их творения – всего лишь грубые наброски и аллегорические картинки, призванные поучать и развлекать массы или служить аргументом в пользу какой-нибудь теологической доктрины.

    Кроме круглых и прямоугольных карт, форма которых была взята непосредственно из Священного Писания, сохранилось несколько овальных карт, которые должны стоять особняком. Одну такую карту составил каноник Генрих из Мейссена (ок. 1110 г.); ее можно найти в его Imago Mundi. Иногда мир изображали в форме двух конусов, соединенных основаниями; это вариация овальной карты. Мэтью Пэрис (1195–1259) вернулся к древнегреческой концепции мира в форме воинского плаща (chlamys extensa). Почти все изготовители средневековых карт, похоже, сходятся в том, что обитаемую часть мира со всех сторон окружает море Океан: «Да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так». Однако по вопросу о размерах и истинной природе Океана уже существовали разногласия. Некоторые считали, что Океан узкой лентой окружает сравнительно большую Землю; другие считали, что он очень широк. При этом все верили, что плавать по нему даже если возможно, то наверняка запрещено. Тайны Океана принадлежат Всемогущему, и не стоит пытаться проникнуть в них.

    Одной из причин этого иррационального страха перед Океаном было, как ни странно, существование рая. Располагался он где-то там, за горизонтом. Сомневаться в реальности рая не приходилось, оставалось только точно определить его местонахождение. Обычно его размещали на Дальнем Востоке: «И насадил Господь Бог рай в Едеме на востоке… и поставил на востоке у сада Едемского Херувима и пламенный меч обращающийся, чтобы охранять путь к дереву жизни». Главным авторитетом по раю был Исидор Севильский, который помещал его на восточном крае материка, но окружал пылающей стеной на случай, если какие-то авантюристы вздумают проявить излишнее любопытство. Другие помещали рай на острове далеко на востоке и окружали непреодолимыми горами. Третьи старались избегать точных указаний на его местонахождение и помещали фигурки Адама и Евы и сам райский сад сбоку от основной карты, обычно с восточной стороны.

    Монах-бенедиктинец Ранульф Хигден посвятил вопросу рая длинную главу в «Полихрониконе». Сэр Джон Мандевиль (ок. 1360 г.) в своей книге путешествий тоже писал об этом. Сам он в раю не бывал и даже не пытался туда попасть, поскольку считал себя недостойным, зато он без колебаний писал про более достойных путешественников, которые побывали там и описали увиденное. Колумб, наткнувшись в заливе Пария на воды реки Ориноко, тоже решил, что добрался до рая земного (ведь сделать воды Океана столь сладкими способен только источник, берущий начало у корней древа жизни).

    Таким образом, рай в общем смысле можно считать восточной оконечностью мира – то ли отдельным островом, то ли частью материка. Западная оконечность – Британия или Геркулесовы столпы; за ними нет ничего, кроме Океана. Что касается северных пределов мира, то считалось, что группа ирландских скитальцев в поисках одиночества посетила в 795 г. остров Туле. Они рассказывали, что летом заходящее солнце, «не только в день солнцестояния, но и еще много дней просто скрывается за небольшим холмом, так что не бывает темноты, которая могла бы помешать человеку делать то, что хочется, даже выбирать из одежды вшей». Северным пределом Азии вплоть середины XIII в. считалось открытое море.

    Южный предел средневекового мира был поводом для бесконечных споров, в основном из-за антиподов. И Солин, и Джуба изображали на своих картах, что берег Атлантического океана плавно загибается к югу и востоку и беспрепятственно выходит в Индийский океан; получался удобный и доступный морской путь. Некоторые карты неопределенно указывали на существование земли к югу от Индийского океана, но большинство географов сходились во мнении, что она необитаема из-за чрезвычайной жары. Кроме того, она необитаема потому, что «от одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли…». Безусловно, некоторые авторы карт, такие как Ламбер Сент-Омерский, включали в свои описания к картам подробный рассказ о землях ниже экватора. Ламбер описывает «район юга» как «умеренный по климату, но неизвестный сынам Адама, поскольку там нет ничего, что принадлежало бы нашей расе». Он говорит, что юг отделен от земель Адама экваториальным морем и вообще невидим для человеческого глаза. На антиподов, говорит Ламбер, солнечные лучи всегда падают с полной силой и, несмотря на экваториальный океан, попасть к ним совершенно невозможно. Этот район заселен, но не людьми, а странными созданиями под названием антиподы, анатомия которых изуродована ужасным климатом. «Ибо когда мы страдаем от жары, – пишет он, – они мучаются от холода, а северные звезды, которые нам позволено различать, от них полностью скрыты». В дополнение к антиподам Ламбер предполагает существование где-то в море Океане по крайней мере двух неизвестных континентов, земных островов, – одного в Северном, другого в Южном полушарии.

    Круглая, или колесная, карта Средневекового мира обычно делилась на три части линиями в форме буквы Т. Получалась как бы буква Т внутри буквы О. Этот популярный образ мира впервые придумали, по всей видимости, ионийские философы в V в. до н. э. Автором первых Т-О карт средневековья был Исидор Севильский. Эти карты очень типичны. Т делила мир внутри О на половинку (над перекладиной Т) и две четверти. Половинка на верху карты (восток) представляла Азию, нижняя левая четверть – Европу и нижняя правая – Африку. Эти сегменты, согласно Исидору, представляли также разделение земли между тремя сыновьями Ноя: Симом, Иафетом и Хамом соответственно. Буква Т, разделявшая между собой три континента, одновременно представляла три главные водные артерии мира. «Стойка» буквы Т, идущая с запада на восток к центру мира, представляла Средиземное море. Северная половинка перекладины изображала реку Дон, южная – Нил.

    Географические названия трех континентов могли быть самыми разными; на некоторых картах присутствовали только библейские названия; на других были пояснительные надписи. Так, например, объяснялось, что Азия названа в честь царицы Азии «из потомков Сима, а населяют ее 27 народов; название Африки происходит от Афер, женщины из потомства Авраамова, и что 30 рас людских проживает там в 360 городах»; что в Европе, названной в честь мифологической Европы, «обитает 15 племен сынов Иафета и имеется 120 городов». Другие карты точно указывают земли всех двенадцати колен Израиля и места жительства двенадцати апостолов.

    Несмотря на личный опыт и всевозможные противоречащие этому данные, главный город данной местности всегда помещали в центр обитаемого мира. Ионийские философы в Древней Греции помещали Грецию в центр своего мира, а Дельфы – в центр Греции. У индийцев была гора Меру, у персов – Кангдиз, у арабов – Арин (Арен или Арим). Поэтому христианский картограф, очевидно, должен был поместить в центр мира Иерусалим: «Это Иерусалим! Я поставил его среди народов, и вокруг него – земли». Священный город впервые появился в центре мира на Т-О картах Саллюста, изготовленных около 1110 г. Но существуют и более ранние текстовые указания на его центральное положение. Вульгата – латинский перевод Библии IV в. – называет этот город пупом земли (umbilicus terrae). Через двести лет после карт Саллюста Марино Сануто назвал его punctus circumferentiae. Иерусалим оставался в центре мира примерно до 1450 г., когда изготовители карт вынуждены были передвинуть его к востоку. Открытия Марко Поло и других исследователей привели к необходимости увеличить размер Азии, так что приходилось выбирать – передвинуть Иерусалим или проигнорировать все открытия.

    Остатки древней классической географии появляются на средневековых картах вдруг, без всяких видимых причин. Но очевидно, тогда не существовало готового сборника, откуда автор мог взять данные для своей карты. В Европе вообще не было ни одной научной или философской группы, занимавшейся сбором и проверкой картографической информации. Иногда на картах появлялись древние ориентиры, которых ко времени создания карт давно не существовало. Трою и Карфаген изображали на тех же картах, что Рим и Иерусалим. На средневековой карте могли появиться даже критский Лабиринт и Колосс Родосский. При этом географические названия сильно искажались, а сами пункты обозначались совсем не там, где нужно. Дельфы иногда путали с Делосом; Коринф редко напоминал по форме перешеек; Патмос оказывался в центре Черного моря; Гадес (Кадис) превращался в большой остров в середине Гибралтарского пролива; Палестина перемещалась в глубь Африки.

    Климаты, или зоны Птолемея, в Средние века тоже ненадолго вернулись в картографию, но вернулись искаженными и не имеющими отношения к реальной жизни. Амброзий Аврелий Макробий (ок. 410 г.) проиллюстрировал свои «Комментарии к сну Сципиона» серией набросков климатических карт. На некоторых его картах пять зон, или климатических поясов, на некоторых – семь; остальные иллюстрируют его теорию двух земных островов Восточного полушария. На его картах большую часть мира покрывает океан, а суша изображена лишь небольшими пятнышками. На средневековых картах редко можно увидеть эклиптику, параллели и меридианы, но сохранилось по крайней мере две схематические зонные карты, на которых они есть. Одну из них нарисовала аббатиса Херрада фон Ландсберг в своем труде «Сад радости» (ок. 1180 г.). Вторую изготовил Джон Галифакс (Сакробоско) из Холивуда около 1220 г.

    Кроме значительных городов, таких как Рим, Антиохия, Иерусалим и Константинополь, на средневековых картах можно обнаружить множество библейских мест, часто в сопровождении фигурок и сюжетных набросков. На горе Арарат часто рисовали ковчег. Обычными ориентирами были также Вавилонская башня и Александрийский маяк на острове Фарос. Популярностью пользовались сцены разрушения Содома и Гоморры и место пребывания Святого семейства в Египте, которое обычно отмечали пирамидами («амбары святого Иосифа»). Если хватало места, рисовальщики были не против добавить сцену перехода Моисея через Красное море (это шоссе значилось на многих картах) и разделение Земли обетованной между двенадцатью коленами.

    Популярным материалом для картографов всегда служили небылицы Плиния и Солина, одобренные такими авторитетами, как Августин, и подкрепленные дополнительно тем, что пробуждали ассоциации с деяниями Александра Великого. Кроме того, на карты попадали и другие мифы, например легенда о святом Брендане. Изображения, связанные с этой легендой, кочевали с карты на карту не одно столетие. Святой Брендан (ок. 484–578) – ирландский монах, который предпринял путешествие в поисках рая. Он предполагал, что рай находится на острове где-то в Атлантике. После множества волнующих приключений он приплыл к великолепному плодородному острову. Для святого Брендана это и был рай, «обетованная земля святых». На картах ее обозначали как «остров Святого Брендана». Эта легенда бытовала на латинском, французском, английском, саксонском, фламандском, ирландском, валлийском, бретонском и шотландском (гэльском) языках. Сам остров обозначали на картах почти 1200 лет, до 1759 г. На одной из карт 1435 г. он нарисован на месте острова Мадейра. Мартин Бехайм (1492) поместил его к западу от Канарских островов вблизи экватора. Позже остров Святого Брендана передвинули и расположили примерно в ста милях к западу от Ирландии, а со временем он оказался в Вест-Индии. В период между 1526 и 1721 гг. португальцы отправили на его поиски несколько экспедиций, но в конце концов пришлось сделать вывод, что земной рай Святого Брендана – миф.

    Почти так же часто, как остров Святого Брендана, меняло свое местонахождение мифическое царство Пресвитера Иоанна. Примерно в 1150 г. по Европе пронесся слух, что где-то в Азии могущественный христианский император по имени Пресвитер Иоанн (с придворным титулом «гуркхан») основал царство Кара-Китай. После яростной кровавой войны ему удалось подавить мусульман в своих владениях. Этот загадочный царь-священник стал для христианского мира, осаждаемого со всех сторон монгольскими ордами, символом надежды. Папа Александр III принял решение связаться с Пресвитером Иоанном и в качестве первого шага даже написал ему письмо (датированное 27 сентября 1177 г.)[25]. Врач папы отправился в путь, чтобы лично доставить письмо, но так и не вернулся[26].

    Папа Иннокентий IV был настроен еще более решительно, чем его предшественник. Он решил, вместо того чтобы завоевывать варваров, обратить их в истинную веру. Между папой, королем Франции и двором монгольского хана начали сновать не только светские послы с предложением мира, но и миссионеры – доминиканцы и францисканцы. Эти путешественники поняли вскоре, что его высочество Пресвитер Иоанн и его христианское царство в глубинах Азии, скорее всего, миф. Но популярные иллюзии опровергнуть нелегко, и народное сознание, не желая лишиться красивой сказки, просто перенесло царство Пресвитера Иоанна в Африку – точнее, в Абиссинию. Лишь некоторые упрямцы, вроде Иоанна де Плано Карпини и Марко Поло, продолжали верить, что где-то в самом сердце Востока по-прежнему правит Пресвитер Иоанн во всем блеске своего величия. На большой карте «Полихроникона» Хигдена империя Пресвитера Иоанна расположена в нижней Скифии, в пределах Европы, но на карте Марино Сануто она изображена уже на дальней окраине Индии. Позже она переместилась еще раз, уже в Центральную Азию, и в конце концов оказалась в Абиссинии. Легенда тем не менее продолжала жить, и через четыреста лет после того, как папа Александр III написал Пресвитеру Иоанну свое письмо, голландский издатель карт Абрахам Ортелий выпустил отдельную карту под заголовком «Пресвитер Иоанн, или Описание Абиссинской империи» (Presbiteri Iohannis sive Abissinorum Imperii Descriptio). В левом верхнем углу карты был помещен декоративный картуш с гербом Пресвитера Иоанна и длинным генеалогическим списком, в котором его августейшие предки прослеживались аж до царя Давида.

    Важное место в картографии Средних веков занимали библейские персонажи Гог и Магог. В средневековом сознании они представляли собой не просто реально существующие существа, но жуткую постоянную угрозу безопасности и благополучию всего христианского мира. Если верить Этику из Истрии, пересказавшему множество героических историй, Александр Великий загнал Гога и Магога «и двадцать два злых племени» на самые берега Северного океана. Там они были заперты на полуострове за Каспийскими воротами и железной стеной, которую с божественной помощью воздвиг Александр. Ходили слухи, что Пресвитер Иоанн в письме к некоему Мануэлю Коммену писал, что, кроме Гога и Магога, этот район населяют племена аний, агит, азенах, фоммепери, бефари, агримандри, казбей, аланей и другие; что эти каннибалы, поедающие не только врагов, но и собственных мертвецов, заперты на севере за высокими горами.

    В этом же письме Пресвитер Иоанн высказывал опасения, царившие тогда в сердцах всех европейцев, – что когда-нибудь, в дни Антихриста, Гог и Магог вместе с остальными злодеями вырвутся оттуда и опустошат христианские земли. Они сметут с лица земли жилища святых, «так же как великий город Рим». Страх перед этим неминуемым событием много лет окутывал тенью всю Европу. Он был настолько реален, что Роджер Бэкон, человек просвещенный, советовал изучать географию, чтобы власть предержащие могли заранее предвидеть время и вероятное направление вторжения. Вера в Гога и Магога была распространена и на Востоке. Упоминания о них есть в Коране. В IX в. один восточный халиф отправил экспедицию на поиски зловещих укреплений. Об этой экспедиции на полном серьезе рассказал арабский географ Идриси. Гог и Магог вместе со своей крепостью-тюрьмой прочно вошли в средневековую картографию.

    Некоторые декоративные черты средневековых карт в той или иной форме пережили столетия, изменились и приспособились к современному стилю составления карт. Одна из таких черт – символическое изображение ветров. На карте мира X в., хранящейся в Королевской библиотеке Турина, четыре ветродуя изображены в виде человеческих фигурок, сидящих на эоловых мешках, очень напоминающих пушки XIX в. Одной рукой они трубят в рога, другой выжимают из мешков ветер. Этот символ – наследие греческой мифологии. Он заимствован у Гомера, который писал об Эоле, сыне Гиппота, – боге и отце ветров, повелителе острова Эолия. В поэме «Одиссея» Эол принимает у себя Одиссея и дарит ему попутный ветер и запечатанный мешок с противными ветрами. Конечно, моряки Одиссея без разрешения открыли мешок, и это привело к катастрофе. Фигурки ветродуев – с эоловыми мешками или без – любили рисовать на картах даже в XVII и XVIII вв. На некоторых картах ветродуи изображены как головы стариков, на других – как херувимы. Иногда выражение лица ветродуя и размер ветра, вылетающего у него изо рта, могли без дополнительных пояснений многое рассказать читателю о соответствующем ветре. Например, северный ветер часто рисовали в виде противного старика, который с угрожающим видом выдувал изо рта настоящий ураган. Зефир, западный ветер, обычно выглядел как херувим, а изо рта у него вылетал легкий ровный ветерок.

    Для большинства христиан Крестовые походы (1096–1270) представляли собой предоставленную Богом возможность освободить Святую землю от власти неверных. Для картографии как науки они послужили первым шагом к расширению обитаемого мира. Богатства так называемых Индий – Китая и Индии, – о которых прежде ходили только слухи, стали достоверным фактом. «Если вспомнить, что миссионеры, подобные Плано Карпини, и купцы, такие как венецианцы Поло, прошли по суше от Акры до Пекина или обогнули морем Южную Азию от Басры до Кантона, то можно понять, что около 1300 г. произошло открытие Азии – столь же потрясающее и новое, как открытие Америки Колумбом два века спустя».

    Множество событий привели к пересмотру карты мира. Началом послужило вторжение в Западную Европу варварских орд. Варвары пришли с севера завоевывать и грабить – и остались, чтобы стать воинственными защитниками христианской веры. Они принесли с собой кровь викингов; их бесстрашные глаза способны были видеть, а знаний и опыта было вполне достаточно, чтобы без опасений плавать на большие расстояния. Они проникли в христианский мир и пропитали его собой. Они оживили христианство. Церковь, в свою очередь, стремясь обуздать новообращенных варваров и направить их энергию, приспособила к ним свое учение.

    Необходимо было произвести в воине-мирянине духовный переворот, поднять и освятить его низменные инстинкты, дать ему идеал и благородную цель, за которую можно сражаться. Решением этой задачи и стали Крестовые походы – крупномасштабное исправительное паломничество с оружием в руках, «с единственной дополнительной целью – завоевать объект паломничества». Рыцарство учило мирянина защищать правых, но целью Крестового похода была борьба с неправдой, с тем, что «неверные владеют Гробом Господним». Крестоносцы представляли наиболее решительную часть рыцарства. Для большинства людей религиозный мотив Крестовых походов был единственным. Массы, проникнутые духом учения «возрожденцев», готовы были сражаться насмерть за освобождение города Иерусалима и Гроба Господня. Голод и эпидемия чумы 1094–1095 гг. добавили Первому крестовому походу участников, так что «неудивительно, что поток эмигрантов потянулся на Восток, так же как в современные времена потянулся бы к новооткрытым золотым россыпям. Этот поток нес в своих мутных водах множество отверженных – бродяг и банкротов, маркитанток и мелочных торговцев, беглых монахов и злодеев; в нем так же быстро образовывались пестрые группировки, так же кипела жизнь, так же соседствовали роскошь и нищета. Все было очень похоже на золотую лихорадку наших дней». Палестина стала своего рода средневековым Ботани-Бей, куда в наказание ссылали головорезов.

    Церковь, как обычно, готова была благословить любые средства, если они способствовали достижению высшей цели; на тот момент целью являлось распространение христианства по всему обитаемому миру силой оружия. Вселенская церковь, которая со временем непременно будет править в Святой земле, воспринималась как своего рода империя. Вопрос заключался в том, как доставить воинство на Восток и как после этого снабжать его всем необходимым. Прежде чем начать Крестовый поход, следовало провести военную разведку пути в Египет; к ежегодному пасхальному наплыву в Святую землю пилигримов, жаждущих искупаться в Иордане, сорвать пальмовую ветвь и увидеть чудо схождения Благодатного огня у Гроба Господня, были составлены и изготовлены в больших количествах путеводители. Однако всего этого было мало. Несмотря на тщательное планирование и подготовку, папа Урбан II вынужден был прибегнуть к посторонней помощи. При этом он ввел в игру силу, которая вскоре превратила Крестовые походы из чисто религиозного предприятия в большой бизнес. Именно эта сила заставила порочное папство призывать к Крестовым походам когда надо и не надо. Эта сила – страсть к наживе.

    В сентябре 1096 г. его святейшество умолил генуэзцев «пойти с галерами на Восток, чтобы освободить путь к Гробу Господню». Предчувствуя в этом деле серьезную выгоду, итальянцы согласились. В назначенный срок они перевезли армию численностью по крайней мере 150 000 человек, а скорее вдвое больше, из южных портов Франции на восточное побережье Средиземного моря. На протяжении всего Первого крестового похода их суда курсировали вдоль побережья Сирии, перевозя оружие и продовольствие для воинов Преста. Они смогли также помочь при осаде Антиохии и Иерусалима. Поначалу это было всего лишь удобным решением транспортной проблемы, но с течением времени новые христианские государства Восточного Средиземноморья все больше и больше зависели от морских и торговых держав. Происходящим, кроме Генуи, заинтересовались Пиза и Венеция, но уже с чисто коммерческой позиции. Цена Крестового похода резко возросла.

    Генуэзские корабли в 1099 г. были под Яффой, и в том же году Дагоберт, архиепископ Пизанский, возглавил флот, который вышел из его родного порта к Святой земле. В следующем, 1100 году венецианский флот из 200 кораблей бросил якоря в порту Яффы и предложил помощь в обмен на освобождение от всех пошлин и третью часть добычи в тех городах, которые будут захвачены с их помощью. После этого каждый год итальянцам даровались все новые привилегии, а они требовали все больших уступок в обмен на припасы и осадную артиллерию. Они получили прибрежные земли, свободные от любых налогов. Там, за крепкими стенами, устроили магазины, склады и процветающие базары, организовали независимую полицию и другие гражданские институты. Торговля шла настолько оживленно, прибыли были столь высоки, что вскоре торговлей начали заниматься и госпитальеры, и тамплиеры, и даже обычные паломники. Священные гробницы оказались почти заброшены, а главным интересом европейцев на Востоке стала торговля. «К моменту начала Второго крестового похода в дело вступили города Прованса, такие как Марсель и Барселона. На восточной торговле наживалась вся католическая Европа, имевшая выход к Средиземному морю». В 1124 г. венецианцы помогли регенту Евстахию взять Тир в обмен на некоторые привилегии, освобождение от налогов, передачу четверти города Иерусалима в безусловную собственность, бани и хлебопекарные печи в Акре; в самом Тире – треть города с пригородами, собственный суд и собственную церковь. Владения венецианцев в Палестине, наряду с владениями генуэзцев, образовали посреди феодальных королевств что-то вроде привилегированных торговых республик. В правление папы Иннокентия III весной 1200 г. началось планирование Четвертого крестового похода в Египет, который на тот момент являлся центром мусульманского могущества. В следующем году в Венецию направились послы для переговоров о перевозке в Египет войск. Для венецианцев это предложение было выгодно как никогда. Из Египта они получили бы удобный доступ к Красному морю, богатствам Индии и торговым путям Индийского океана. Однако они не позволили себе увлечься. Они пообещали помощь и корабли, за что потребовали 85 000 марок и половину завоеваний крестоносцев. Этот Крестовый поход так никогда и не достиг Египта, но, надо отметить, не по вине венецианцев.

    В то время как в Средиземноморье пышным цветом цвели торговля и политические интриги, Генуя и Венеция искали новые рынки для восточных товаров, исправно поступавших на их торговые склады. Из Венеции был проложен великий торговый путь на север через перевал Бреннер и дальше вверх по Рейну до Брюгге. Вдоль этого пути – в Ломбардии, Германии и Фландрии – возникли и расцвели великие средневековые города, возникло городское самоуправление. Там торговля востока и юга Европы соприкоснулась с разветвленной торговой сетью северного Ганзейского союза. Обитаемый мир быстро расширился до Балтики и Северного моря.

    В XIII в. вся Европа была христианской. В христианство была обращена также часть Малой Азии, в Палестине существовало христианское королевство. В результате Крестовых походов возникло сильное миссионерское движение – попытка мирным путем, а не силой завоевать души мусульман. Среди монголов тоже было много христиан, и перспективы христианства там выглядели неплохо. Началось мирное продвижение миссионеров и дипломатов к империи, основанной Чингисханом, – царству, протянувшемуся от Пекина на востоке до Евфрата и Днепра на западе. Инициатива в данном случае принадлежала папе Иннокентию IV, который преследовал при этом две цели. Во-первых, он надеялся обратить Великого хана и его народ в христианство. Во-вторых, он надеялся с помощью тонких расспросов узнать, где находится царство Пресвитера Иоанна, связаться с ним и, возможно, заключить союз с великой христианской империей в глубине Азии, если таковая империя существует. Третьей целью, о которой никогда прямо не говорилось, была разведка подлинных масштабов богатств Востока, которые захватывали воображение и пробуждали аппетиты всей Европы.

    Эмиссары Иннокентия IV, конечно, были миссионерами, но не обычными миссионерами. Они были не просто религиозными фанатиками, а образованными людьми, учеными дипломатами и искусными наблюдателями, способными узнать специфическую тяжесть золота и отличить настоящий драгоценный камень от подделки. Первым отправился Иоанн де Плано Карпини, собрат и ученик святого Франциска Ассизского. На Пасху 1245 г. он выехал с дарами из Лиона, где тогда размещалась резиденция папы. В сопровождении переводчика, поляка Бенедикта, Карпини пересек Днепр, Дон и Волгу. На Волге начался второй этап их путешествия, «такой тяжелый, – писал Карпини, – что мы были едва в состоянии сидеть верхом; и на протяжении всего Великого поста пищей нам служило лишь просо с солью и водой, и ничего больше, а пили мы только снег, растопленный в котелке». На праздник Святой Марии Магдалины (22 июня) они добрались до имперского лагеря под названием Сира Орда («Желтый шатер») возле Каракорума и реки Орхон. За 106 дней они при отвратительной погоде проделали путь почти в 3000 миль. В лагере они обнаружили три с лишним тысячи других послов и представителей со всей Европы и Азии. Все они прибыли к его высочеству с дарами и данью прежде папских послов. В конце концов, несмотря на все усилия, Карпини и его товарища отпустили восвояси с коротким письмом на монгольском, арабском и латыни, в котором всего лишь сообщалось всем, кого это может касаться, что хан – бич божий. Однако путешествие Карпини не было бесполезным. Он оставил нам длинное детальное его описание – и это первый значительный западный труд по Северной и Центральной Азии, Европейской России и другим районам империи татар.

    Второе из длинной серии подобных путешествий к Великому хану совершил другой францисканский монах Виллем Рубрук (ок. 1215–1270). Брат Виллем был послан королем Людовиком IX Святым после того, как его величеству не удалось обменяться дипломатическими представителями с монгольским правителем Армении и Персии. Поэтому особо подчеркивался тот факт, что брат Виллем должен был нанести татарскому принцу Сартаку в высшей степени неофициальный дружеский визит. В 1252 г. брат Виллем, отплыв из Константинополя, пересек Черное море и высадился в Крыму, в Судаке, который тогда был важным перевалочным пунктом в сообщении между Средиземноморьем и южной частью России. Группа монаха обзавелась лошадьми и фургонами для путешествия по степи и посетила «дворы» Сартака и его отца хана Бату (Батыя). Бату задержал их у Волги, и он же в конце концов направил их к самому Великому хану в отдаленный район Монголии возле Каракорума. Они прибыли туда 27 декабря 1253 г. и оставались в лагере примерно до 10 июля 1254 г. На обратном пути группа вновь навестила лагерь Бату и в Триполи прибыла только 15 августа 1255 г.

    Эта средневековая дорожная карта вела паломников из Лондона в Иерусалим. Дуврский замок (вверху слева) и Кале (внизу справа) отмечают переправу через Ла-Манш


    Вверху: мир Косьмы (ок. 548 г.) имеет форму скинии. Четыре великих реки в раю несут свои воды в Океан.

    Внизу: мир Исидора, епископа Севильского (570–636) чрезвычайно прост. Т-О карту из его «Этимологии» (слева) объясняет диаграмма (справа)


    Описание этого путешествия, оставленное Виллемом Рубруком, расценивается как одно из лучших существующих путевых повествований, несмотря на ограниченность знаний переводчика и его собственную плохую латынь. Рубрук был проницательным наблюдателем и сумел собрать огромную массу информации об азиатах, о географии и этнологии региона, о поведении и обычаях населяющих его народов, их языке и религии. С точки зрения дипломатии его миссия, как многие миссии и до, и после Рубрука, провалилась, зато его детальное описание Азии стало важным вкладом в копилку информации, из которой постепенно становилось ясно, что за прежними пределами обитаемого мира лежит великий неизвестный континент.

    Поразителен дипломатический успех в общении с Великим ханом трех братьев-венецианцев Поло, не имевших никакого официального статуса. Маффео, Марко и Николо были купцами и работали в Крыму и Константинополе. Серия случайностей и спекулятивных сделок привели их из Крыма сначала в Сарай, ко двору хана Берке, затем в Булгар (Казань)[27] и в конце концов через степи в Бухару. Там они встретились с послами Великого хана Хубилая, и те убедили братьев Поло в том, что им обязательно нужно посетить Царя царей и посмотреть на чудеса Китая. Они нашли Хубилая либо в Ханбалыке («Ханский город», в настоящее время Пекин), который тот только что перестроил, либо в его летней резиденции Шанту, к северу от Великой стены.

    Хубилай-хан оказал братьям Поло беспрецедентный прием. Он жадно выслушивал их поразительные описания католического мира, его обычаев и культуры, его христианской религии. Хубилая не особенно интересовала потусторонняя жизнь или окончательная судьба его души, но, подобно другим монархам, он был не прочь использовать организованную религию как средство для достижения политических целей. Возможно, он увидел в христианстве средство для укрощения своих варваров-монголов. Он отправил Поло домой в качестве своих личных послов к папе и вручил им письма к его святейшеству. В письмах хан просил прислать к его двору группу учителей, которые могли бы учить его народ западным искусствам и наставлять в христианской вере. Эта миссия отмечает начало политики открытых дверей, эра которой продолжалась в Азии около сотни лет, до середины XIV в. Она могла продлиться и дольше, если бы христианская церковь чистосердечно отозвалась на просьбу. Сам же хан со временем отказался от этой идеи и выбрал в качестве цивилизующего средства буддизм.

    Проведя дома два года, братья Поло вновь отправились в Китай с пустыми руками. Папа Климент IV умер, и его никто не сменил. Более того, умерла жена Николо, и их пятнадцатилетний сын Марко остался без присмотра. Так что братья Поло взяли юного Марко с собой в Китай. В Лаяццо на побережье Киликии, где располагался последний аванпост европейских купцов, ведущих торговлю с Азией, Поло узнали о восшествии на престол нового папы Григория X. Они поспешили вернуться в Акру, где получили от его святейшества папский ответ Хубилай-хану. Но в отношении учителей им повезло меньше. Вместо сотни учителей, которых просил прислать хан, папе удалось уговорить только двоих монахов-доминиканцев. Не успел закончиться первый этап путешествия в Монголию, как они оба устали от тягот и повернули обратно.

    Трое братьев и юный Марко продолжили путь в одиночестве. Из Акры они выехали около ноября 1271 г. Их путь был долгим и кружным. Создается впечатление, что они в последний момент отказались от мысли добираться морским путем через Персидский залив и Индийский океан. Проехав через Керман и Хорасан, Поло двинулись дальше через Балх и горный Бадахшан. Они поднялись по верховьям реки Окс (Аму-Дарьи) и Вахану (Пяндж) на Памирское плато. Название это впервые встречается у юного Марко. Кстати говоря, эти места после Марко Поло практически не описывали европейские путешественники вплоть до экспедиции лейтенанта Джона Вуда в 1838 г. С Памира Поло спустились в Кашгар и далее в Яркенд и Хотан. Этот район европейцы вновь узнали только после 1860 г. Далее путешественники добрались до окрестностей Лоб-Нора (следующим его посетил Пржевальский в 1871 г.). Они пересекли пустыню Гоби и попали в Тангут, как называлась в то время крайняя северо-западная часть Китая. Там Поло встретили люди хана, и наконец весной 1275 г. их препроводили к его двору в Шанту. К этому времени юному Марко было уже около двадцати одного года, и он давно успел стать закаленным путешественником.

    Молодой человек особенно заинтересовал хана Хубилая, пораженного его способностями в изучении многочисленных языков империи. Обнаружив, что Марко не только умен, но и осторожен, Хубилай начал пользоваться его услугами в государственных делах. Выполняя одно из поручений хана, Марко проехал через провинции Шаньси, Шэньси и Сычуань вдоль границы Тибета в отдаленную провинцию Юньнань, которую монголы называли Караджан, и в Северную Бирму (Мьян). В течение трех лет Марко управлял большим городом Янчжоу, расположенным у самой Великой стены. По мере того как росло доверие к нему хана, Марко все чаще отправлялся с поручениями в дальние уголки империи. Со временем он не только занял важный пост в управлении страной, но и объездил значительную ее часть. Поло – все вместе и каждый по отдельности – вскоре собрали громадные по европейским стандартам богатства, и вопреки воле Великого хана они хотели уехать в Венецию и перевести там свои сокровища в приличествующее европейцам состояние. Более того, они опасались за свою безопасность в случае безвременной смерти хана. Возможность представилась неожиданно.

    В 1286 г. Архун, хан Персии, лишился любимой жены, причем последним желанием ее было, чтобы место ее заняла обязательно дама из ее родного монгольского племени. В Пекин тут же отправились послы, которые должны были подыскать для своего господина достойную невесту. Хубилай отнесся к просьбе благосклонно. Была выбрана девушка семнадцати лет по имени Кукацинь. Войны племен, обитавших между Пекином и Тебризом, сделали возвращение в Персию по суше очень опасным, и послы Архуна предложили вернуться морем. При дворе хана они познакомились с Поло и теперь упросили хана позволить венецианцам сопровождать их. Хан неохотно согласился. Послы с невестой и свитой отплыли из гавани Цзайтунь, или Амой, в провинции Фуцзянь в начале 1292 г. Поло как следует подготовились к долгому путешествию и везли с собой дружеские приветствия Хубилай-хана папе и королям Франции, Испании и Англии. Им пришлось надолго задержаться на побережье Суматры и еще раз в южной части Индии, так что прошло два года, прежде чем их корабль прибыл в Персию. За это время успели умереть не только двое из послов, но и будущий жених хан Архун. Братья Поло сдали юную леди на попечение брата Архуна и отправились дальше, в Венецию, куда и прибыли в конце 1295 г. По всей вероятности, добирались они через Тебриз, Трапезунд, Константинополь и Негропонт (остров Эвбея. – Примеч. пер.).

    Марко Поло написал свою «Книгу», томясь в генуэзской тюрьме, куда привел его политический конфликт между Венецией и Генуей. Там он получил прозвище Марко Миллиони – из-за того, что при описании своих приключений и чудес Китая часто пользовался громадными числами. Несмотря на собственные недостатки и ошибки редакторов и переводчиков, Марко Поло предстает перед нами как величайший путешественник и исследователь Средневековья. Он развернул перед читателями карту Азии до самых ее восточных пределов и прочертил по ней свой путь, «называя и описывая виденные им царства, одно за другим». Он первым «рассказал о новом блестящем дворе, который возник в Пекине; первым открыл Китай во всем его богатстве и огромности; первым поведал о Тибете хоть что-нибудь, кроме названия, рассказал о Бирме, Лаосе, Сиаме, Кохинхине, Японии, Яве, Суматре и других островах архипелага, о Никобарских и Андаманских островах, о Цейлоне и его священном пике, об Индии как о стране, которую он не только видел, но и отчасти изучил; первым из средневековых авторов дал сколько-нибудь определенное описание отдаленной христианской империи Абиссиния и наполовину христианского острова Сокотра, рассказал, хотя и туманно, о Занзибаре и обширном далеком Мадагаскаре». Мало того, «он переносит нас в противоположную сторону, в далекую Сибирь, к арктическим берегам, рассказывает о собачьих упряжках, белых медведях и тунгусах, которые ездят верхом на северных оленях».

    Справедливо считается, что наибольший вклад Поло внесли в географию и картографию. Тем не менее следует отметить, что они много сделали и для христианской веры. Дипломатичность и такт позволили им завоевать доверие и уважение монгольского хана, то есть сделать то, в чем многие до них потерпели неудачу. После них для поборников христианства на Востоке был открыт путь и подготовлена плодородная почва. К 1350 г. монгольский мир был так хорошо «обработан», что повсюду от Персии до Пекина, от Днепра до Тибета действовали христианские миссии и христианские епископы.

    Распространение воинствующего христианства в эпоху Крестовых походов привело к непредсказуемому изменению хода истории. Христианство принесло на окраины цивилизованного мира божество и теологию, но при этом его поборники сами столкнулись с совершенно новым для них миром. На тот момент они не способны были понять этот новый мир. Старые мифы разлетелись вдребезги, но на некоторое время их сменили столь же фантастические новые мифы. Их принесли с собой христианские пионеры, своими глазами повидавшие чудеса огромного мира. Во внутренних областях Китая побывали не только венецианцы Поло, но и Монте-Корвино и брат Одорих (ум. 1331 г.); Иорданус путешествовал по Индии, а Паскаль по Центральной Азии. Эти и другие послы христианской веры вернулись домой и рассказали об увиденном. Купцы всех стран могли предоставить наглядные доказательства богатств Азии и отчасти Африки в виде тонких тканей, золота, серебра и драгоценных камней. Крестовые походы нарушили общий порядок в Европе и встряхнули людей, расширили их кругозор даже вопреки их собственной воле. Средний европеец того времени или сам участвовал в Крестовом походе, или был знаком с кем-то, кто в нем участвовал. Религия по-прежнему оставалась важной частью жизни, но фанатизма стало меньше. Человек покидал дом предков и оставлял старые обычаи. Он видел и слышал новые для себя вещи и постепенно начинал думать по-новому. Он учился терпимости, учился сравнивать и оценивать. Он получал новую пищу для научной мысли и поэтического воображения. Он начал изучать географию и писать не только о чувствах, но и об истории. Он узнал новые растения и плоды: сахарный тростник и маис, лимоны, абрикосы и дыни. С Востока пришли новые технологии прядения и ткачества; европеец научился изготовлять муслин и дамасскую сталь. Он узнал много полезного об искусстве войны – и, что самое полезное, поразительный эффект, который производит на противника порох. В его словаре появились новые слова, такие как «тариф» и «корвет». После Крестовых походов европеец изменился навсегда.

    Христианская церковь тоже отведала сладостей Востока и уже не собиралась останавливаться, несмотря на смерть Хубилай-хана и на то, что монголы в конце концов предпочли принять учение Магомета, а не Иисуса Христа. Купцы и короли тоже не согласны были оставить Азию в покое только потому, что были закрыты границы и прекращена сухопутная торговля. «Индии» – обобщенный термин, который иногда включал в себя Азию, Индию и Малайский архипелаг, – стали желанной целью цивилизации в целом и Западной Европы в частности. Даже через двести лет после открытия Северной и Южной Америки они все еще считались самой ценной коммерческой добычей в мире. Главным был вопрос: как добраться туда, если и сухопутный путь через Азию, и путь по Красному морю перекрыты? Ответ на этот вопрос помог бы найти ответы и на многие другие вопросы. Именно поиски нового водного пути в Индии привели к тому, что карта известного мира значительно расширилась на юг и на запад. Был в значительной степени исследован африканский материк и обнаружены значительные группы островов в Атлантическом океане.

    За время Крестовых походов Франция успела занять доминирующее положение на европейской сцене и стать самой значительной силой в Европе. Но Венеция и Генуя тоже благодаря громадным объемам перевозок, необходимых для ведения Священной войны, значительно увеличили и могущество свое, и мореходные достижения. Генуэзцы в особенности чувствовали себя в Средиземном море хозяевами, вели торговлю по всему миру, искали новые рынки и подходящие места на побережье для колонизации и строительства крепостей. Около 1270 г., во время Седьмого крестового похода и перед самым началом второго путешествия Поло, генуэзский флот под командованием Ланчелота Малочелло прошел через Гибралтарский пролив и после довольно продолжительного плавания заново открыл острова Фортуны. Описания этого путешествия достаточно неопределенны, и неясно, были ли при этом открыты Канарские острова и часть группы Мадейра или только Канарские острова. Однако приблизительное положение открытых Малочелло островов позволяло с достаточным основанием назвать их старым именем, которое использовали в свое время греки, римляне и финикийцы. В 1291 г. видный генуэзец Тедизио Дориа предпринял крупную экспедицию для поиска водного пути в Индии с исключительно коммерческой целью. С двумя галерами (второй командовал Уголино де Вивальдо) он отправился на юг вдоль западного побережья Африки, за Годзору (мыс Нан на широте 28°47' с. ш.), далеко в море Тьмы, или «Зеленое море мрака», как называли его мусульмане. Почти наверняка итальянские моряки еще до начала Столетней войны (1338) открыли группу островов Мадейра и, вероятно, несколько островов Азорского архипелага. К 1345 г. все острова Мадейра, кроме острова Формигас, получили названия.

    Интересный свет на ход морских исследований в Атлантическом океане проливает история Диниша, португальского «короля-труженика» и основателя Национального университета в Лиссабоне. В 1317 г. Диниш начал работу по строительству военно-морского флота. Он пригласил из Генуи некоего Эммануэля Пезаньо и присвоил ему титул Верховного адмирала Лузитании. Вместе с ним приехали еще двадцать генуэзских моряков, которые должны были служить лоцманами и капитанами, а также учить португальцев для португальского флота. Интересно, что в первоначальном контракте оговаривалось, что адмирал и его преемники обязаны будут всегда заботиться о том, чтобы число генуэзцев на португальской службе не уменьшалось. Так возник португальский военный флот, который через столетие стал самым мощным в мире, и именно поэтому в нем всегда служили генуэзцы.

    После того как в 1341 г. под руководством генуэзца Николозо де Рекко смешанная команда моряков провела детальное исследование островов, Португалия почти без возражений позволила им отойти к Испании. К тому времени испанец Дон Луис получил уже у папы Климента VI право на острова Фортуны и, в качестве вассала апостольского престола, титул принца Фортуны. Вместе с титулом ему досталась привилегия уплачивать ежегодно в папскую казну по 400 золотых флорентийских флоринов. Передача прав на Канары означала также, что в дело исследования и колонизации Атлантики вступили каталонские, кастильские и французские мореходы. В 1346 г. на праздник Святого Лаврентия (10 августа) с Майорки вышло каталонское судно под командованием Жакме Феррера. Целью экспедиции были поиски Золотой реки (предположительно, Западного Нила). Через некоторое время судно обогнуло мыс Бохадор, который представлял собой на тот момент Finisterre, то есть край земли, и дальше которого на юг еще никто не заходил. В 1364 г. французские моряки из Руана и Дьепа прошли на юг гораздо дальше мыса Бохадор и вскоре начали процветающую прибрежную торговлю между Кабо-Верде и бухтой Бенин в Гвинейском заливе. Говорят, что эта торговля с успехом продолжалась больше пятидесяти лет и прекратилась только из-за гражданской войны дома, во Франции.

    В том, что в эпоху географических открытий (1415–1499) именно Португалия стала сильнейшей морской и колониальной державой в Европе, виноваты несколько факторов. На юге Португалии жили мавры и мосарабы, на севере галицийцы, и повсюду в Португалии хватало евреев и крестоносцев всех национальностей. Португальцы как нация получили в наследство как лучшие, так и худшие черты всего человечества; самая высокоразвитая культура сочеталась в них с самым примитивным варварством. В результате получился народ необычайной храбрости, изобретательности и алчности. От арабов они унаследовали развитую науку, у итальянцев приобрели за деньги искусство навигации. Португалия, расположенная на крайнем юго-западе Европы и обладающая протяженной береговой линией и удобными гаванями, была идеальной школой для моряков, которым предстояло плыть «вовне». Кроме того, в XV в. искусство мореплавания было для португальских моряков вопросом жизни и смерти, а не только технического умения. Кастилия и Арагон успешно перекрыли на суше всякие сношения между Португалией и остальными европейскими странами. Поэтому португальские товары доставлялись в Англию, Фландрию и ганзейские города Северной Европы исключительно морем. Новые рынки можно было искать только в прибрежных районах. Более того, в Португалии был все еще жив дух Крестовых походов. «Войну с исламом португальцы воспринимали как свою естественную судьбу и христианский долг». Орден Христа, основанный Динишем после роспуска тамплиеров, стал богатым и могущественным; под руководством принца Энрике Мореплавателя все его огромные ресурсы были обращены на распространение христианской веры морским путем.

    Энрике Португальский, герцог Визеу и губернатор Альгарве, прозванный Мореплавателем (1394–1460) был третьим сыном Жуана I и Филиппы, дочери Джона Гентского. Сомнительно, чтобы самому дону Энрике приходилось отплывать от берега хоть сколько-нибудь далеко, но он, несомненно, был самым активным покровителем искусства мореплавания своего времени. Его страсть к морским исследованиям объясняют множеством причин, часто безосновательно; тем не менее существуют факты его жизни, в которых едва ли можно усомниться, даже при отсутствии документальных свидетельств. Историк Азурара привел пять причин, по которым принц дон Энрике счел нужным отдать приказ о поисках Гвинейских земель. Во-первых, ему хотелось узнать что-нибудь о той части мира, которая лежит за Канарскими островами и мысом Бохадор, «ибо до настоящего момента ни письменные источники, ни память человеческая не говорят ничего с определенностью о природе земель за мысом». С этой целью 22 октября 1443 г. был выпущен указ, который запрещал плавать за мыс без его, принца, позволения. Никто в христианском мире, говорилось в указе, не знает о тех местах, «и не знает также, есть ли там люди или нет, и на морских картах за мысом Бохадор ничего не изображают, за исключением того, что нравится картографам». Поэтому дон Энрике направил туда четырнадцать экспедиций, которые должны были для него все досконально выяснить, и приказал изготовить карту побережья и всех островов, которые будут при этом обнаружены.

    Во-вторых, если бы оказалось, что за мысом существуют христианские колонии и безопасные гавани, то оттуда, по всей видимости, можно было бы в обмен на португальские изделия привозить множество необычных товаров, причем с большой выгодой «для наших соотечественников», как писал Азурара. Третья причина состояла в том, что если мавры в Африке действительно так многочисленны и могущественны, как о том говорят, то названному принцу, «как любому разумному человеку, обладающему естественной предусмотрительностью», следовало бы выяснить силу врага и пределы его могущества.

    Четвертая причина, говорил Азурара, – то, что за тридцать один год войны с маврами «он не нашел ни одного христианского короля или принца за пределами своих земель, который во имя любви к Господу нашему Иисусу Христу согласился бы помочь ему в этой войне. Поэтому он пытался выяснить, не найдется ли в этих местах христианских принцев, в которых любовь к Христу сильна настолько, что они согласились бы оказать ему помощь против врагов веры». Если говорить более определенно, то принц Энрике жаждал получить информацию о царстве Пресвитера Иоанна и об Индиях. И наконец, пятой причиной было огромное желание Энрике «послужить делу Господа нашего Иисуса Христа и привести к нему все души, которые нуждаются во спасении…».

    Если воспринимать указ 1443 г. буквально, то получится, что части португальских мореходов в то время хотелось заняться самостоятельными исследованиями и не докладывать об их результатах принцу Энрике; другими словами, в интересах государства их приходилось сдерживать. Но сам Азурара, кажется, считал, что никто не осмеливался заходить за мыс Бохадор, поскольку моряки до сих пор верили, что за этой точкой «нет ни людских племен, ни обитаемых мест; а земли столь же обильны песком, как пустыни Ливии, где нет ни воды, ни деревьев, ни зеленых трав, а море столь мелкое, что за целую лигу от берега глубина не превышает сажени, а течения столь ужасны, что ни одно судно, миновавшее мыс, не сможет вернуться назад».

    Принц Энрике был энергичным лидером, и ему, по всей видимости, удалось выполнить все пять задач, перечисленных Азурарой, – за исключением того, что он не нашел царства Пресвитера Иоанна и не получил поддержки этого государя в войне против мавров. Ему нужна была информация о побережье Гвинеи (то есть Африки) и Западного океана. Первая из серии исследовательских экспедиций стартовала в 1415 г. под командованием Жуана де Трасто. Ходили многочисленные слухи о маврах на побережье и экспедициях по колонизации острова Мадейра и Канарских островов, но каждый капитан, который выходил в море под флагом принца Энрике, получал указания и приказ обогнуть мыс Бохадор и доложить о том, что он там обнаружил. Принц лично и очень подробно расспрашивал каждого вернувшегося капитана; составленные ими карты тщательно изучались, а корабли как можно быстрее оснащались для следующего похода. В 1419 г. дон Энрике был назначен правителем королевства Альгарве в южной провинции Португалии. На мысе Сагриш, недалеко от мыса Сен-Винсент, он основал поселение под названием «Город Принца» (Вилла-до-Инфанте). Там был сооружен морской арсенал, и именно там принц Энрике провел значительную часть своей жизни.

    В 1434 г., после того как многие корабли Энрике потерпели неудачу, очередная экспедиция под командованием Жиля Эанеша обогнула наконец мыс. На следующий год Аффонсу Гонсалеш Балдая, виночерпий Энрике, сумел проплыть на 50 лиг дальше и вернуться обратно. К 1436 г. португальские мореплаватели прошли на юг почти до мыса Белого, или Кабо-Бланко. В 1441 г. принц Энрике, чьи морские проекты всегда подвергались нападкам как дорогие и нелепые, получил неожиданную прибыль. В тот год Антам Гонсалеш вернулся из-за Бохадора не с пустыми руками. Он привез рабов и золотой песок с побережья Гвинеи. Начиная с этого момента у Энрике не было недостатка в поддержке придворных чиновников и мореходов-скептиков. В том же году Нуньо Тристам добрался наконец до самого мыса Белого. Купцы и моряки тут же позабыли свой страх перед опасностями моря Тьмы и съехались из Лиссабона, Лагуша и других городов, чтобы предложить принцу Энрике свои услуги.

    В 1442 г. Тристам достиг залива Аргим и построил там укрепленный форт, который стал базой для коротких экспедиций за рабами. Между 1444 и 1446 гг. с разрешения принца Энрике в Гвинею отплыло более сорока судов. В 1445 г. Тристам и Диниш Диаш достигли Сенегала, и в том же году Диаш обогнул мыс Зеленый, или Кабо-Верде. В 1446 г. Алвару Фернандеш прошел за мыс Зеленый на 110 лиг, то есть почти до Сьерра-Леоне.

    По всей видимости, это самая южная точка, где успели побывать португальские мореплаватели до 1460 г. – года смерти Энрике Мореплавателя. Тем не менее за это время удалось собрать большое количество дополнительной информации. Например, Жуан Фернандеш провел семь месяцев среди аборигенов аргимского побережья и после возвращения в Португалию составил первое достоверное описание района Сахары, сделанное европейцем. Алвизе Кадамосто – венецианский мореплаватель на службе принца Энрике – побывал на Мадейре и Канарских островах, а в 1455 г. прошел вдоль побережья Сахары. Он исследовал реку Сенегал, по которой, судя по его докладам, португальцы и до него поднимались на 60 миль от устья. Он исследовал устье Гамбии и там наблюдал в небе «южную колесницу» (Южный Крест). В следующем году он по поручению Энрике вновь вышел в море. На пути к Сенегалу и южным землям за ним после мыса Белого его корабль подхватил штормовой ветер и отнес далеко в открытое море. Можно сказать, что встречный ветер буквально заставил его открыть острова Зеленого Мыса, или Кабо-Верде. Исследовав острова Боавишта и Сантьягу, он вернулся к африканскому побережью и посетил реки Гамбия, Рио-Гранде и Геба.

    При финансировании своих морских проектов – особенно в первые годы, когда правительство с беспокойством следило, как уходят немалые средства, и хотело хотя бы иногда получать что-нибудь взамен, – Энрике Мореплаватель проявил себя как изобретательный дипломат. Дон Энрике был Великим магистром ордена Христа, и его корабли ходили под флагом ордена. Он не стеснялся использовать доходы ордена для финансирования своих экспедиций, а имя ордена – для того чтобы добиться от папы Евгения IV официального признания земель, открытых именем Христа. Позже, когда его исследовательские путешествия начали приносить прибыль, Энрике милостиво даровал ордену множество привилегий в новооткрытых землях, включая десятину с острова Сан-Мигел в Азорском архипелаге и половину доходов от продажи сахара с этого острова, десятую часть от всех гвинейских товаров, церковные налоги Мадейры и др. Сотрудничество оказалось плодотворным и взаимовыгодным.

    Принц Энрике носил титул «защитника португальской учености». На самом деле он был больше чем просто «покровителем». Известно, что он учредил должность профессора теологии, а может быть, еще и математики и медицины в университете Лиссабона. Известно также, что в 1431 г. он обеспечил жильем и преподавателей, и студентов. Говорили еще, что он основал школу навигации и картографии, но историк Жоао де Баррош говорит только, что Энрике пригласил некоего мастера Жакоме с Майорки и несколько математиков – арабов и евреев, – чтобы они более качественно учили его капитанов и штурманов искусству навигации и изготовления карт и навигационных инструментов. Некий мастер Петер подписывал и украшал для принца карты. Кадамосту – один из его капитанов – рассказывал, что в его время (1455) португальские каравеллы были лучшими судами в мире, а португальский математик и географ Педро Нуньес (Петр Ноний, 1492–1577) писал, что навигаторы Энрике были хорошо обучены, у них было достаточно инструментов и пособий по астрономии и геометрии, «которые должен знать каждый рисовальщик карт». Может быть, Энрике Мореплаватель и не учредил школы, где формально обучали бы математике, астрономии, навигации и картографии, но он точно организовал сам процесс такого обучения. Не важно, учились ли его люди в классных комнатах или на палубе каравеллы. Он заботился о том, чтобы на его кораблях было все необходимое, а его люди обладали нужными знаниями. Поэтому, когда ему сообщали о новых открытиях, он был вправе ждать от своих капитанов детальных докладов и карт. Самым важным его вкладом в картографию стало возрождение научного метода: он учил своих людей применять математику и астрономию при плавании в незнакомых водах и при их картировании. Его настойчивость и руководство принесло португальским морякам славу, а короне – богатство. При Алфонсе V был исследован Гвинейский залив, при Жуане II (1481–1495) в 1481–1482 гг. для защиты гвинейской торговли была основана крепость Сан-Жоржи-да-Мина (Элмина). Дьогу Кам (Као) в 1482 г. открыл Конго, а в 1486 г. добрался до мыса Кросс (21°50' ю. ш.).

    Вершиной португальских исследований на западном побережье Африки стал 1488 г. Таким триумфом мог бы гордиться сам дон Энрике, если бы он дожил до этого времени. В августе 1487 г. Бартоломеу Диаш де Новаиш, придворный кавалер Жуана II, с тремя кораблями вышел из Лиссабона. Его путь лежал туда же, куда обычно, – на юг и, если возможно, еще дальше на юг. Он миновал мыс Кросс и проследовал дальше, до мыса Диаш к югу от бухты Ангра-Пекена, или Людериц (26°38' ю. ш.), где соорудил на берегу обелиск. Оттуда, по словам Барроша, он еще тринадцать дней шел с сильными попутными ветрами на юг. Затем заштормило, ветер превратился в ураганный. После того как погода немного улучшилась, Диаш несколько дней шел на восток в поисках берега, который он потерял из виду, но который, как ему было хорошо известно, должен был находиться с этой стороны. Не обнаружив берега, он в конце концов повернул на север и вышел к южному побережью Африки у залива Моссел («Байядуш-Вакейруш»), на полпути между мысом Доброй Надежды и Порт-Элизабет. Это произошло 3 февраля 1488 г. Двигаясь дальше на восток, он прошел бухту Алгоа («Байя-да-Рока»), и в этот момент у Диаша начались проблемы с командой, которой осточертело долгое плавание. Диашу удалось убедить команду зайти в устье реки Грейт-Фиш («Рио-до-Иффанте»). Здесь уже было ясно видно, что берег дальше уходит на северо-восток. Этого оказалось достаточно. Стало ясно, что великий африканский материк можно обогнуть; что Индийский океан, который со II в., со времен Клавдия Птолемея, считался внутренним морем, открыт с юга; что океанский путь в Индии наконец обнаружен.

    Глава V
    Карты и искусство отыскания гавани

    «Навигация, – писал Томас Бландевиль, – это искусство, которое учит верным и безошибочным правилам, как управлять кораблем и вести его из одного порта в другой безопасно, верно и в кратчайшее время; я говорю безопасно в той мере, в какой это в силах человеческих. Говоря верно, я не имею в виду по прямой, но по кратчайшему и наиболее удобному пути, какой только можно найти…» Чтобы эту задачу можно было выполнить безопасно и удобно, Бландевиль и другие рекомендуют иметь определенный набор стандартных инструментов: «Кроме того, универсальные часы; или солнечные часы, дабы знать час дня на любой широте, и «ночные часы», с помощью которых можно узнать час ночи». Для дальних путешествий он рекомендовал «топографический инструмент, чтобы описывать с его помощью [то есть изображать на карте] те чужие берега и страны», которые можно встретить в пути. Желателен также «компас моряка» и, наконец, морская «таблица» или карта, по которой, при помощи «неких таблиц, изготовленных специально», можно сказать, какой путь проделало ваше судно.

    Карта, которую имел в виду Бландевиль и которую он далее описал, представляла собой чистый лист бумаги, на котором было изображено только несколько роз ветров – большая в центре и несколько поменьше. Все они были соединены между собой радиальными линиями, или румбами. Карта эта предназначалась для того, чтобы прокладывать по ней курс и отмечать направление и расстояние, пройденное за сутки. По назначению и дизайну она была близка к современным «океанским» или «мелкомасштабным путевым» картам. Только в современной версии используется миллиметровая бумага, а розу ветров времен Бландевиля сменила современная компасная шкала, проградуированная от 1 до 360 градусов.

    Вторым типом карты – и именно о нем идет речь в настоящем повествовании – был портолан, или карта для отыскания гаваней. Первоначально такие карты рисовали как приложения к древним прибрежным лоциям (периплам). Сложно сказать, что важнее для истории. Прибрежная лоция представляла собой текстовое описание, призванное помогать морякам безопасно проводить суда вдоль определенных участков побережья и в гавани со сложными подходами. В ней описывалось расположение рифов и мелей, а также заметных ориентиров на берегу, по которым мореплаватель мог судить о том, где находится. Карта-портолан как приложение ктакой лоции возникла из-за необходимости иметь перед глазами более наглядный материал, отражающий сложности навигации в данных водах, и из-за недостатков словесного описания всевозможных ситуаций, которые могли возникнуть даже во время самого обычного каботажного плавания. Таким образом, карта-портолан была прибрежной картой, которую составляли моряки исключительно на основании опыта и знания местных особенностей, то есть берегов и гаваней полезных для перехода из одного места в другое. В этом их принципиальное отличие от ранних карт мира в целом и от карт стран и провинций, которые составлялись академично и строго по науке для небольшого круга ученых мужей. Из дошедших до нас фрагментарных документов можно сделать вывод, что вначале развитие морской карты шло независимо и практически не пересекалось с эволюцией общегеографических карт. Кроме некоторых расстояний, появившихся на картах с легкой руки любопытных людей вроде Страбона, Марина и Птолемея, между рисовальщиками морских карт и географами, занимавшимися составлением карты мира, было мало общего.

    Историю морских карт и их авторов проследить даже труднее, чем историю мировых карт и людей, которые занимались их составлением. Причина в том, что за всю историю человечества не было такой группы людей – за исключением, возможно, профессиональных преступников, – которые более неохотно вели бы записи, чем моряки. Они были философами, но не обладали преимуществами университетского образования; математиками, но скорее по необходимости, чем по призванию; астрономами, лишенными иной обсерватории, чем корабельная палуба. Они держали свои знания при себе и не спешили ими делиться.

    Людей, которые отправлялись «в море на кораблях» бороздить бескрайние просторы, всегда окружала атмосфера тайны. Их самих это вполне устраивало. Ни рыбаки, уходившие за добычей далеко в море, ни торговые моряки не стремились эту атмосферу развеять. Наоборот, они тщательно ее поддерживали и отказывались раскрывать свои секреты, а именно с помощью каких магических средств им удается провести корабль из одного места в другое. В древности, как и сегодня, знание кратчайшего маршрута между двумя портами или, скажем, между местом лова и родной деревней имело вполне конкретный денежный эквивалент. В древности каждый моряк сам, в поте лица и с опасностью для жизни, делал для себя карты. Секреты ремесла, содержавшиеся в них, тщательно охранялись, так что ранние морские карты либо изнашивались от постоянного употребления, либо просто уничтожались – сознательно и предумышленно. А почему нет?

    Историки утверждают, что до изобретения морского компаса мореходство ограничивалось прибрежными водами; некоторые заходят даже так далеко, что утверждают, что суда выходили в море только при свете дня. Эта интересная гипотеза хорошо согласуется с популярной и привлекательной теорией о том, что искусство навигации расцвело именно с появлением компаса. Но она не подкреплена доказательствами и, кроме того, противоречит самой природе моряка, которая, как природа муравья или пчелы, практически не изменилась за последние три тысячи лет или больше. Рыбак, следуя за рыбой, не думает ни о жизни своей, ни о здоровье, а рыба мигрирует. Кому из нас приходилось слышать о рыбаке, который бросил бы погоню за богатым косяком рыбы только потому, что у него нет компаса или наступил вечер?

    Первая важная глава в истории морских карт и искусства навигации имеет отношение к плаваниям финикийцев. Происходило это примерно за двенадцать столетий до рождения Христа. Об этом народе, его истории, торговле и религии известно немало, но вот морские достижения финикийцев – дело иное. От них не осталось ни записей, ни карт, только материальные следы. Чем занимались и где плавали финикийские моряки, можно узнать лишь из обрывочных записей и ссылок, сделанных чаще всего случайными людьми. Однако они оставили на берегах и островах Средиземного моря глубокие, нестираемые отметины. Не может быть сомнений, что дальнейшее развитие навигации и появление точных морских карт без финикийских моряков было бы невозможно.

    Финикийцы были боковой ветвью одного из семитских племен, называвших себя ханаанами[28]. Сидон, «первородный» ханаанин, назван в Книге Бытия одним из потомков Хама. В начале своей истории финикийцы в борьбе за существование отвоевали для себя скромную часть побережья Сирии между рекой Элевтера (Нахр-эль-Кебир) на севере и горой Кармель на юге. Эта земля и звалась Ханаан. Ветхий Завет и древнеассирийские таблички называют ее обитателей также сидонийцами. Геродот пишет о том, что город Тир (иначе Сур, Сурра или Сарра) был основан за 2300 лет до него, а значит, примерно в 2756 г. до н. э. «Тир, – пишет Страбон, – занимает целый остров и построен почти так же, как Арад [Руад]; с сушей его связывает дамба, которую построил Александр при осаде города; и у него две гавани, одну из которых можно закрыть, а другая, называемая «египетской», открытая. Дома в городе, говорят, имеют много этажей, даже больше, чем дома в Риме, и по этой причине, когда произошло землетрясение, город был чуть ли не полностью стерт с лица земли. Город пострадал также, когда его после долгой осады взял Александр; но он преодолел все эти несчастья и возродился, как за счет мореходного искусства своего народа, в каковом финикийцы в целом превосходили все народы всех времен, так и за счет их красилен для пурпура, ибо тирский пурпур, как известно, самый красивый из всех; и раковины для пурпура вылавливают недалеко от берега; и легко достать прочие вещи, необходимые для крашения; и хотя из-за огромного количества красилен жить в городе неприятно, но все это делает город богатым через превосходное мастерство его обитателей».

    Финикийцы были нацией мореходов, хотя их коммерческие интересы простирались далеко в глубину суши и влияние их чувствовалось в крупнейших торговых центрах мира. Моряков-финикийцев называли «красными людьми» из-за цвета кожи, загорелой и обветренной от постоянного действия стихий. Они познали многие «тайны моря» и важнейшие тайны небес, но история не может сказать в точности, что именно было им известно о море и о Вселенной в целом и насколько далеко сумели они продвинуться в искусстве навигации. Сами финикийцы не раскрывали этих секретов. Мастерство и готовность направить свои корабли туда, куда не осмеливались идти другие, давали финикийцам странную власть над более могущественными народами Средиземноморья, чьи товары они перевозили и в чьих войнах на море участвовали как наемники. Для сильных мира сего они были незаменимы. Сеннахериб, Псамметих, Нехо, Ксеркс, Александр полагались на финикийцев и зависели от них – ведь кто-то должен был заниматься перевозкой и снабжением их армий. Финикийцам было все равно. Они знали, чем владеют, и пуще глаза берегли свои тайные знания о торговых маршрутах и новых землях, о ветрах и течениях. Влияние морской державы постоянно усиливалось, и финикийцев, по крайней мере в Греции, от всей души ненавидели. И боялись.

    Ксенофонт позволяет нам бросить беглый взгляд на жизнь финикийских моряков, и для каждого, кто знает море и моряков, это важное документальное свидетельство мастерства финикийских мореплавателей. В «Экономике» грек Исхомей, описывая преимущества порядка, говорит:

    «Думаю, что наилучший и самый точный порядок вещей я видел, когда отправился взглянуть на большой финикийский корабль. Ибо я увидел величайшее количество канатов, размещенных по отдельности на самом малом пространстве. Ты знаешь, что любой корабль встает на якорь и снимается с якоря при помощи множества деревянных приспособлений и веревок, и движется при помощи многих парусов, и вооружен многими машинами против неприятельских кораблей, и несет на себе много оружия для экипажа и все те вещи, которыми люди пользуются в доме, и всю еду. Кроме всего этого, судно наполнено грузом, который владелец его везет ради получения выгоды. И все, что я перечислил, помещается на пространстве немногим большем, чем комната, где можно удобно поставить десять кроватей. При этом все вещи лежат так, чтобы не мешать одна другой, так что их не приходится искать и можно очень быстро собрать все вместе, и для этого не надо развязывать никаких узлов, что могло бы вызвать задержку, если вещи срочно понадобятся. Я понял, что помощник рулевого, которого называют баковым, так хорошо знает, где лежит каждый предмет, что, даже не видя их, может сказать, где лежат те или иные вещи и сколько их, точно так же, как человек грамотный может сказать, сколько букв в имени Сократа и в каком порядке они стоят. Я видел, как этот человек проверял в свободное время все то, что используется на борту корабля; и на мой вопрос о цели его действий он ответил: «Незнакомец, я проверяю, все ли на месте и всего ли хватает; ибо, когда на море поднимется шторм, будет некогда искать то, чего не хватает, и приводить в порядок то, что неудобно лежит».

    Мнения историков, изучающих мореходные достижения финикийцев, во многом расходятся, а при практически полном отсутствии документов возникают поистине поразительные несообразности. Имеет смысл рассмотреть их. Единственное утверждение, которое почти не встречает возражений, состоит в том, что вначале (даты не называются) походы финикийцев ограничивались робкими и осторожными плаваниями вдоль побережья, в виду земли. Позже, говорят нам, финикийцы стали смелее и, вместо того чтобы красться вдоль берега, стали совершать переходы от мыса к мысу (предполагается, что таковые всегда имеются), ориентируясь каждый раз по очередному выступу суши. После такого общего вступления обычно начинается обсуждение редких и фрагментарных упоминаний о более масштабных путешествиях финикийцев, реальных или предполагаемых. При этом паруса финикийских кораблей подрезают в соответствии с тем, как данный историк оценивает свидетельства, и с его личным мнением о том, насколько финикийцы к этому моменту успели преодолеть свою первоначальную робость. На самом же деле совершенно не обязательно связывать самую первую стадию развития мореходного искусства – когда человек впервые отплыл от берега – именно с финикийцами. Существуют свидетельства о морском могуществе Критского (Минойского) царства с центром в Кноссе в самые отдаленные античные времена – возможно, около 3000 г. до н. э. Так что сомнительно, чтобы финикийские моряки успели поучаствовать в самой первой, робкой эре мореплавания.

    Теория ограниченных прибрежных плаваний финикийцев до изобретения компаса плохо согласуется с колониальной империей, возникшей на Средиземном море в эпоху расцвета Финикии, около 850 г. до н. э. От Сидона и Тира на побережье Сирии их вооруженные торговцы двинулись на запад. Гомер знал, что прежде, до его времени, греческие воды бороздили финикийцы. Позже они основали на островах Эгейского моря и на Коринфском перешейке значительное количество торговых факторий. Там, помимо прочего, они собирали моллюсков, из которых делали пурпурную краску для своего процветающего текстильного производства. Они не осели в Адриатике, но свободно плавали по ней из конца в конец. Позже финикийцы заняли южное побережье Сицилии и западное побережье «носка» италийского сапога. Со временем они захватили Мелиту (Мальту), Гаулос (Гозо), Коссиру (Пантеллерию), Лампас (Линосу), Лопедузу (Лампедузу), лежащие между Сицилией и африканским побережьем. Сардиния и Корсика тоже были частично колонизированы, но больше всего по сердцу им пришлось то, что они обнаружили на западе. От залива Сидра до Танжера все побережье Африки принадлежало финикийцам, как и Балеарские острова. Карфаген и Утика, расположенные в Тунисской бухте, доминировали над Западным Средиземноморьем и были там центром коммерческой деятельности. Богатства Испании поступали в Таршиш (Тартес, Фарсис) на юго-западе. Там финикийцы контролировали богатые шахты по добыче серебра и других металлов, не говоря уже о прибыльной рыбной монополии. За Геркулесовыми столпами возле устья Гвадалквивира они построили портовый город, который назвали Гадейра, или Гадес (Кадис). Из этого океанского порта они ходили на юг вдоль африканского побережья, основали Ликсус (Эль-Араиш) и добирались до самой реки Субур (Себу). Они же открыли в 60 милях от африканского побережья Канарские острова.

    Карфаген, согласно Страбону, был основан царицей Дидоной, которая привела с собой людей из Тира. Решение оказалось настолько удачным, что, если верить Страбону, даже в его время значительная часть континентальной Европы и прилегающие острова были заселены финикийцами. Более того, они захватили «всю ту часть Ливии, где человек может жить не кочуя», – иными словами, все, кроме пустыни. Они не только превратили Карфаген в город-соперник Рима, но и выдержали три войны с римлянами. В конце концов финикийцы исчезли с лица земли, но еще на момент битвы со Сципионом Эмилианом у них было «три сотни городов в Ливии и семьсот тысяч человек в их городе [Карфагене]». После второй войны с римлянами, сообщает Страбон, морская мощь Финикии была ограничена по договору 12 кораблями. «Но в Бирсе, карфагенском акрополе, где укрылись военные, имелись запасы выдержанной древесины и пряталось множество умелых кораблестроителей». Пока римляне патрулировали внешнюю гавань, финикийцы взялись за работу и за два месяца построили 120 палубных кораблей, прорыли канал к морю и вышли в море для сражения. «Но, – пишет Страбон, – хотя Карфаген был столь силен, он все же был захвачен и разрушен до основания».

    До сих пор действия финикийского флота не казались нам робкими попытками приспособиться к незнакомой среде. Из Тира и Сидона в Сирии они поддерживали регулярную связь со своими колониями в западном конце Средиземного моря, то есть на расстоянии в 2200 миль. Можно, конечно, красться вдоль берега или идти от одного острова к другому в пределах видимости, но все же нужно еще объяснить длинные переходы от суши к островам. От Мисрата до Бенгази по прямой через залив Сидра 250 миль. От Мальты до Александрии 820 миль, а до Порт-Саида – 940. Страбон объяснил некоторые из этих загадок, когда заметил, что финикийцы были «философами в науках астрономии и арифметики, поскольку начали изучать их с практических вычислений и ночных плаваний… и если верить Посидонию, то древняя догма об атомах принадлежит сидонийцу Мохусу, родившемуся еще до времен Трои». В другом месте он пишет, что Малую Медведицу не отмечали как отдельное созвездие до тех пор, пока греки не узнали о ней у финикийцев, а те пользовались ею при навигации.

    Если оставить в стороне вопрос о том, как финикийцы находили путь от одного места до другого, на который нет ответа, больше всего противоречий вызывает их монопольная торговля оловом и янтарем и их предположительное путешествие вокруг Африки. Нет сомнений в том, что олово поступало на восточные рынки, а также в том, что привозили его финикийцы на своих кораблях. Если верить Иезекиилю, то часть олова поступала из Испании: «Фарсис, торговец твой, по множеству всякого богатства, платил за товары твои серебром, железом, свинцом и оловом». Еще больше олова приходило с Касситерид, или Оловянных островов (вероятно, это острова Силли в 30 милях на западо-юго-запад от «края земли», юго-западной оконечности Англии). Страбон говорит, что это десять близко друг к другу расположенных островов к северу от порта Артабриан (мыс Финистерре на северо-западе Испании). «Один из них пустынен, но на остальных обитают люди, которые носят черные плащи, одеваются в туники до пят, подпоясываются под грудью, ходят с посохами и напоминают богинь мести в трагедиях. Они живут со своих стад и по большей части ведут кочевую жизнь… А в прежние времена, – продолжает Страбон, – одни только финикийцы вели эту торговлю (имеется в виду из Гадеса), ибо они держали маршрут в тайне от всех. И когда однажды римляне отправились вслед за одним капитаном корабля, чтобы тоже узнать все об этих рынках, капитан из ревности намеренно увел свой корабль с правильного курса в мелкие воды; после того как он заманил своих преследователей в гиблое место, сам он спасся с помощью обломка корабля и получил от государства стоимость потерянного груза». В результате длительных усилий римляне узнали путь на Касситериды, и Публий Красс лично проинспектировал шахты. Он обнаружил, что олово там залегает близко к поверхности, а жители островов настроены дружелюбно. Единственный недостаток – трудность пути до островов через «море более широкое, чем то, что отделяет Британию от континента»; вероятно, имеется в виду Бискайский залив.

    Финикийцы продавали янтарь, или электрон, грекам и римлянам в огромных количествах. Большинство древних авторов сходятся в том, что янтарь поступал с Балтики, где его в настоящее время только и можно обнаружить, особенно на Земландском полуострове. Тавернье (1605–1689) пишет, что в его время янтарь находили исключительно на побережье герцогства Пруссии, куда его выбрасывало море, и что сбор его являлся монополией электора Бранденбургского. Плиний говорит, что его возили из Северной Германии в Паннонию. Там местные жители передавали его венедам на севере Адриатики, а те везли в Италию. В Средние века существовал торговый маршрут от Верхней Вислы до Южной Германии. Он проходил через Торн и Бреслау до реки Ваас, а оттуда спускался к Дунаю. Вопрос: где финикийцы брали свой янтарь? Проделывали ли они длинный путь вдоль берега Европы и дальше в Балтийское море или покупали его на торговых факториях, устроенных неизвестным способом на севере Адриатики, финикийцы нам не сообщили.

    История о том, как финикийцы обогнули Африку, имеет отношение к египетскому царю Нехо, сыну Псамметиха, правившему с 616 по 600 г. до н. э. План такого похода связан с нетерпеливостью и недовольством Нехо. Он хотел прорыть канал, который соединил бы Нил с Красным морем. Работы были начаты, но дело не шло. После того как на строительстве умерло 120 000 рабочих, на помощь оставшимся пришел оракул. Он предложил Нехо отказаться от проекта, что тот и сделал. Но царю не сиделось на месте. После нескольких разведывательных рейдов военных кораблей в Красном и Средиземном морях он начал вторжение в Сирию. Без сомнения, именно связи царя с финикийцами подсказали ему, что можно соединить Нил с Красным морем и иначе, хотя этот путь значительно труднее. Во всяком случае, согласно рассказу Геродота, он направил флотилию кораблей с финикийскими экипажами и приказал им плыть из Красного моря на юг, пока не обогнут Африку, предполагая, естественно, что это возможно. Оттуда им следовало вернуться в Александрию через Западный океан и Геркулесовы столпы.

    Геродот далее сообщает, что финикийцы отплыли на юг; когда наступила осень, они причалили к берегу, вытащили свои корабли на сушу и засеяли землю. Собрав урожай, отправились дальше, и «так по прошествии двух лет на третий год они обогнули Геркулесовы столпы и пришли в Египет». Геродот не сомневался в достоверности путешествия в целом, но отвергал в его описании один факт: кстати, тот самый факт, который на самом деле подтверждает рассказ. Финикийские моряки рассказывали – «чему некоторые верят, но я нет», пишет Геродот, – что, когда они обогнули Африку и взяли курс на запад и север, солнце было от них по правую руку. Конечно, это означало, что находились они в это время к югу от экватора.

    На этой голландской карте 1573 г. увековечено мифическое царство Пресвитера Иоанна


    Мир, как его представляли в 900 г. Парадиз и эдем находятся на Дальнем Востоке. Четыре ветродуя выпускают ветры земные из своих эоловых мешков


    Аргументов против чудесных достижений финикийских мореходов множество. Путешествия такой длины, как плавание из Кадиса на Балтику или из Красного моря до Гибралтара через мыс Доброй Надежды, не казались древним чем-то фантастическим, но сегодня они действительно предполагают обязательное наличие крепких судов, умелых мореходов и средств навигации, таких как навигационные инструменты и карты, которых древним финикийцам иметь вроде бы не полагалось. Реннель, например, утверждает, что финикийские суда в среднем могли проходить в сутки 35 миль, но он не объясняет сколько-нибудь удовлетворительно, откуда получено такое число. Другие критики тоже перечисляют многочисленные непреодолимые трудности, в связи с которыми примитивная попытка обогнуть Африку не могла иметь успеха. И все же задача, стоявшая перед финикийцами, не превосходила по сложности задач Христофора Колумба, который тоже осуществил нечто теоретически неосуществимое. Да и средства его, возможно, не слишком отличались от финикийских.

    Финикийцы не оставили нам карт, которые можно было бы с удовольствием критиковать. Греки и римляне поступили так же – если на их географические карты существуют хотя бы фрагментарные текстовые ссылки, то о морских картах – то есть прибрежных картах для моряков, – насколько можно судить, никто ничего не писал. «Карты» Марина, о которых писал Птолемей, были морскими картами только по названию (и то только благодаря переводчику); хотя на них обозначены расстояния между пунктами, причем многие по воде, их нельзя рассматривать как средства навигации в каком бы то ни было смысле слова.

    Одно из главных указаний на существование морских карт еще в IV или V в. до н. э. – существование прибрежных лоций, или периплов. Вот, например, «Описание моря, прилегающего к обитаемой части Европы, Азии и Ливии, Скилака из Карианды». По сути этот документ представляет собой лоцию Средиземного моря, аналогичную современным текстовым описаниям, которые выпускают для моряков во всем мире. И, подобно современным лоциям, перипл Скилака был написан как приложение к какой-то карте – карте, которой давно уже не существует.

    Перипл Скилака – древнейшая и наиболее полная лоция из всех дошедших до наших дней. Ее язык прост, а описания, хотя слишком кратки, были, несомненно, вполне понятны осторожным мореплавателям древних времен, привыкшим полагаться не столько на чужие описания, сколько на собственные чувства и опыт. В ней нет никаких направлений и почти нет линейных расстояний между портами; чаще всего расстояния измеряются в днях пути. Эти данные, кстати говоря, опровергают тех историков, которые любят говорить о робости и осторожности древних навигаторов. Например, читаем у Скилака: «Плавание вдоль Ливии от Канобского устья [Нила] в Египте до Геркулесовых столпов, если совершать его по обыкновению, принятому в Азии и Европе [то есть считая, что в среднем за день судно проходит 50 миль], занимает 74 дня, если обходить заливы вдоль берега». Это подразумевает, что существовал и более короткий путь – пересекать заливы по прямой, не обращая внимания на историков, которые настаивали бы на том, чтобы каждый день на закате солнца корабли вытаскивали на пологий берег, – считая, конечно, что пологий берег всегда окажется под рукой. Скилак часто упоминает ночные переходы. Например: «В этом месте стоит греческий город Массалия и порт, а также колонии Массалии – Таурос, Ольвия и Антиум. Переход вдоль этой части побережья от устья реки Роданус до Антиума [от Роны до Анцио] занимает четыре дня и четыре ночи»; и еще: «От Карфагена до Геркулесовых столпов при самых благоприятных условиях плыть семь дней и семь ночей». Ясно, что при встречном ветре и плохой погоде переход занимал гораздо больше времени. Но ночь плавания может означать только одно – то, что сказано. И если корабль за четыре дня и четыре ночи пути пересекает Лигурийское море от Антиполи (Ниццы) до острова Эльба, то ясно, что его шкипер не пробирался осторожно вдоль берега, а без труда находил верный путь в открытом море.

    Еще один документ древности, датируемый IV или V в., – перипл под названием «Стадиасмус, или Плавание по великому морю» (то есть по Средиземному и Черному морям). Эта лоция тоже была написана для использования вместе с картой. Она гораздо больше, чем перипл Скилака, похожа на современные лоции. В предисловии анонимный автор говорит, среди прочего, о том, что собирается привести многочисленные расстояния, разделяющие Европу и Азию; указать расстояния между значительными островами и их положение относительно материка, указать, сколько их и насколько они велики. Он обещал описать, какими их видит навигатор и с какими ветрами к ним можно безопасно подходить. Записи в «Стадиасмусе» кратки и точны, и почти всегда есть указание на наличие или отсутствие пресной воды. Читаем: «Между Антифре и Деррой есть якорная стоянка в летнее время, и в этом месте есть вода – 90 стадиев». И еще: «От Финикуса до Гермеи 90 стадиев; вставай на якорь, когда мыс будет по правую руку; там рядом с храмом есть вода». Еще одна запись: «От Гермеи до Левсе-Акте 20 стадиев; здесь на расстоянии двух стадиев от берега есть низкий островок; там якорная стоянка для грузовых судов, каковым следует входить с западным ветром; но у берега под мысом есть широкий проход для любых судов. Храм Аполлона, знаменитый оракул; возле храма есть вода».

    Несмотря на «Стадиасмус» и другие фрагменты мореходных инструкций, у нас нет ни одной настоящей морской карты, изготовленной в первую тысячу лет христианской эры. Тем не менее такие карты должны были существовать. Некую морскую карту упоминает Раймунд Луллий в своем «Древе наук» (Arbor Scientiae), написанном во время Крестового похода Людовика Святого в 1270 г., но самый ранний сохранившийся образец – это карта Петра Весконте, датированная 1311 г. Вопрос приоритета, однако, остается открытым, так как имеется еще несколько образцов, которые можно было бы истолковать как морские, если бы кто-то из ученых взял на себя труд сделать это.

    Вначале морские карты, по самой природе своей, существовали вне академического круга и одновременно вне свободного обращения. Они были чем-то гораздо большим, чем просто пособием по навигации; если говорить в целом, то они были ключом к империи, открывали путь к богатству. Путь к богатству редко показывают другим, поэтому на ранних стадиях развитие морских карт проходило за плотной завесой тайны. Нет сомнений в том, что полное исчезновение всех морских карт раннего периода прямо связано с их тайной природой и с тем огромным значением, которое они порой приобретали в качестве мощнейшего политического или экономического оружия.

    Развитие морских карт проходило в три этапа. Первый – съемка местности во множестве точек, составление карты бухты, острова или короткого прибрежного участка. Второй этап – не обязательно последовательно – включал составление карт больших водных пространств и длинных участков береговой линии, например карты Средиземного моря, его островов и значительных заливов, Черного и Азовского морей, Каспийского моря и Индийского океана. Карты такого рода, объединявшие в себе множество меньших разномасштабных карт небольших участков, медленно создавались и еще медленнее воспринимали какие бы то ни было изменения. Третий этап картирования «семи морей» начался только тогда, когда был установлен общепринятый нулевой меридиан, когда ученые более или менее договорились о линейном размере градуса дуги, когда непрерывные серии карт связали между собой все континенты, а океаны между ними были точно измерены. На все это потребовалось время – около двух тысяч лет, если мы решим не брать в расчет финикийцев и объявим, что финикийских карт не существовало, поскольку тому нет письменных доказательств.

    Ранние гидрографы внесли в науку картографии несколько важных новшеств. С самого начала эти люди подходили к делу с максимальной практичностью. В том, что они делали, не было ничего академичного или сугубо научного. Они изготавливали свои карты для «помощи навигатору», и теории в них места не было. Они пытались прямо и просто решить проблемы навигации и не обращали внимания на все остальное. Самое безопасное для навигатора и его корабля место – глубокая вода, где нельзя измерить глубину лотом. Вот если навигатор направляет свой корабль к берегу, то там его неизбежно поджидают опасности. Поэтому ему нужно точное изображение береговой линии, к которой он приближается, с обозначением заметных точек, по которым можно определить положение судна относительно карты. Он должен знать расположение рифов и мелей, а также незаметных подводных скал, причем до того, как доберется до них, а не после. Он хочет знать расстояния от точки к точке, и – самое главное – он должен знать направление. Расстояния на морских картах важны, но направление еще важнее. Прибыть в точку назначения позже может быть неприятно и даже опасно, но без точного знания направления навигатор не прибудет туда вовсе[29].

    Математическое выражение для определения направления было получено астрономами в глубокой древности, но прошло немало времени, прежде чем люди придумали, как выразить его устно или на карте понятными словами – особенно так, чтобы было понятно человеку любой национальности. Рисовальщики морских карт изобрели розу ветров и тем самым внесли в картографию понятие направления; четыре ветра были придуманы еще до того, как компас разделил земной шар на четыре стороны света. Требованиям навигаторов отвечала та картографическая проекция, которая позволяла бы вести корабль по направлению, то есть провести по карте прямой курс и вести по нему корабль прямо по изогнутой поверхности океана.

    Для среднего человека дохристианской эры направление было понятием примитивным, основанным на нуждах его повседневного существования, по большей части ограниченных. «В сторону тьмы» означало на север, «в сторону света» относилось, в общем случае, к югу. В то же время небеса, по Гераклиту, были поделены на четыре четверти: Медведицу (север), утро (восток), вечер (запад) и «часть противоположную Медведице» (юг). Посидоний и Полибий в пересказе Страбона пользовались чуть более сложными терминами. Кроме «тьмы», «света», «равноденственного восхода» и «равноденственного заката» (соответственно восток и запад), были введены еще четыре промежуточных направления: «летний восход», «летний закат», «зимний восход» и «зимний закат» (приблизительно северо-восток, северо-запад, юго-восток и юго-запад). Но, как указывает Страбон, эти термины «не абсолютны, но определяются нашим собственным положением; и если мы переместимся в другое место, то точки заката и восхода – и равноденственного, и предельного – будут уже другими».

    Для древних было совершенно естественно думать о направлениях как о ветрах и местах, откуда они дуют. Ветры, как и солнце, ассоциировались с добром и злом. Они приносили с собой благословенные дожди и жуткие наводнения, жару и засуху или умеренную, благоприятную для урожая погоду. Они представляли собой жизнь и смерть, богатство и нищету. Описывая ветры, древние пользовались примитивной метеорологией. Аристотель и его группа, писал Бландевиль, «учат, что ветер – это горячий и сухой выдох, рожденный в недрах земли; вырвавшись на волю, он несется вдоль лица земли». Он не имеет вертикальной составляющей, «потому что, в то время как из-за жара своего он стремится подняться вверх и пройти через все три слоя воздуха, средний слой своим крайним холодом неизменно отталкивает его обратно; из-за этого отталкивания и встречая на пути другие выдохи, поднимающиеся из земли, его движение вынужденно закругляется».

    Реконструкция древней розы ветров. Направления тогда определялись не строго, и их современные эквиваленты лишь приблизительны


    Очевидно, древние цивилизации знали только четыре ветра, хотя люди, наверное, замечали и промежуточные ветры. «И наведу на Елам четыре ветра от четырех краев неба и развею их всех по этим ветрам…» (Иер., XLIX: 36). Ветры эти дули с севера, востока, юга и запада. «И после сего видел я четырех Ангелов, стоящих на четырех углах земли, держащих четыре ветра земли…» (Откр., VII: 1). Гомер писал только о четырех ветрах: борей, эвр, нот и зефир. Страбон замечает, что «есть авторы, которые говорят, что существует только два основных ветра, борей и нот; и что остальные ветры отличаются от этих лишь небольшим изменением направления – эвр дует с летнего восхода [северо-востока], апелиот с зимнего восхода [юго-востока], зефир с летнего заката [северо-запада], аргест с зимнего заката [юго-запада]». В самом деле, разница между восточным и западным ветрами была менее определенной, чем между северным и южным, ибо направления, которые определялись по солнцу, такие как «летний восход» и «зимний восход», смещались. Даже два наиболее часто встречающихся названия ветров, зефир и эвр, применялись довольно свободно к ветрам от северо-запада до юго-запада и от северо-востока до юго-востока, то есть больше чем на 46 градусов дуги. Если авторы описывали ветер, дующий из какого-то определенного места, то возникала еще большая путаница. Гомер, например, говорит, что борей и зефир дуют из Фракии, хотя и не имеет в виду, что они рождаются именно там.

    Про некоторые ветры в окрестностях Средиземного моря нельзя было сказать, что они дуют с какой-то определенной стороны. Таким ветрам обычно давали местные названия и иногда персонифицировали их в соответствии с погодой, которую они приносили. В Греции, например, холодный восточный ветер весны и теплый ароматный восточный ветер осени представляли два разных персонажа, один злой, другой добрый. Эвраквилон на Крите и скирон в Афинах тоже были сугубо местными ветрами. Эвраквилон (комбинация эвра и аквило) упоминается как эвроклидон в связи с путешествием святого Павла (Деян., XXVII: 12, 14): «А как пристань не была приспособлена к зимовке, то многие давали совет отправиться оттуда, чтобы, если можно, дойти до Финика, пристани Критской, лежащей против юго-западного и северо-западного ветра… Но скоро поднялся против него ветер бурный, называемый эвроклидон».

    Кроме эвраквилона, были и другие названия, которые описывали ветер с достаточно неопределенного направления. В Средние века в Италии северо-западный ветер называли греко. Этот же образ использовали и в Испании, хотя там этот ветер дул вовсе не из Греции. Северный ветер (прежде борей, или арктос) стал называться септентрио, но вообще это имя относилось скорее к области северных звезд и созвездию Большой Медведицы. Название меридий для южного ветра, сменившее нот, или австр, относилось к стороне полуденного солнца. Ориен и оксиден (восток и запад) в Италии также назывались левант и понент.

    Страбон признает два точно определенных ветра – борей и нот (север и юг) и два перемещающихся – эвр и зефир (восток и запад). Гиппократ говорит, что существует шесть ветров, но неясно, откуда они, собственно, дуют. По всей видимости, Аристотель первым предложил разделить каждый из четырех главных ветров натрое. Получилась двенадцатилепестковая роза ветров.

    Согласно Витрувию, Эратосфен модифицировал круг двенадцати ветров и уменьшил их количество до восьми. По этой схеме около 100 г. до н. э. была построена Башня ветров в Афинах. У этой башни восемь граней, каждая из которых соответствует одному из ветров и украшена рельефным изображением борея, кекия, апелиота, эвра, нота, липса, зефира и скирона. Плиний в своей «Естественной истории» упоминает две системы – одну из четырех ветров, другую из двенадцати. «Современные моряки в последнее время, – писал он, – отыскали середину между ними обеими: и они наложили на первую из них еще столько же, четыре ветра и не больше, из второй. Таким образом, в каждой четверти небес получилось по два ветра. С равноденственного восхода дует восточный ветер субсолан; с восхода солнца в середине зимы – юго-восточный вултурн. Первый из них греки называют апелиот, а второй – эвр. С полудня поднимается южный ветер [австр], а с заката в середине зимы юго-западный, африк. Они называют эти два ветра нот и либс. С равноденственного захода солнца приходит западный ветер фавоний, но с заката в летнее время северо-западный кор; и те же греки определяют их как зефир и аргест. От Северной Колесницы, или полюса Арктического, дует северный ветер Септентрио: между которым и летним восходом находится северо-восточный ветер аквилон, называемый греками апарктий и борей».

    Двенадцатилепестковую розу ветров можно найти у Сенеки и более поздних авторов, вплоть до XVI в., и в «Философской жемчужине» (Margarita Philosophica) Грегора Райша, но уже с латинскими названиями. В начале IX в. Карл Великий пересмотрел розу ветров, для которой до того момента на тевтонских языках существовало только четыре основных названия, и разработал по старым латинским образцам двенадцатилепестковую розу ветров с франкскими названиями.

    Эти двенадцать названий дошли до XI в. и уцелели в единственном манускрипте, который позже сгорел. Но позже, уже в XIV в., они появились вновь, причем с изменениями, которые позволяют предположить, что в то время была распространена система из шестнадцати ветров. Говоря о франкских названиях ветров, Оронс Фине пишет в своей «Сфере Мира», что в любой розе ветров если названия промежуточных ветров составляются из названий основных, как в системе Карла, то для обозначения главных четырех ветров придется использовать односложные слова, простые названия, такие как норд, ост, зюйд и вест. Это было сделано, и фламандские моряки, особенно те, что обитали в Брюгге, приняли франкские названия ветров. Более того, ходят настойчивые слухи, что названия тридцати двух румбов компаса в том виде, в каком они и сейчас используются во всем мире, придумали тоже лоцманы из Брюгге.

    Латинская роза двенадцати ветров была принята по всей Римской империи от Египта до Испании и использовалась до конца Средневековья. Большая часть изданий Птолемеевой «Географии» XV и XVI вв. приводят именно такую розу ветров. Переход от двенадцати ветров к тридцати двум, когда восемь первичных направлений делятся пополам, а затем на четыре части, начался с упрощения. Вместо двенадцати направлений осталось восемь, и даже названия главных ветров были заменены разговорными. Ориен стал левантом, а оксиден – понентом. Остро (итальянский вариант названия австр) сменился меридием. Гарбин или лебекс превратились в африко, но и названия либеччо, лабетес или ле бекс тоже употреблялись. В своем «Новом руководстве… по искусству навигации» (Instrvction Novvelle… touchant l'art de nauiguer), изданном в Антверпене в 1581 г., Михиль Куанье приводит свое мнение о принятых в настоящий момент названиях восьми ветров на итальянском и французском:

    трамонтана – норт (северный);

    григо – норт-эст (северо-восточный);

    левант – эст (восточный);

    сирокко – зюд-эст (юго-восточный);

    меццоди – зюд (южный);

    гарбино – зюд-вест (юго-западный);

    понент – вест (западный);

    маистро – норт-вест (северо-западный).

    Португальские моряки, похоже, быстро предпочли фламандский вариант розы ветров итальянскому и усвоили его. В «Искусстве навигации» Педро де Молины (Вальядолид, 1545 г.) приведены фламандские названия для четырех, восьми, двенадцати и тридцати двух направлений. Родриго Саморано в «Кратком искусстве навигации» (Compendio del arte de navegar) (Севилья, 1588 г.) также использовал фламандские названия.

    Современный компас представляет собой комбинацию древней розы ветров (Rosa ventorum) и намагниченной стрелки. Роза ветров развивалась независимо и представляла собой всего лишь удобный способ деления окружности горизонта. Названия ветров использовались для обозначения направлений вместо числовых величин угловой дуги. Они были такими же привычными и простыми, как названия звезд. Не менее естественно и то, что со временем розу ветров стали использовать вместе с величайшим из всех инструментов для определения направления – со стрелкой компаса.

    Происхождение намагниченной иглы из железа или стали по меньшей мере неясно. Каждая страна, обладающая патриотизмом и хотя бы малейшими доказательствами, приписывала ее открытие себе, но самое начало использования стрелки компаса скорее подразумевается, нежели документально засвидетельствовано. Очень жаль, так как истинность множества других утверждений и контрутверждений об открытиях и путешествиях зависит именно от того, был ли известен в то время компас. При отсутствии документальных свидетельств о начале использования компаса все походы, вроде путешествия финикийцев, остаются под сомнением – и все же…

    Самые ранние ссылки, имеющие отношение к этому вопросу, говорят о магнетите – железной руде; она была известна также как адамант, а по-латыни Magnes. Этот минерал «имеет два удивительных великих и тайных свойства или достоинства, одно притягивать к себе сталь или железо, а другое указывать северную и южную стороны света». Первое из этих достоинств было в древности известно и восточной, и западной цивилизации. О притягивающей силе магнетита говорится в трудах Платона и Еврипида; упоминания о ней можно найти и в древних китайских книгах. В китайском словаре, составление которого было завершено в 121 г., магнетит определялся как «камень, с помощью которого можно притянуть иголку». Лукреций (ок. 98–55 гг. до н. э.) тоже писал об этом явлении и о поведении магнита, полученного прикосновением железа к магнетиту.

    В северных сагах можно обнаружить множество ссылок на Leidarstein, по-немецки Leitstein (магнетит), причем само слово очень напоминает слово Leistern, обозначающее ориентир, или Полярную звезду. У «Саги о Флоки», первооткрывателе Исландии (874), есть комментарий, в котором объясняется, что Флоки брал с собой воронов для определения направления на землю, так как «в северных землях у тех, кто плавает по морю, нет магнетита». Комментарий этот датирован примерно 1225 г. Более того, магнетит имеется в различных частях Норвегии, и можно предположить, что викинги использовали его притягивающие свойства при плаваниях в незнакомых водах – может быть, даже в 1000 г., когда, согласно легенде, они добрались до Северной Америки и открыли Винланд.

    фото

    Прямоугольный мир бенедиктинского монаха Беата, 787 г.


    фото

    Мир Адреа Бьянко (1436) по-прежнему окружен морем Океан. Рай расположен на востоке (вверху). Слева от него – племена Гога и Магога, которые Александр Великий запер за каменной стеной


    фото

    Жизнь на материке Антихтон, расположенном под экваториальным океаном, невозможна, утверждала церковь, потому что ковчег со всеми уцелевшими после потопа существами пристал севернее экватора, к горе Арарат


    Карта мира, изготовленная во время правления Карла V, между 1364 и 1372 гг. Мир окружают двенадцать ветров


    Существуют разные разновидности магнетита; залежи магнитной руды бывают обычно небольшими и встречаются нечасто. Кроме Скандинавских стран, они есть на Урале. Бландевиль в начале XVII в. писал, что лучшим считается магнетит, «который находят в Ост-Индии на побережье Китая и в Бенгалии и который есть не пустая оболочка, но цельный камень кроваво-красного цвета, сходный с железом, и он тверд, массивен и тяжел и способен потянуть за собой или поднять свой вес в железе или стали… такие камни обычно продаются на вес серебра».

    В некоторых ранних сагах Фарерских островов (170 миль к северо-западу от Шетландских), колонизированных датчанами, упоминаются кусочки магнетита, плавающие в деревянном контейнере. Прибор подобного рода – плавающий кусочек магнетита или намагниченная иголка – представлял собой примитивный моряцкий компас и использовался в Средиземном и Балтийском морях уже в XII в. Гийо из Провена, писавший примерно в 1190 г., высказывал в своих стихах пожелание о том, чтобы Святой Отец, подобно Полярной звезде (la tresmontaine), оставался бы недвижен в небесах и вел моряка к безопасной гавани. Но когда луна и звезды скрыты облаками тьмы, продолжает поэт, моряк может воспользоваться безотказным средством определения нужного курса. Все, что ему нужно сделать, – это поместить в таз или чашу с водой соломинку, пронзенную иглой, которую предварительно потерли о невзрачный коричневый камень, притягивающий железо. Острие такой плавающей иглы обязательно повернется к Полярной звезде. Еще один писатель того же периода изложил это иначе; он писал, что Полярная звезда, даже если она скрыта туманом или штормом, продолжает вести моряка на расстоянии, поскольку, подобно магниту, обладает силой притягивать железо. И если железную иглу прикрепить к кусочку пробки и натереть магнетитом, а затем всю конструкцию опустить в сосуд с водой, то игла обязательно укажет на север.

    Брунетто Латини писал около 1260 г., что Роджер Бэкон показывал ему магнит – камень, черный и безобразный, к которому стремится прикрепиться железо. И если натереть этим камнем иглу, а затем пустить ее плавать на соломинке, она обязательно укажет на ту самую звезду. Бэкон и сам описал подобное устройство в своем «Меньшем труде» (Opus Minus), написанном во второй половине XIII в. Но самое раннее упоминание об использовании морского компаса в Средние века можно найти в трудах некоего англичанина, Александра Некама из Сент-Олбанса, родившегося в 1157 г. Он вступил в монашеский орден августинцев и с 1180 по 1187 г. преподавал в Парижском университете. В трактате De Utensilibus Некам упоминает иглу, которую моряки возили с собой и которая, если уравновесить ее на стержне и позволить остановиться, указывала морякам направление, даже если звезд не было видно. В другой работе, De Naturis rerum, он писал: «Моряки в море, если из-за пасмурной погоды днем скрыто солнце или из-за темноты ночи они теряют понятие о том, в какую сторону света направляются, дотрагиваются магнитом до иглы, которая будет крутиться до тех пор, пока, по прекращении движения, не укажет острием на север».

    В 1269 г. появилась «небольшая работа, приписываемая некоему Петру Перегрину, весьма неплохая ученая работа, если учесть время». Это действительно была неплохая ученая работа, но остается неясным, правда ли, что своим существованием она была обязана трудам и воззрениям францисканца брата Роджера Бэкона, как утверждали некоторые. Эти два человека были современниками, и оба далеко обогнали свое время во всем, что касается оригинальных исследований и тщательного наблюдения фактов. Петр Перегрин (Пьер из Марикура) был простым человеком и получил свое имя по названию родной деревни Марикур в Пикардии. Прозвище Перегрин, или Пилигрим, возникло потому, что он участвовал в одной из крестоносных экспедиций того времени и посетил таким образом Святую землю. В 1269 г. он в составе инженерного корпуса французской армии участвовал в осаде южноитальянского города Лучера, восставшего против строгого властелина, Карла Анжуйского. Перегрин занимался укреплением лагеря, закладкой пороховых мин и строительством осадных орудий, таких как тараны и катапульты. В разгар осады Перегрин придумал красивую схему вечного двигателя на принципе магнитного притяжения. Видя впереди близкий успех и бессмертие, он сел и написал домой другу по имени Пикар. В письме он не только рассказал о своей чудесной машине, но не забыл описать и свойства магнетита, большинство из которых он же сам и открыл. Заслуженное бессмертие ему принесло именно это письмо длиной в 3500 слов – шедевр описательной литературы, – а не изобретенный им вечный двигатель. Бэкон сказал о Петре Перегрине: «Мне известно только об одном человеке, кто заслуживает похвалы за работу в области экспериментальной философии, ибо его не заботят рассуждения людей и их словесные баталии, нет, он спокойно и усердно собирает знания. Поэтому то, что другие пытаются схватить вслепую, подобно летучим мышам в вечернем сумраке, этот человек рассматривает во всем его блеске, ибо он мастер эксперимента».

    В своих экспериментах с магнетитом Петр Перегрин первым установил, что два полюса куска магнетита расположены в двух вполне определенных точках, и дал указания, как определить, который из полюсов северный, а который южный. Он доказал, что одинаковые полюса отталкиваются, а противоположные притягиваются. Он экспериментально установил, что любой кусок магнетита – полноценный магнит. Он первым положил намагниченную иглу на тонкий стержень и окружил ее градуированной окружностью. Он определял положение объектов по магнитным азимутам, как и сегодня делают при топографической съемке с помощью компаса. А его «вечный двигатель» был предвестником всех двигателей, работающих на принципе магнита.

    Во второй части письма Перегрин описал два компаса. Первый из них предназначался для определения азимута Солнца, Луны или любой звезды. Он представлял собой плавающий кусочек магнетита, который был соединен со своеобразной горизонтальной астролябией, снабженной металлической или деревянной рейкой (алидадой) для измерения углов. Во второй главе он описал «конструкцию лучшего инструмента для этой же цели»:

    «Подбери сосуд из дерева, бронзы или любого твердого материала на твой вкус, круглый по форме, умеренный по размеру, неглубокий, но достаточной ширины, с крышкой из какого-нибудь прозрачного вещества, такого как стекло или хрусталь. Было бы еще лучше, если бы и сосуд, и крышка были прозрачные. В центре сосуда закрепи тонкую ось из бронзы или серебра, так чтобы ее концы держались вверху в крышке, а внизу в сосуде. В середине этой оси пусть будут два отверстия под прямым углом одно к другому; через одно из них пропусти железный стилус или иглу, через второе серебряную или бронзовую иглу, которая будет пересекаться с железной под прямым углом. Раздели крышку сперва на четыре части, а их уже на 90 частей, как я уже упоминал в описании предыдущего инструмента. Подпиши части: север, юг, восток и запад. Добавь к ней линейку из прозрачного материала с булавками на каждом конце. После этого поднеси северный или южный полюс магнетита поближе к крышке, так чтобы игла притянулась и получила от магнетита свои свойства. Затем поверни сосуд так, чтобы игла встала по линии север—юг, уже проведенной на инструменте; после чего поверни линейку к солнцу, если день, или к луне и звездам ночью, как описано в предыдущей главе. Посредством этого инструмента ты можешь направлять свой курс к городам и островам или в любое другое место, куда тебе хочется попасть по суше или по морю, если, конечно, тебе известны широта и долгота этих мест».

    Что же касается источника, из которого магнит черпает свою силу или «достоинство», то в этом вопросе не существовало единого мнения. Поскольку указывал он на Полярную звезду, то предположение о том, что источником притяжения служат небеса или сама звезда, не казалось слишком неправдоподобным. Другие – те, кто, по мнению Перегрина, «были всего лишь слабыми исследователями природы», – считали, что магнетит получает свою силу от рудных жил, где он был добыт. Эта теория вполне подходила для северного магнетита, добытого в Норвегии, но не годилась для магнетита из многочисленных прочих месторождений по всему миру. Перегрин делает вывод, что, «поскольку магнетит указывает на юг в такой же степени, как и на север, очевидно, что… не только от северного полюса, но и от южного полюса тоже, а не от рудных жил в шахтах, сила течет в полюса магнетита».

    Магнетит и намагниченная игла долго считались устройством ненадежным. Большинство авторов дружно их ругали, пока не пришел черед Уильяма Гилберта из Колчестера, лондонского врача. Его работа «О магните» (De Magnete, 1600) – первый научный трактат о принципах электричества и магнитного притяжения. Гилберт путем многочисленных повторных экспериментов проверил все имевшиеся утверждения по этому вопросу, а после переписал все заново. Он внес огромный вклад в науку в целом и картографию в частности – выдвинул и доказал утверждение о том, что сферическая Земля магнитна и сама является магнитом. Работа была проделана столь точно и тщательно, что после Гилберта в науке о магнетизме не было никаких серьезных новшеств аж до 1785 г., когда Шарль Огюстен де Кулон установил закон магнитного действия.

    Гилберт разобрал одно за другим «ложные утверждения и неправды, которые в прежние времена не меньше, чем теперь, выдавали легковерному человечеству лжеученые и копиисты». Например, утверждалось, что бриллиант может уничтожить магнитную силу магнетита, но Гилберт экспериментально доказал, что это не так; что на самом деле камень этот способен притянуть железо через самые толстые бриллианты. Он экспериментировал также с толстым кожаным экраном и убедился, что, вопреки распространенному мнению, магнитная сила проникает через кожу без ослабления.

    Гилберт с не меньшим презрением отзывается и о некоторых других странностях, которые приписывали магнетиту. Говорили, что «если замочить его в рассоле миноги, то он обретет силу поднимать золото, упавшее на дно самых глубоких колодцев». Говорили, что существуют «разные виды магнитов, некоторые из которых притягивают золото, другие серебро, бронзу, свинец; некоторые даже притягивают живую плоть, воду, рыб». Ходили истории о «северных горах такой великой силы притяжения, что корабли там строят с помощью деревянных гвоздей, иначе железные гвозди на ходу вытащит из досок». Магнетиту приписывали чудесные оккультные свойства; он был первым орудием воров, ибо мог поднимать засовы и открывать замки; он был эффективным любовным зельем и обладал «силой вернуть мужей к женам, а юных жен к мужьям». Однако, как указывал Гилберт, «человеку острого интеллекта очень легко поскользнуться и ошибиться без эксперимента и практики». К нему самому это не относилось.

    Еще один популярный миф, который был «широко распространен и принят – как даже зловредные и ядовитые растения могут разрастаться самым роскошным образом», – то, что лук и чеснок уничтожают силу и магнетита, и иглы компаса. По этой причине, говорит Гилберт, «рулевым на кораблях и тем, кто смотрит за морской картой, запрещено есть лук и чеснок, ибо иначе указатель полюсов сделается пьян». На полном серьезе Гилберт провел испытания действия лука и чеснока с той же тщательностью, как все остальные свои эксперименты. «Но когда я попробовал все эти вещи, – пишет он, – я выяснил, что они ложны; ибо не только дыхание и отрыжка на магнетит после съедения чеснока не прекращали действие его силы, но даже будучи полностью облит соком чеснока, он действовал столь же хорошо, как если бы чеснок не имел к нему касательства; и я не мог заметить ни малейшей разницы». Чтобы еще надежнее подтвердить выводы, сделанные в лаборатории, Гилберт попытался получить информацию об этом из первых рук и расспросил несколько моряков. Эти отважные люди очень эмоционально поведали ему, что моряки «скорее жизни лишатся, чем станут воздерживаться от лука и чеснока».

    В компасе, изобретенном и описанном Перегрином, игла на стержне вращалась поверх градуированного диска, напоминающего астролябию. Однако и через сорок лет на карте Петра Весконте можно обнаружить одновременно и розу ветров, и изображение иглы на стержне. В самом деле, традиционно считается, что морской компас «изобрел» в 1302 г. неизвестный навигатор из Амальфи. Однако его «изобретение» состояло всего лишь в том, что он поднял розу ветров и закрепил ее непосредственно на магнитной иголке, где она находится и по сей день. Примерно в это же время – в конце XIII в. – розу ветров из восьми главных ветров с делением на половинные и четвертные ветра снабдили металлической чашечкой в центре для надевания на ось и двумя или больше магнитными иглами с обратной стороны. За следующие шесть столетий мореплавания дизайн и механическое устройство магнитного компаса изменились очень мало. Самая ранняя из сохранившихся компасных карт с буквенными обозначениями ветров приписывается Якобу Жиральдису (1426) и хранится в библиотеке Марчиана в Венеции. «Пункты» компаса и самой розы ветров переносились на морские карты. Из каждого из тридцати двух пунктов по периметру карты веером расходились линии («румбы»). Считалось, что по ним навигатор должен был определять направление движения.

    На раннеитальянских компасных розах восемь главных ветров, или компасных пунктов, обозначались готическими заглавными буквами по итальянским названиям соответствующих ветров. Однако были и отклонения от этой схемы. Так, например, восток вместо L – по названию ветра левант – часто обозначали знаком креста. Запад, понент, иногда изображали в виде заходящего солнца. Были и другие отклонения, они возникали в разных местах в разное время, но три пункта не менялись никогда: G – греко (северо-восточный ветер), S – сирокко (юго-восточный) и M – маэстро (северо-западный).

    Чаще всего на компасных розах менялось обозначение севера, который в настоящее время повсеместно обозначают значком геральдической лилии. В докомпасную эру обозначения севера на картах и планах происходили из разных источников. Некоторые пришли из астрономии. Другие были взяты из названий ветров, которые, как считалось, дули с севера, таких как борей, гиперборей, аквилон и трамонтана. Они символизировали не только ветер, который дул с севера, но и Полярную звезду (Стелла трамонтана). В результате после изобретения компаса север часто обозначали буквой «Т». Но использовались и другие символы, такие как звезда или группа из семи звезд (Септентрио). Некоторые картографы рисовали из центра розы ветров в сторону севера узкий треугольник, напоминающий наконечник стрелы, другие предпочитали трезубец.

    Геральдическая лилия – флер-де-лис – получила у моряков прозвище «перья принца Уэльского». Это достаточно недавнее обозначение, его не встретишь на картах и планах, изготовленных до 1500 г. Флер-де-лис – древняя геральдическая эмблема и декоративный элемент, она восходит по крайней мере к временам Византии, а может быть, и Древнего Египта, где она возникла из детали орнамента, служившей для обозначения лотоса. Ранние короли Франции, герцоги Анжуйские и Бурбоны использовали ее в своих гербах. Никто не знает, каким образом проникла лилия на компасный диск, но одна из наименее фантастических теорий заключается в том, что это всего лишь стилизованное изображение буквы «Т». Однако существует не менее вероятное предположение, которое имеет более тесное отношение к происхождению самой розы ветров. Флер-де-лис в его современном традиционном виде часто приписывали Хлодвигу (Кловису), основателю франкской монархии. Говорят, что ее изображали на прокламациях франкских королей вместо скипетра. Возможно, фламандские моряки, принимая франкские названия ветров, приняли и геральдический символ франков, а несколько веков спустя использовали его как своего рода фирменный знак для розы ветров Карла Великого.

    До 1600 г. морские карты – и рукописные, и печатные – часто красиво разрисовывали, и больше всего возможностей для художника открывала роза ветров. Здесь он мог свободно и с полным удовольствием украшать и без того вполне привлекательное изображение. Он использовал для этого самые яркие краски, а иногда даже золотую и серебряную фольгу. Он раскрашивал фигурки главных, половинных и четвертных ветров в разные цвета. Например, на итальянских морских картах XV в. главные ветра рисовали золотом, половинные зеленым цветом, четвертные красным. Более того, эти же три цвета повторялись на румбовых линиях или локсодромах, которые радиально расходились по карте от центральной компасной розы; так мореходу было проще следовать линии компасной розы, которая вела к нужному пункту на карте.

    Стрелка компаса с самых древнейших времен не всегда показывала точно на север, но долгое время никто не догадывался о причинах этого явления. Некоторые из средиземноморских штурманов списывали все на ошибки компасных мастеров. Это неудивительно, ведь в то время, когда компас впервые вошел в морской обиход, магнитное склонение, или деклинация, в центральной части Средиземного моря было пренебрежимо малым, и на него зачастую можно было просто не обращать внимания. В XIII в. стрелка компаса слегка отклонялась от истинного меридиана к западу, в 1350 г. магнитное склонение было нулевым, а после этого и до 1655 г. – восточным. Постепенно, сравнивая записи и подробные корабельные журналы, лоцманы и навигаторы осознали, что магнитное склонение, или деклинация, стрелки компаса – реальный факт и что в некоторых плаваниях, если капитан действительно хочет добраться до порта, на него необходимо обращать внимание.

    Магнитное склонение компаса признали не сразу. Несомненно, отношение к этому явлению сильно зависело от места наблюдения. Кое-где оно проявлялось сильнее, и признать его было проще, но в других местах, где склонение было очень маленьким, в его существование верилось с трудом. Проще было обвинить в ошибках компаса человека, который выковал иглу или прикрепил ее к картушке. Некоторые упрямцы вроде Педро де Медины – способного и опытного навигатора – долго еще отрицали существование магнитного склонения. Они говорили, что если компас не показывает на север, то причина в конструкции инструмента, и ни в чем ином, разве что в небрежности наблюдений. Однако все сходились в том, что если игла не показывает на истинный север, то с этим нужно что-то делать. Конечно, недовольный рулевой мог при случае, когда помощник капитана не видит, разок-другой пнуть нактоуз, но это никогда не помогало. Более эффективный способ «исправить» показания компаса заключался в том, чтобы поставить стрелку относительно картушки немного косо, чтобы скомпенсировать магнитное склонение в данной местности. Изготовители компасов быстро сообразили, что если сделать это, то продать инструмент будет легче. В месте изготовления такой компас некоторое время показывал точно на истинный север. В Леванте стрелки компасов, изготовленных на Сицилии, в Генуе или Венеции, поворачивали к востоку на три четверти румба, а то и на целый румб. У инструментов, изготовленных в Испании, Португалии, Франции и Англии, стрелку нужно было повернуть на восток на полрумба. Такого рода операция обычно помогала на время, особенно если использовать компас предполагалось только в коротких местных плаваниях, но, как указывал Гилберт, это только мешало разглядеть подлинную причину магнитного склонения.

    Теория магнитного склонения подверглась настоящему испытанию, когда люди начали выходить в Западный океан или «море Океан». Компас при этом вел себя чрезвычайно странно. Колумб в своем первом плавании в 1492 г. заметил, что его компасы, вместо того чтобы указывать на истинный север, большую часть времени отклонялись в сторону, причем величина отклонения зависела от долготы. Только в точке в 2,5 градуса к востоку от Корво на Азорах, сообщал он, «не было вариации». Обычно первенства в проведении первых фундаментальных наблюдений деклинации стрелки компаса за Колумбом не признают, хотя основные факты были установлены примерно в это время, и такие исследователи, как Кабот и Вераццано, пускаясь в Западное море, уже знали, чего можно ожидать. Но мало кому из мореплавателей, кроме Колумба, пришлось столкнуться с паникой и подавлять бунт суеверных матросов, узнавших, что компас взбесился. Именно взбесившийся компас стал последней каплей, переполнившей чашу терпения команды. Колумб сам добавил себе проблем – он взял с собой и фламандский, и генуэзский компасы. Если игла генуэзского компаса была укреплена на картушке точно на линии север—юг, то фламандская игла, по всей видимости, была повернута к востоку от севера на три четверти румба (8,4°), как тогда было принято.

    Следующее важное открытие, связанное с поведением магнитной стрелки, сделал, как нам известно из истории, Роберт Норман, английский мастер по изготовлению инструментов. В 1581 г. в небольшой книжке под названием «Новое притяжение» (The Newe Attractive) Норман описал явление, которое ему пришлось наблюдать несколькими годами раньше при изготовлении компасных игл. Традиционно иглу перед намагничиванием уравновешивали, и Норман заметил, что тщательно уравновешенная в горизонтальном положении игла после прикосновения магнита или кусочка магнетита мгновенно отклоняется от горизонтали. Заинтересованный этим странным явлением, Норман придумал и сделал иглу, которая могла отклоняться в вертикальной плоскости вместо горизонтальной и отклонение которой можно было измерить по градуированному кругу. С помощью этого инструмента он, можно сказать, подтвердил земное происхождение силы магнитного притяжения. Он также начал серию наблюдений, которые привели в конце концов к обнаружению того факта, что магнитное склонение изменяется, а не остается постоянным для любого заданного места. Однако официально об этом объявил в 1635 г. Генри Геллибранд, профессор математики Грешем-колледжа, в работе «Математическое рассуждение о вариации магнитной иглы, а также о недавно обнаруженном ее замечательном уменьшении».

    Геллибранду удалось правильно объяснить результаты, полученные некоторыми из его коллег, которые сами оказались не в состоянии их интерпретировать. Например, Уильям Боро в своем «Рассуждении о вариации компаса или магнитной иглы», 1581 г., привел деклинацию для Лаймхауза на октябрь 1580 г., равную примерно 11 градусам 15 минутам к востоку. В 1622 г. Эдмунд Гюнтер, профессор астрономии в Грешеме, повторил его эксперимент и обнаружил, что деклинация составляет всего 6 градусов 13 минут. Естественно, Боро обвинили в ошибке, которой он не совершал. Еще через одиннадцать лет, в 1633 г., третье наблюдение дало еще меньшую величину деклинации в Лаймхаузе. И несмотря на то что всего за пятьдесят пять лет магнитное склонение в конкретной точке уменьшилось больше чем на семь градусов, Геллибранд не чувствовал полной уверенности в своих выводах. Только летом 1634 г. он осмелился объявить о том, что магнитное склонение не постоянно, несмотря на утверждения Гилберта и других авторитетов, и меняется с заметной скоростью.

    Для моряков магнитное склонение имело жизненно важное значение, поэтому тут же как из рога изобилия посыпались дикие теории, каждая из которых пыталась объяснить, почему склонение не остается постоянным. Еще в 1530 г., задолго до открытия Геллибранда, Алонсо де Санта-Крус составил первую карту, на которой указал, в меру тогдашних знаний, различные зоны мира, где проводились наблюдения деклинации компаса, и размеры деклинации в пределах каждой зоны. Однако, несмотря на все старания ученых, магнитное склонение, не говоря уже о теории его изменений, много лет оставалось загадкой. Серьезный вклад в исследование этого вопроса внес Эдмунд Галлей. В 1698 г. он был назначен капитаном «Прекрасной дамы» и вышел на ней в далекий поход, единственной целью которого было собрать как можно больше информации о проявлениях земного магнетизма. Путешествие получилось долгим – два года, корабль заходил на юг далеко за экватор, до 52° ю. ш. Результаты наблюдений Галлея были опубликованы в виде карты мира, «показывающей вариации компаса в Западном и Южном океанах согласно наблюдениям, проведенным в год 1700 по приказанию его величества Эдм. Галлеем». На карту были нанесены линии равного склонения (изогональные линии), которые делили поверхность Земли на полосы, или зоны, где магнитное склонение предполагалось одинаковым. Карта Галлея не только стала образцом для отображения магнитных данных, но и произвела в научных кругах настоящий фурор. Она подтолкнула других исследователей к проведению аналогичных наблюдений в разных частях мира – хотя бы для того, чтобы доказать неправоту Галлея. Что же касается изменений магнитного склонения от года к году, то ученые мужи испытывали на этот счет серьезные сомнения; еще в 1757 г. дон Хорхе Хуан в своем «Кратком очерке навигации» (Compendio de Navegacion) упоминает изменения магнитного склонения, «в которые моряки не верили и не верят».

    Развитие навигации как науки и морских карт как помощников в этом деле первое время шло параллельно. Любое открытие в одной области непременно приводило к серьезному продвижению в другой. Моряки ощущали необходимость в качественных картах и не стесняясь говорили об этом. Мартин Кортес жаловался, что разумные, кажется, люди не могут создать точных карт. Разумные люди – в том числе и картографы – хорошо понимали, в чем проблема, но решить эту проблему было не так просто.

    Михиль Куанье из Антверпена, разумный человек и картограф, попал в самую точку, когда написал в 1581 г., что при существующих условиях и имеющихся картографических проекциях нет смысла прокладывать курс по карте, опираясь на показания компаса, какими они кажутся на карте. Румбовые линии, радиально расходящиеся от розы ветров в центре карты, могут быть прямыми на бумаге, но если приложить эти румбовые линии к сферической поверхности океана, то получится серия спиралей, которые заведут навигатора неизвестно куда. Проблема, таким образом, состояла в том, чтобы составить такую карту, на которой прямолинейный компасный курс отображался линией, по которой навигатор мог следовать к пункту своего назначения, где бы он ни находился. Но как можно выпрямить спиральную румбовую линию и перенести ее на бумагу так, чтобы компасный курс изобразился бы прямой линией, не подверженной всевозможным случайностям? Ответ дал Герард Меркатор (латинизированная форма фамилии де Кремер) – картограф, гравер и мастер-инструментальщик.

    Меркатор был не просто ремесленником и изготовителем инструментов. Он родился и вырос в Рупельмонде в восточной Фландрии, учился в лучших нидерландских школах. Степень магистра он получил в университете Лувена, а частные уроки математики брал у Геммы Фризия. Из него самого тоже получился бы великолепный преподаватель математики, если бы он не попытался смешивать теологию – а именно учение Моисея, преподаваемое в Лувене, – с научным подходом к трудам Аристотеля. В Лувене не полагалось сомневаться в полной гармонии церкви и Аристотеля, поэтому Меркатор оставил преподавание и удалился на время в Антверпен. Вернувшись позже в Лувен, он занялся делом, которое требовало от него не только ремесленного мастерства, но и работы ума. Его инструменты были красивы. Его земные и небесные глобусы самых разных размеров – по кошельку и желанию заказчика – отличались большим искусством и мастерством. Так, например, небесный глобус – один из пары, изготовленной для императора Карла V, – представлял собой хрустальный шар с выгравированными на его поверхности с помощью алмаза созвездиями. Внутри его был подвешен деревянный земной глобус с картой мира, искусно выгравированной и отпечатанной на специальных бумажных глобусных клиньях. Мастерство подобного рода принесло Меркатору необходимое в его положении благоволение королевских особ. Он достиг известности и процветания.

    Морская карта, созданная в 1532 г. Оронсом Фине для прокладки курса корабля в открытом море.


    фото

    Подобного рода карта сегодня, через четыреста лет, выглядит гораздо проще. Таблицы меридиональных частей перестали быть необходимыми


    Составная роза ветров XVII в. Можно наблюдать эволюцию направлений от Гомеровой розы четырех ветров до 32-румбовой картушки современного компаса


    Через тридцать лет работы по изготовлению всевозможных карт – и морских, и сухопутных – Меркатор был готов к тому, чтобы попытаться сформулировать картографическую проекцию, которая подошла бы для навигаторов. Он не был новичком в математике и, очевидно, успел перепробовать все существовавшие на тот момент проекции, включая те, что были предложены Клавдием Птолемеем. Целью создания еще одной, новой проекции было выпрямление спиральных румбовых линий. Он хотел получить практичную прямолинейную проекцию, которая при этом минимально искажала бы расстояния и очертания земель. Непростая задача!

    Меркатор начал с того, что выпрямил меридианы глобуса. Теперь они, вместо того чтобы сходиться на полюсах, представляли собой параллельные вертикальные линии, уходящие в бесконечность. При этом, естественно, возникло искажение расстояний восток—запад, которое росло по мере удаления от экватора. На экваторе расстояния не искажались, на полюсах искажение было максимальным. Более того, при выпрямлении меридианов исказились и направления: все линии отклонились к краям карты. Но именно направления-то и хотел сохранить Меркатор. Поэтому, чтобы вернуть назад румбовые линии, он еще больше исказил расстояния – растянул каждый градус широты в той же степени, в какой на данной широте пришлось развести меридианы, чтобы сделать их параллельными. Таким образом, вблизи экватора искажение расстояний – и по широте, и по долготе – получилось пренебрежимо малым, тогда как вблизи полюсов параллели и меридианы так сильно искажены и растянуты, что, несмотря на сохранение компасных направлений, указанные на карте расстояния – во всех направлениях – оказались безнадежно увеличены. Искажение расстояний привело к тому, что все земли в высоких широтах расплылись и острова, такие как Гренландия и Шпицберген, а также приполярные части континентов стали выглядеть неприлично раздутыми. Однако Меркатор добился своего. У него получилась карта, где румбовые линии и направления по компасу выглядят так, как нужно. Для одного человека достижение более чем достаточное. Меркатор действовал из лучших побуждений; как математик и продавец карт, он был заинтересован в облегчении жизни навигаторов. Вот только дело он имел с предубежденным и замкнутым сообществом, в которое входило множество необразованных и суеверных людей. Каждый из них хотел вернуться из похода домой, и им казалось, что проще воспользоваться привычными средствами, чем доверить свою судьбу новой непроверенной схеме, которую к тому же придумал бывший профессор колледжа. Морякам казалось, что в обычных морских картах и без того хватает «серьезных ошибок и нелепостей» и не стоит добавлять к ним новые. С учетом всего этого меркаторская прямолинейная проекция поначалу не нашла признания.

    Почти тридцать лет спустя, в 1597 г., Уильям Барлоу обобщил ситуацию с морскими картами в книге «Средство навигатора и т. д.» (The Navigator's Supply etc). Самая обычная морская карта, «какой обычно пользуются моряки», представляла собой карту в проекции из равноудаленных прямых. «Об этих, – писал Барлоу, – мне нет нужды ничего писать, настолько они хорошо известны и настолько очевидны их несовершенства в долгих плаваниях». И все же, добавляет он, существует одна карта – причем карта прямолинейная, «очень искусная и правильная, которая, если ее как следует понять, исправляет ошибки другой; и [насколько я способен понять] так отвечает потребностям навигатора, что с ней не может сравниться ни одна из изобретенных доныне карт, и [как я думаю] ни одна из карт, которые появятся позже, не сможет во всех отношениях превзойти ее». Эта карта, которая, по словам Барлоу, печаталась уже по крайней мере тридцать лет, – конечно, карта Меркатора. Она «напоминает обычные морские карты, только градусы меридианов на ней пропорционально увеличиваются от экватора к каждому из полюсов, чему есть добрая причина и твердое наглядное основание, показывая при этом истинное положение каждой точки по отношению к любой другой; этого другие карты на больших расстояниях сделать не могут, притом что именно это для навигатора самое главное».

    «Но, – продолжает Барлоу, – туча [как прежде] и густой туман невежества до сих пор скрывают [эту карту]; тем более потому, что некоторые, коих считали людьми доброй учености, небрежными речами [но всегда без всякой серьезной причины] порочат ее как могут». Кроме профессиональной ревности, была и еще одна причина, по которой карту Меркатора так долго скрывал туман невежества. Меркатор построил свою проекцию при помощи циркуля-делителя и транспортира – механически. Конечный продукт представлял собой прекрасный образец описательной геометрии, но не давал навигатору никаких цифровых данных, которые помогли бы ему определить свое положение в море. Если расстояния между градусами широты увеличивались от экватора к полюсам и если увеличение это происходило в определенной пропорции, то как выразить это все в линейных расстояниях, которые моряк мог бы измерить и нанести на карту? Если расстояния по мере удаления от экватора все сильнее искажаются, то какую поправку в лигах, или в морских милях, нужно внести на каждой заданной широте, чтобы точно определить свое положение? Это были важные практические вопросы. Они рассматривали движение точки по прямой. Если мореход плыл, придерживаясь одного курса, а линия его движения все время как бы убегала от него, растягивалась по мере его продвижения в высокие широты, то насколько именно она растягивалась на каждой конкретной широте и где в точности он находился на этой линии? Ответ на эти вопросы дал Эдвард Райт.

    Райт был профессором математики в Кембридже, коллегой Генри Бриггса, также блестящего математика, и изобретателя логарифмов Джона Непера, шотландского барона Мэрчистона. В отличие от некоторых других великих математиков Райт стремился ободрить, а не запутать своих студентов. Его интересовали все стороны искусства навигации; он изобрел морской квадрант и астрономическое кольцо, которым можно было пользоваться в море. В 1599 г., через тридцать лет после первого появления карты Меркатора, Райт опубликовал работу под названием «Некоторые ошибки в навигации…». Вместо того чтобы напугать моряков до полусмерти ученым трактатом с множеством математических символов, он применил к техническим тонкостям меркаторской проекции «популярный», как он сам считал, подход. Его объяснение выглядело примерно так:

    Представьте себе круглую Землю в виде воздушного шара, покрытого через равные промежутки сетью широтных параллелей и меридианов. Поместим этот воздушный шар внутрь цилиндра с таким внутренним диаметром, что экватор шара едва касается стенок цилиндра. Затем надуем шар. По мере того как шар расширяется, изогнутые меридианы выпрямляются и ложатся на стенки цилиндра. В то же время параллели одна за другой, начиная с экватора, тоже ложатся на стенки цилиндра. Этот процесс можно продолжать до бесконечности, так как полярные области и сами полюса никогда не достигнут стенок. Если шарик останется прижатым к стенкам цилиндра, а сам цилиндр мы разрежем и расправим на плоскости, то получившийся отпечаток и будет изображением мира в меркаторской проекции.

    Математическое объяснение проекции и способа корректировки искажения расстояний получилось у Райта совсем не таким популярным, как приведенная выше упрощенная иллюстративная версия, но это был великий вклад Райта в картографическую науку – это и его таблица «меридиональных частей». Картографы давно занимались поисками конформной проекции – такой проекции, которая, хотя и искажала бы формы земель и расстояния, но делала это правильным образом; если уж искажения растут, то в пределах заданного района конформность (или масштаб) все же должна сохраняться. Меркатор нарисовал картину, а Райт рассчитал таблицу и привел числовое значение для каждой последовательной «меридиональной части», – по мере того как меридианы распрямляются, а параллели растягиваются. Другими словами, он вычислил для каждого градуса возрастающей широты коэффициент изменения масштаба на соответствующей параллели. Корректировка масштаба карты между двумя или более параллелями проводилась так же, как корректировка расстояний при построении проекции. Таким образом, Райт дал морякам ключ к карте Меркатора и объяснил, как прокладывать по ней курс. Да, другие проекции могут точнее отображать размер или форму, но построенные в этих проекциях карты предназначены чаще всего только для рассматривания или обучения, тогда как «меркаторская проекция предназначена для серьезной работы, и одна она обладает тем бесценным свойством, что из любой желаемой точки можно с легкостью проложить точный курс. Поэтому это единственная проекция, которая отвечает требованиям навигации и используется во всем мире, благодаря тому, что след корабля на поверхности моря при постоянном курсе будет на этой проекции прямой линией».

    Изобретение геометрически точной и «конформной» проекции, о которой много лет мечтали все моряки, было слишком значительным достижением, чтобы на приоритет в этом деле претендовал только один человек. Райт, например, отдавал должное Мартину Кортесу и писал, что тот предложил сходную с меркаторской проекцию во второй главе своей книги «Краткое изложение сферы и искусства навигации» (Breve Compendio de la esfera y de la arte de navigar), 1551 г., но в тексте книги подобное предложение отсутствует. Меркаторова заявка на бессмертие подкрепляется существованием единственной уцелевшей копии его карты 1569 г., которая хранится в Имперской библиотеке Парижа. Ее факсимильное изображение опубликовал Жомар в «Памятниках географии» (Monuments de la geographie). Уильям Барлоу, вероятно, первым сумел ясно объяснить, как построить такую карту геометрически, хотя он никогда не приписывал себе авторство идеи.

    «Некоторые ошибки» Эдварда Райта можно рассматривать как первый практически верный трактат по навигации. Во многих отношениях эта книга отмечает поворотный пункт в науке составления морских карт. Райт немного болезненно относился к вопросу о своем долге перед Меркатором. Даже в предисловии к своей книге он пишет, что «действительно из-за карты Меркатора» возникла у него идея поправить «такое множество ужасных ошибок и нелепостей на обычной морской карте. Но способ, как это следует делать, – добавляет он, – я не заимствовал ни у Меркатора, ни у кого-то другого».

    Сам Райт тоже изготовил карту мира по способу Меркатора и издал ее примерно в то время, когда заканчивал писать книгу. Но вместо того чтобы идти приложением к «Некоторым ошибкам», эта карта появилась сперва в «Основах навигации» (Principall Navigations) Ричарда Хаклюйта в 1598 г. Почему – мы не знаем. Голландский гравер Иодокус Хондиус, который вместе с Райтом работал над его картой, в свободное время создавал карту собственную. Он напечатал и опубликовал ее в Голландии в 1597 г. (на год раньше, чем вышла карта Райта) вместе с пояснением, сильно напоминавшим текст самого Райта, но без ссылки на Райта и без какого бы то ни было упоминания о нем. В письме к Райту он объяснил столь необычайное совпадение. «Я собирался, – писал он, – опубликовать его под вашим именем, но я боялся, что вы будете этим недовольны, так как я не слишком хорошо перевел его на латынь».

    Вне зависимости от авторства, картографическая проекция, придуманная Меркатором и отшлифованная Райтом, не потеряла своей практической ценности даже через три с половиной сотни лет. По простоте и практичности она превосходит все остальные проекции. Параллели и меридианы на ней всегда пересекаются под прямым углом. С помощью транспортира навигатор может измерить на любом меридиане угол, который его курс образует с любым другим меридианом. На ней можно проложить компасный курс по розе ветров в любую часть карты и смело плыть этим курсом. Имея под рукой таблицу меридиональных частей, можно скорректировать расстояние на любой широте, но даже и без таблицы мореплаватель может уверенно следовать нужным курсом и твердо знать при этом, что рано или поздно доберется до нужного места. Меркаторская карта «конформна». Это значит, что искажения, где бы они ни возникали, пропорциональны; таким образом, в пределах узких широтных полос формы не искажаются, и если масштаб любой такой полосы увеличить или уменьшить, то изображение в точности совпадет с соответствующим участком любой другой меркаторской карты. Искажение расстояний и размеров – главный недостаток проекции – сильнее всего в тех широтах, с которыми моряки меньше всего имеют дела, – в полярных районах.

    Идеальной карты не существует. Каждая проекция вынуждена жертвовать точностью и терпеть искажения того или иного рода. Однако как навигационный инструмент меркаторская карта намного превосходит все остальные. При жизни автора меркаторская карта не вошла в практику моряков; вообще неясно, когда она стала стандартом морской карты, каковым остается до сего дня. Однако примерно в 1630 г., когда главным центром торговли морскими картами и лоциями был французский портовый город Дьеп, большая часть продаваемых там карт была изготовлена в меркаторской проекции.

    Поиски материальных свидетельств существования карт до 1300 г. до сих пор остаются безрезультатными. После 1300 г. внезапно появляются сразу несколько экземпляров полной карты Средиземного и Черного морей – и никаких указаний на то, кто их изготовил и на основании каких данных. Но эта карта слишком точна и детальна, чтобы быть результатом работы только одного человека или даже группы навигаторов; данные для нее невозможно было собрать за одно поколение, слишком уж велика площадь и сложны детали. В течение трех веков, с 1300 по 1600 г., эту карту неизвестного происхождения копировали снова и снова почти без изменений и нововведений. В результате она стала своего рода стандартом изображения Средиземноморья и, как таковая, могла бы вызвать среди моряков много путаницы, если бы не тот факт, что она была поразительно точна. Несмотря на то что на этой карте отсутствовали параллели и меридианы, да и составлена она была без какой бы то ни было определенной проекции, Норденшельд указывал на сильное сходство между контурами земель на ней и на современной карте этого региона в меркаторской проекции. Может ли быть, что какой-то древний картограф открыл для себя тайну конформной проекции и либо намеренно скрыл свое имя, либо утратил его из-за какого-то копииста, которому показалось, что подпись автора только загромождает картину? Весьма вероятно.

    Стандартные портоланы, или карты для отыскания гавани, изготовляли в основном картографы и навигаторы в Каталонии на северо-востоке Испании и в Италии. Некоторые внутренние данные, по всей видимости, свидетельствуют о том, что стандартная карта возникла в Генуе как компиляция небольших карт ограниченных участков побережья. Их составляли местные рыбаки и шкиперы мелких каботажных судов, постоянно ходившие вдоль одних и тех же знакомых мест. Эту карту почти всегда рисовали на пергаменте – либо на цельной шкуре, либо на отдельных кусках (листах), которые приклеивали к тонким доскам и объединяли в портоланный атлас. Исполняли ее всегда очень тщательно, линии проводили тонкие и четкие. Почти все сохранившиеся экземпляры раскрашены; при этом в выборе цветов существовали устоявшиеся традиции. В ход шли черная, красная, зеленая, синяя и желтая краски, а иногда еще золотая и серебряная фольга. Красное море почти всегда рисовали красновато-коричневым. Родос обычно закрашивали красной краской и отмечали белым крестиком. Географические названия подписывали черными буквами, но несколько произвольных названий могли быть красными. Красный цвет не означал при этом размеров города или его значения как торгового центра, скорее наличие безопасной гавани, где можно добыть воду и продовольствие.

    Хотя карты-портоланы были придуманы и создавались исключительно для моряков, на самых ранних из них нет розы ветров. В каталонском портоланном атласе, датированном 1375 г., имеется всего одна роза ветров, а портоланы Пинелли рисовались на готовой сетке румбовых линий, или локсодромов, образующих базовую сетку. На такой сетке удобно было работать копиисту, а навигатор мог направлять по ней свой корабль. Цвета здесь тоже были стандартизированы для удобства. Восемь главных ветров и румбовые линии проводили черным цветом; половинные ветра – зеленым, а четвертные – красным.

    На кожаную ленточку, напоминающую портновский сантиметр, небрежно наносили масштабные деления. Имея в виду ту тщательность, с которой рисовали саму карту, можно сделать вывод, что все без исключения, в том числе и сам рисовальщик, не слишком-то доверяли этому масштабу. Зато розы ветров и локсодромы всегда выводили ровно и чисто; на уцелевших до наших дней экземплярах они и сейчас остаются прямыми и ровными, несмотря на то что кожа за столько веков ссохлась.

    Острова и береговые скалы часто рисовали как бы в перспективе, сильно преувеличивая их размер, – видимо, для пущего эффекта. Мели обозначали так же, как на современных картах. Прибрежными деталями никогда не пренебрегали, зато внутренние особенности, такие как города, горные цепи и дороги, часто обозначали кое-как или игнорировали вовсе. Географические названия вдоль берегов обычно столь многочисленны, что их трудно разобрать. Язык карты – почти всегда латынь, хотя сохранилось и несколько экземпляров с каталонской легендой, а язык еще нескольких прослеживается до древних итальянских диалектов, бытовавших в прибрежных городах.

    Компасные розы, указывавшие как истинный, так и кажущийся север, появились на морских картах довольно поздно. Самый ранний известный компасный круг, где указано магнитное склонение компаса, изображен на карте «Введения в космографию» (Cosmographiae introductio) Апиана, отпечатанного в Ингольштадте в 1529 г. Если говорить о морских картах, то впервые склонение было показано в «Атласе Средиземного моря» (Caertboeck vande Midlandtsche Zee) Виллема Барентсзона (Баренца), изданном в Амстердаме в 1595 г.

    Наиболее полные портоланные атласы XIV и XV вв. включали в себя: 1) карту мира, обычно овальную; 2) морские карты местного характера, например карты отдельных бухт и коротких участков береговой линии; 3) отдельные карты Адриатики, Эгейского и иногда Каспийского морей; 4) карту Средиземноморья (стандартную). Часто в атласе содержались также наброски к лоциям, календари – как астрономические, так и астрологические – и иногда таблицы лунных циклов. Все эти сведения, наряду с медицинскими и астрологическими советами, входили в «Морской альманах» средневекового моряка. В 1436 г. Андреа Бьянко, командир венецианской галеры, составил портоланный атлас, в который наряду с традиционными таблицами включил указания по навигационному счислению пути – как при подъеме галсами против ветра, так и при движении по ветру. А в верхнем углу одной из его карт находится таблица разностей широт и отшествий (toleta de marteloio) и краткие указания (raxon de marteloio), как ею пользоваться.

    Одним из наиболее плодовитых картографов XVI в. был Баттиста Аньезе, работавший в 1536–1564 гг. Его имя известно нам только по его изделиям – морским картам и портоланным атласам с подписью и датой. Его роль в истории картографии долгое время вызывала ожесточенные споры. Тем не менее по мастерству исполнения и изысканности рисунка его карты не уступают лучшим образцам того времени. Известно около шестидесяти его атласов в среднем по десять карт в каждом, а всего он мог изготовить до ста атласов. Трудно представить себе, чтобы тяжеленным томом карт, нарисованных на самом дорогом пергаменте и раскрашенных прекрасными яркими красками, а также серебром и золотом, действительно пользовались в море. Такой поступок выглядел бы по меньшей мере экстравагантным. Более того, масштаб карт Аньезе настолько мелок, что ни по одной из них невозможно проложить курс. Но даже если бы масштаб не был таким мелким, а чудак-владелец действительно взял бы такую дорогую вещь с собой в море, проку от этих карт было бы немного. На самом деле это скорее сухопутные карты, нарисованные в манере морских карт-портоланов; на них, особенно на поздних, гораздо лучше изображена суша, чем море.

    Насколько мы можем судить, картографические работы Аньезе совершенно неоригинальны. Тем не менее его карты – не просто произведения искусства, они важны для нас как исторические документы, на которых отразилось немало новых открытий. Кроме того, Аньезе возродил традицию рисовать контуры земель поверх готовой сетки параллелей и меридианов. Он был изобретателен и предприимчив. Его ранние атласы, как большинство портоланов, посвящены Средиземному и Черному морям, но на более поздних картах можно увидеть многие открытия, сделанные испанцами и португальцами в Новом Свете и на азиатском Дальнем Востоке.

    Историки потратили много времени, пытаясь выяснить, откуда Аньезе брал информацию о новых открытиях. Сам Аньезе об этом не сообщает. Судя по всему, именно он первым показал на карте открытия Франсиско де Улоа 1539–1540 гг., а также открытия Маркоса де Низа в тех местах, где сейчас расположены Аризона и Нью-Мексико.

    В списке морских карт и картографов, работавших до 1500 г., огромное количество пробелов. На самом деле это просто «список уцелевших», из которого нельзя делать какие бы то ни было выводы. Однако, отчасти благодаря именно небольшому количеству дошедших до нас карт, мы можем, по крайней мере, догадываться о том, какими методами пользовались картографы в разные периоды времени, какого качества карты они составляли и сколько примерно важных материалов было утеряно. До 1500 г. отпечатано было всего несколько карт-портоланов. Самая ранняя из дошедших до нас – работа Альбина де Канепа, листовая карта, отпечатанная на пергаменте. Единственный известный экземпляр ее хранится в Миланской библиотеке. Первое время печатные карты не пользовались особенной популярностью, несмотря даже на то, что многие из них создавались на основе рукописных портоланов, а иногда просто копировались с них. Еще в 1612 г. один редактор писал: «Среди многих лоцманов существует мнение, что лучше пользоваться рукописными картами, чем теми, что отпечатаны; считается, что писаные карты гораздо лучше и совершеннее…» Даже через сто пятьдесят лет существовал еще спрос на экземпляры стандартной рукописной карты Средиземноморья, а издателям печатных карт все еще приходилось бороться за то, чтобы их изделия рассматривали как безопасные и надежные инструменты навигатора.


    С открытием Нового Света за Западным морем изготовление карт превратилось в прибыльный бизнес. До 1500 г. Колумб успел трижды сплавать туда; Кабот открыл североамериканский материк; Охеда, Ниньо и Герра, Пинсон и Диего де Лепе исследовали побережье Южной Америки. В этом году Пинсон, как говорят, видел мыс Святого Августина, а Кабраль высадился в Южной Америке. Богатств, которые потекли в Европу из Нового Света, было достаточно, чтобы сделать Новый Свет – не важно, считать ли его частью Азии или «Землей Святого Креста» (Terra Sanctae Crucis), – интересным для европейских монархов. Королева Изабелла считала эту часть света собственным частным владением. При ее дворе Америку официально называли Las Indias. По приказу испанского правительства в Севилье, Кадисе и Палосе были снаряжены экспедиции на запад; на запад вообще можно было отправляться только из одного из этих трех портов, и только с королевского позволения. Была организована школа для штурманов-басков с Бискайского залива, где обучали в первую очередь гидрографии и навигации.

    Декретом от 20 января 1503 г. была сформирована Палата по делам Индий (Casa de la Contratacion de las Indias). Палата играла роль одновременно торгового совета и гидрографического управления. Целью ее деятельности было регулирование торговых отношений с заморскими землями, особенно с Новым Светом. Заграничная торговля стала чуть ли не синонимом навигационного искусства, и потому палата получила право экзаменовать штурманов и капитанов и выдавать им лицензии, надзирать за картированием всех новых земель и устанавливать законы, регулирующие мореходство в великом Западном море. «Ее юрисдикция столь же широка, – писал Веития Линахе, – сколь бескрайна ее территория; ее власть настолько чрезвычайна, что она заняла место Совета и действует как таковой не только в отношении пошлин и военных дел, причем приказы поступают в нее непосредственно от короля; ее богатства таковы, что никто в Европе не может с ней сравниться; ее кредит столь высок, что ни одно частное лицо не может похвастать таким же; ее величие таково, что она ведает назначениями всех офицеров, включая адмиралов Королевского флота и гражданских магистратов; она выдает разрешения кораблям, плывущим в любой порт, и рассылает посыльные суда по своему усмотрению». Вот какой была Палата по делам Индий.

    Декрет от 8 августа 1508 г. объявил о создании отдельного географического и космографического департамента палаты – возможно, первого гидрографического учреждения в истории. Одной из главных его функций стала организация картирования Нового Света; следить за исполнением этой функции должен был специальный совет. Но, несмотря на все приказы и предосторожности, купцы, искатели приключений и джентльмены удачи со всего мира стремились в Новый Свет, не обращая внимания на права Испании и ее претензии на первенство в западном мире. Формировались торговые пути, которые были иногда лучше и рентабельнее, чем те, что прокладывали штурманы по приказу кастильского королевского дома. Если купцу не удавалось получить разрешение отплыть в Америку из испанского порта, он просто уводил свой корабль в какой-нибудь иностранный порт, снаряжал и выходил в море без лицензии – а куда, монарх той страны просто не знал, да и не интересовался. Что касается карт, то нелегальная торговля ими, без сомнения, процветала во всех крупных портах; причем торговали не стандартными устаревшими картами, а последними новинками, составленными в прошлом месяце приятелем приятеля, которые человек готов был продать (разумеется, исключительно приятелю) за определенную цену. Морские карты ушли в подполье.

    Чтобы поддерживать видимость контроля над картированием новых территорий, испанское правительство выпустило приказ составить эталонную карту (Padron Real). За ее составлением должна была следить хунта, или комиссия штурманов под руководством главного штурмана, которым в 1500 г. был Америго Веспуччи. Членами комиссии стали такие знаменитые навигаторы, как Хуан Диас де Солис и Винсенте Яньес Пинсон. Официально эталонная карта создавалась только для того, чтобы избежать путаницы и противоречий между картографами и дорогостоящих ошибок навигаторов, ходивших по Западному морю. Слишком уж много поступало ложных донесений и неверных данных, которые затем попадали на карты. Проверить истинность и точность сведений не представлялось возможным, поскольку значительная часть их поступала из сомнительных источников. Однако эти благородные объяснения мало кого обманули. По словам Веития Линахе, официальные карты, составленные палатой, хранились в сундуке с двумя замками и двумя ключами; один из ключей находился у главного штурмана, второй – у главного космографа. После того как Себастьян Кабот – один из многих иностранных экспертов, служивших испанскому правительству, – попытался продать секрет мифического пролива Англии и Венеции, а фавориты Карла V начали хвастаться тем, что знают более короткий путь к Молуккским островам, все стало ясно. Его величество издал приказ, запрещающий всем чужакам (то есть иностранцам) служить на испанских кораблях штурманами и помощниками штурмана.

    Тем временем работа над эталонной картой продвигалась вперед. Вероятно, это была крупномасштабная карта для стены старого дворца Алькасар в Севилье. Предполагалось, что она должна охватывать «все земли и острова Индий, до той поры обнаруженные и принадлежащие короне». Всем штурманам было предписано наносить на свои карты «любую землю, остров, залив, гавань и другие вещи, новые и достойные внимания». Сразу же после возвращения в Испанию штурман обязан был предъявить свою карту, должным образом оформленную, главному штурману. Ни один штурман не имел права пользоваться какими бы то ни было картами, кроме официальной правительственной, под угрозой штрафа в 50 дублонов. В 1527 г. эталонная карта Padron Real стала называться Padron General. Она была поручена заботам президента и судей Палаты по делам Индий; главный штурман и правительственные космографы палаты должны были проверять (редактировать) ее дважды в год. Однако были моменты, когда эту карту пересматривали дважды в месяц – после встречи главного штурмана с другими штурманами, картографами и космографами.

    Мало того что коммерческие издатели карт подвергались жесткому правительственному контролю, им еще приходилось сидеть тихо и наблюдать, как действует чудесная и удобная монополия на торговлю картами. Надзор за эталонной картой был доверен Хуану Веспуччи, племяннику Америго, и Хуану Диасу де Солису. Они же должны были контролировать продажу всех ее копий по установленной палатой цене. Во многих отношениях эта монополия была пагубной. Во-первых, некачественные копии и подделки всегда можно было купить – и дешево. Во-вторых, палата получала лишь небольшой процент поступавшей из Индий информации. Снаряженные на частные средства экспедиции, выходившие в море без лицензии, собирали огромное количество сведений о Новом Свете, но, естественно, не думали делиться ими с палатой. Никто в правительственных кругах не мог знать заранее, откуда отправится следующая экспедиция. Ходили дикие слухи о кораблях, груженных драгоценным железным или красильным деревом или индейцами для продажи в рабство, но при попытке что-либо выяснить правительственные чиновники натыкались на молчание. Третье зло проистекало непосредственно от монополии, которой пользовались главный штурман и его коллеги. «Вам следует знать, – писал Теодосио, – что все карты и морские инструменты должны быть проверены главным штурманом следующим образом:

    Если штурман или капитан намеревается предпринять путешествие в Индии, он должен показать свои принадлежности главному штурману, чтобы последний мог видеть, находятся ли они в исправном состоянии; под коими [принадлежностями] подразумеваются карта, компас, астролябия и описание маршрута. А поскольку главный штурман не только коллега картографа, но и большой его друг, то если карту или инструмент изготовил кто-то другой, главный штурман, видя, что это работа не его компаньона, объявляет их тут же непригодными к использованию и отказывает в выдаче сертификата на том основании, что эти принадлежности необходимо еще раз тщательно обследовать. После этого он долгое время держит карту и инструменты в своем доме и в конце концов не дает ни своего одобрения, ни разрешения пользоваться ими, как бы хороши они ни были. Причина в том, что он не хочет, чтобы кто-нибудь, кроме его компаньона, изготавливал вещи для моряков. А поскольку это известно, никто их и не хочет делать, как бы искусен он ни был, поскольку никто их не купит из страха навлечь на себя враждебное отношение главного штурмана и его компаньона. Я говорю это как непосредственный свидетель».

    Несмотря на угрозы и обещания, эта первая попытка создать крупномасштабную карту побережья и гаваней Нового Света блистательно провалилась. Но сам факт такой попытки и ее исход иллюстрируют общую тенденцию развития картографии и важность морских карт в мировых делах. Навигаторы неохотно доверяли бумаге свои открытия, а в результате хороших печатных карт всегда было мало. Часто между самим открытием и появлением на карте его результатов проходило значительное время – от двух до двадцати лет. В то же время издатели карт – как морских, так и сухопутных – часто были отрезаны от единственного надежного источника информации – участников экспедиций и авторов открытий, а также навигаторов, которые бывали в тех местах и видели все своими глазами.

    Пока Испания и Португалия были заняты богатствами Индий и спорами о правах и привилегиях в Новом Свете, голландские корабли спокойно курсировали между Лиссабоном и северными портами Европы и Британских островов, развозя сокровища Востока. Голландские шкиперы изучили побережье и гавани, преобладающие ветра и течения, рифы и мели Западной Европы так, как их никто и никогда не знал прежде. Карты и лоции были важными инструментами их ремесла, и закономерно, что именно голландцы издали первый систематизированный комплект карт, переплетенный в единый том. Этот атлас составил и опубликовал Лукас Вагенер из Энкхёйзена в Зюйдер-Зе и назывался он «Зеркалом мореплавания» (Spieghel der Zeevaerdt).

    На посту сборщика морских пошлин в родном порту Вагенер не покрыл себя славой. Более того, с этой должности его попросили. Он обратился к комиссарам Генеральных Штатов за займом в пять сотен гульденов на открытие издательского дела, но комиссары отказали ему, несмотря на поддержку всего населения города. Со временем ему все же удалось собрать необходимую сумму, и в 1584 г. вышел первый том «Зеркала» с «разрешением» или «привилегией» его величества и Совета Брабанта. Несмотря на неудачное начало, морской атлас Вагенера напечатал в Лейдене Кристоф Плантен, один из лучших печатников. В первом томе было двадцать три разворотных карты ин-фолио, которые выгравировал на меди Иоаннес Дутекюм (Ян Ван Дут) по оригинальным и исправленным чертежам Вагенера. Карты охватывали маршруты плавания вдоль западных берегов Европы от Зюйдер-Зе до Кадиса. И, кстати говоря, Плантен использовал для этих карт особо качественную бумагу, которую покупал первоначально для печати большого испанского сборника церковных песнопений. «Зеркало мореплавания» ожидал беспрецедентный и мгновенный успех. В ответ на популярность первого тома Вагенер выпустил второй; его тоже отпечатал Плантен. На этот раз том был посвящен Штатам Голландии, и объект посвящения спешно пожаловал автору пенсион в пятьсот фунтов. На следующий год вышло второе издание завершенной работы, и к этому моменту иностранные издатели тоже начали проявлять интерес. Чарлз Говард лорд Эффингем, лорд-адмирал Англии, привлек внимание Тайного совета ее величества к публикации Вагенера. Совет решил, что в такой вещи давно назрела необходимость. После рассмотрения и обсуждения всех факторов, имеющих к ней отношение, «значительные персоны сочли, что работа достойна быть переведенной и напечатанной на языке понятном всем нациям». Энтони Эшли получил заказ на перевод текста и географических названий на английский. «Зеркало мореплавателей, впервые изготовленное и изданное в разнообразных точных морских картах знаменитым навигатором Лукасом Вагенером из Энкхёйзена» было издановЛондоне в 1588 г. Карты этого атласа, полностью выгравированные заново, были среди первых гравюр по меди, изготовленных в Англии. Гравировали их, однако, иностранцы – Иодокус Хондиус, Иоханнес Рутлингер, Августин Ритер (который проиллюстрировал это издание рисунками испанской Армады) и Теодор де Бри, один из наиболее плодовитых и успешных европейских граверов.

    Заголовок английского издания теперь выглядел так: «Зеркало мореплавателей, в коем ясно можно видеть курсы, высоты, расстояния, глубины, промеры, приливы и отливы, подъемы дна, скалы, пески и мели с отметками о вхождении в бухты, гавани и порты большей части Европы…» Имя автора постепенно превратилось в синоним любого сборника морских карт, и в Англии слово «ваггонер» обозначало именно это. Во Франции такие сборники называли «шаретье».

    В картах Вагенера нет поразительных нововведений, за исключением, возможно, перспективных изображений заметных мысов, которые должны были помочь навигатору добраться до порта. В некоторых отношениях его карты не отвечали даже высокому стандарту качества, установленному итальянскими и каталонскими картографами столетием раньше. Но зато атлас Вагенера пришелся чрезвычайно ко времени. Он появился на рынке именно тогда, когда в нем нуждались и европейские державы, и королева Англии. В нем содержались не только рабочие карты, но и краткая лоция на территории, где шла постоянная острая борьба: все западное побережье Европы, Балтика, Северное море и Ла-Манш. Так что к тому времени, когда Лукас Вагенер получил издательскую лицензию от короля Филиппа II и от Штатов Голландии и Зеландии, а также подготовил к печати все листы атласа, рынок был готов. Следует отметить также, что «Зеркало» было практичным во всех значениях этого слова. Кроме карт и лоций, Вагенер снабдил читателей таблицей склонений Солнца на четыре года и каталогом голландских географических названий с испанскими, французскими и английскими эквивалентами. Именно в «Зеркале» была впервые напечатана лоция восточного побережья Швеции до Стокгольма.

    В 1592 г. Вагенер опубликовал второй морской атлас под названием «Сокровище мореплавания» (Thresoor der Zeevaerdt). Этот доработанный труд был заново отредактирован и опубликован в Лейдене зятем Плантена Франсуа Ван Рафелингиеном. У Вагенера к этому моменту уже была устоявшаяся репутация, поэтому и Генеральные Штаты, и Штаты Голландии не отказали ему в формальном признании и соответствующих денежных грантах за оказанные услуги «и услуги, которых от него ожидают в дальнейшем». В «Сокровище» лоции были значительно более детальными, чем в «Зеркале», особенно в отношении Северной Европы. В частности, там можно было найти подробнейшие описания Шетландских и Фарерских островов и северного побережья России вплоть до острова Вайгач и Новой Земли. Вдоль этого северного пути, говорит автор, можно было бы добраться до богатых земель Китая вчетверо быстрее, чем испанцы и португальцы, которым приходится огибать мыс Доброй Надежды.

    Еще сто лет после первой публикации «Зеркала мореплавания» по всей Европе выходили «ваггонеры» всех сортов и размеров. Собственное творение Вагенера выдержало множество изданий; кроме того, встречались и имитации его работ самого разного качества. Между 1608 и 1629 гг. вышло шесть изданий «Света мореплавания» (Licht der Zeevaerdt) Виллема Янсзона Блау, а между 1623 и 1658 гг. – двенадцать изданий его же «Зеркала моря» (Zeespiegel). Заголовок любого атласа был полон драматизма и обещал читателю не меньше чем любое современное средство от всех болезней. «Волшебная Морская Колонна» (The Fierie Sea-Columne) Якоба Колома; «Молния, или Морское Зеркало» (Lightning-Columne or sea-Mirrour) Питера Госа; «Ясная Северная звезда, или Морской атлас» (The Clear-Lighted North-Star or Sea Atlas) Иоханнеса Ван Лоона. Но, несмотря на сильную конкуренцию, в XVI, XVII и начале XVIII в. наибольшей популярностью пользовались «ваггонеры» первого автора, Вагенера. Ими пользовались все голландские, французские, английские, скандинавские и немецкие навигаторы, ходившие между Канарскими островами и Шпицбергеном. Во Франции, согласно приказу Ришелье, каждый штурман должен был «доказать свое знание морских инструментов и голландских книг-лоций».

    В ответ на монополию голландцев в отношении морских карт и атласов англичане опубликовали в 1715 г. атлас «Английский лоцман. Часть I. Описание морских берегов, полуостровов, мысов, заливов, дорог, гаваней, рек и портов, вместе с промерами песчаных отмелей, скал и прочих опасностей южной навигации вдоль берегов Англии, Шотландии, Ирландии, Голландии, Фландрии, Испании, Португалии к устью пролива, с берегами Берберии и дальше к Канарам, Мадейре, Кабо-Верде и островам Запада». Английские карты покрывали ту же территорию, что и голландские «ваггонеры», но выгравированы были хуже. Информация во многих случаях была взята из сомнительных источников. Тем не менее «Английский лоцман» стал сильной заявкой на часть издательского рынка морских карт. Правительство сделало ее еще сильнее, запретив дальнейший ввоз в Англию голландских карт и атласов. «Английский лоцман» вышел в четырех «книгах», причем четвертой было «Описание вест-индской навигации от Гудзонова залива до реки Амазонки».

    В начале XVII в. географические исследования и составление всевозможных карт приобрели всемирный размах. В частности, это было связано с созданием в Голландии, Англии, Франции, Дании, Шотландии, Испании, Австрии и Швеции ост-индских компаний. Эти компании, частично субсидировавшиеся монархами соответствующих стран, конкурировали в борьбе за немыслимые сокровища, и их общий вклад в картирование морей Земли больше, чем вклад любой специализированной организации в истории. Первыми в этой области отличились голландцы.

    Долгие годы внутренних политических раздоров в Нидерландах достигли своего пика в 1579 г., когда Северные и Южные Нидерланды разделились на Голландию и Бельгию. Через два года король Испании Филипп II аннексировал Португалию. Желая умиротворить дворянство (гидальгос) и заставить их примириться с судьбой, он допустил серьезный просчет. Он отказал голландцам в традиционной для них прибрежной европейской торговле и передал эксклюзивные права на морскую торговлю в этих водах португальцам. Голландцам грозило неминуемое разорение, но Филипп недооценил противника. Ни Филиппу, ни голландцам не пришло в голову, что это решение в пользу португальцев положит начало обширной и могущественной голландской империи.

    Голландские навигаторы, хорошо знающие воды Северного моря и Балтики, тщетно пытались пробиться на Дальний Восток северным путем, в обход испанских и португальских армад. В 1594 г. Виллем Баренц вышел из Амстердама с двумя кораблями на поиски северо-восточного прохода. Он провел две экспедиции и умер от лишений в третьей, но успеха не добился: проход найти не удалось. В отчаянии голландцы решили пробиться к островам Пряностей и Малайскому архипелагу вдоль побережья Африки в обход мыса Доброй Надежды. Первая экспедиция вышла в море 2 апреля 1595 г. под началом Корнелия Хаутмана. Лоцию для Хаутмана составил не кто иной, как Ян Хёйген ван Линсхотен, в тридцать два года успевший уже попутешествовать по всему миру. Через два года и четыре месяца его флотилия вернулась, побитая и потрепанная, зато с ценным грузом в трюмах. А в кармане Хаутмана лежал договор с яванским султаном Бантама. С этого момента события стали развиваться стремительно. Были организованы независимые компании «дальних морей», и уже за следующие пять лет шестьдесят или семьдесят вооруженных до зубов голландских судов успели совершить дальнее путешествие в Индостан и на Индийский архипелаг.

    Ситуация в восточных водах стремительно выходила из-под контроля, правительство было не в силах контролировать или защищать вооруженные торговые суда, ходившие под голландским флагом. Это было время хаоса и анархии, и правительству мало что перепадало. Чтобы прекратить драки между своими и организовать единый фронт против иностранных держав, Генеральные Штаты решили организовать единую Голландскую Ост-Индскую компанию. Эта организация, основанная в 1602 г., получила власть над всеми подданными Голландии на Дальнем Востоке. Она должна была регулировать торговлю и вести войну с Испанией и Португалией. По национальной подписке было собрано почти 6 500 000 флоринов долями по 3000 флоринов. По всем Объединенным Нидерландам из местных управлений был избран общий директорат из шестидесяти членов, что гарантировало центральному правительству значительную долю доходов.

    С момента основания и до роспуска в 1798 г. Голландская Ост-Индская компания обладала на Дальнем Востоке беспрецедентной властью. Ее штаб-квартира находилась в Батавии, на Яве, а главная колония – на мысе Доброй Надежды. Однако голландцы не были одни ни в Индийском океане, ни в Тихом, а как известно, уступчивости в открытом море ожидать не приходится. Королева Елизавета выпустила указ об основании Английской Ост-Индской компании 31 декабря 1600 г. (и цена на перец тут же резко подскочила), а кроме того, приходилось оглядываться на Испанию и Португалию, не говоря уже о более мелких хищниках, чьи вооруженные суда могли в любой момент показаться на горизонте.

    Главной угрозой голландскому владычеству в Индиях была могущественная Английская Ост-Индская компания, и в 1613 г. голландцы предложили англичанам обсудить отношения, пока не пролилось еще больше крови. Королевский военно-морской флот, как всегда уверенный в собственном превосходстве, отказался сотрудничать, и прошло шесть лет (1619), прежде чем был заключен «оборонительный договор». Этот договор, имевший целью предотвратить дальнейшие столкновения между голландскими и английскими купцами, если и не был самым несерьезным дружественным дипломатическим жестом в истории, то просуществовал наверняка меньше всех. После того как о договоре было широко объявлено по всему Дальнему Востоку, два флота медленно и осторожно приблизились друг к другу. Матросы стояли на реях, все суда расцветились праздничными флагами. Флоты обменялись салютами, после чего поспешно перезарядили пушки боевыми зарядами. В течение часа, пока договор подписывали и ставили на него печати, два флота мирно лежали в дрейфе. Сразу же после церемонии на судах подняли паруса, и противники поспешили разойтись в стороны и приготовиться к возобновлению враждебных действий. На этом договор и закончился.

    Острая и яростная борьба за ост-индскую торговлю постоянно требовала лучших судов и лучших моряков, чтобы водить эти суда. Нужны были и лучшие карты. Должность гидрографа или космографа при одной из ост-индских компаний была чрезвычайно важна и почетна. Государства-соперники не жалели средств, чтобы привлечь на службу самых лучших людей. В то же время торговые капитаны и штурманы, предвкушавшие обещанные щедрые вознаграждения, все смелее искали новые острова и короткие торговые пути, удобные гавани и тайные места, где можно запастись пресной водой. Дальний Восток был прочесан, изучен и нанесен на карты. Некоторые из тех «новых открытий» кажутся теперь относительно мелкими и несущественными, но этого ни в коем случае нельзя сказать о Новой Зеландии, которую обнаружил и исследовал Абель Тасман на «Хеемскирке» в 1642 г., или об австралийском континенте, который голландцы достаточно полно картировали между 1616 и 1665 гг.

    Пока земные моря не были тщательно исследованы и между морскими нациями не установилось еще некое подобие торгового баланса, изготовление и издание морских карт делилось на три общие группы. Первой и самой крупной из них была частная инициатива, представленная купеческим классом, – ост-индские компании, действовавшие с санкции своих правительств или без таковой. Их картографическую деятельность прекрасно иллюстрирует «Тайный атлас» Голландской Ост-Индской компании из венской коллекции принца Евгения Савойского. Этот замечательный комплект из 180 сухопутных и морских карт и видов был изготовлен исключительно для компании лучшими картографами Голландии. В коллекцию включена – и составляет самую важную ее часть – серия последовательных карт, которые вместе показывают проход через Индийский архипелаг, путь до Индии вдоль побережья Африки и дальше через Индийский океан, и лучший маршрут в Китай и Японию. Кроме того, в ней много отдельных карт более крупного масштаба, на которых детально изображены отдельные острова и атоллы, игравшие важную роль в постоянных морских столкновениях. Там можно найти Коломбо на Цейлоне, Бантам, Макассар, Атье и португальскую твердыню Гоа; Тернате и Макиан и стратегический форпост Маврикий. Голландские моряки, вооруженные такими чудесными средствами навигации и сознанием того, что человек на мостике знает, что делает и куда идет, могли с легким сердцем размахивать тесаками и с легким сердцем распевать традиционный утренний гимн «Здесь плывем мы с Богом Всевышним» (Hier zeilen wy met God verheven).

    Второй класс издательства карт финансировался государством. Эти карты сильно различались между собой по точности и количеству содержавшейся в них достоверной информации, и их ценность обычно прямо зависела от того, насколько заинтересовано правительство в деятельности купцов. Изготовленные по заказу или под контролем правительства морские карты, разумеется, не попадали к широкой публике, пока их информация не становилась известна всем или – как в случае с новыми островными владениями – пока там не были выстроены и снабжены гарнизонами укрепленные форты.

    Коммерческие картографы и издатели – ветвь книгоиздательского бизнеса – вынуждены были играть роль арьергарда. Им приходилось кормиться крохами информации (часто устаревшей), перепадавшими от крупных предприятий, и тем, что удавалось приобрести – честно или путем подкупа – или украсть. Вследствие этого такие издатели карт всегда отставали от времени и часто распространяли ложные слухи и неверные данные. Им редко удавалось выйти на рынок с чем-нибудь действительно новым. Если такое происходило, то за этим стоял обычно либо нечистый на руку правительственный чиновник, либо болтливый моряк, пристрастный к немалой дозе крепкого спиртного. Чтобы как-то компенсировать недостаток информации и не разориться, приходилось вовсю использовать таланты рисовальщиков, граверов и колористов. Такие карты, вне всякого сомнения, были красивы, мастерски выгравированы и украшены в лучших традициях. Фигурки кораблей и морских чудовищ, пальмы и геральдические эмблемы должны были привлечь внимание покупателя и заставить его радоваться покупке, по крайней мере до прихода домой. Но ни фантазия, ни искусство художника не могли надолго скрыть тот факт, что коммерческие картографы не владели информацией и вследствие этого никак не могли самостоятельно изготовить карту способную принести навигатору хоть какую-нибудь пользу.

    В XVIII в. стало очевидно, что частным предприятиям и правительству выгодно будет объединить усилия по производству карт. Большая часть «тайн моря» уже перестала быть тайной, и все же множество судов и ценных грузов пропадало в пучине из-за неадекватной или противоречивой информации. В Англии до выпуска адмиралтейских карт капитанам предписывалось «иметь такие карты и инструменты, какие они считают необходимыми для безопасной навигации судна». Детали и выбор карт при этом оставлялись на усмотрение капитана. Реальный прогресс наметился только после того, как Ост-Индская компания взяла под свой патронаж Британский военно-морской и торговый флот. Под руководством гидрографа компании Александера Далримпла началась работа по улучшению морских карт. В 1795 г. он был назначен официальным гидрографом адмиралтейства – первым из длинной плеяды способных морских географов. В 1815 г. после окончания Наполеоновских войн адмиралтейство взяло на себя работы по съемке и картированию важных побережий мира – вне зависимости от того, британские это были владения или нет. К этому моменту большинство стран мира было готово к международному сотрудничеству в этой области.

    Глава VI
    Картоиздательское дело

    Между 1440 и 1500 гг. произошло три важнейших события современной истории. Европейская цивилизация освоила печатание книг при помощи подвижных шрифтов; посредством печатного процесса была размножена «География» Птолемея; Христофор Колумб открыл Новый Свет.

    В 1440 г. или около того, когда португальские моряки под руководством Энрике Мореплавателя пытались пробиться вдоль африканского побережья на юг за мыс Бохадор, один молодой немец в Страсбурге прилаживал последние детали к изобретенной им машине. Потенциально она могла оказаться значительно более ценной, чем черные рабы или золотой песок. Иоганн Гутенберг был человеком скрытным и никому не раскрывал своих намерений, однако в один прекрасный момент у него, как у многих других гениев в разное время, возникла нужда занять денег; и вскоре в городе стало известно о том, что этот незаметный молодой человек, оказывается, вырезает из дерева отдельные буквы алфавита. Он складывает их в слова и предложения, а потом одним движением «печатает» целую страницу текста – печатает точно так же, как можно отпечатать гравюру, – и делает это гораздо быстрее, чем может написать от руки любой смертный писец. Новость эта вызвала громкие протесты ремесленных гильдий, членство в которых призвано было охранять от посторонних секреты мастерства и монополию на производство тех или иных вещей. Нехорошо, говорили они, печатать слова при помощи машины. Это оставит людей без работы; писцам, рисовальщикам и ювелирам, которые зарабатывали на жизнь тем, что переписывали и украшали рукописные книги, придется голодать. А если печатный пресс начнут использовать в своих целях недобросовестные и мятежные авторы, то вообще может оказаться, что это дьявольский инструмент.

    Один клин глобуса, растянутый и спроектированный так, как предложил Герард Меркатор


    Титульная страница первого морского атласа «Зеркало мореплавания»


    Несмотря на поднявшийся шум, Гутенберг продолжал заниматься своим делом и в конце концов изготовил достаточно «шрифтов», чтобы начать небольшое дело. Первые его заказы были достаточно скромными – такими, например, как листовой календарь (на 1448 г.) или элементарный школьный учебник (Donatus). Возможно, у него были и более ранние работы, но они до нас не дошли. Далее последовал пропагандистский памфлет с предупреждением всему христианскому миру о неминуемой опасности, грозящей стратегическому острову Кипр со стороны мусульман. Однако заказом, который способствовал коммерческому успеху печатного пресса – если не самого Гутенберга, – стала обычная квитанция, которую выдавала церковь в ответ на денежные пожертвования, полученные в европейских приходах. Переписывать длинные квитанции от руки, следуя раз и навсегда установленной форме, было делом медленным, а потому дорогим. На это приходилось тратить значительную часть пожертвований, и любая машина, способная размножать идентичные квитанции тысячами, была поистине бесценным изобретением. Так думал Иоганн Фуст, ювелир из Майнца, который дважды одалживал Гутенбергу деньги под шесть процентов. Печатание и продажа книг – даже толстых многостраничных книг, таких как Библия, – казались Фусту надежным вложением денег.

    Первая, или «гутенберговская», Библия, отпечатанная Гутенбергом, стала собственностью Фуста еще до того, как пошла в переплет, вероятно, в счет неоплаченных долгов. А вместе с непереплетенными листами к Фусту перешел и Петер Шёффер, работавший с Гутенбергом. Шёффер был способным ремесленником и вскоре придумал способ изготовления металлических шрифтов. Он вырезал сначала шаблон, или матрицу, буквы, а затем отливал их каждую по отдельности. Благодаря своей изобретательности Шёффер сделался партнером печатного дома Фуста и получил руку единственной дочери хозяина, Христины. В действиях Фуста и Шёффера не было ничего тайного или даже скрытного. Они подписывали и датировали свои публикации и не упускали случая произнести перед клиентами хвалебную речь о чудесном искусстве книгопечатания и о городе Майнце, где, как они утверждали, это искусство зародилось.

    Успех пришел к печатному прессу и к печатным книгам не сразу. С одной стороны, читающая публика Европы была ограничена почти исключительно служителями церкви и закона и горсточкой интеллектуалов. При этом даже в церкви долгое время бытовали сомнения, можно ли вносить печатную книгу в святилище. Таких книг раньше не было, о них ничего не говорилось в Священном Писании, а потому к ним следовало отнестись с подозрением, даже если в них содержались только правильные и священные слова. Но как только опасения улеглись, главными заказчиками молодой издательской отрасли стали именно церкви, монастырские библиотеки и приходские священники. К 1480 г. печатными прессами могли похвалиться 111 европейских городов. 22 из них находились на территории Германии (из них 4 в Майнце), 49 – в Италии, по 8 – во Франции и Голландии, по 5 – в Бельгии и Австро-Венгрии, 6 – в Испании, по 4 – в Англии и Швейцарии.

    Человечество начинало проявлять первые признаки ненасытной жажды знаний. К 1500 г. более 238 городов в Европе и Англии имели один или несколько печатных прессов, а значит и печатников-издателей, которые печатали и переплетали книгу и ставили в ней место и дату публикации. Люди заинтересовались чтением, и уже нетрудно было поверить, что когда-нибудь книгу можно будет увидеть не только в церкви, монастыре или школе. Список опубликованных авторов быстро расширялся, и вслед за священной литературой и учебниками из печати начали появляться исторические и биографические книги, медицинские и юридические тома и многочисленные произведения классической греческой и латинской литературы. Цицерон и Цезарь, Аристотель и Плутарх, Катон и Иосиф Флавий – всех их активно возвращали к жизни, публиковали и, вероятно, читали. Легкое чтиво той эпохи составляли басни Эзопа, выдумки Плиния и Солина, непристойные истории Джованни Боккаччо, а также чудесные сборники, способные удовлетворить любые запросы: «Хроники Англии» и «Нюрнбергская хроника».

    Книгоиздатели быстро изучили предпочтения, слабости и желания читающей публики. Они обнаружили, например, что читатели любят привлекательные внешне книги, аккуратно отпечатанные на хорошей бумаге; что выгодно подражать красивым книгам, которые переписчики и художники-миниатюристы изготавливали прежде для церкви и богатых. Вошла в моду цветная печать, обычно красной и синей краской. Фуст и Шёффер первыми, и небезуспешно, начали печатать в цвете; другие печатники последовали их примеру. Издатели поняли, что читателям нравятся чисто вырезанные буквы и шрифты, напоминающие принятую в данной местности манеру письма. Еще они обнаружили, что читатели любой профессии и достатка питают слабость к картинкам – причем к любым, не важно, хороши они, плохи или так себе.

    Иллюстраторы и граверы по дереву и металлу начали применять печатный пресс задолго до того, как Гутенберг и другие печатники вырезали свои первые подвижные шрифты. В Европе первый пресс начал работать в 1406 г. Первые деревянные клише, как и первые деревянные буквы, были по большей части довольно грубыми, а изображения, с которыми они работали, ограничивались религиозными сценами и персонажами. Однако на ярмарках, рынках и в других многолюдных местах всегда был спрос на лубочные картинки, и конкуренция вынуждала граверов все лучше вырезать изображения на деревянных досках и переносить их с помощью чернил на бумажный лист.

    Линейное гравирование по камню и металлу – очень древнее искусство – изобрели в Европе не иллюстраторы книг, а ювелиры, украшавшие резьбой золотые и серебряные изделия. Оттиски с металлических листов в Италии стали делать потому, что мастеру часто хотелось сохранить для себя свои же изысканные узоры. Для этого вырезанные углубления в сосуде или украшении заполняли вязкой черной краской, а затем прижимали к ним лист влажной бумаги. На белой бумаге появлялся черный рисунок. Переход от этой техники к гравированию изображений был достаточно естественным, и примерно с 1450 г., а то и раньше, половина ювелиров и художников по металлу Центральной Германии и Верхней и Нижней Рейнской земли занимались гравировкой по меди; оттиски с картинками на религиозные темы хорошо продавались на ярмарках. К моменту появления в Европе первых печатных книг техника изготовления иллюстраций к ним была уже освоена. Книги можно было украшать хоть картинками, хоть картами. Какие же карты имелись на тот момент в наличии?

    Во второй половине XV в. начался процесс возрождения научной мысли, который безусловно стимулировали путешествия и исследования новых земель. Человек вновь начал изучать мир, в котором живет, и мечтать о неизвестных землях за порогом родного дома. Ему уже не хотелось провести всю жизнь в его стенах. Его интересовали описания далеких земель, обитаемый мир за горизонтом, строение Вселенной; хотелось узнать, какая сила движет миром. Но кто мог удовлетворить его любопытство?

    Плиний и Солин, как прежде – уже на протяжении тысячи с лишним лет, – могли рассказать интересную историю. «Естественная история» и «Полиистория» были очень популярны среди издательской братии, как и элементарные трактаты Помпония Мелы и Сакро Боско. Однако этих древних текстов с диаграммами Вселенной и небесных тел, с чудовищами и астрологией было уже недостаточно. Они развлекали читателя, но оставляли слишком многое не объясненным. То ли дело «Альмагест» и «География» Клавдия Птолемея!

    До 1500 г. – в течение первых шестидесяти лет книгопечатания, когда бумага и пергамент были дороги, а покупателей мало, – вышло не меньше семи полноформатных изданий «Географии» Птолемея, причем это были издания с дорогостоящими иллюстрациями и цветными буквицами, а в большинстве случаев еще и с картами. Вплоть до 1570 г., когда вышел в свет атлас Ортелия «Зрелище мира земного» (Theatrum Orbis Terrarum), большую часть заметных картографических публикаций составляли все новые и новые издания Птолемеевой «Географии». Некоторые из них представляли собой полные копии текста и карт, издатели других брали текст Птолемея за основу и создавали собственное описание мира. Короче говоря, «География» стала канонической работой по картографии на весь период Великих географических открытий и прототипом почти всех географических атласов с момента изобретения книгопечатания и до появления современной картографии. Конечно, выходили и другие атласы, дополненные новейшими географическими данными; выходили «новые» карты с результатами последних экспедиций… но при этом где-то на заднем плане всегда чувствовалось присутствие Птолемея; он был надежным якорем и неприступной крепостью, на которые издатель мог положиться в случае нужды. Представляя публике новый атлас, всегда полезно было упомянуть на титульной странице, что работа сделана «по оригинальным картам Клавдия Птолемея» или хотя бы «в манере Птолемея». Само имя Птолемея добавляло атласу респектабельности и достоверности. Интересно отметить, что даже после того, как текст и карты «Географии» вышли из моды и устарели, в XVI и XVII вв. их продолжали печатать со всеми ошибками в качестве предисловия к теориям, которые противоречили всем Птолемеевым принципам. Неясно, делалось ли это из слепого почтения, по небрежности редакторов или кто-то придумал именно так вводить новые идеи в скептически настроенный мир; вероятно, всего понемножку. Еще более загадочным выглядит тот факт, что даже в середине XVI в., много позже плаваний Диаша и Васко да Гамы, наглядно доказавших, что Индийский океан, в отличие от Каспия, не является внутренним морем, старую Птолемееву карту продолжали печатать и публиковать. Часто ее помещали бок о бок с другими картами, на которых можно было увидеть новейшие географические открытия.

    Для истории картографии жизнь реального человека по имени Птолемей не так важна, как жизнь и развитие написанного им текста и карт, ибо они представляют собой зародыш, из которого возникла современная картография. Возможно, Марин из Тира как человек был лучше Птолемея; возможно, именно его вклад в картографию был самым важным; мы не знаем этого и, вероятно, никогда не узнаем. Возможно, именно Марин разработал форму и содержание систематического изображения мира – атласа, – но у нас нет доказательств ни за, ни против этого утверждения. Текст и карты Птолемея уцелели и были опубликованы – и это факт, который оказал серьезное влияние на историю науки.

    «География», или «Космография», как ее иногда произвольно называли, была впервые напечатана в 1472 г., а самый ранний известный рукописный экземпляр текста и карт относится к XII или XIII в. С какими же источниками работали издатели? Были ли позднейшие рукописные копии похожи на оригинал, который появился около 150 г.? По каким данным можно судить об этом? В темные века труд Птолемея был похоронен не полностью. Существует по крайней мере одно свидетельство, что именно Птолемей был главным источником информации для книги «О нищете мира» (De miseria mundi) Павла Орозия (ок. 415). И Птолемея, и Марина упоминают арабские географы между VIII и XV вв., притом что никого другого из греческих или римских географов арабы не упоминают.

    Что же касается вопроса о том, похожи ли карты из дошедших до нас манускриптов на оригиналы Птолемея, то лучшее свидетельство тому – то, чего нет. После тысячи лет бесконечного копирования ни в тексте, ни на картах нет абсолютно никаких следов ни языческого, ни христианского влияния. В лучших рукописных экземплярах и в лучших печатных изданиях нет мифических вставок, а на картах – фантастических и аллегорических фигурок, столь характерных для картографии Средневековья. Исходя из этих отрицаний, нам остается предположить, что работа Птолемея не только пережила темные века, но что между 200 и 1200 гг. ее тоже многократно копировали. В результате к печатникам 1472 г. она попала примерно в том же виде, в каком была написана, – за одним-двумя исключениями.

    Первоначально «География» была написана по-гречески, а в начале XV в. в Западной Европе почти не изучали греческого, даже среди людей образованных этот язык мало кто знал. На латынь труд Птолемея начал переводить Эмануэль Хризолорас – византийский ученый, осевший в Италии и преподававший греческий язык, – а закончил один из его учеников, Якоб Ангел. Похоже, что именно он изменил название с «Географии» на «Космографию». Вероятно, все ранние латинские тексты «Географии» пошли от версии Ангела. Перевод был закончен около 1410 г. (он посвящен Александру V, который был папой в 1409–1410 гг.). Кроме того, Ангел составил латинские заголовки и легенды для карт.

    Одно из рукописных изданий «Географии», основанное на латинском переводе Ангела, отредактировал еще один ученый XV в. – Доннус Николаус Германус, или Николай Германец, монах-бенедиктинец из Райхенбаха. Он сделал для карт Птолемея то, что Ангел сделал для его текста. Сам он был пылким почитателем александрийского географа и подошел к этой задаче с великой скромностью и многословными извинениями в адрес автора и своего покровителя папы Павла II. Он отважился доработать карты и перерисовал их заново в той сложной сферической проекции, которую сам Птолемей сначала рекомендовал, а затем оставил.

    Понимая, писал Доннус, что Птолемей Географ изобразил Землю с величайшим возможным искусством, было бы глупо пытаться выполнить эту задачу заново. Любого человека, который взялся бы за это дело, следовало справедливо обвинить в невежестве или опрометчивости, ибо Птолемей «первым, считая даже и тех превосходных географов, что работали до него, понял, каким способом можно представить множество мест всей Земли на одном рисунке». Доннус не утверждал, что обнаружил на Птолемеевых картах вещи, которые следует исправить или улучшить. Но он заверял своих читателей, что если кто-то из них, знакомый с картами, возьмет на себя труд сесть и не спеша сравнить карты Птолемея с теми, которые подготовил он, Доннус, то он наверняка найдет в последних неоспоримые достоинства, хотя эти карты будут немного отличаться от рисунков Птолемея.

    Доннус читал текст Птолемея очень тщательно. Добравшись до главы 24-й первой книги, где Птолемей предлагал всем картографам, не слишком ленивым и обладавшим достаточными знаниями, рисовать карты в его сферической проекции, он принял вызов и начал раздумывать, «каким способом мы сами могли бы добыть некоторую славу». Он пришел к выводу, что лучший способ сделать это – перерисовать заново карты Птолемея, не меняя в них ничего, кроме проекции. Однако ни в одном варианте текста – ни в греческом, ни в латинском – не нашел он хороших описаний различных регионов, «сколько и какого рода люди живут там, какие села, города, реки, гавани, озера и горы, или под какой областью небес они лежат, или в каком направлении их искать». Копиисты, по-видимому, упустили множество мелких деталей, которые Доннус, согласно его собственным утверждениям, обнаружил в трудах Птолемея, например описание границ между провинциями и странами. Доннус уменьшил размер картинки – то есть карты мира, «каковая прежде была слишком большой и превосходила обычный размер книг», – до величины, которая должна была сделать ее изучение более удобным. Во всех остальных отношениях он оставил карты в прежнем виде.

    Доннус изготовил множество карт, и перерисованные им в проекции Птолемея—Доннуса карты послужили образцом для печатных изданий атласа. В большинстве изданий сферическую проекцию трудно заметить с первого взгляда, поскольку на карте не прорисованы параллели и меридианы; они только размечены штрихами на полях. Границы самих карт, за исключением карты мира, обычно не искривляли, и карты представляли собой равнобедренные трапеции. Если не говорить о модификации проекции, карты Птолемея при переносе с разрисованного вручную пергамента на деревянное клише или медную форму практически не изменились. Все изменения были связаны исключительно с необходимостью отразить на черно-белой гравюре цветовые оттенки и обозначения оригинальной карты так, чтобы картина осталась понятной. Работа над картами многому научила граверов!

    Особняком среди множества изданий стоит итальянский стихотворный перевод текста (terza rima), сделанный Франческо Берлиньери и опубликованный во Флоренции около 1478 г. Книга не датирована, но, по всей видимости, это одно из самых ранних печатных изданий «Географии». Нельзя сказать, что это самое значительное переложение текста, хотя по его следам было сделано еще несколько стихотворных переводов. Зато о картах известно, что они впервые напечатаны с медных форм, а проекция – чуть ли не единственная – точно соответствует проекции с равноудаленными параллелями и меридианами, которую использовал Птолемей. Кроме того, в этом издании каталог географических названий с широтами и долготами был упорядочен по алфавиту, а не географически, как в оригинале.

    Пока европейские печатники и издатели пытались решить проблему издания книг, содержащих одновременно текст и карты, без лишних сложностей и потери качества, другие люди смотрели уже за пределы Птолемеева обитаемого мира. В 1482 г. была опубликована карта с Гренландией. В 1485 г. появилось описание странствий Марко Поло на латыни; эту книгу внимательно, с пометками, читал Христофор Колумб. В 1491 г. этот самый Христофор Колумб, картограф и торговец картами, сумел добраться до короля и на основании данных, содержащихся на картах Птолемея, глобусе Мартина Бехайма и карте мира Паоло Тосканелли, уговорил их величеств Фердинанда и Изабеллу Испанских организовать совершенно фантастическую экспедицию. Через девять лет и три долгих плавания Хуан де ла Коса нарисовал для всеобщего обозрения на бычьей шкуре огромную карту мира, которая отразила новые открытия за Западным морем. Колумб вынудил ла Косу, как и других членов своего экипажа, подписать бумагу, в которой утверждалось, что Куба – не остров, а часть азиатского материка. Является ли громадная земля, открытая Колумбом и изображенная ла Косой, на самом деле Азией или Новым Светом, должны были показать дальнейшие исследования.

    Карта мира, нарисованная Хуаном де ла Косой, стала первой в длинной серии публикаций, подводивших итог последним открытиям в Западном море. Начиная с 1500 г. каждый год появлялась по крайней мере одна новая карта – сухопутная или морская. Некоторые из них никогда не печатались, другие гравировались по дереву или меди. Несколько подобных карт было напечатано по отдельности, но гораздо чаще их переплетали в один том с каким-нибудь трактатом по космографии или описанием исследовательской экспедиции. Географическая информация перестала быть достоянием небольшой группы людей. Путешествия и исследования, даже за Западным морем, стали более или менее обычным делом. Многие путешественники описывали увиденное. В основном авторы таких описаний хотели только произвести впечатление или заработать денег, но некоторые из них, следуя королевскому приказу, «соблазняли» Новым Светом потенциальных колонистов из Старого. Это была величайшая афера с недвижимостью всех времен.

    С самого начала издание карт ставило перед печатником определенные объективные проблемы, над решением которых бились все издатели во все времена и которые так и не были полностью решены. Во-первых, проблема размера. Насколько большой должна быть карта? Чем больше, тем лучше, как указывал Птолемей и как на собственном опыте убедились позднейшие картографы. Чем больше карта, тем больше на ней можно показать деталей, тем больше можно напечатать читаемых названий и легенд. На очень маленькой карте – особенно если это карта большой территории – не только контуры, но и практически все детали, включая легенду, либо совершенно теряются, либо становятся настолько мелкими, что теряют всякий практический смысл. Но и у слишком большой карты есть свои недостатки. Пользоваться ими неудобно, а печатать их дорого. Изобретательный Ричард Хаклюйт придумал, как ему казалось, удачную систему скатывания и раскатывания больших карт, но даже с такой системой, указывал он, «большинство жилых домов недостаточно просторны и светлы, чтобы держать большую карту полностью развернутой». Кроме того, все издатели быстро поняли, что высокая стоимость меди, время и расходы, связанные с гравированием и печатью, тоже ограничивают размеры карт – это верно и до сих пор. Однако в самом начале XVI в. было все же напечатано несколько крупномасштабных карт. Одну из них составил и изготовил в 1507 г. Мартин Вальдземюллер. Эта карта была первой, где появилось название Америка. До 1900 г., когда был обнаружен единственный сохранившийся экземпляр этой карты – одной из важнейших в истории, – о ней было известно только со слов автора.

    Вальдземюллер родился, вероятно, в Радольфсзелле на озере Констанц и учился в университете Фрайберга. Позже он стал священником в епархии Констанцы и в конце концов был назначен каноником церкви Сен-Дье в Вогезских горах. Он обладал широкими интересами и кругом ученых друзей; Сен-Дье вообще был необычным городком. Небольшая группа его жителей, включая Вальдземюллера, образовала своего рода литературный салон, направленный на изучение философии, космографии и картографии, так называемую вогезскую гимназию. Покровителем группы был каноник Вальтер Лудд, секретарь герцога Лотарингского. Лудд установил в Сен-Дье печатный пресс – специально для того, чтобы публиковать собственные творения, а заодно и труды других членов гимназии. Непосредственно печатью занимались Мартин Вальдземюллер и Филезий Рингманн.

    Рингманн и Вальдземюллер готовили издание Птолемеевой «Географии», а потому проводили много времени в библиотеках Страсбурга и Базеля в поисках и сравнении различных манускриптов и карт. Однако они не могли обойти вниманием новые открытия испанцев и португальцев. Вальдземюллера очень заинтересовала драматическая фигура Америго Веспуччи. В итоге Птолемей был отодвинут в сторону, и вместо его «Географии» была написана и издана небольшая книжечка «Введение в космографию» (Cosmographiae Introductio) в четырех частях. В первой Вальдземюллер кратко и в лучших традициях излагал принципы космографии, разбирал геометрические теоремы, давал определения сфер, окружностей, осей и климатов. В работе рассказано о частях Земли, главных ветрах, морях и островах и о различных расстояниях между пунктами. Кроме рутинных фактов, он включил в текст собственное предложение, и это была свежая идея. Рассказывая о новых территориях, описанных Веспуччи в его Quatour Navigationes как четвертая часть света (quarta orbis pars), Вальдземюллер предложил назвать их Америкой в честь (мнимого) первооткрывателя. Более того, он поступил в соответствии с собственным предложением и напечатал название Америка на двух картах, которые прилагались к «Введению в космографию».

    Вальдземюллер составил большую карту «Описание на плоскости космографии мира» (Universalis Cosmographiae Descriptio in Plano). Эта карта должна была составить третью часть «Космографии», но вряд ли ее экземпляры переплетали вместе с остальной книгой. Карту печатали с двенадцати деревянных клише на плотной бумаге, и каждый лист был размером 18 на 24,5 дюйма. Склеенные вместе, они образовали бы карту площадью около 36 квадратных футов. В этом заключалась еще одна проблема картоиздателей. Текст, который печатался ин-октаво, должен был объяснять, кроме всего прочего, крупномасштабную карту. Чтобы переплести все вместе, пришлось бы сложить каждый лист карты вдвое, скорее даже вчетверо. Том получился бы громоздкий, а листы карты быстро протерлись бы на сгибах. Но если книгу переплести отдельно от карты, то последняя лишена будет защиты твердой обложки, и в конце концов текст и карта неизбежно разделятся, а то и потеряются.

    Маленькая книжица и большая карта приобрели популярность. В первый же год (1507) вышли два издания – в апреле и в августе. В 1508 г. Вальдземюллер писал своему компаньону Рингманну, что книга широко разошлась, а позже утверждал, что была продана 1000 экземпляров. И текст, и карту многократно переиздавали и «адаптировали», и каждое издание лишний раз подтверждало, что Новый Свет следует называть Америкой. Сила печатного слова такова, что к тому моменту, когда Вальдземюллер понял, что честь была оказана не тому человеку и что Америго Веспуччи не открывал Америки, делать что-либо по этому поводу было уже поздно. Он убрал название Америка со своих позднейших карт, но не предложил ничего взамен. Название прижилось, и в 1538 г. Герард Меркатор поставил в этом деле точку, поместив его на своей крупномасштабной карте мира. Он сделал еще шаг и, в соответствии с последними открытиями и собственными представлениями, разделил Новый Свет на Северную Америку (Americae pars septentrionalis) и Южную Америку (Americae pars meridionalis). Так они и называются до сего дня.

    Около 1500 г. книгоиздатели начали при печати иллюстраций, титульных страниц и карт переходить с деревянных клише на медные печатные формы. При этом центр производства карт автоматически переместился в Нидерланды, где на тот момент были лучшие в мире граверы по меди. Особенно это относилось к Антверпену – крупному торговому центру. Тамошние мастера тысячами печатали гравюры со сценами религиозного содержания, иллюстрировавшие Библию и жития святых. Этими гравюрами торговали на местных рынках и их же отправляли миссионерам-иезуитам в Южную Америку. Среди мастеров-печатников возникла специализация. Одни разрабатывали титульные страницы и декоративные рамки для книг, другие гравировали изысканные орнаменты для художников и архитекторов, третьи работали над сухопутными и морскими картами; некоторые бросали ремесло и начинали заниматься торговлей и распространением печатных изданий. В крупных нидерландских городах граверы были хорошо организованы и объединены в гильдию Святого Луки. Все они великолепно владели ремеслом и стремились делать качественные вещи. Возникали семейные династии, где старшие учили младших; отцы и сыновья, дядья и кузены, братья и родственники по браку овладевали одними и теми же технологиями и – слишком часто – повторяли одни и те же сюжеты. Члены гильдии вместе участвовали в религиозных обрядах и праздниках и вносили деньги в общий фонд; мастера определяли часы работы, условия приема в гильдию новых членов и правила ученичества, а старосты строго следили за качеством производимых вещей.

    Этот период истории картографии – период лидерства Нидерландов – отмечен деятельностью двух из самых значительных ее действующих лиц. Один из них – Герард Меркатор, картограф, гравер и ученый; второй – Абрахам Ортелий, издатель и торговец картами. Технически они были конкурентами, на самом деле – коллегами. Вместе они вписали в историю важную главу, причем каждый внес свой особый вклад, в соответствии с профессией и склонностями. Ортелий жил и работал в Антверпене, Меркатор – в Дуйсбурге, в 60 милях от столицы.

    Имя Меркатора стало нарицательным и вошло в название морской картографической проекции; в результате остальные его немалые достижения оказались почти забытыми. А ведь в течение пятидесяти семи лет он был первым картографом Европы. Он сделал, возможно, больше, чем кто-либо, для того чтобы производство карт из низкого ремесла превратилось в точную науку. Меркатор нарисовал и выгравировал свою первую карту в 1537 г., через три года после того, как открыл в Лувене собственную мастерскую. Это была небольшая карта Палестины «Описание Святой земли» (Terrae Sanctae descriptio). Меркатор издал ее, как и вообще большинство своих карт, отдельно. До нас дошел всего один экземпляр этой карты. После этого Меркатор получил заказ от группы влиятельных купцов на изготовление точной карты Фландрии. Он выполнил заказ – не только провел съемку и нивелирование, но и нарисовал и выгравировал карту. После трех лет тяжелого труда в 1540 г. в Лувене была опубликована готовая карта «Точнейшее описание Фландрии» (Exactissima Flandriae descriptio). Как следует из названия, это было не художественное изображение страны, а результат точной съемки, построенный в определенном масштабе. Карта оказалась настолько лучше всех предыдущих, что привлекла к себе широкое внимание и принесла автору новые заказы. Через кардинала Гранвиля, премьер-министра Карла V, Меркатор получил заказ на изготовление глобуса Земли для его величества. Он закончил глобус в 1541 г. и посвятил свою работу Гранвилю. При доставке глобуса заказчику Меркатор прихватил с собой небольшой трактат Libellus de usi globi, посвященный его использованию. Император был так доволен работой Меркатора, что поручил ему изготовить комплект топографических инструментов, которые он мог бы брать с собой в военные походы; в комплект входили небольшой квадрант, астрономическое кольцо, солнечные часы (вероятно, карманные) и различные чертежные инструменты вроде циркулей, линеек и компаса.

    В 1538 г. Меркатор изготовил карту мира из двух полушарий в необычной двойной сердцевидной проекции, в которой прежде работали Оронс Фине и Бернард Сильванус. Два уцелевших экземпляра этой карты были обнаружены в 1878 г. Именно на ней появились впервые названия Северная Америка и Южная Америка. Вопреки общепринятому мнению, Меркатор не верил, что Азия и Северная Америка где-то соединяются. Он придерживался другой, более передовой теории о том, что их разделяет океан и что существует северо-западный проход в Азию вдоль крайнего севера Северной Америки. Его мнение, отраженное на карте мира, подхватили и другие картографы, многие из которых копировали карты Меркатора. Эта теория будила воображение и вызывала, должно быть, серьезные раздумья у таких мореплавателей, как Дрейк, Фробишер, Дэвис и др.

    Кристоф Плантен из Антверпена, издатель атласов и книг


    Балтазар Морет, внук и преемник Плантена


    фото

    Карта Меркатора, 1538 г. На ней впервые обозначены Северная Америка и Южная Америка


    фото

    Демаркационная линия на карте Нового Света, 1622 г.


    Карьера Меркатора чуть было не закончилась внезапно в 1544 г., когда регентша Мария, вдовствующая королева Венгрии, заключила его в тюрьму как еретика. Мария была противницей протестантской Реформации и во всем, что касалось анабаптистов и их крайностей, действовала очень жестко. Она считала, что еретиков следует искоренять, и раздавала соответствующие приказы. Результатом стала настоящая резня, и «заботились только о том, чтобы провинции полностью не лишились населения». Выпущенный в Брюсселе императорский эдикт осуждал всех еретиков на смерть. Раскаявшихся мужчин казнили мечом, раскаявшихся женщин закапывали в землю живыми, упрямцев обоих полов сжигали у столба. Обвинение: лютеранская ересь. Меркатор был одним из сорока трех человек, осужденных на смерть в Лувене. Спасло его только вмешательство приходского священника, умного человека и опытного полемиста. После этого случая Меркатор старался держаться подальше от политических и религиозных споров. В 1552 г., когда он совсем уже собрался уехать из Лувена, с ним связался Георг Кассандер. Ему было поручено организовать в Дуйсбурге университет, и Кассандер предложил Меркатору кафедру космографии. Планам организации университета не суждено было сбыться, но Меркатор все же перевез семью в Дуйсбург и стал космографом герцога. Вскоре после этого он закончил небесный глобус (cosmos) и преподнес его Карлу V вместе с письменной декларацией, в которой изложил уже выдвинутую к тому моменту теорию определения долготы через измерение магнитного склонения.

    В 1552 г. Меркатор начал работу над крупномасштабной картой Европы на шести листах, которую и закончил в 1554 г. Эта карта имела гораздо большее непосредственное значение, чем все его предыдущие работы. Европа в то время была картирована очень плохо, зато в любом городе можно было приобрести весьма художественные произведения, созданные будто бы на основании съемки. Меркатору пришлось собирать информацию по крупицам из разных источников, но в результате ему удалось почти везде значительно повысить точность карты. У Птолемея, например, длина Средиземного моря составляла 62 градуса. Меркатор уже на глобусе 1541 г. уменьшил ее до 58 градусов, а на новой карте еще уменьшил до 53 градусов. Кроме того, он сдвинул мыс Финистерре и прилегающее к нему побережье Испании на 15 градусов к востоку. Уменьшенную копию этой карты позже опубликовал сын Меркатора Румольд. В 1563 г. Меркатор принял от герцога Карла трудный заказ на проведение съемки и изготовление карты Лотарингии. Ему потребовалось на это два года, а тяготы съемки, которой Меркатор руководил лично, чуть не убили его. Карта «Описание Лотарингии» (Lotharingiae descriptio) была закончена в 1564 г., но похоже, что она так и не была опубликована. В том же году, несмотря на плохое здоровье, Меркатор выгравировал карту Британских островов, составленную в Англии его другом Уильямом Кэмденом.

    В разгар карьеры картографа, когда спрос на его работу был очень высок, Меркатор нашел время составить и опубликовать (в Кельне в 1569 г.) латинский манускрипт в 450 страниц ин-фолио, посвященный вопросу хронологии. После путаницы Средневековья такой труд был просто необходим. Книга Меркатора еще только выходила из-под печатного пресса, а работа над реформированием и исправлением юлианского календаря уже шла полным ходом. Эта задача была выполнена через тринадцать лет по приказу папы Григория XIII. Меркатор же подошел к вопросу с вполне научной позиции. Он попытался пересмотреть даты важнейших исторических событий с учетом солнечных и лунных затмений, о которых упоминали историки. Он также составил табличный каталог событий с датами по ассирийскому, персидскому, греческому и римскому календарям. Книга, несмотря на вложенный в нее огромный труд, не получила общего признания; итальянцы восторженно хвалили ее, зато французы сурово критиковали.

    Меркатор был большим почитателем трудов Птолемея, и справедливо; он признавал оригинальные труды Птолемея, а не отредактированную и откомментированную их версию. Подобно многим другим картоиздателям Меркатор выпустил в 1578 г. собственное издание «Географии». Но вместо того чтобы представить читателю Птолемея под редакцией Меркатора, он попытался воспроизвести карты в их первоначальном виде. Эти двадцать семь карт, выгравированных на меди, считаются лучшими из существующих карт Птолемея. Еще через шесть лет Меркатор напечатал текст «Географии»; для этого он сопоставил пять разных изданий и очистил их от случайных вставок, изменений и ошибок.

    Другу Меркатора Абрахаму Ортелю, или Ортельсу, больше известному как Ортелий, не так повезло, он не получил академического образования. Тем не менее ученые всей Европы высоко ценили его. Он родился в Антверпене в 1527 г. и умер там же в 1598 г. В возрасте двадцати лет Ортелий стал членом гильдии Святого Луки в качестве художника-иллюминатора карт (afsetter van kaerten). Через семь лет умер его отец, и молодому человеку пришлось взять на себя содержание матери и двух сестер. Ради дополнительного дохода он начал покупать карты на стороне. Его сестры закрепляли их на полотне, а Абрахам раскрашивал и продавал на ярмарках во Франкфурте и других крупных городах. Вскоре он начал ездить за границу; он одновременно искал новые рынки для нидерландских карт и привозил с собой иностранные публикации. Ортелий побывал во Франции и Италии и везде продавал свои красиво раскрашенные карты и покупал экземпляры лучших карт иностранных городов и стран, какие только можно было достать. Одним из его первых и лучших клиентов стал Эгидий Хоофтман из Антверпена – проницательный купец, умевший получить выгоду там, где другие разорялись. Хоофтман изучал море, приливы и ветры и пытался вычислить наилучшие маршруты для своих кораблей и наилучшее время отправляться в плавание. Он покупал все карты, какие удавалось найти, и морские, и сухопутные. В Европе, как всегда, было неспокойно; Хоофтман следил за войнами по своим картам, пытался рассчитать самый короткий и безопасный путь для перевозки товаров по суше и понять, сколько это будет стоить. Его контора была завалена картами всевозможных видов и размеров. С ними ужасно неудобно было обращаться, но для человека, избравшего для себя заграничную торговлю, карты имели громадное значение. Как многие и до, и после него, Хоофтман жаловался на карты – на то, что большие коробятся, пролежав долгое время в скрученном виде, а на маленьких вообще ничего не разберешь. В один прекрасный день Хоофтман пожаловался на карты вслух своему другу Радермахеру, который был дружен также и с Ортелием. Радермахер предложил попросить Ортелия собрать вместе как можно больше надежных карт Нидерландов, Германии, Франции и Италии и вообще любых надежных карт, какие удастся найти, но только тех, которые напечатаны на одном листе. Затем Хоофтман или Ортелий смогут переплести эту коллекцию в единый том; тогда его удобно будет хранить и им можно будет без труда пользоваться.

    Когда Хоофтман и Радермахер говорили о «листе» бумаги, они имели в виду вполне определенный размер. В те дни бумагу делали вручную, и размер листов ограничивался размером рамки с влажной пульпой, с которой могли работать бумажных дел мастера. За много лет выяснилось, что средний человек в состоянии ворочать полную рамку длиной в 28 дюймов и шириной в 24 дюйма. Рамки большего размера были слишком тяжелыми и неудобными. Эти размеры, конечно, время от времени немного менялись, но в среднем оставались постоянными. При изготовлении карт большего размера их приходилось гравировать на нескольких пластинах и печатать на нескольких листах.

    Ортелий собрал около тридцати одинаковых по размеру карт и велел переплести их для Хоофтмана. Закончив работу над заказом, он решил начать изготовление подобных томов на продажу. Очевидно, его друг Меркатор поддержал его в этом намерении. До этого момента Ортелий как издатель поставил свое имя всего лишь на трех картах, но он знал множество людей по всей Европе – книготорговцев и торговцев картами, – которые могли снабжать его картами для комплектов, подобных заказанному Хоофтманом. Сначала, однако, он поговорил с друзьями о проблемах, связанных с изданием такой книги. Он обсудил с Радермахером различные проекции, в частности сердцевидную проекцию Оронса Фине; расспросил Меркатора и других граверов о том, можно ли уменьшать крупномасштабные карты до размеров предполагаемого атласа. Затем началась работа по сбору и редактированию карт. Необходимо было получить у картографов разрешение на использование их публикаций; выгравировать печатные формы и напечатать все необходимое, включая титульный лист, посвящение и содержание. На компиляцию материала потребовалось около десяти лет. К счастью, в Антверпене находился один из лучших печатных домов в Европе, а его владелец Кристоф Плантен был хорошим другом Ортелия.

    Несмотря на великолепную поддержку, которую оказывали Ортелию его друзья и коллеги, момент не слишком подходил для начала нового предприятия. Карл V в 1556 г. отрекся от престола, и семнадцать нидерландских провинций, как и Испания, перешли по наследству к его сыну Филиппу II. В северных провинциях (которые обычно называли Голландией) пустил крепкие корни кальвинизм, но южные провинции (ныне Бельгия) остались католическими. В воздухе чувствовалось напряжение и страх перед возможностью появления в Нидерландах испанской инквизиции, а вместе с ней пыток и казней. В 1567 г. прибыл герцог Альба с 20 000 испанцев. Вильгельм Оранский бежал, а с ним и многие его сторонники. Был создан «совет крови»; владения тех, кто не счел нужным предстать перед трибуналом, подлежали конфискации. В Нидерландах назревал бунт. Любые разговоры были опасны, любое написанное слово – тем более, а всякий текст, который предполагалось напечатать, власти изучали буквально с пристрастием. Один торговец картами из Лиссабона предупредил Ортелия в письме о том, какого рода материалы можно посылать в Испанию без риска угодить в беду. Нужно избегать любых рисунков и гравюр, которые могли бы оскорбить церковь, и таких, которые можно было бы счесть непристойными, поскольку инквизитор рассматривал не только книги, но и все прочие материалы. Рисунки на библейские сюжеты допустимы, как и гравированные портреты выдающихся католиков – всех, кроме Эразма, которого считали еретиком. Подразумевалось, что Ортелию не следует посылать карты с изображенными на них гербами сомнительных семейств или любыми другими декоративными сюжетами, которые можно было истолковать как политические. В целом ситуация была весьма деликатной как для продавца гравюр, так и для издателя иллюстрированных книг. Тем не менее 20 мая 1570 г. из-под пресса вышло первое издание первого современного географического атласа. Его составил и отредактировал Абрахам Ортелий, а опубликовал в Антверпене Эгидий Коппенс Дист. Оно было озаглавлено на латыни «Зрелище, или Театр мира земного» (Theatrum Orbis Terrarum).

    Атлас превзошел все ожидания, включая и ожидания издателя. Он был сшит из листов, сложенных один раз (ин-фолио) и содержал 35 листов текста и 53 гравированные по меди карты, большую часть которых гравировал Франс Хогенберг. Замечательной особенностью «Театра» был составленный редактором каталог авторитетных ученых (catalogus auctorum tabularum), содержавший 87 имен географов и картографов, чьи работы были использованы или скопированы. Этот список не только создал прецедент этичного поведения при издании карт, но и распространил имена многих картографов, которые могли иначе остаться малоизвестными или совсем неизвестными дома или за рубежом. Короче говоря, это был справочник «Кто есть кто в картографии», охватывавший как прошлое, так и настоящее.

    Первый тираж «Театра» вскоре был распродан, и через три месяца вышло второе издание с несколькими незначительными изменениями. Исчез список опечаток, были сделаны некоторые необходимые изменения в тексте. К списку картографов было добавлено четыре имени; несколько страниц текста были набраны заново, и в целом текст удлинился на три страницы. Этот тираж тоже быстро разошелся. При всех недостатках «Театр» Ортелия имел полный успех, в том числе коммерческий. Конечно, некоторые карты несли на себе следы Птолемеевой традиции, а другие были немногим лучше обычных рисунков; тем не менее коллекция в целом оказалась достаточно полной, а главное – хорошо документированной. Это было издание нового рода – портрет мира в одном томе – серия карт, уменьшенных до удобного размера, привлекательно оформленных и аккуратно выгравированных. Потребителям это понравилось. Атлас был интересен всем; это было международное издание, составленное дипломатом и ученым. На художественно оформленной титульной странице вместо обычных трех фигур, символизирующих три континента мира, были изображены четыре фигуры, «и таким образом в этой книге Америку впервые признали, приняли и символически изобразили равной остальным трем частям земного шара». Общий план тома и отбор карт были не менее древними, чем «География» Птолемея, и не менее современными, чем любой географический атлас XX в. Первой шла общая карта мира (Typus orbis terrarum), за ней следовали карты четырех известных материков: Америки, Азии, Африки и Европы. Затем шли карты отдельных стран и еще более мелких политических образований внутри их, включая многие давно исчезнувшие.

    Общество быстро и по большей части положительно откликнулось на появление «Театра». Ортелий начал получать письма с отзывами на «ваш красивейший «Театр». Некоторые похвалы звучали очень восторженно, как, например, письмо от некоего Петра Бизара. «Ортелий, ты вечное украшение своей страны, своей нации и вселенной, ты, которого учила Минерва… Посредством мудрости, которую она вложила в тебя, открыл ты тайны природы и объяснил, как огромная рама этого мира была украшена бесчисленными малыми и большими городами, посредством рук и труда людей и по приказу царей… Поэтому все превозносят твой «Театр» до небес и желают тебе благ за него…» Письмо из Дуйсбурга от Герарда Меркатора было более деловым. «Я изучил твой «Театр», – писал он, – и должен похвалить тебя за тщательность и элегантность, с которыми ты украсил работы авторов, и за верность, с которой ты сохранил особенности работы каждого, что очень важно для выявления географической истины, которую так испортили изготовители карт». Особенно нехороши, продолжал он, карты, опубликованные в Италии. Поэтому Ортелий достоин великой похвалы за то, что выбрал лучшую карту каждого из регионов и собрал их все в одном томе, который можно приобрести за небольшие деньги, хранить в небольшом месте и даже возить с собой куда нужно. Меркатор выразил надежду на то, что Ортелий добавит к своей коллекции несколько недавно изданных карт, таких как карта Венгрии венского книготорговца Иоганна Майора, «ибо твоя работа (мне кажется) всегда будет иметь спрос, какие бы карты ни перепечатывали другие».

    Ортелий был честен с читателями и предлагал всем высказывать замечания и предложения к своему атласу. Таким простым способом ему удалось превратить свой «Театр» в своего рода международное кооперативное предприятие. Он получал отзывы из самых разных мест; картографы из кожи вон лезли, чтобы прислать ему свои последние карты регионов, не отраженных в «Театре». Друг и коллега из Спира прислал ему карту Моравии, которая, по его мнению, должна была сделать атлас еще полезнее. Кардинал Эспиноса прислал письмо, в котором предлагал нанести на карту Испании его родной город Мартимуньос; после этого он просил Ортелия прислать его преосвященству два экземпляра (раскрашенных) в кожаном переплете с золотой отделкой. Из Рима пришло письмо с картой Сиены и окрестностей и небольшой книжечкой с изложением краткой истории города. Автор книги Цезарь Орландий предлагал Ортелию использовать карту в своей работе, если будет желание. Орландий добавлял: «Думаю, что твой труд следует спешно напечатать еще раз, так как все экземпляры, которые прибывают сюда, сразу же раскупаются, несмотря на то что книготорговцы каждый день повышают цены, и Франциск Трамеццин недавно продал экземпляр за десять золотых крон, хотя четыре месяца назад он стоил всего восемь».

    «Театр» Ортелия действительно был «спешно напечатан» еще несколько раз. В 1571 г. вышло третье издание на латыни и голландское издание; в следующем году появились французское и немецкое издания. Предложения о том, что нужно исправить или пересмотреть, всегда доброжелательные, не давали скучать Ортелию и его граверам; все время нужно было менять что-то на печатных формах. За три года Ортелий получил столько новых карт, что ему пришлось выпустить дополнение к «Театру» (Additamentum) из 17 карт, которые он позже включил в состав основного тома. До смерти Ортелия в 1598 г. вышло по крайней мере 28 изданий атласа на латыни, голландском, немецком, французском и испанском языках. В это число не входят отдельные издания «Дополнения» и переиздания «Театра» другими издателями. Последнее издание его выпустил дом Плантена в 1612 г., через четырнадцать лет после смерти автора. Это издание вышло под редакцией Балтазара Морета из фирмы Плантена.

    Пока Ортелий купался в лучах заслуженной славы и наслаждался достатком успешного редактора и издателя, его друг Герард Меркатор занимался многотрудным делом топографической съемки, чертил карты и гравировал печатные формы. Он оставался другом и советчиком Ортелия, делился с младшим коллегой ценной информацией и слухами из мира карт. В 1580 г. он написал Ортелию из Дуйсбурга о том, как рад был услышать, что Ортелию удалось получить хорошее описание Китая; недавно он узнал о выходе новой карты Франции; один из друзей одолжил ему крупномасштабную карту мира, изображенную на пергаменте. Нарисована она была довольно грубо, а расстояния неточны. «Однако Катай и Манги изображены особенно хорошо и подробно», поэтому он думал о том, чтобы сжать эту часть Востока до Ганга и перерисовать ее для Ортелия, но так как последний уже нашел карту Китая, то теперь лучше подождать и взглянуть, как она будет выглядеть в печати, и только потом предлагать другую. Ортелий сообщил Меркатору новость о том, что сэр Фрэнсис Дрейк отправился в новую морскую экспедицию. Меркатор написал в ответ, что до него дошли вести из Англии: капитан Артур Питт отправлен исследовать северное побережье Азии до мыса Табис и даже за него, вероятно, с целью встретить возвращающуюся флотилию, отплывшую Магеллановым проливом в Перу, на Молуккские острова и Яву. Меркатор подозревал, что эта флотилия вернулась другим маршрутом, через проход вдоль северных берегов Америки – то есть путем, который уже исследовал Фробишер. Это письмо и другие, ему подобные, показывают нам, как коммерческие картографы пытались держаться в курсе последних достижений исследования мира, хотя не обладали доступом к этой информации.

    Меркатор тоже планировал издать общую коллекцию своих карт в виде удобной книги. Сентиментальные историки говорили, что он отложил публикацию своего атласа, чтобы не мешать Ортелию, но на самом деле в 1594 г., когда Меркатор умер, его комплект карт еще не был готов, а ведь после выхода первого издания «Театра» прошло уже двадцать четыре года. Он рассчитывал издать этот труд, достойный героических саг, в трех частях или номерах. Первой была издана вторая часть (Дуйсбург, 1585 г.), состоявшая из 51 карты Франции, Германии и Нидерландов (Галлия и Германия) с подробным описательным текстом на латыни. После этого вышла третья часть (Дуйсбург, 1590 г.), включавшая 23 карты Италии, Славонии, Кандии и Греции. Первая часть была опубликована последней, и сделал это уже сын Меркатора Румольд в 1595 г., через год после смерти отца. Карты, созданные Герардом, включают Исландию и полярные районы, Британские острова (посвящены королеве Елизавете), Скандинавские страны, Пруссию, Ливонию, Россию, Литву, Трансильванию, Крым, Азию, Африку и Америку. Название, выбранное для этой коллекции карт, впервые включало слово «атлас» в применении к географическому труду. Название выглядело так: «Атлас, или Космографические размышления о строении мира и изображении его» (Atlas sive Cosmographicae meditations de fabrica mundi et fabricati figura). В посвящении Румольд указал, что это название выбрал для публикации его отец. В тексте введения было приведено генеалогическое древо Атласа, или Атланта, – мифологического персонажа, который предводительствовал титанами в их войне против бога Юпитера, был за то проклят и обречен держать на плечах небесный свод.

    В 1602 г. все три части труда Меркатора были собраны в единый том. Это первое настоящее издание выпустил в Дюссельдорфе Бернард Бизий. Ни Герард Меркатор, ни его сын Румольд не дожили до этого и не смогли засвидетельствовать лично огромную популярность этого атласа, но их карты в некотором роде увековечил Иодокус Хондиус, гравер и картоторговец. Он приобрел печатные формы карт Меркаторов и тем добыл себе богатство и славу. Хондиус родился в Вакене во Фландрии в 1563 г. Когда он был еще маленьким, его родители переехали в Гент, где Иодокус научился чертить, гравировать, отливать шрифты, а также изготавливать и украшать математические инструменты. В 1584 г., когда Гент был захвачен, он, как и многие фламандские мастеровые, бежал в Лондон. Он готов был гравировать что угодно, но специализировался на картах и глобусах. Таких больших глобусов, как его, прежде никто не делал. Он работал вместе с Ритером и де Бри над морскими картами для английского издания «Зеркала мореплавания» Вагенера. Хондиус женился на Колетте Ван дер Керре из семьи гентских печатников и граверов. В 1595 г. он переехал в Амстердам и открыл собственную мастерскую. Его карты представляли собой довольно близкие «адаптации» из Эдварда Райта и таких знаменитых исследователей, как Дрейк и Кавендиш. Он выбирал только лучшее.

    Печатные формы Меркатора стали для Хондиуса золотым дном, и он выжал из них все, что смог. Он приобрел пятьдесят дополнительных карт и издал их вместе с Меркаторовыми картами в Амстердаме в 1606 г. под именем Меркатора. Текст для этого атласа написал для него Петр Монтан. В следующем, 1607 году он добавил еще несколько карт, и появилось третье издание Меркатора (или второе, выпущенное Хондиусом). В том же году было выпущено карманное издание, для которого все печатные формы были выгравированы заново в очень маленьком масштабе. Это издание получило название «Малого атласа Герарда Меркатора и И. Хондия…» (Atlas Minor Gerardi Mercatoris a I. Hondio…). Атласы Меркатора—Хондиуса, большой и малый, постепенно превзошли по популярности атлас Ортелия. Почти пятьдесят лет издания следовали одно за другим, атлас выходил на латыни, французском, голландском и немецком языках. Когда в 1611 г. Хондиус умер, его сын Хендрик и зять Ян Янссон продолжили его издательское дело.

    Ни «Театр» Ортелия, ни «Атлас» Меркатора—Хондиуса не сделали их авторов монополистами на рынке коммерческих карт; это было бы слишком хорошо. Тем не менее на протяжении многих лет эти атласы имели больший успех, чем любые другие. Первый серьезный конкурент «Театру» был издан в Антверпене Герардом де Иоде в 1578 г., через восемь лет после первого издания Ортелия, под заголовком «Зеркало мира земного» (Speculum Orbis Terrarum). Этот атлас содержал 65 карт и тоже был неплох, но по популярности он даже не приблизился к «Театру», который к этому моменту хорошо знали во всем мире. Одного издания атласа де Иоде, по всей видимости, оказалось достаточно, чтобы надолго удовлетворить спрос на него; этот атлас не переиздавался пятнадцать лет. С 1593 по 1613 г. он несколько раз появлялся на рынке с различными изменениями и с восемнадцатью новыми картами, подписанными Корнелиусом де Иоде, сыном автора. Заголовок его изменился на Speculum Orbis Terrae.

    Около 1575 г. на рынок вышла итальянская подборка карт, но она ни в чем не могла конкурировать с голландскими и фламандскими атласами. Итальянские карты не пользовались популярностью в Европе, хотя многим издателям и приходилось, за неимением лучших, их использовать. Они были нужны Ортелию для завершения коллекции, а Меркатор утверждал, что особенно плохи карты, изданные в Италии. Этот итальянский атлас, содержавший около сотни карт (несколько известных нам экземпляров различаются между собой), был издан в Риме неизвестно кем; дата на нем тоже не проставлена. Назывался он «Список современных географических таблиц большей части мира…» (Indice delle tavole moderne di geografia de la maggior parte del mondo…). Единственное имя, которое упоминается в этом томе, это имя Антонио, или Антуан Лафрери. По всей видимости, именно этот человек изготовил изысканный титульный лист атласа. О Лафрери мало что известно, кроме того, что он вместе со своим дядей Дукетом основал в 1540 г. в Риме знаменитое «ателье» по изготовлению гравюр на меди. Атлас Лафрери, или Римский атлас, как его иногда называют, вещь чрезвычайно редкая; независимо от достоинств содержащихся в нем карт он интересен из-за своей титульной страницы. В дополнение к традиционной декоративной рамке художник использовал, вероятно впервые, фигуру Атланта, или Атласа, с земным шаром на плечах как символ внутреннего содержания тома. Никто не может сейчас сказать, эта ли фигура, которую позже сотни раз использовали другие издатели, или заголовок Меркатора, начинавшийся со слова «атлас», привели к тому, что слово это стало синонимом подборки карт. В этом значении были испробованы многие слова – «Театр», «Зеркало» и др., – но позже от них отказались. И точно так же, как слово «ваггонер» было принято англичанами синонимом сборника морских карт, слово «атлас» стало собирательным для коллекции сухопутных и морских карт и планов, переплетенных вместе в один или несколько томов.

    Собрания специализированных карт или планов публиковались и до, и после выхода «Театра» Ортелия, но они не вызывали общего интереса и не были так значительны, как этот первый атлас мира. Однако каждое из них внесло свой вклад в копилку информации и заняло свое место в общей картине. В 1528 г., например, итальянец по имени Бенедетто Бордоне выпустил атлас значительных островов мира (Libro di Benedetto Bordone. Nel quale si ragiona de tutte l'isole del mondo con li lor nomi antichi & moderni…). Этот полезный том, содержавший 111 карт и планов, был опубликован в Венеции. Второе издание вышло в 1534 г. с измененным названием, которое теперь выглядело как Isolario di Benedetto Bordone. Самый ранний атлас, посвященный главным образом Новому Свету, опубликовал в Лувене в 1597 г. Корнель Витфлит. В атлас вошло 19 карт. Эта работа стала очень популярной и в первый же год была издана еще раз. С 1597 по 1611 г. вышло семь изданий. Этот атлас «столь же важен для истории ранней картографии Нового Света, как карты Птолемея для изучения Старого». В это же время публиковались многочисленные «описания» Ост– и Вест-Индии, которые по существу представляли собой атласы с некоторым количеством описательного текста. Обычными стали атласы планов крупных городов и крепостей мира (обычно два этих понятия были синонимами), а некоторые из них включали одновременно и значительные города, и значительные острова.

    Следующим логическим шагом коммерческого картоиздания стали национальные атласы. Первые из них появились еще до 1600 г. Кристофер Сакстон, геодезист и топограф, провел систематическую съемку графств Англии и Уэльса – спасибо его богатому покровителю (Томасу Сикфорду), ее величеству королеве и Тайному совету. На составление атласа у Сакстона ушло пять лет (1574–1579.). Потребовалось бы значительно больше времени, если бы Тайный совет не даровал ему особые привилегии и не выпустил директиву, предписывающую всем мэрам, мировым судьям и другим официальным лицам «проводить его в каждый город, замок, на каждую возвышенность или холм, чтобы видеть окрестности… и чтобы при отъезде его из любого города или места, вид которого он снял, упомянутый город выделял ему всадника, который говорил бы по-валлийски и по-английски, чтобы проводить его в безопасности до рыночного города». В законченный труд, получивший известность как Елизаветинский атлас, вошли 35 красиво раскрашенных карт. На титульной странице изображена королева Елизавета, покровительница географии и астрономии, в обществе Страбона и Птолемея. Пожалуй, самыми редкими из атласов XVI в. были подборки карт Франции, которые опубликовал в Туре в 1594 г. Морис Бугеро под заголовком «Французский театр, заключающий в себе общие и частные карты Франции» (Le Theatre Francois, ou sont comprises les chartes generales et particulieres de la France). Этот атлас был небольшим (примерно 15,5 на 10 дюймов) и содержал всего 16 карт. Он важен в основном из-за своей редкости (известно, вероятно, не больше шести экземпляров) и еще потому, что это был первый чисто французский атлас.

    Чуть ли не все атласы-бестселлеры, изданные первоначально ин-фолио или ин-кварто (лист бумаги, сложенный два раза, то есть вчетверо), рано или поздно были переизданы в уменьшенном формате. В таком виде они лучше подходили для кармана и кошелька среднего человека. Большие атласы, как выразился один издатель, представляли собой кладезь географической информации, но обладали двумя недостатками. «Первый состоит в том, что их цена такова, что многие ученые не могут позволить себе приобрести их. Второй в том, что из-за их величины… они, так сказать, гвоздями прибиты к книжной полке, обычно переплетены соответствующим образом… их показывают в библиотеке скорее как декоративное украшение, чем как полезную книгу. Я говорю тебе то, что узнал на собственном опыте, и я знаю людей, которым деньги, потраченные на эти атласы, не принесли никакой пользы». Было издано больше тридцати карманных «Извлечений» (Epitomes) «Театра» Ортелия на голландском, французском, латинском, итальянском, немецком и английском языках. «Атлас» Меркатора первым издал в уменьшенном формате Джироламо Порро в Венеции. После этого вышли еще по меньшей мере семнадцать изданий, последнее в 1651 г. По тому же принципу переиздавали и другие труды, которые первоначально содержали лишь крупномасштабные карты. Английский картограф Джон Спид по результатам съемки Кристофера Сакстона и Джона Нордена составил атлас и опубликовал его сначала ин-фолио, а затем в урезанной форме. Маленький атлас вышел в 1627 г. в Лондоне под заголовком «Англия, Уэльс, Шотландия и Ирландия, описанные и адаптированные вместе с историческим изложением вещей достойных памяти из значительно большего тома Джона Спида» (England, Wales, Scotland and Ireland described and abridged with ye historic relation of things worthy memory from a farr larger volume by John Speed). Карманные атласы прочно утвердились в мире карт. Это было издание произведений знаменитых картографов «для всех». Чаще всего маленькие атласы печатали на тех же прессах и гравировали те же художники, что и громадные тома, которые могли себе позволить только богатые.

    Издание великолепных огромных атласов достигло своего пика в Амстердаме примерно в то время, когда Иодокус Хондиус умер и оставил процветающее издательское дело в руках своего сына и зятя. Но эти великолепные тома выпускали не Хондиус-младший и не Ян Янссон; этим занимался один из их конкурентов по имени Виллем Янсзон Блау (1571–1638). Свою карьеру он начал как ученик плотника. Молодым человеком он попал на маленький островок Гвен, датское владение в Зунде, в восьми милях к югу от Эльсинора. Если маленький остров способен определить судьбу человека, то это как раз тот самый случай, ибо остров этот был приобретен на правах аренды великим астрономом Тихо Браге. Уютно устроившись в своей роскошной обсерватории в Ураниборге в окружении лучших инструментов, какие только можно приобрести за деньги, Браге изливал на своих студентов и учеников великую ученость и холодно рассматривал их поверх длинного бронзового носа, заменявшего ему настоящий нос, потерянный на дуэли. Судя по дневнику Браге, молодой Блау провел в обсерватории два года за изучением астрономии, географии и конструирования точных инструментов под руководством мастера.

    В 1596 г. Блау вернулся в Амстердам и начал делать на продажу карты, глобусы и инструменты. Очевидно, в этом ему сопутствовал успех, так как в 1600 г. или около того он открыл собственную мастерскую и начал выполнять также печатные и гравировальные работы. Записи амстердамских гильдий ничего не говорят о его деятельности, но в 1605 г. Генеральные Штаты приняли резолюцию о выдаче Блау некоей суммы денег за печать и издание Nieuw Graetbouck – морского справочника, в который, кроме карт, входили годовые таблицы склонения Солнца. Такой заказ был мечтой любого печатника. Первым картографическим изделием Блау стала пара глобусов, изготовленных в 1599 и 1602 гг. Первую морскую карту (Pascaerte) он опубликовал в 1606 г. «под знаком золотых солнечных часов». Эту торговую марку можно найти на титульных страницах многих его атласов; она же красовалась в виде вывески над дверью лавки. Однако не все карты Блау подписаны, а даты не проставлены почти нигде. Он использовал свои печатные формы по много раз; у него, как у многих других картографов, были, вероятно, и такие карты, происхождение которых публично обсуждать не стоило. Блау нередко обвиняли в заимствовании информации с чужих карт, хотя картографы находились под защитой «привилегии». Конкуренция, особенно в Амстердаме, была острой. Фирмы Хондиуса—Янссона и Блау время от времени обвиняли друг друга в плагиате. Так например, в 1608 г. Блау обратился к Штатам Голландии и Фрисландии с просьбой защитить его от стервятников, которые крадут его карты. Он писал, что сможет, по милости Божьей, поддерживать свою семью честными средствами, если некоторые лица перестанут копировать его новейшие карты еще до того, как на них просохли чернила.

    Самая ранняя гравюра по дереву, изображающая картографа за работой. Из «Геометрического метода» (Metodus Geometrica) Пауля Пфинцинга. Нюрнберг, 1598 г.


    На плагиат в один голос и во все времена жаловались авторы всех карт без исключения. В XVI и XVII вв. – в период первоначального расцвета коммерческого картоиздания – в среде картографов можно было наблюдать громадное стремление к изданию карт и немалое профессиональное соперничество и ревность. Плагиат, разумеется, тоже имел место. Из-за высокой цены на медь и поразительной способности этого материала изменять свой вид под рукой мастера печатные формы многих карт прожили долгую и разнообразную жизнь. Их покупали, выпрашивали и просто крали; на них ставили заплатки, их сращивали, что-то добавляли, что-то убирали, – в общем, изменяли самыми разными способами, так что в конце первоначальный владелец ни за что не узнал бы их. Известны карты, отпечатанные с двух печатных форм, одна из которых лет на десять старше второй. Сохранилось немало карт, заголовки которых были изменены или полностью заменены, причем имена картографов и граверов оказались тоже заменены другими именами. В некоторых случаях такие изменения законны, как, например, после продажи печатных форм; однако гораздо чаще таким способом рьяный издатель пытался убедить покупателей в том, что он выпустил совершенно новую карту.

    Внутри сообщества картографов тем не менее практиковалось определенное сотрудничество – даже между такими конкурентами, как Янссон и Блау, работавшими в одном городе. Путешествия стоили дорого, а полученные таким образом данные были ненадежны. Добыть точную географическую информацию было очень сложно. Всем издателям карт, как прежде Ортелию, приходилось пользоваться картами иностранных издателей и полагаться на них. Поэтому всем было выгодно обмениваться картами друг с другом, особенно в тех случаях, когда новая съемка стоила слишком дорого или просто была невозможна. Более того, издательские центры были разбросаны по всей Европе. Топографическую съемку проводили в Италии, а законченные карты издавали в Голландии. Голландские картографы и граверы работали во Франции, Англии и других странах. Идеи и печатные формы гуляли по всей Европе, заглядывая и за Ла-Манш. Заголовки и легенды, как и язык самих карт, часто изменялись в соответствии с местом и поводом их издания. Да, картографы всего мира были тесно связаны между собой. Несмотря на это, каждый из них оставлял за собой право объявить коллегу вором и неблагодарным типом. Поводом обычно служило отступление от профессионального этикета – например, если кому-то удавалось «обставить» коллегу при помощи конфиденциальной информации, полученной от моряка, который только что вернулся из Индий. Подобные взрывы эмоций были довольно обычным делом. Случалось, что два картографа мирно работали вместе какое-то время, и вдруг совершенно неожиданно один из них обвинял другого в жутких преступлениях. Какое-то время спустя мы видим, что они помирились и вновь работают вместе над новой картой или серией морских карт. Картографы тоже люди.

    У изготовителей сухопутных и морских карт всегда было туго с деньгами, но эту проблему можно было обойти. Некоторым везло – они приобретали богатых покровителей, обычно королевской крови. В высших кругах считалось модным и забавным спонсировать художников, скульпторов, музыкантов и картографов. В свою очередь, издатель карт всегда мог отблагодарить какого-нибудь герцога за щедрость – он мог посвятить карту или атлас его великолепию, изобразить на ней его герб или, возможно, миниатюрные контуры его владений. Другие картографы получали правительственные субсидии: иногда просто денежные суммы, иногда пенсии за оказанные услуги. Ортелию, например, даровали титул географа его величества Филиппа II Испанского – после того как его друг Монтан засвидетельствовал, что он чист от протестантской скверны. А Меркатор так угодил его величеству Карлу V, что тот пожаловал ему титул Imperatoris Domesticus, или императорского придворного, с различными привилегиями и прерогативами. Джону Спиду, историку и картографу, Фулк Гревиль, первый лорд Брук, поручил провести геодезическую съемку Англии, «чьи красоты и преимущества, – писал Спид, – не издалека, как Моисей видел землю Галаад с вершины Фасги, но в моих собственных путешествиях по каждой провинции… своими собственными глазами видел; и чей климат, температура, изобилие и удовольствия делают ее подлинным раем Европы». Виллему Блау, с другой стороны, покровительствовали Генеральные Штаты Голландии. К нему шли все государственные заказы и, как правило, денежный аванс за каждую работу. В 1608 г. ему даровали 200 золотых за посвящение и представление сборника морских карт «Светоч мореплавания» (Het Light der Zeevaert) с описанием берегов и гаваней Северного, Восточного и Западного морей. Несомненно, эта публикация представляла собой не что иное, как очередной выпуск голландского «ваггонера», который давно уже стал обязательным на борту любого корабля; при составлении морских карт Блау свободно заимствовал готовые данные у Вагенера и Барентсзона. В 1623 г. он получил от Генеральных Штатов еще более важный заказ в форме эксклюзивного права на публикацию «таблиц склонения Солнца и важнейших планет, с различными применениями Полярной звезды, заново рассчитанных для навигаторов Виллемом Янсзоном Блау». В сущности, он получил монополию на издание официального голландского эквивалента «Морского альманаха и эфемерид». Этот заказ сразу же позволил ему значительно расширить свое издательское дело.

    Первый сборник (атлас) сухопутных карт Виллема Блау вышел в 1631 г. под заголовком «Дополнение к «Театру» Ортелия и «Атласу» Меркатора» (Appendix Theatri Ortelii et Atlantis Mercatoris). Точно так же, как в прежние времена издатели карт использовали имя Птолемея, Блау использовал имена Ортелия и Меркатора – то ли чтобы придать своему атласу дух подлинности, то ли просто потому, что свободно заимствовал информацию с их карт. Возможно, конечно, что он объявил свой сборник приложением к их атласам из уважения к чужой славе, но это маловероятно. Его том содержал 103 карты и текст на латыни, причем датированы из них всего семь карт и только на 27 стоят имена подлинных авторов. Многие карты подписаны самим Блау.

    Наряду с издательской деятельностью Блау очень интересовался наукой и не забывал время своего ученичества у Тихо Браге. Говорят, что он соорудил громадный семифутовый деревянный квадрант, отделанный бронзой, и установил его на крыше башни в Лейдене. В 1633 г. директора Голландской Ост-Индской компании назначили Блау главой гидрографического департамента компании. При своем назначении он сказал: «Я потребовал у них распоряжения о том, чтобы все штурманы и капитаны, плававшие в Индию, наблюдали все затмения, в какой бы части они ни были видны, и это было сделано». Другими словами, Блау, как ученый, пользовался большим уважением и даже носил звание картографа республики; тем не менее многие из его карт никак нельзя назвать научными достижениями. Как указывал один историк, у него нет ни одной морской карты в меркаторской проекции, хотя другие картографы уже много лет пользовались ею. На большинстве его карт нет параллелей и меридианов; параллели на некоторых есть, а вот меридианов нет практически нигде. Разгадка заключается в том, что он, вероятно, делал два рода карт, как морских, так и сухопутных. Одни карты предназначались для богатой публики и представляли собой красивые ярко раскрашенные и отделанные золотом вещицы, способные порадовать глаз и украсить любой дом. Другие – для моряков и государственных деятелей, которые способны были разглядеть лучшее и требовали точности в научных документах. Блау не был глуп или плохо информирован; он был проницательным бизнесменом, а такой человек всегда дает клиенту то, что тот хочет получить. Его рабочие, настоящие карты износились или были уничтожены из соображений безопасности, в то время как красивые карты и атласы сохранились, так как все это время лежали взаперти и без дела в библиотеке какого-нибудь джентльмена.

    За год до смерти, в 1637 г., Виллем Блау вместе с двумя сыновьями, Иоаном и Корнелиусом, перевез мастерскую в новое большее помещение в Блуменграхте, «возле третьего моста и третьего переулка». Бизнес процветал. Новое здание стояло на берегу канала, а его 150-футовый передний фасад выходил в поперечный переулок. Ширина здания составляла 75 футов.

    Современник писал: «На канал выходит комната с сундуками, где хранятся медные печатные формы, с которых печатают атласы, книги городов Нидерландов и зарубежных стран, а также морской атлас и другие наилучшие книги, и все это, должно быть, стоит тонну золота. За этой первой комнатой находится печатня, где делают оттиски с медных форм, а в поперечную улочку, о которой мы уже говорили, выходит комната, где моют шрифты, с которых уже сделаны отпечатки; далее по порядку следует комната для печатания книг, напоминающая длинный зал с множеством окон по обе его стороны. В самой задней части находится комната, где хранятся шрифты и некоторые другие материалы, которые используются в печатном деле. Лестница напротив кладовой ведет в небольшую комнатку наверху, специально устроенную отдельно для корректоров, где тщательно просматривают первый и второй оттиски и исправляют ошибки, допущенные наборщиками. Перед этой последней описанной комнатой есть длинный стол, или скамья, на которую кладут свежие отпечатки, только что вышедшие из-под пресса и где их оставляют на значительное время. Этажом выше находится стол, предназначенный для той же только что описанной цели, за дальним концом которого, над комнатой корректоров, расположена литейня для шрифтов, где отливают буквы, которые используются при печати на разных языках».

    У Блау работали лучшие печатники, граверы, писцы и разрисовщики в Нидерландах. Он печатал хорошо изготовленными читаемыми шрифтами на плотной качественной бумаге с собственными водяными знаками. Кроме географических книг, он издавал астрономические труды и всевозможные публикации, обычно в формате ин-фолио. Предприятие Блау могло похвастать девятью плоскопечатными машинами для высокой печати, названными именами девяти муз, и шестью прессами для печати с медных печатных форм. Количество прессов уже было необычным, но еще необычнее было их качество. Виллем Блау разработал их сам, при этом ему первому после изобретения книгопечатания удалось внести существенные изменения в подвижные части машин. В 1683 г. Джозеф Моксон так охарактеризовал ситуацию: «Существует два вида печатных прессов, а именно старые и новые»; под «новыми» здесь имеются в виду прессы Блау. Улучшения, которые он сделал, были достаточно простыми, но прежде никто до них не додумался; эти мелочи делали станок гораздо удобнее и помогали избавиться от болей в спине, которые прежде были профессиональным заболеванием печатников. Всего за несколько лет улучшенные печатные прессы Блау стали в Европе обычными, и даже английские печатники, которые поначалу отнеслись к ним скептически, в конце концов перешли на них.

    Лучшая из известных публикаций Блау, вышедших из-под его новых прессов, – великолепный Большой атлас в двенадцати томах. Во многих отношениях это самый красивый географический труд из всех когда-либо опубликованных. Он сл