Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    СВЕТ ВО ТЬМЕ СВЕТИТ
    Г. П. ЧИСТЯКОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Несколько слов об эпиграфе
  • Судьба в христианстве
  • Часть I. КНИГА ЗНАМЕНИЙ
  •   Глава 1. ПРИКОСНОВЕНИЕ К БОГУ
  •   Глава 2. ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИОАННА И СИНОПТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ
  •   Глава 3. «СТОИТ СРЕДИ ВАС НЕКТО»
  •   Глава 4. ПАСХАЛЬНОЕ ЕВАНГЕЛИЕ
  •   Глава 5. ИИСУС И САМАРЯНКА. ИСЦЕЛЕНИЕ В КАПЕРНАУМЕ
  •   Глава 6. У ОВЕЧЬИХ ВОРОТ. ИИСУС И РАССЛАБЛЕННЫЙ
  •   Глава 7. УМНОЖЕНИЕ ХЛЕБОВ. ВСТРЕЧА СРЕДИ МОРЯ
  •   Глава 8. ХЛЕБ ЖИЗНИ
  •   Глава 10. СЛЕПОРОЖДЁННЫЙ
  •   Глава II. ДОБРЫЙ ПАСТЫРЬ
  • Часть II. ПРИШЁЛ ЧАС
  •   Глава 12. ВОСКРЕШЕНИЕ В ВИФАНИИ
  •   Глава 13. «НИЩИХ ВСЕГДА ИМЕЕТЕ С СОБОЮ». БЛАГОУХАНИЕ МИРА
  •   Глава 14. ЗЕРНО, УПАВШЕЕ В ЗЕМЛЮ
  •   Глава 15. ГЕФСИМАНСКАЯ МОЛИТВА. ОТЕЦ И СЫН
  •   Глава 15. «А БЫЛА НОЧЬ» ОБРАЗ ИУДЫ
  •   Глава 17. УМОВЕНИЕ НОГ
  •   Глава 18. ПРОЩАЛЬНАЯ БЕСЕДА. «ЗАПОВЕДЬ НОВУЮ ДАЮ ВАМ…»
  •   Глава 19. «ВИДЕВШИЙ МЕНЯ ОТЦА ВИДЕЛ»
  •   Глава 20. В ДЕНЬ НАКАНУНЕ ПРАЗДНИКА
  •   Глава 21. ВОСКРЕСШИЙ
  •   Глава 22. ХРИСТОС ПОСРЕДИ НАС

    Страх Божий. Что это значит?

  • Избавление от страха
  • Три дороги к Богу
  • Рабы (?) Божии
  • Богословие страха
  • ***
  • Церковь и Империя. Ситуация на рубеже XX И XXI веков
  • Вера и толерантность
  • Из истории «преображенного православия»
  • Любить - значит дарить
  • Психология религиозного фанатизма
  • Мученичество как феномен
  • Оба потрудились на славу, чтобы мы были людьми…
    Questi? colui che giacque sopra 'l petto
    del nostro pellicano, e questi fue
    di su la croce al grande officio eletto
    Dante Alighieri, «Paradiso», XXV, 112-114

    Он, с пеликаном нашим возлежа,
    К Его груди приник; и с выси крестной
    Приял великий долг, Ему служа.

    (перевод М. Лозинского)


    Несколько слов об эпиграфе

    Данте, а вернее, его возлюбленная Беатриче, в уста которой поэт вкладывает эти слова, говорит здесь о святом Иоанне Богослове, который во время Тайной вечери «возлежал у груди Иисуса» (Ин. 13:23). В латинском тексте Нового Завета, а именно им пользовался Данте, говорится, что он recumbens in sinu Iesu. Данте передает это латинское выражение итальянским giacque sopra I petto del nostro pellicano, называя Иисуса Пеликаном, как это нередко делалось в эпоху средневековья. Бенвенуто ди Рамбальдо в своем комментарии к «Божественной комедии» пишет, что Иисус «заслуженно называется Пеликаном, ибо Он отверз Свои ребра для нашего освобождения подобно тому, как пеликан кровью из собственной груди оживляет своих мертвых птенцов». Своею смертью Иисус воскрешает нас к новой жизни. Именно это имеет в виду Данте, именуя Его Пеликаном.

    Наконец, говоря о том, что с Креста Иисус избрал любимого ученика al grande officio, то есть «к великому долгу», Данте напоминает нам о том, что именно ему поручил умирающий Сын заботу о Своей Матери (Ин. 19:26—27). Один из величайших религиозных гениев человечества, автор «Божественной комедии» всего лишь в трех строках вводит читателя в особую атмосферу Евангелия от Иоанна, которое, как писал некогда Ориген, можно понять, только приникнув к груди Иисуса и приняв Его Мать как свою собственную «во своя си», как говорится в славянском переводе этого места Евангелия.

    Данте, который, по свидетельству одного из первых его биографов, «еще будучи отроком, уже влюбился в Священное Писание», принадлежит к числу тех, кто чувствовал Слово Божие особенно тонко и воспринимал его невероятно глубоко. При этом, однако, хотя о Данте написаны тысячи книг и статей на всех языках мира, разбросанные по всему корпусу его трудов размышления о библейских текстах и отдельные фразы Писания, переведенные им с латыни на итальянский, до сих пор мало осмыслены исследователями. А ведь они дают удивительную пищу для размышлений внимательному читателю!

    Трудно сказать, по этой или по какой-то другой причине, но именно Данте Алигьери для автора этой книги еще в школьные годы стал тем, кем был для самого Данте Вергилий, — lo mio maestro e 'l mio autore, то есть «моим учителем и причиной моего писательства». Вот почему в этой книге, посвященной Евангелию от Иоанна, то есть той, более всего затрагивающей внутренний мир каждого из нас, части Нового Завета, где речь идет, выражаясь словами Данте из VII песни «Рая», о том, как Verbo di Dio dis-cender piacque u' la natura, то есть «Слово Божие возблаговолило спуститься в человеческую природу», автор просто не мог обойтись без опоры на духовный опыт того, кто давно стал его вечным спутником и незаменимым наставником.

    СУДЬБА В ХРИСТИАНСТВЕ

    Я священник Георгий Чистяков, я служу в храме Святых Косьмы и Дамиана на Тверской и руковожу кафедрой истории культуры в Московском физико-техническом институте.

    Мне кажется, что вы должны знать и помнить, какое место занимало не только понятие о судьбе, но даже само слово «судьба» у греков. «Тюхе» («судьба») – наверное, одно из основных понятий в греческой культуре. Греки считали, что все подчинено судьбе, что даже боги и то трепещут перед этой богиней Тюхе. Боги, которые очень много могут, они не могут пересилить судьбу. Таков был классический греческий подход к этой проблеме. Если вы помните не трагедию Софокла «Эдип», а миф об Эдипе (это совершенно разные вещи, в трагедии совершенно иная тематика), там ясно видно, до какой степени невозможно уйти от судьбы. Для чего уходит Эдип из своего родного города? Для того, чтобы уйти от судьбы – не жениться на своей матери, убив отца. Что он делает, уходя? Случайно убивает отца на перекрестке двух дорог, после этого приходит в Фивы и женится на своей матери. Для чего его младенцем выкинули родители куда-то в ущелье? Для того, чтобы, выросши, он не убил бы отца и не женился бы на матери. Выкинули и, казалось бы все, избавились, но все-таки он вернулся совершенно случайно, казалось бы, в свой город и, убив отца, женился на матери. Страшный, с мрачным колоритом этот миф показывает, до какой степени с точки зрения грека человек – пленник судьбы.

    А вот у римлян к этому совсем другой подход. Казалось бы, греки и римляне очень похожи. Казалось бы, античная литература, греческая или римская, такова, что не всегда знаешь, когда берешь книжку, какая она, с греческого переведена или с латинского – очень все похоже. Но вместе с тем совершенно другая психология. Римляне в отличие от греков, которые утверждали, что даже боги боятся судьбы, говорили, что человек – сам творец своей судьбы. Есть такая латинская поговорка «Fortunam suam faber quisque» – каждый творец своей судьбы, своей фортуны.

    Когда и греки, и римляне, и восточные народы становятся христианами в первые века нашей эры, то в их сознании сталкивается и греческое и римское понятие о судьбе. Слово «судьба» отсутствует не только в Священном Писании, но и у церковных писателей, оно как бы вообще не присутствует в христианстве, даже само слово «судьба», нет такого слова у христиан. Но, если говорить об отношении к тому, что мы с вами называем «судьбой», то все-таки оно, наверное, было и, наверное, есть и сегодня у нас. Надо его попытаться нащупать.

    Легко говорить о каком-то явлении, когда оно обозначено словом. Тогда можно взять тексты, которые имеются в распоряжении, сочинения разных писателей и выбирать все, что касается этого слова. А вот когда такого слова нет, а христианские писатели (и греки, и римляне, и восточные христианские писатели) избегают слова «судьба», они не употребляют слова «тюхе», они не употребляют слова «фортуна», они даже не употребляют слова «forte» – «случайно», потому что с точки зрения христиан судьбы нет, есть Божий промысел, то есть забота Бога о каждом человеке, которая проявляется в том, что от тех бед, которые мог бы пережить человек, есть какая-то надежда уйти.

    В греческом сознании все было просто: судьба всевластна, у римлян тоже все просто: человек властен над судьбой, человек, вооруженный главной римской доблестью «virtus» (мужество, дерзость, дерзновение, решимость), может победить свою судьбу. А в христианстве все оказывается значительно сложнее. С одной стороны, человек имеет свободную волю, может выбирать между добром и злом, может выбрать между одной и другой дорогой, с другой стороны, человека ведет по жизни Бог, поэтому Бог посылает человеку то, что ему полезно.

    Если рассуждать, вооружившись такой схемой, последовательно, то тогда получится, что люди и болеют, и умирают, и их убивают и т. д. потому, что им это полезно. Были века, и были церковные писатели, которые думали именно так: раз человек болеет, значит это ему по какой-то причине полезно, раз человек умирает в 16 лет, значит это ему по какой-то причине полезно. В XIX веке многие даже доходили до того, что объясняли, скажем, болезнь или смерть тем, что, если бы этого не случилось с человеком, то с ним бы случилась большая беда, что Бог посылает меньшую беду человеку, чтобы с ним не случилась большая. Но, если мы рассуждаем так, значит мы все-таки имеем в виду, что есть судьба. В этом рассуждении где-то за сценой, где-то в кулисах присутствует греческая богиня судьбы, которую, оказывается, можно победить. Значит, такая логика, хотя она и присутствует в рассуждениях верующих людей, людей, которые считают себя церковными писателями и таковыми являются, все-таки нехристианская. Мне кажется, христианам не следует вообще рассуждать о судьбе, а следует говорить о чем-то другом, о жизненном пути.

    Понятие «судьба», как мне представляется, опасно. Неслучайно, первые церковные писатели в первые века нашей эры отказались даже от самого слова «судьба». Если вы возьмете словари к их текстам, а все писатели первых веков христианства (Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст, Ефрем Сирин) были очень плодовитыми людьми, то вы просто не найдете этого слова, нет этого слова и все. Почему? Мне думается, потому что, если посмотреть на 20 веков истории церкви, если вчитаться в каждое слово Евангелия, каждое слово из того, что говорит Иисус, то, когда мы вводим понятие «судьбы», то мы оказываемся в каком-то плену этой греческой богини. Судьба – это плен. «Такова моя судьба», – мы говорим и все. Это значит, что судьба больше, чем все остальное, больше нашего мужества, больше милости Божьей, больше нашей решимости, она такова. Что ее не пересилить молитвой, нашей собственной и наших друзей и Святых. Как только мы вводим в обиход само слово «судьба», мы становимся язычниками, мы перестаем быть христианами. Абсолютно правы были те церковные писатели, которые просто не употребляли этого слова.

    С другой стороны, именно христиане, не античные авторы и не восточные писатели (египетские, вавилонские, сирийские), с первого века, с евангельских времен испытывают огромный интерес к жизни конкретного человека. Жизнеописание становится одним из основных жанров христианской литературы: житие святого, житие подвижника, житие простого человека. Жизнь описана от начала до конца. Среди греческих писателей, конечно же, был Плутарх, который писал биографии, но он был единственный автором такого типа. Как правило, греческого, как и латинского писателя интересовала не история человека, а история какого-то события, а мы с вами последние 20 веков пишем в основном историю человека, историю жизненного пути конкретного живого человека, или знаменитого или совершенно безвестного, или писателя, полководца, или просто никому не известного отшельника. Вся христианская литература прежде всего – это жизнеописание. Жизнь от начала до конца: нам показывают, каким он был ребенком, причем кто-то из героев этой литературы уже в детстве был благочестивым мальчиком или девочкой, а кто-то был хулиганом или безобразником, кто-то с юности посвятил себя Богу, а кто-то пришел в церковь только в 60 или 70 лет (был такой римский святой Юлиан, который до 70 лет был прожигателем жизни, а в 70 лет поверил в Бога и изменил свою жизнь и за оставшиеся ему там какие-то 6-7 лет сумел до такой степени вырасти внутренне, что после смерти его признали святым).

    Если мы с вами переберем эту огромную коллекцию жизнеописаний, в Бельгии была такая большая группа ученых-монахов (баландисты, мы их называем обычно), которые собирали в своем институте в течение нескольких веков Жития святых. Книги, которые были изданы с этими житиями, – это примерно 25-28 томов ин-фолио житий святых, только тех, которые были прославлены к XVIII веку. (Что такое ин-фолио? Это примерно вот такого размера том на тысячу страниц, такая здоровенная книжка.) А еще за последние два века набралось очень много подвижников на Руси, и у греков, и на Востоке, и на Западе, и в Америке, и где хотите.

    Каждая жизнь абсолютно уникальна, более того каждая жизнь одна на другую не похожа. Иногда складывается такие впечатление, что святые все на одно лицо. Зайдешь в какой-нибудь храм, посмотришь на иконы – все святые одинаковы. Когда возьмешь какие-нибудь плохие книжки, которые писались в XIX веке, – жизнеописания святых, – то они там все одинаковы, очень похожи один на другого. Но если берешь прижизненные биографии их или написанные сразу по свежим следам после их смерти, когда берешь какие-нибудь надежные источники в смысле иконографии, или рисунки, или портреты, или иконы, написанные сразу после смерти этого святого, то мы увидим, что все они разные, у них разные характеры, они разные внешне, у них разный уровень образования, разный подход к жизни, разный темперамент, ни одного, на самом деле, святого нет, чтобы был похож на другого. Когда читаешь эти описания, перед вами проходит бесконечная галерея людей, самых разных, и у каждого неповторимый жизненный путь.

    Вы видите, я сознательно теперь не употребляю слово «судьба», а говорю «неповторимый жизненный путь». На жизненном пути каждого раскрываются удивительные возможности человечества, читаешь и поражаешься, какими могут быть люди, как странно и, зачастую, не по прямой дороге, а как-то плутая и ошибаясь, спотыкаясь и возвращаясь иной раз, исправившись, к своим старым ошибкам, идут люди по этому пути, по пути, который ведет ко Христу, по пути, который ведет к Богу.

    Оказывается, что жизненный путь и развитие личности от рождения и до смерти и дальше, после смерти, прославление этой личности в веках – это одна из основных тем и христианской литературы, и христианской культуры, и иконописи, и богослужебной поэзии, это тема, которую вы встретите практически в любом из аспектов церковной жизни. Но не будем называть этот жизненный путь «судьбой», потому что мы увидим, что во всей этой огромной коллекции жизнеописаний, коллекции жизней человек скорее побеждает свою судьбу, чем оказывается ее пленником. Человек преодолевает свои слабости. Ну что такое «судьба»? Это те слабости, от которых не уйдешь (только у греков это что-то не внутри нас, а вне нас), какие-то обстоятельства, от которых не убежишь, а христианин побеждает эти обстоятельства, правда, победа не дается ему так просто и триумфально, как она давалась людям с точки зрения римских историков, где все было очень просто, надо было быть смелым, решительным, надо было обладать всеми римскими доблестями, – и ты побеждал свою судьбу. В христианстве все гораздо сложнее, одной решительностью, одной смелостью не возьмешь, нужна еще особая чистота, которой всем не хватает, нужно умение слышать Бога и людей вокруг, нужна та решимость, то мужество, та особая черта характера, которую называют смирением.

    Надо иметь в виду, что смирение – это не покорность, этот что-то другое. Был такой христианский писатель VI века в Египте Дорофей, который говорил: «Никто не знает, что такое смирение и как оно рождается в душе, если не испытает это на собственном опыте». Есть замечательный современный церковный писатель митрополит Антоний Сурожский, он говорит, что по-латински слово «смирение» – «humilitas» происходит от слова «humus» – земля, земля в огороде. Так вот, как земля в огороде ниже всего (на нее выливают помои), так и смиренный человек не пытается стать выше других. Но земля в огороде приносит плод, из нее вырастают овощи и др., она поразительна именно тем, что приносит плод. Так и смирение человеческое тоже должно приносить плод, должно давать реальные плоды, – тогда это смирение. Простая задавленность, забитость, приниженность, покорность – это еще не смирение, они не плодоносны, они ничего не дают, они просто убивают личность, ликвидируют человека как что-то оригинальное и неповторимое, лишают человека своего собственного «я» и на этом кончается его жизнь. А смирение, наоборот, дает те особые возможности для развития личности и личной неповторимости человека.

    Когда мы говорим о христианах, когда мы говорим о христианской культуре, когда мы говорим о христианском пути, то надо употреблять не слово «судьба», а «жизненный путь», и смотреть на жизненный путь (здесь христиане сходятся с язычниками) от начала до конца. Сравните у Софокла: «Нельзя сказать о жизни человека, была она несчастной или счастливой, до его смерти». Это один из принципов и христианского жизнеописания, оно не кончается смертью, а начинается со смерти. Человек умирает и оставляет нам свою жизнь, тогда мы можем посмотреть, какова она от первого и до последнего дня, что он нам оставил. Человек максимально проявляется в своей смерти, а до смерти о нем еще ничего нельзя сказать. Бывают, казалось бы, замечательные люди, которые плохо кончают, которые к моменту смерти становятся жалкими, несчастными, преступными, даже порочными. Бывает наоборот, человек, который ничем долгое время не отличался, казалось, был никаким, и вдруг в последние годы жизни или даже в последний год жизни вырос. Что это? Греки сказали бы – такая у него судьба, мы скажем – вот так его вел Бог, таков его жизненный путь.

    Теперь о том, что я начал говорить, а потом как-то часть мысли потерялась, я вернусь к этому моменту, потому что он важен. Вот несчастья, беды, болезни, преждевременная смерть детей или молодых людей, несчастные случаи и т. д., – что это такое? Это рок, это судьба, это планида такая, как старообрядцы иногда говорили (планида, наверное, происходит от средневекового византийского произношения слова «планета», то есть у человека такие звезды, такая судьба с точки зрения астрологии). Таким образом, при всей своей строгости русские старообрядцы сбивались на чисто языческое понимание судьбы через астрологию – вот под такими звездами родился человек. Рассказывают, что когда родился Петр III, будущий император в XVIII веке, то Елизавета Петровна, дочка Петра I, которая была тогда царицей, заказала знаменитому математику Леонардо Эльнеру гороскоп, по гороскопу оказалось, что его убьют, этого несчастного, только что родившегося мальчика. Тогда Эльнер испугался, что его за такой гороскоп накажут, и составил другой, благоприятный гороскоп на Петра III, но все равно Петра III убили. Я не знаю, до какой степени верна эта история, думаю, как большинство исторических анекдотов, и эта история была сотворена уже после убиения Петра III (опыт показывает, что большинство таких исторических анекдотов сочиняется задним числом). Таким образом, в России XVIII века интересовались астрологией, то есть верили в судьбу. Но все-таки это не христианство, это остаток язычества, который живет в нас.

    А христианство в нас заключается в том, что мы побеждаем эту человеческую судьбу, которая преследует нас, как преследуют нас навязчивые мысли, навязчивые идеи. У нервных людей (не нервнобольных, а просто нервозных) бывает так, привязывается какая-то мысль, преследует человека и человек боится: кто-то боится поездов, электричек, кто-то боится темноты, кто-то боится дней недели, чисел и т. д., – мы все чего-то боимся. Но это, конечно, признак нашего язычества. В христианстве человек всегда эти свои страхи побеждает, над этими страхами становится, вырастает из них, как ребенок вырастает из старой одежды (мне нравится этот максимально емкий образ: мы вырастаем в 12-13 лет каждый год из старых ботинок, из прошлогодних брюк). И также в свете веры во Христа там, в церкви с Евангелием в руках человек вырастает из этих страхов и достигает невероятных результатов. Более того, если посмотреть жизнеописания христианских подвижников, и тех, кого мы называем святыми, и тех, кого мы не назвали святыми по разным причинам, то мы увидим, до какой степени много сделали эти люди, до какой степени им удалось победить обстоятельства, в которых они жили, и победить те немощи, которые их преследовали, болезни, инвалидность и т. д. Вся история христианства, история христиан – это история удивительных побед над обстоятельствами и немощами, то есть история вырастания из тех страхов перед судьбой, перед своей планидой, перед тем, что выпало на долю, внутри которых, как правило, человек живет.

    Перед тем, как закончить мой монолог и перейти к диалогу, я вам расскажу несколько жизнеописаний подвижников уже нашего времени, людей, которых мы можем считать почти нашими современниками. Что такое христианская жизнь, что такое христианская святость?

    Была такая девушка по имени Лиза Пиленко, была она поэтессой, писала стихи, иногда удачные, иногда неудачные, иногда почти блестящие, иногда слабые, писала очерки, была она образованной, яркой, дружила с Александром Блоком, даже родственницей его была. Как многие ее современники оказалась за границей, во Франции, после революции, вышла замуж один раз, второй раз, от первого брака были дети (дочка и сын), от второго брака родилась дочка, но быстро умерла, были у нее какие-то приятели, амурные истории, продолжала писать стихи, очерки, читать лекции. Внешне была такой мужеподобной, решительной, энергичной, курила, как паровоз. Но в какой-то момент своей жизни вдруг остро почувствовала Бога. Рассказывают, что, когда она шла за гробом своей 3-летней дочери Анастасии (дочь умерла раньше, ее тело переносили с одного уничтожавшегося кладбища на другое), она вдруг почувствовала, что Бог призывает ее стать матерью всех тех, кто нуждается в помощи, всех тех, кому плохо.

    И стала эта женщина монахиней, Елизавета Юрьевна Пиленко приняла имя инокини Марии. Монашество ей далось достаточно трудно. Тогда в Париже был замечательный епископ митрополит Евлогий, духовником русской общины был великий философ и мыслитель знаменитый отец Сергий Булгаков, были другие в высшей степени просвещенные и достойные люди, – но все они как-то с трудом приняли монашество этой энергичной женщины, про которую было известно, до какой степени ей сложно до конца избавиться от семейных привязанностей, знали про ее первый неудачный брак и про второй, также достаточно неудачный, тоже знали. Ведь монашество – это в первую очередь обет безбрачия, в большинстве своем будущие монахи никогда не были женаты, а монахини никогда не были замужем. А тут монашеским путем идет женщина, расставшаяся со своим вторым, если не третьим мужем, еще курит к тому же. Опять же, представьте себе нестеровских русских монахинь, это такие тоненькие девушки, глаза опущены долу, не говорят, а шепчут, не смеются, а улыбаются, да так, что и улыбки не заметишь, а у нее что-то вроде нервного тика, на глазах огромные очки и все время смеется, все время зубы показывает и с сигаретой не расстается. Да какая же она монахиня?!

    Но смелый митрополит Евлогий все-таки ее постриг, сделал ее монахиней. И что же начинает она делать, надев рясу монашескую? Она продолжает писать стихи, книги, она продолжает читать лекции, но она создает приют для стареющих русских. (В это время Париж наводнился русскими бомжами, потому что многие эмигранты 20-х годов к концу 30-х постарели, лишились семей, дети выросли, уехали, разбежались по всему свету. Среди русского населения Парижа было очень много таких опустившихся, спившихся, бездомных людей типа наших современных бомжей). Она покупает на какие-то случайно найденные, собранные у разных людей деньги дом, устраивает приют для этих людей. С двумя большими мешками ходит по парижским рынкам и вечером, когда торговцы уже уезжают домой, выпрашивает у них непроданные продукты, приходит в этот дом, сама варит какую-то еду, сама моет полы, потому что эти пожилые мужчины не привыкли следить за чистотой. Как рассказывал один священник, она, подоткнув за пояс полы своей рясы, хватает ведро и моет пол, а потому уходит к себе в комнату, до полуночи молится, потом пишет стихи и книги. И вот так продолжается жизнь: она все время среди нищих, отверженных, она все время занимается хозяйством, которое, казалось бы, ей не по плечу, потому что всю жизнь она привыкла заниматься литературой и наукой, а теперь ей приходится варить суп, стирать и мыть полы. При этом она продолжает курить, хотя, казалось бы, это несовместимо с монашеством.

    Начинается война, она становится в этот момент, в эпоху оккупации, чуть ли не центральной фигурой в Париже, потому что именно она может найти еду, именно она может найти одежду, именно она может как-то приютить и устроить. И в конце концов, конечно же, в 1942 или 1943 году она попадает в концлагерь. Тогда гитлеровская администрация Парижа решает бороться с евреями, которые еще оставались в Париже. Женщин, стариков и детей собирают на велодроме, и там они просто должны были умереть, там нет ни еды, ни воды. Она находит какой-то лаз в ограде этого велодрома, проникает туда по ночам с едой и бидонами с водой, кормит и поит этих людей, а потом исчезает до наступления утра для того, чтобы следующей ночью снова возвратиться, найдя, может быть, другой лаз, потому что первый могли выследить. Естественно, эта деятельность кончается тем, что ее саму хватают и помещают в концлагерь. Там с нее сбивают очки, там у нее начинается артрит, она ведь уже немолодой человек, она уже стареющая женщина, она почти не ходит, а ползает, она почти ничего не видит, потому что у нее сильная близорукость. Но вместе с тем вокруг ее собираются люди, верующие и неверующие, коммунисты и те, кто никогда не задумывался, какой они ориентации, и все держатся за эту умирающую инвалидку, потому что от нее идет какая-то сила, потому что она может и утешить, и одобрить, и сказать какое-то свое слово именно в тот момент, когда тебе плохо. Наконец, накануне Пасхи 31 марта 1944 года она уходит в газовую камеру вместо кого-то и там погибает. Вот одна из святых церкви ХХ века.

    Вот что это такое: судьба или постоянная победа над несчастной судьбой других? Она могла бы выбрать какой-нибудь путь попроще, могла стать монахиней, как многие другие: писать иконы, вышивать (она умела вышивать) покровцы на святые сосуды или на что-то еще, – в церкви очень много всякого рукоделия, много тихой работы. Она выбрала не тихий, а самый отчаянный путь. Вот это и есть христианство. Вот так прославилась мать Мария Скобцова или Кузьмина-Караваева по второму мужу.

    И еще один пример. Довольно молодой и талантливый врач работает хирургом и довольно быстро становится достаточно известным профессором в области гнойной хирургии. В это время уже происходит революция, но врачи нужны всегда. Вы, может быть, знаете, что после революции Ленин собрал на большой пароход всех философов того времени и вывез их за территорию Советской России – убирайтесь, куда хотите, философы тогда были не нужны. Кого-то расстреливали, кого-то отправляли в лагеря, но врачи нужны всегда, представителей этой специальности редко сажают в тюрьму даже при самых неблагоприятных режимах. Поэтому Валентину Феликсовичу Войн-Висенецкому было в общем довольно просто. Но в какой-то момент он начал очень остро чувствовать присутствие Божье в своей жизни, потом случается беда – умирает его жена, оставив двух детей. Тогда он решает стать монахом. Принимает монашество, потом становится священником, а потом патриарх Тихон благословляет его на епископское служение.

    Став епископом, он продолжает оставаться хирургом и профессором, но, конечно же, его очень быстро сажают в тюрьму, потому что в России в это время насаждается государственный атеизм. Он попадает в тюрьму как епископ, но как хирург он все-таки нужен, часто его берут из тюрьмы, везут в баню и после этого ставят за операционный стол, чтобы после удачно сделанной операции обратно отправить в тюрьму. Потом его высылают все дальше и дальше в Сибирь, все севернее и севернее, в Заполярье. Везде, где бы он ни оказывался, он продолжает служить как епископ и работать как хирург, и тут оказывается, что его специальность совершенно необходима, потому что гнойная хирургия во время войны – это самая важная медицинская специальность. И он, Валентин Феликсович Войн-Висенецкий, в то время уже ставший епископом Лукой, ставится во главе нескольких фронтовых госпиталей, по 18 часов в день делает операции, выходит из операционной, чтобы поспать 2-3 часа, едет утром служить литургию в соборе, проповедует, после службы на ходу перекусывает, съедая 2 куска хлеба с чаем, и едет в свой госпиталь и становится за операционный стол.

    После войны все-таки ввиду его особых заслуг перед медициной и ввиду того, что по его книжке «Очерки гнойной хирургии» учатся все без исключения медики СССР (он за нее получил даже Сталинскую премию), его в общем не преследуют. Его назначают епископом, сначала в Тамбов, в потом в Симферополь, но он слепнет, жизнь была трудной, он начинает слепнуть очень быстро. И вот, став абсолютно слепым, он продолжает консультировать как хирург: к нему привозят больных, он их на ощупь осматривает и молодым хирургам дает указания, как оперировать, и продолжает служить как епископ. К нему даже посылают больных, потому что говорят: «Если владыка Лука поймет, в чем тут дело, тогда, может быть, будет возможность прооперировать, если он ничего не скажет, я боюсь». В Симферополе на него смотрят как на живого святого, верующие и неверующие, и, когда дело касается архиепископа Луки, никто не думает, верит он в Бога или нет. А каком неверии в Бога может идти речь, когда он верит в Луку, а Лука верит в Бога. Город видит в нем человека, на которого можно во всем и полностью положиться.

    Это уже почти наш современник: он умер в 1963 году. Здесь та же парадигма, образец поведения: человек выбирает не легкий, а максимально тяжелый путь. Человек, казалось бы, обрекает себя на неуспех, потому что, пока он был в Советской России просто профессором гнойной хирургии, он мог прожить блестящую жизнь. Такие специалисты всегда нужны, большие врачи даже в Советской России – это элита, их редко сажают. Все медики такого ранга имели хорошие дачи, хорошие квартиры, имели возможность покупать картины, скульптуры. (У меня был такой знакомый врач этого поколения, нельзя сказать, что он был каким-то стяжателем или требовал со своих пациентов чего-то невозможного. При этом он дома собрал великолепную коллекцию картин, статуй, мрамора, бронзы). То есть быть крупным врачом в советском обществе было безопасно, во-первых, и престижно, во-вторых, это значило принадлежать к какому-то высшему слою тогдашнего общества. Но он отвергает этот путь, он становится монахом, священником, епископом, он попадает в тюрьму и дальше кочует из тюрьмы в тюрьму, из лагеря в лагерь, по Сибири вплоть до Заполярья, он выбирает чудовищно трудный путь и в конце концов побеждает. Побеждает не в том смысле, что становится знаменитостью, а в том смысле, что он максимально реализуется, максимально реализует себя ради других. Мне приходилось видеть людей, которые были им прооперированы, которые были у него на медицинской консультации: для них это самое сильное впечатление в жизни было – встреча с архиепископом Лукой, второго такого человека найти невозможно. Тысячи людей были им возвращены к жизни, тысячи людей были выведены им из жизненных тупиков. Таким образом, христианин реализует себя не в том, что достигает личного успеха, а в том, что он делает что-то для людей вокруг себя.

    Так что это: судьба или нет? Я бы повторил свой основной тезис – это жизненный путь вопреки, христианин живет вопреки трудностям, вопреки тому, что выбирает заведомо проигрышную дорогу, и побеждает не в том смысле, что в конце жизни имеет дачу, квартиру, машину и возможность два раза в год ездить на курорт, а в каком-то другом смысле, побеждает в том, что чувствует, умирая, что ему все-таки не совсем стыдно. Может быть помните у Чехова есть замечательный образ в рассказе «В овраге»: там полицейский Анисин говорит своей мачехе: «Когда меня венчали, то совесть у меня внутри где-то забилась. Знаете, бывает, когда яйцо возьмешь из-под курицы, в нем цыпленок бьется. Так и совесть во мне забилась как невылупившийся еще из яйца цыпленок». Когда жизни нашей приходит конец, совесть, как цыпленок, в нас внутри бьется. Христианину, если он прожил такую жизнь, как мать Мария или архиепископ Лука, не так стыдно умирать, как иногда бывает стыдно умирать нам. Вот где критерий христианской жизни – стыдно умирать или нестыдно, сделал я что-то, что нестыдно Богу принести, или только собрал всякие вещи, по поводу которых могу сказать: это сделал плохо, этого не сделал, это сделал очень плохо, кому-то не помог, кого-то обидел, кого-то оскорбил, кого-то оттолкнул и т. д., – что оставил за собой? То, что и они, сегодняшние наши два героя, или оставил за собой выжженное поле, как очень часто оставляют за собой люди.

    Знаете, начинаешь говорить с нашими сегодняшними бомжами, спрашиваешь: «Как же ты дошел до такой жизни?». В основном они все были в тюрьме, причем за очень незначительные преступления (в основном кража с производства, кто-то украл ткань, кто-то детали, килограмм гвоздей) и довольно небольшие сроки получили. Потом вышли, опять что-то украли, снова попали в тюрьму. За плечами остается выжженное поле, потому что пьянствовали, били детей, кого-то из детей избили до того, что тот разболелся, мучили матерей, жен. Ушел в тюрьму, мать умерла, семья распалась, дети непонятно где, он непонятно где, у женщин, которые прошли через тюрьму, еще страшнее судьбы всегда. Вот говоришь им: «Ну что же ты не моешься, ходишь грязный, ходишь вонючий, живешь, как свинья, не найдешь какое-нибудь место (можно найти в Подмосковье, в других городах возможность работать и жить)?» Нет, не хотят. Почему? Потому что настолько давит то, что было в прошлом, настолько мрачные воспоминания у них о том, что было, что уже вырваться из них они не хотят, мол, я все равно такая дрянь, такой мерзавец, мне уже не встать и не хочу вставать. Вот это жизнь наоборот по сравнению с жизнями матери Марии и архиепископа Луки, жизнь, когда за спиной остаются порушенные судьбы родителей, жен и детей или мужей. (Одна женщина такая ко мне иногда приходит, она раза три за какие-то мелочи сидела в тюрьме, выйдя из тюрьмы, она обокрала собственную дочь, потом сбежала, где ее только ни избивали, где ее только ни насиловали, что с ней только ни случалось за ее многострадальную жизнь, каких только бед она ни пережила и каких только гадостей она ни наделала. Подняться ей нет никаких сил, она сама говорит: «Не знаю, как умирать буду, стыдно за все». Я ей говорю, – давай подниматься все-таки, пока тебе всего 58 лет, еще есть время, есть возможность подняться, – нет, уже не могу, то есть это другой вариант человеческой жизни).

    Христианство оценивает жизнь в конце по тому, стыдно за то, что было, или не стыдно за то, что было. Но для этого нужна совесть, чтобы этот невылупившийся цыпленок бился в наших руках, как сказано у Чехова. Таким образом, то место, которое играет в античном миросозерцании судьба, в христианском миросозерцании, наверное, играет совесть, это основополагающее понятие, как в железобетонных конструкциях есть какие-то несущие стальные балки. Вот, пожалуй, что я вам хотел сказать, теперь давайте ваши вопросы.

    Вопрос. – Вы говорите, что нет судьбы, а есть жизненный путь. Для вас не важна зависимость человека от чего-то того, что есть вне его? Вы рассказывали, что человек почувствовал, что Бог ему что-то говорит. Это разве не судьба?

    – Почему судьба была так страшна для греков? И иногда страшна нам? Потому что мы ее боимся. Если мы полистаем Библию, то увидим, что слово, которое чаще всего повторяется в Священном Писании, это слово «не бойся». Если христианин хоть сколько-нибудь Бога чувствует, он не боится того, что мы называем «судьбой», поэтому он выходит победителем ее. Другое дело, что, конечно, мы попадаем в какие-то ситуации. Каждый из нас в какой-то момент жизни Бога чувствует – верующий, неверующий – чувствует какое-то прикосновение к Богу. Только одни как-то на это ответили, а другие просто приняли к сведению, иногда детям просто рассказывают: «Вот я тоже что-то такое видел». У меня был знакомый, уже старик, профессор, ученый, он говорил: «Ты знаешь, я в юности был очень верующим человеком, на службе иногда стоял, так Бога чувствовал». Я говорю: «Ну, а что же потом?». – «А потом как-то интерес к этому потерял». То есть человек почувствовал что-то, а потому это ушло, он не ответил, «потерял интерес», как он выражался, я думаю, что это не интерес, он потерял какую-то чуткость. Почему? Я думаю потому, что не ответил в какой-то момент на призыв, который шел. Откуда? Как хотите: от Бога или из глубины своего «я». Шел призыв, а он на него не ответил, в результате потерял Бога. В жизни он был довольно талантливым: не только писал свои формулы, студентов учил, он неплохо играл на рояле, но так играл, что начинал, например, какой-то этюд Шопена и не мог закончить. С детьми своими поссорился, внуков терпеть не мог, был фантастически капризным человеком, жена была страдалицей. Я думаю, что это все от того, что в какой-то момент он сломался, не ответил на этот призыв совести, а дальше все полетело под откос. Можно привести еще много подобных примеров. Я считаю, что внутренняя честность – это что-то очень важное, потому что, если человек в какой-то момент не отвечает на призыв своей совести или делает что-то вопреки тому, что требует от него его совесть (говорят «императив совести», повелительное наклонение), то человек ломается в таких случаях.

    Вы, наверное, слишком юны, но, может быть, помните на экранах телевидения Президента Грузии Звиада Гамсахурдия – очень красивого внешне человека, который будучи Президентом, нажил множество врагов, был изгнан из своей страны, а затем то ли был убит в изгнании, то ли сам умер, – не совсем ясно. Мне довелось познакомиться с Звиадом Гамсахурдия лет двадцать назад в Грузии. Это был совершенно замечательный человек, борец за грузинскую культуру, за свободу грузинской церкви. Прекрасный был человек, но сломался, причем сломался дважды. Сначала сломался на личной зависти к своему другу Мерабу Костава, а потом сломался от того, что был арестован, в КГБ раскаялся и даже выступил по грузинскому телевидению с покаянием. Затем он вновь вернулся к своей деятельности правозащитника, но стал бешеным. До того, как его заставили покаяться в своей деятельности, он был нормальный человек, а после того, как он произнес это фальшивое покаяние, стал бешеным, злобным, переполненным ненависти, стал мгновенно вспыхивать, причем именно злобой и ненавистью. Это уже был тот Гамсахурдия, которого мы видели на экранах телевидения.

    Таким образом, человек, который совершает какой-то нечестный поступок, может его совершить из тактических соображений, но потом он внутренне себя не восстановит, внутренне он будет разрушен. Ложь, неправда внутри нас взрывает нас. Это, как алюминиевая кастрюля, в которой замерзла вода, – ее разрывает. Так же и человека как-то изнутри разрывает ложь, разрывает дурной поступок. Человек становится капризным, злобным, раздражительным, нетерпимым, мстительным, дико требовательным к другим, способным на вторичную неправду, и, в конце концов, быстро погибает или становится неуправляемым.

    Путь Иуды – чем он страшен? На самом деле Иуда предал не Христа, не своего Учителя (неужели бы Иисуса не схватили без Иуды? Иисус – не иголка, где он учил, где он ходил с учениками, знали все. Он одна из самых примечательных личностей в Иерусалиме того времени), Иуда предал свое ученичество, он предал самого себя. Он пошел к тем, кто собирался Иисуса схватить, и сказал: «Я покажу», и получил какие-то жалкие деньги в награду. Пошел, привел, но и без него бы Иисуса нашли, пусть не в этот момент, а через полчаса, через час, все равно нашли бы и схватили. В сущности никакого страшного предательства Иуда не совершил, вроде бы нам его ненавидеть не за что. Но он предал самого себя, свое ученичество, свою честность – и это его разрушило, разрушило до такой степени, что он даже раскаяться, заплакать не мог. Петр ведь тоже предал Иисуса, вы помните, его служанка спрашивает во дворе первосвященника: «И ты был с этим человеком?». Он говорит: «Нет». Другая служанка снова говорит: «Наверное, и ты был с ним? И речь твоя тебя выдает». Он говорит: «Нет. Нет, я не с ними». И тут закричал петух. Петр вспомнил, что Иисус ему этот предсказал, и горько заплакал. Почему Петр трижды отрекся от Иисуса? Из страха, биологический страх привел его к этому отречению. Потом, заплакав, он раскаялся. А Иуда из каких соображений предает Иисуса (так же безболезненно для Иисуса, ведь и то, что Петр отрекся, это ничего в судьбе Иисуса в этом момент не изменило, и то, что Иуда предал, тоже ничего не изменило)? Иуда деньги получил, Иуда предал из соображений финансовых, из соображений личной выгоды, а Петр из страха. Петр ничего не выгадал, а Иуда рассуждал: «Я на этом поимею кое-какую пользу», – и вот это его разрушило, эта идея пользы.

    Чтобы предательство Иуды было понятно современному человеку, я всегда сравниваю его с такой ситуацией: Андрей Тарковский был изгнан из России, уехал во Францию, умирает от рака в Париже, а в это время какой-нибудь студент ВГИКа пишет дипломную работу под названием, к примеру «Антигуманная, антихудожественная эстетика Тарковского». Что от этого Андрею Арсентьевичу? Абсолютно ничего, он даже не узнает об этой дипломной работе. А что этому студенту? Дадут повышенную стипендию, скажем, сорок пять рублей вместо тридцати пяти или, например, путевку в Болгарию. Вот максимум, что он получит, его тридцать сребренников. А в результате он будет чувствовать себя негодяем, он же прекрасно чувствует, что ничего похожего на «Ностальгию» он снять не сможет, понимает, что это большое искусство, а он написал какую-то гнусность в своей дипломной работе. Он чувствует, что у других людей внутри сердце, легкие, другие органы, а у него сплошная помойка. Вот и Иуда точно так же. Мне многие об этом говорили, те, кто в советское время выступали с разными докладиками типа «Антисоветская деятельность Солженицына», вот такой человек и говорит: «Хожу и чувствую, что у меня внутри дерьмо». Люди были получестные, не очень смелые, временами трусливые и такими поступками себя разрушали изнутри. Вот это очень страшно. Это самое губительное.

    Чем меня поразил Владимир Владимирович Познер: он где-то 10 лет назад по первому каналу сказал: «Я был негодяем, я сделал передачу против Сахарова, я говорил совершенно отвратительные вещи об Андрее Дмитриевиче по причине своей трусости, по причине своего приспособленчества». Он прямо с экрана телевидения вынес самому себе обвинительный приговор в трусости, нечестности, приспособленчестве. Я считаю, что это поступок, серьезный поступок, настоящий поступок, я за это его очень уважаю. Но мы не всегда на такой поступок способны. Это и есть покаяние: о себе сказать, отделаться от этого, перерасти свою нечестность, свою трусость, свою лживость, свое приспособленчество, вырасти, как из старой одежды. А когда человек из этого не вырастает, то ходит и чувствует, что внутри вместо сердца одна сплошная помойка. То же самое, наверное, происходит с этими моими бомжами, а те, о которых я говорил еще ранее, – мать Мария и епископ Лука – они все время могли вырастать из своих слабостей, своей трусости. Что, мать Мария не боялась, когда лазила в эту дыру в заборе, что, владыка Лука не боялся, когда принимал священнический сан в атеистическом государстве, прекрасно понимая, что его за это посадят в тюрьму, что, им страшно не было? Было, но они находили в своей вере мужество вырастать из этого страха. Главная проблема христианской жизни есть то, что она есть вырастание из наших страхов, вырастание из нашей нечестности, трусости.

    Вопрос. – Почему человек отвечает за грехи своих родителей?

    – Вообще-то говоря, не отвечает. Это очень важный момент. Нигде ни в Священном Писании, ни в богослужебной литературе, ни в богословии не говорится об ответственности детей за грехи родителей. Но тем не менее в народном сознании это присутствует. Постоянно слышишь от людей, что, мол, в нашей семье у людей такая судьба, вот это и это дано за грехи, например, дедушкины грехи. Была у меня знакомая семья, где прадедушка когда-то очень нехорошо бросил свою жену, после этого получилось так, что и его дочка, и внучка, и правнучка очень неудачно выходили замуж. Они говорили, что это наказание за его грех. На самом деле, зная и ту, и другую, и третью, я могу сказать, что они все были очень капризными, эгоистичными и раздражительными дамами и совсем не наказанием за грех какого-то мифического прадеда были их несчастья, а просто результатом их эгоизма, капризности и истеричности.

    Нашу беду проще всего объяснить чужим грехом, но надо сначала посмотреть даже не на обстоятельства жизни, а на самого себя и на свой характер, прежде всего. Не надо думать, что Бог наказывает (бывает такая точка зрения, есть такое русское присловье: «Бог накажет»), Бог любит, Бог бережет, Бог выводит из трудных обстоятельств, Бог жалеет. Неслучайно, есть такой библейский образ, где Бог сравнивается с курицей, которая прячет цыплят под крылья, и Спаситель в Евангелии тоже говорит о себе как о курице, которая прячет христиан, как цыплят, под крылья. Бог не наказывает, Бог вытаскивает из трудных обстоятельств, а наказываем мы сами себя.

    Здесь важно посмотреть, отчего приключается в нашей жизни та или иная беда. Это не наказание за что-то, а зачастую результат нашей беспечности, безответственности, в той или иной степени порочности. В этом смысле дети могут нести на себе грехи родителей, что мы знаем хотя бы из медицины. Если родители пьянствуют – дети рождаются больными, но здесь не Бог наказывает, а человек добровольно наказывает себя и своих детей. Не надо перелагать ответственность с себя на Бога, вся ответственность лежит на самом себе. Когда приходишь в детскую больницу и видишь детей – совершенно замечательных, талантливых, но безнадежно больных, видишь этих мам, раздавленных болезнями детей, а болезни – в 90 % из-за пьянства, дикого пьянства. У меня была огромная больница, 600-700 детей одновременно лежат со всего бывшего СССР, так папы – очень редкое явление, в основном мамы, раздавленные болезнью детей и беспробудным пьянством мужа. Причем тут Бог? Здесь дело в огромной личной безответственности, огромном эгоизме. Это будет касаться и следующих поколений, не столько из-за пьянства, сколько уже из-за наркомании. Будут потом удивляться и на Бога роптать, что рождаются больные дети.

    Вот сейчас я видел у метро «Пушкинская»: девочка немногим старше вас стала у меня то ли денег просить, то ли еще что-то. Так у нее вид старушки, как вы по возрасту – но старушка. Видимо, так накололась, глаза на поллица, какие-то несчастные, поблекшие, дряблая кожа, походка – ну все, как у старушки. Что из нее может быть, кто ответит? Ее родители, которые ее упустили, она сама, друзья? Но Бог тут не при чем. И жизнь у нее будет несчастной и, не дай Бог, детки будут…

    Наша задача, если мы взрослые люди, понять, до какой степени важна ответственность человека за людей вокруг него, за родителей, за детей, за друзей, за землю вокруг нас. А мы все списываем на судьбу, а тут не судьба, а безответственность. Более того, как будущие художники, настоящие художники, вы должны доносить до своего слушателя, до своего зрителя, как важна ответственность, что нельзя называть судьбой то, что связано с нашей личной безответственностью. Не надо списывать на несчастную судьбу, не надо списывать на других. То, к чему нас зовет Христос, это в первую очередь, ответственность. Вот вам еще одно понятие, то есть совесть и ответственность, – вот что противостоит судьбе как понятию языческому. Совесть и ее голос внутри нас и ответственность перед Богом и людьми за то, что происходит вокруг нас. Если мы будем именно в художественной форме об этом говорить (проповедь ни на кого на самом деле не действует, она действует на того, кто и без нее все это знает), это может воздействовать на людей, может поразить, может заставить задуматься, если только вы дотянете, необходимо дотянуть до какого-то обобщения, чтобы больно стало.

    Знаете слово «катарсис» – очищение у Аристотеля, то есть, когда человек сидит в античном театре и смотрит трагедию «Царь Эдип», к примеру, и ему больно становится. После этого он уже чего-то дурного не сделает, по какой-то дурной дороге не пойдет. Не потому красть нельзя, что это запрещено, а потому что больно отнять что-то у другого. У Лагина в «Старике Хотаббыче» об этом неплохо написано: когда вещи у этого паренька появлялись, то они у кого-то пропадали – это больно, поэтому мы не крадем. Допустим, мне бы хотелось иметь какую-то книжку, но мне больно, что кто-нибудь ее из-за этой моей блажи лишится. Когда больно – это совесть. Художественное произведение в силу этого катарсиса может пробудить совесть в человеке, поэтому надо, чтобы художественное произведение дотягивало до катарсиса.

    В последнее время я, к сожалению, очень слаб в смысле кинематографа, я почти не знаю, что теперь снимают, но в начале перестроечного времени я видел пичулскую «Маленькую Веру». Фильм неплохой, но не дотянул он в чем-то очень важном. Получилось описание, там сцены жуткие, например, пьяная драка в советской малогабаритной квартире. Но не дотянул, все осталось на уровне жизнеописания. Писатели XIX века Чехов, Глеб Успенский дотягивали, могли в маленьком рассказе на пяти страницах сказать так, что и сейчас и через десять лет понятно. А «Маленькую Веру» воспринимаешь как газетную статью, информацию к размышлению, не больше. Механизм катарсиса не срабатывает, а он должен срабатывать, вы как художники должны об том думать.

    Вопрос. – Вот вы говорите: совесть должна жить в человеке. Но если у меня нет совести, то мне и не больно будет делать плохо, это и не будет грехом.

    – Большинство людей потому и делают дурные поступки, что им от этого небольно. Почему им небольно?

    – Потому что они не видят.

    – Они не видят. Задача художника – показать, что это больно.

    Вопрос. – Как решается, куда пойдет человек – в ад или в рай?

    – Я могу вам сказать как священник: мы этого не знаем, но предполагаем, надеемся на то, что праведник получит воздаяние, но мы надеемся и на то, что и грешников как-то Господь помилует. С какой стати, если я не делал ничего дурного, я пойду в рай, если мой одноклассник Саша Конохов, который первый раз попал в тюрьму в 17 лет и, наверное, уже умер после очередной пьяной драки, пойдет в ад. Зачем мне рай, если Саша Конохов будет в аду, уж лучше я за него в ад пойду, а ему в жизни было плохо, так пусть хотя там немножко лучше будет.

    Вопрос. – Что лучше, ад или рай?

    – Один святой говорил: «Если не все пойдут в рай, я пойду в ад», потому что как может человек хотеть в рай, если знает, что кто-то останется в аду, мы же не хотим зла другим. А если мы хотим зла другим, то мы не христиане. Я думаю то, что там, значительно больше и ада и рая, в эти исторические образы ада и рая не укладывается то, что нас ждет за границей жизни. У Державина в оде «Бог» есть такие слова: «Чтоб через смерть я возвратился, Господь, в бессмертие Твое». Смерть – это не путешествие с билетом розового цвета в рай или билетом черного цвета в ад, где будут на сковородках поджаривать, все не так. Все гораздо сложнее, сложнее по той причине, что кандидаты в рай не потерпят, что кто-то окажется в аду. Неужели мать Мария, которая стольких людей спасала при жизни, смирится с тем, что кто-то будет мучаться? Здесь что-то другое, на уровне слов пока невыразимо. Но многие святые подвижники к этому подходили: как я пойду в рай, говорил какой-нибудь святой старец, если они будут мучаться, я этого не хочу, не хочу блаженства вкушать, когда другие мучаться будут. Вот вам еще одно измерение христианства, еще одна его сторона.


    Часть I
    КНИГА ЗНАМЕНИЙ


    Глава 1
    ПРИКОСНОВЕНИЕ К БОГУ


    Что представляет собой почти двухтысячелетняя история христианства? Это, конечно, история проповеди веры в Воскресение Христово со времен апостолов и их первых учеников вплоть до сегодняшнего дня, а следовательно, и история тех, кто проповедовал эту веру, святых и праведников всех времен, в «коемждо роде» (то есть в каждом поколении), как говорится в анафоре литургии Василия Великого, благоугодивших Богу. Это история прославленных и оставшихся неизвестными мучеников, отдавших свою жизнь за право верить и не отказаться от своей веры, история споров о вероучении и богословских исканий, история монашества и воплощения христианского идеала в жизни конкретных людей.

    Но в первую очередь это история чтения Евангелия. Как ежедневного чтения Писания во время литургии или обедни в рамках любой (византийской, римской, армянской, коптской) традиции, чтения, непременно связанного с таинством евхаристии, или «воспоминания», как говорит об этом в Евангелии от Луки сам Иисус, о той последней, или Тайной, вечери, что Он совершил со своими учениками в ту ночь, когда был предан, так и келейного чтения Слова Божия христианами всех эпох и народов. Чтения, к которому человек приступает в тишине и полном молчании — наедине с Богом и самим собою. Следовательно, это история и той молитвы, которая рождается в человеческом сердце во время чтения Библии.

    Но еще это история сохранения самого текста Евангелия, судьбы его древнейших рукописей, копирования старых манускриптов в тишине древних монастырей и изготовления его новых копий, история перевода его текста на новые языки — латинский, коптский, армянский, грузинский, славянский и так далее — и мучительных поисков тех языковых средств, которые помогли бы в переводе на новый язык как можно точнее и правильнее передать смысл оригинала. История блаженного Иеронима, переведшего Писание на латынь, и Месропа Маштоца — автора древнейшего армянского перевода Евангелия. Святых Кирилла и Мефодия и их продолжателей с их славянским текстом Писания и святителя Филарета (Дроздова) с его сотрудниками как создателей русского, так называемого Синодального, перевода Библии.

    Наконец, история христианства — это история личного ответа каждого христианина на тот призыв, что находит на страницах Евангелия. Так, например, было со святым Антонием, жившим в Египте в IV в. н. э., который принял решение уйти в пустыню и стал основателем христианского монашества, задумавшись над евангельскими словами: «Если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах» (Мф. 19:21). Случайно войдя в церковь в то самое время, когда они читались во время службы, будущий святой и аскет ad se Dominicum traxit imperium, то есть «принял повеление Господне, как обращенное к нему лично» и his auditis aliud non quesivit («услышав эти слова, ничего другого не спрашивал»), как говорит об этом Франческо Петрарка в знаменитом письме, где он рассказывает о том, как поднимался на гору Вентозу 26 апреля 1336 года и сам в тот день почувствовал, что с ним устами блаженного Августина говорит Бог.

    О таком же личном призыве Бога говорит и Августин в самом конце восьмой книги своей «Исповеди». Он рассказывает, что однажды во время молитвы услышал «голос из соседнего дома, не знаю, будто мальчика или девочки, часто повторяющий нараспев: «Возьми, читай! Возьми, читай!» Я изменился в лице… встал, истолковывая эти слова как божественное повеление мне открыть книгу и прочесть первую главу, которая мне попадется». Местом, которое открылось, оказался тот фрагмент из Послания к Римлянам (13:13—14), где апостол Павел говорит:

    «Не в пирах и в пьянстве, не в спальнях и в распутстве, не в ссорах и в зависти: облекитесь в Господа Иисуса Христа и попечение о плоти не превращайте в похоти».

    «Я не захотел читать дальше, — продолжает Августин, — да и не нужно было: после этого текста сердце мое залили свет и покой; исчез мрак моих сомнений» (перевод М.Е. Сергеенко).

    Нечто подобное было и в духовном опыте преподобного Сергия Радонежского, который построил всю свою жизнь на основании других слов Иисуса: «Кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою» (Мф. 20:27). Живший в XX в. архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий), недавно причисленный к лику святых, рассказывает в своих воспоминаниях, что многократно осознавал на опыте, читая Евангелие, что конкретные его слова обращены именно к нему, и причем сегодня. На самом деле именно так воспринимает Писание всякий верующий человек, ибо для верующего Библия в целом, а в особенности Евангелие, — это не просто священная книга, на основе принципов которой необходимо строить свою жизнь, но Слово Божие «живое и действенное», которое, как говорит апостол в Послании к Евреям (4:12), «проникает до разделения души и духа, составов и мозгов, и судит помышления и намерения сердечные». Его обращает не к какому-то абстрактному читателю, но именно ко мне здесь и сегодня сам Бог устами пророков, Своего Возлюбленного Сына или его учеников.

    Августин когда-то назвал Евангелие зданием с низким входом, в которое трудно войти, «оно становится тем выше, чем дальше продвигаешься» («Исповедь», III, 5, 9). Он обратил внимание на то, что кажущаяся простота Евангелия нередко отпугивает читателя («моя кичливость не мирилась с его простотой») и не дает ему возможности проникнуть в сердцевину его текста; но, говорит далее Августин, «оно обладает как раз свойством раскрываться по мере того, как растет ребенок-читатель». Евангелие — не отчет о том, что делал и говорил Иисус, тем более это и не богословский трактат, излагающий основы веры. Лучше всего будет назвать его, как это делал о. Сергий Булгаков, «словесной иконой Иисуса», которую необходимо созерцать в тишине и в молчании, вглядываясь в нее и останавливая взор на деталях, проникая в ее глубину, идя путем медленных и порою очень непростых размышлений.

    Действительно, временами читать Писание бывает очень трудно. Как и в древней иконе, в нем, как говорит Августин, «есть нечто темное — не чтобы закрыть тебе доступ, но чтобы обострить понимание». Блестяще эти слова Августина комментирует святитель Григорий Двоеслов, Папа Римский (540—604), когда в проповеди на книгу пророка Иезекииля пишет: «Огромна польза от темноты Слова Божия, она упражняет разум, расширяя его усилием, а упражнение помогает схватить то, чего не схватывает праздный ум».

    Необходимо иметь в виду и то обстоятельство, что Писание, о чем лучше всего говорит в одном из своих писем Данте Алигьери, «может быть названо многосмысленным (polisemos), то есть имеющим несколько смыслов, ибо одно дело — смысл, который несет буква, другое — смысл, который несет то, что выражается при помощи буквы. Первый называется буквальным, второй же — аллегорическим, моральным или анагогическим. Подобный способ выражения, чтобы он стал ясен, можно проследить в следующих словах: «Когда вышел Израиль из Египта, дом Иакова из народа иноплеменного, Иуда сделался святынею Его, Израиль владением Его». Таким образом, если мы посмотрим лишь в букву, то увидим, что речь идет об исходе сынов Израилевых из Египта во времена Моисея; в аллегорическом смысле здесь речь идет о нашем искуплении, дарованном Христом; моральный смысл открывает переход души от плача и от тягости греха к блаженному состоянию; анагогический — переход святой души от рабства нынешнего разврата к свободе вечной славы».

    Разумеется, Данте пользуется инструментарием средневековой риторики, однако при этом он лаконично, но в высшей степени точно касается чрезвычайно важных проблем. У каждого библейского текста именно в силу его заведомой обращенности к читателю, которого он призван преобразить и вывести к каким-то новым горизонтам, кроме его буквального смысла, дорогого нам тем, что он превращает нас в настоящих свидетелей того, что говорит и делает Иисус, есть,

    во-первых, моральное или общечеловеческое содержание,

    во-вторых, аллегорический или духовный смысл

    и, наконец, смысл анагогический (то есть «поднимающий наверх» — от греческого глагола «анаго») или эсхатологический.

    Действительно, почти в каждом библейском тексте есть какое-то нравственное или общечеловеческое содержание. В примере, который приводит Данте, это образ «перехода души от плача и от тягости греха к блаженному состоянию»; что это такое, может быть доступно всем — как верующим, так и неверующим, как христианам, так и тем, кто исповедует другие религии. Именно это нравственное содержание делает Библию книгой открытой для всех без исключения людей на Земле, а христианство лишает и малейшего привкуса эзотерики. Именно оно позволило Махатме Ганди читать Евангелие и поражаться его глубине и нравственной высоте учения Иисуса.

    Христос вообще, на что обращает внимание о. Сергий Булгаков в своей книге «О чудесах евангельских», совершает не чудеса, а знамения. Не «таумата» или «терата» — чудеса, которые должны поразить зрителей своею неправдоподобностью, неестественностью и так далее, о которых очень часто говорится в современных Новому Завету античных источниках, у так называемых парадоксографов, а знамения («семейа» или «дюнамейс»), почти исключительно исцеления страдающих и больных. Он не стремится поразить или испугать, но просто спешит на помощь тому, кто страждет.

    С другой стороны в любом тексте Писания есть и духовный смысл, который открывается человеку в тот момент, когда между ним и Богом устанавливаются какие-то личные отношения. Применительно к цитате из псалма 113-го, который комментируется у Данте, это — «наше искупление, дарованное Христом». Если обратиться к другому евангельскому примеру, к рассказу о том, как Иисус воскресил сына вдовы из Наина (Лк. 7:11—16), то в буквальном смысле это рассказ о чуде, которое некогда совершил Христос, на уровне моральном — призыв к тому, что необходимо помогать (причем всеми силами) тем, кому особенно плохо, ибо он был «единственный сын у матери, а она была вдова», и, наконец, на духовном уровне — это радостная весть о том, что Иисус своим прикосновением в силах возвратить каждого из нас, утопающего в бездне грехов, эгоизма и разного рода страхов, и, следовательно, духовно умерших, к подлинной жизни. Именно об этом духовном смысле евангельского зачала о воскрешении сына вдовы в Наине говорит в одной из проповедей митрополит Сурожский Антоний:

    «Нам тоже дано, если только мы этого захотим… возвращать к жизни людей, которые для этой жизни умерли, которые потеряли надежду… нам дано возвращать к жизни тех, для которых осталось одно мёртвое, серое, тусклое существование. Этим мы действуем вместе с Богом».

    Но есть и ещё один — эсхатологический — уровень у этого евангельского текста. Нас ждет (и Иисус прямо говорит об этом) общее воскресение и жизнь вечная. Иисус воскрешает этого юношу и в его лице каждого из нас — так Бог посещает свой народ. Это чудо есть в эсхатологическом плане указание на то, что настанет час, когда, как говорит апостол Павел (1 Кор. 15:26), «последний враг истребится — смерть»: у Данте: «переход святой души к свободе вечной славы» (ad aeterne glorie libertatem).

    Нельзя не вспомнить о том, что первые христиане были уверены в том, что они принадлежат к последнему поколению людей в истории, ибо Царство Божие настанет в самое ближайшее время. С течением времени эти эсхатологические чаяния начали угасать, а христиане стали ориентироваться не столько на приближающийся и, в сущности, уже почти наступивший «конец», сколько на жизнь сообразно нравственным установкам и императивам, которые Бог предъявляет человеку через Церковь и ее учение. И, тем не менее, для нас, и об этом прекрасно говорит Альберт Швейцер в последней главе «Мистики апостола Павла»: «верить в Евангелие Иисуса — значит сделать так, чтобы вера в Царство Божие, которое Он возвещал, снова ожила в нашей вере в Него и в пережитое Им спасение… У нас нет иного пути, кроме того, который был указан Павлом. Только в мистике единения с Христом опыт веры в Царство Божие и в спасение через Иисуса Христа может стать нашим живым достоянием».

    Опыт прикосновения к «вечной жизни», о которой постоянно говорит Иисус в Евангелии от Иоанна, и к той «свободе вечной славы», что в размышлениях Данте о смысле Писания играет такую важную роль, опыт совершающегося в глубинах нашего «я» перехода al divino dal umano, a l'etterno dal tempo, то есть «к божественному от человеческого и к вечному от временного», как говорит Данте в 31-й песни «Рая», и есть та эсхатологическая составляющая, без которой христианство неминуемо умирает, превращаясь в чисто этическое учение и в образ жизни, но не более.

    На самом деле это единственно возможный опыт прикосновения к Богу, вне которого вера в Него просто невозможна. Если ребенок спросит у нас: «Кто такой Бог?» или «Бог? Что это такое?», то ответить на его вопрос, не попытавшись вместе с ним просто прикоснуться к тому, что Бог присутствует в нашей жизни, вряд ли удастся. Поэтому не случайно Х.П. Оуэн статью «Бог» в англо-американской «Философской энциклопедии» под редакцией Пола Эдвардса (Лондон — Нью-Йорк, 1967, III, 344) начинает следующими словами: «Весьма трудно и, быть может, невозможно дать такое определение слову «Бог», которое бы включило в себя все значения этого слова и его эквивалентов в других языках. Даже если определить Бога самым общим образом, как «сверхчеловеческое или сверхприродное существо, которое управляет миром», это будет некорректно. Слово «сверхчеловеческое» неприменимо к почитанию обожествленных римских императоров, «сверхприродное» — к отождествлению Бога с Природой у Спинозы, а глагол «управляет» — к точке зрения Эпикура и его школы, согласно которому боги не влияют на жизнь людей».

    «Господь сказал, что Он благоволит обитать во мгле» (3 Цар. 8:12). В этих словах, в разных вариантах повторённых в Библии несколько раз, ярчайшим образом сформулировано то, что может человечество сказать о Боге: в мире Он присутствует скрыто. Бог Ветхого Завета «невидим» и «скрыт» (Ис. 45:15). Через всю Библию красной нитью проходит мысль о том, что Он открывается лишь тогда, когда хочет этого сам, и тем людям, которых сам для этого избирает. Это — таинственная и непостижимая сила.

    В знаменитой формуле Евангелия от Иоанна (1:18) «Бога не видел никто никогда» речь идет даже не о том, что Бог не имеет каких бы то ни было физических очертаний, что позволили бы человеку увидеть его глазами, но именно о непознаваемости Бога, которого нельзя постичь путем умственных усилий. На основании этих библейских представлений о Боге в первые века христианства будет сформулирован принцип, согласно которому Он — «неизреченен, недоведом (т. е. не до конца умопостигаем), невидим, непостижим». Именно так говорится в последовании литургии Иоанна Златоуста, которая практически ежедневно совершается в православных храмах всего мира.

    Об этом же говорит Николай Кузанский (1401–1464), указывая, что Бога нельзя постичь «иначе как негативно», т. е. лишь осознав, каким Он не является. Однако «Он постигается через наслаждение от пребывания в истине и жизни среди мира и покоя в небе эмпирея, то есть высшего восторга нашего духа», иными словами, через приобщение к Его истине самой жизнью, нравственным выбором и внутренним состоянием человеческого «я». С точки зрения Николая Кузанского, Бог «не находится в области, или сфере, интеллекта» уже по той причине, что превосходит всякое человеческое представление о нем. Но при этом Он может открыться нам «лицом к лицу» через «радость Господню, которую никто не может отнять от нас, когда мы ощутим, что прикоснулись к нетленному бытию».

    Непосредственным предшественником Николая Кузанского был Франческо Петрарка, который в небольшом трактате «О невежестве своем собственном и многих других», написанном незадолго до смерти в 1367 году, говорит, что «те люди, что проводят время в познании добродетели, а не в следовании ей, блуждают долго, но намного дольше блуждают те, кто упражняются в познании Бога, а не в любви к Нему. Ведь полностью познать Бога в этой жизни никоим образом невозможно, любить же благочестиво и горячо можно; в любом случае эта любовь — всегда счастье, а познание — подчас несчастье, как и случилось с бесами, которые, познав Бога, трепещут в преисподней».

    Не нужно забывать о том, что богами в древних, языческих религиях называются Амон, Мардук, Зевс, Аполлон, Гермес и другие адресаты поклонения. Однако этим же словом обозначается и quo majus nihil cogitare potest, или «тот, больше которого невозможно себе представить никого», как говорит «язычник» Луций Анней Сенека, формулировку которого впоследствии будет использовать христианин и святой Ансельм Кентерберийский. В «Боге философов и ученых» (выражение Блеза Паскаля), в «неподвижном двигателе», являющемся причиной всего, о котором говорит Аристотель, Филон Александрийский узнал того самого Бога, что некогда открылся Аврааму, а затем Моисею и ветхозаветным пророкам, а авторы Септуагинты, или перевода Семидесяти, то есть перевода Ветхого Завета на греческий язык, без колебаний стали пользоваться греческим словом «о Теос» (Бог) для передачи еврейского «Элохим» — так завершился синтез греческого философского монотеизма с монотеизмом Библии.

    Сказания, во-первых, о сотворении мира одним из богов (демиургом), а во-вторых, о боге, который царствует над миром (как Зевс у греков) в монотеистическом варианте составляют основу библейского видения Бога, «творца неба и земли», царствующего над миром. При этом надо иметь в виду, что и библейское видение Бога формируется постепенно. Из представлений о племенном Боге Израиля (первые книги Пятикнижия), который любит исключительно свой народ, со временем, во Второзаконии и в книгах пророков (прежде всего у Исайи) выкристаллизовывается образ благого и милосердного Отца всех людей и защитника вдов и сирот, «Отца вашего Небесного» Нагорной проповеди Иисуса — Бога, который согласно определению Нового Завета есть любовь (1 Ин. 4:8).

    В отличие от многочисленных богов народов Древнего Востока Бог в Библии — един «и нет иного бога» (Ис, 45:14), ибо «все боги народов — идолы (или даже «ничто» [2 Пар. 16:26]), а Господь небеса сотворил» (Пс. 96:5). Он — всемогущ (Быт. 17:1 и др.); о чем, в частности, говорится в книге Иова (42:2): «Знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено». Однако сам термин «всемогущий» (латинское omnipotens) в Ветхом Завете отсутствует и вошел в язык богословия и в богослужебную практику христианского Запада из античной литературы, прежде всего из поэзии Вергилия. Бог согласно библейским текстам не только царствует над всем миром, но и как бы пребывает повсюду. «Разве Я — Бог только вблизи, говорит Господь, а не Бог и вдали? Может ли человек скрыться в тайное место, где Я не видел бы Его? Говорит Господь. Не наполняю ли Я небо и землю» (Иер. 23:23—24). Термин «вездесущий» (греческое «пантахупарон») в Библии также не встречается, хотя имплицитно представление о вездесущии Божием присутствует в разных местах Священного Писания.

    Нельзя не указать на то обстоятельство, что и с богами в древних религиях, и с единым Богом Ветхого Завета человек находится приблизительно в одних и тех же отношениях: во-первых, им поклоняются, а во-вторых, просят о помощи и защите, но в то же время боятся. Наконец, им жалуются на трудности жизни, находя в них источник утешения, молятся и обещают следовать в жизни тем или иным принципам или правилам. Таким образом, в отношениях между человеком и божественной силой главную роль всегда играет молитва и благочестие, которое, разумеется, далеко не всегда близко христианской морали.

    Несомненное сходство между языческими верованиями самых разных народов и библейским представлением о Боге, которое затем перейдет в Коран, одним исследователям и мыслителям дает основание говорить о религии, как об общечеловеческом феномене, который, по-разному преломляясь в разных культурах, в главных чертах остается неизменным, другим — о том, что истинное представление о Боге пусть в искаженной форме, но все же присутствует не в одном только библейском Откровении.

    Библейское представление о Боге, разрабатывавшееся в святоотеческой литературе и в церковном предании, легло в основу доказательств Бытия Божия, поисками которых начинает заниматься философская мысль в средние века, когда эта проблема была сформулирована Ансельмом Кентерберийским. В XIX и XX вв. на фоне бурного развития естественных наук традиционные представления о Боге подвергаются ревизии, в особенности после Ф. Ницше, заявившего, что «Бог умер», то есть перестал играть какую-либо роль в жизни человечества. Дж. С. Милль предложил концепцию, согласно которой Бог хочет добра, но ограничен в своем могуществе. Её развил американский персоналист Э. Брайтман (1884–1952), считавший, что существующее в мире зло есть некое «данное», в условиях которого вынужден действовать Бог, могущество которого, естественно, не беспредельно. Джон Дьюи предложил видеть в Боге «активное отношение» между реальным и идеальным, а А. Швейцер «этическую волю» или «безличную силу». Наконец, Дж. Э. Будин (1869–1950) видит в Боге «духовное поле, в котором мы живем, движемся и существуем».

    Принципиально другим путем пошёл Владимир Соловьев, показавший в «Духовных основах жизни», что «Бог есть внутренняя истина, которая нравственно обязывает нас добровольно признать её… Верить в Бога — значит признавать, что добро, о котором свидетельствует наша совесть, которого мы ищем в жизни, но которого не дают нам ни природа, ни разум, — что это добро все-таки есть, оно существует помимо нашей природы и разума, оно есть нечто само по себе».

    Его продолжателем стал о. Сергий Булгаков в книге «Свет невечерний» указавший, что «Бог есть нечто, с одной стороны, совершенно трансцендентное, иноприродное, внешнее миру и человеку, но, с другой стороны, Он открывается религиозному сознанию, его касается, внутрь его входит, становится его имманентным содержанием. Оба момента религиозного сознания даны одновременно, как полюсы, в их взаимном отталкивании и притягивании». Булгаков подчеркивает, что «Бог есть — вне меня, но и для меня, — превыше моей субъективности, однако сообщаясь ей» и, главное, указывает на то, что вне личных отношений с Богом, вне личного опыта встречи с Ним в ЕСИ (имеется в виду 2-е лицо единственного числа глагола «быть» из славянского текста молитвы «Отче наш») обращенной к Нему молитвы ставить вопрос о Боге невозможно. «Громовый факт молитвы — как в христианской, так и во всех религиях — должен быть, наконец, понят и оценен в философском своем значении».

    К аналогичным выводам приходят Фердинанд Эбнер, Мартин Бубер, Габриэль Марсель, С.Л. Франк, Ф. Варийон и другие. В основу своего понимания Бога Бубер, вернувший религиозную мысль к чисто библейским основам, кладет тезис, согласно которому Бог — это всегда «Ты», которое ни при каких обстоятельствах не может превратиться в «Он». Фердинанд Эбнер в 1917 году (то есть в те же годы, когда о. Сергий Булгаков работал над «Светом невечерним») писал, что «жизнь человеческого духа заключается в том, чтобы, выйдя из одиночества, найти дорогу по направлению к «ты». И истинное «Ты» для моего «я» — это Бог». Концепция о. С. Булгакова, Ф. Эбнера и М. Бубера вытекает непосредственно из Нового Завета, где Иисус предстает как носитель уникального опыта богообщения и молитвы, обращенной к Богу как Отцу, и не случайно появляется именно в то время, когда Новый Завет становится объектом пристальнейшего изучения для филологов, богословов и философов.

    «Пред лицом этого ЕСИ, этого синтетического религиозного суждения, конечно, безмолвствуют т. н. "доказательства бытия Божия"», — утверждает о. С. Булгаков, — могут иметь известное значение в философии, но вне собственной области религии, где «царит радостное непосредственное ЕСИ». В сущности об этом же когда-то говорили и Ф.Петрарка со своим тезисом о том, что «любовь к Богу всегда счастье» (amor ille felix semper), и Николай Кузанский, утверждавший, что прикосновение к нетленному бытию открывает человеку, что такое радость о Господе.

    С точки зрения о. С. Булгакова, доказательства бытия Божия самим своим появлением свидетельствуют о кризисе в религиозном сознании. «Единственным же путем реального, жизненного познания Бога остается религиозный опыт», религиозная жажда, ибо «в вере Бог нисходит к человеку, установляется лестница между небом и землей, совершается двусторонний, богочеловеческий акт. И это объективное содержание веры имеет для верующего полную достоверность, есть его религиозное знание, полученное, однако, путем откровения».

    Отец Сергий показывает, возможно впервые в истории человеческой мысли так ясно формулируя мысль, которая в виде зерна посеяна Иисусом уже в Нагорной проповеди, что вера предполагает в качестве своего объекта, а вместе и источника, тайну, а не Бога. Это чрезвычайно важно для современного понимания среди прочих и такого понятия, как, например, «всемогущество Божие», которое может быть обнаружено и понято не глазами наблюдателя со стороны, какими пытались быть Милль или Брайтман, но только в измерении личных отношений между «я» и «Ты» человека и Бога, причем каждый раз заново и каждым из нас самостоятельно и лично.

    Текст Ветхого Завета, который складывался в течение не менее чем тысячи лет и был завершен приблизительно во II в. до н. э., отличает разнообразие жанров и стиля, но в то же время особенное внутреннее единство, которое в изданиях Священного Писания традиционно выявляется путем указания параллельных мест. Необходимо иметь в виду, что практически все существенное в Библии повторяется два раза или более. При том, что Писание отличает строгое единобожие, здесь отсутствует какое бы то ни было систематическое учение о Боге, но в поэтических формулах даются отдельные фрагменты того, что традиция называет библейским Откровением Бога о самом Себе. Поэтому в эпоху Вселенских Соборов Церковь сумела сформулировать практически все догматы исключительно на основе библейских текстов, в сущности никогда не выходя за пределы Писания. Эксплицитно учение о Боге как о Троице в Библии не сформулировано, однако Бога Иисус постоянно называет Отцом, а сам именуется «единородным» и «возлюбленным» Сыном Божиим, а у апостола Павла говорится, что он есть «образ Бога невидимого», в котором «полнота Божества пребывает телесно» (Кол. 1:15; 2:9). Пневматология Нового Завета основывается главным образом на Евангелии от Иоанна, где сам Иисус говорит о Духе Святом: «И Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины» (14:16).

    Бог не дает человеку познать Себя, но Сам является ему и открывает Свою волю. Главная тема всей Библии — «Бэрит», то есть договор или союз (традиционный перевод «завет» не вполне точен; поэтому в новых переводах на английский, французский или итальянский языки в этом случае обычно употребляется слово alliance или итальянское alleanza), союз, который заключает Бог как с отдельным человеком, так и со Своим (богоизбранным) народом в целом. При этом, выделяя один народ из числа остальных, остающихся идолопоклонниками, вся Библия от начала до конца пронизана тезисом о внутреннем единстве человечества. И не случайно генеалогия каждого из живущих на Земле людей возводится к Адаму и Еве, то есть к одной супружеской паре и, следовательно, к общему корню, а обращаясь к Аврааму, Бог говорит о том, что «благословятся в нем все народы земли» (Быт. 18:18). Заложенная в Ветхом Завете идея всемирности библейского союза Бога с его народом реализуется в Новом. Иисус прямо говорит о том, что Царство Небесное уготовано тем, кто придет с востока и запада, т. е. язычникам.

    Другая тема, проходящая через Библию красной нитью, связана с тем, что Бог призывает человека к верности и являет ему Свою ревность. В то же время библейская этика основана не на абстрактной этической норме, но на личных отношениях Бога и человека. Как десять заповедей так называемого Декалога, или Десятисловия, так и остальные тексты этического содержания прямо обращены к адресату, с которым Бог говорит на «ты», им присущ характер императива или призыва, адресованного конкретному человеку, к которому Бог обращается через библейский текст: «Почитай отца и мать… не убивай, не прелюбодействуй» и т. п. Таким образом, само чтение Писания для верующего и сегодня становится своего рода богоявлением, сопоставимым с явлением Бога Моисею в горящей купине.

    Важно иметь в виду, что этика Нового Завета носит черты не просто призыва, а зачастую ориентирует человека на недостижимый, но четко определяющий направление его духовного пути идеал. Так, в Нагорной проповеди Иисус, призывая людей к миру друг с другом и к полному отказу от всякого гнева в любой его форме, говорит: «Всякий гневающийся на брата своего подлежит суду» (Мф. 5:22).

    Средневековому читателю этот призыв казался настолько нереальным, что в греческих рукописях VII–VIII вв. в него было добавлено слово «напрасно», превратившее парадоксальную заповедь Иисуса в простой запрет гневаться напрасно.

    Множество библейских текстов ориентирует читателя не на внешнее благочестие, но на внутреннюю связь человека с Богом. Эта одна из основных тем книги пророка Исайи из Ветхого переходит в Новый Завет, где становится одним из главных его тезисов, особенно в Евангелии от Иоанна. Вся этика Нового Завета (как и последних по времени написания книг Ветхого Завета) базируется на эсхатологическом характере учения Иисуса и его ближайших учеников. Именно с напряженным ожиданием конца истории связано то место, которое Новый Завет отводит личной ответственности каждого из нас за свои действия.


    Глава 2.
    ЕВАНГЕЛИЕ ОТ ИОАННА И СИНОПТИЧЕСКАЯ ТРАДИЦИЯ

    Евангелие от Иоанна от трех синоптических (Матфея, Марка и Луки) парадоксально отличает невероятно малый запас слов. В его словаре насчитывается всего лишь около тысячи лексических единиц, то есть в два раза меньше, чем в Евангелии от Луки, словарь которого включает в себя более двух тысяч слов, и намного меньше, чем в Евангелии от Матфея, где употреблено 1700 слов. Как это ни удивительно, но словарный запас четвертого Евангелия оказывается беднее даже невероятно бедного словаря в Евангелии от Марка, состоящего всего из 1300 слов.

    При этом с древнейших времен считается, что именно Евангелие от Иоанна более всего богато богословским содержанием и отличается особенной глубиной именно как Evangtlium spirituale — «духовное Евангелие». Климент Александрийский говорил, что оно особым образом касается глубин духа, и противопоставлял его трем остальным (синоптическим) именно в силу того, что в нем затрагиваются такие серьезные, касающиеся духовной жизни человека и его личных взаимоотношений с Богом темы, которых не касаются синоптики. Однако если древние авторы, например Эсхил, достигали глубины повествования, прежде всего благодаря своему потрясающему языку и его богатству (редким словам, смелым неологизмам и так далее), то языковые средства Иоанна крайне скупы, а духовная глубина, особое видение мира и человека (не случайно же символом евангелиста Иоанна стал орел!) достигается не при помощи языка, но вопреки его странной и почти необъяснимой и граничащей с настоящим косноязычием бедности.

    В языке Евангелия от Иоанна почти нет имен прилагательных, а если они употребляются, то, как правило, не для внешней, а для внутренней (нравственной) характеристики человека или явления: «Пастырь Добрый», «Лоза истинная» и так далее. Наконец (на это обратит внимание каждый, кто прочитает четвертое Евангелие на языке по-гречески), в нем почти нет придаточных предложений. [Заметно это и в русском переводе. К тому же в Синодальном издании перевод Евангелия от Иоанна удачнее перевода синоптических Евангелий. Перевод четвертого Евангелия для опубликованного в 1824 году русского Нового Завета сделал сам (тогда еще будущий митрополит) Филарет (Дроздов)]. Оно почти полностью состоит из простых предложений, что делает язык его автора временами похожим на речь ребенка или же человека, которому просто трудно объясняться на том наречии, которое он избрал для своего повествования.

    Еще одна черта, отличающая четвертое Евангелие от остальных, заключается в том, что здесь почти нет массовых сцен, в то время как в синоптических Евангелиях они встречаются едва ли не на каждой странице. Иисус, окруженный сотнями учеников и слушателей; Иисус, проходящий по городам и весям; Иисус на улицах и площадях Иерусалима… В синоптических Евангелиях вокруг Него всегда многолюдно; Иисус обращается сразу к сотням, если не к тысячам, людей. В Евангелии от Иоанна этого практически нет. Сопоставляя евангельские тексты, нетрудно увидеть, что один язык здесь используется для рассказа о событии, происходящем на глазах многих, и в притчах, которые Иисус рассказывает публично, и совсем другой — чтобы передать разговор с глазу на глаз или с двумя-тремя людьми. Это выражается в лексике, в конструкциях предложений, в структурах больших фрагментов речи, в риторике и так далее. Построение речи намного сложнее, когда Он обращается к большой аудитории, и проще, когда беседует с кем-то наедине.

    В Евангелии от Иоанна, где массовых сцен почти нет, чуть ли не на каждой странице можно обнаружить беседы, ведущиеся вполголоса. С глазу на глаз говорит Иисус с Нафанаилом в 1-й главе; в 3-й главе Он так же беседует с Никодимом; 4-я глава содержит Его разговор с самарянкой, который тоже происходит без свидетелей; в 5-й главе — такая же беседа с расслабленным, в 9-й — со слепорожденным; в 11-й главе, где говорится о Лазаре и его воскрешении из мертвых, Иисус беседует с его сестрами — сначала с Марфой, затем с Марией; далее следует Прощальная беседа или разговор с учениками, в котором участвуют человек пять-шесть, не более; наконец, в последней главе мы находим такой же разговор (если не наедине, то, во всяком случае, при молчании свидетелей) с апостолом Петром, а до этого — с Пилатом. Все эти беседы проходят в форме диалога. Поэтому Евангелие от Иоанна можно с полным основанием назвать Евангелием разговоров с глазу на глаз.

    Следующей одной особенностью Евангелия от Иоанна, на которую при чтении просто нельзя не обратить внимания, является наличие множества сцен, когда действие происходит в полумраке. С Никодимом Иисус говорит ночью, поэтому там, где происходит эта встреча, либо вообще темно, либо горит немного масла в каком-то крошечном светильнике. Вокруг темнота, а в центре — Иисус. Последняя, прощальная беседа с учениками тоже совершается в полумраке, как это изображено на картине Н.Н. Ге, которую не совсем верно сам художник назвал «Тайной Вечерей», хотя сам неоднократно подчеркивал, что имел в виду Евангелие от Иоанна.

    В сцене взятия Иисуса под стражу, когда воины приходят в Гефсиманский сад, чтобы схватить Его, Иуда и его спутники находятся в темноте. Причем, если Матфей, Марк и Лука подчеркивают агрессивность пришедших — у них в руках мечи и колья, то в Евангелии от Иоанна появляются фонари и светильники. Эти источники света как бы выхватывают из тьмы несколько фигур и небольшое пространство вокруг них, тогда как все остальное остается погруженным во мрак.

    Свет выхватывает, как на полотнах Рембрандта, фигуры из темноты и чуть-чуть задевает пространство рядом с ними — все остальное тонет во тьме. Но когда вглядываешься в эту тьму, то сразу вспоминаешь, что Сам Иисус в 12-м стихе 8-й главы и в 5-м стихе 9-й главы называет Себя Светом миру. Он говорит о Себе как о Свете, Который пришел в мир и Который ещё малое время будет с теми, кто окружает Его. О Свете, Который «во тьме светит». Об этом говорится и в прологе Евангелия от Иоанна: «И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (Ин. 1:5).

    Свет, Который светит во тьме, — ключевая тема всего четвертого Евангелия. Но если греческий философ Диоген искал человека днем с огнем и свет его фонаря, горящего при свете дня, терялся в ослепительных лучах южного солнца Эллады, то Иисус несет в Себе какой-то другой свет — свет, что светит во тьме, пронзает эту тьму, выхватывая из нее фигуры, находящиеся рядом, при том, что все остальное по-прежнему тонет во мгле.

    Имеет смысл обратить внимание на следующий момент. Иисуса берут под стражу (начало 18-й главы). Об этом как о событии первостепенной важности рассказывают все четыре евангелиста. Однако, в отличие от синоптиков, которые сообщают об этом событии от третьего лица, у Иоанна этот эпизод показан в форме диалога:

    «Итак Иуда, взяв отряд воинов и служителей от первосвященников и фарисеев, приходит туда с фонарями и светильниками и оружием. Иисус же, зная все, что с Ним будет, вышел и сказал им: кого ищете? Ему отвечали: Иисуса Назорея. Иисус говорит им: это Я (в старославянском переводе сохранена структура греческого оригинала: «Аз есмь»). Стоял же с ними и Иуда, предатель Его. И когда сказал им: это Я, они отступили назад и пали на землю» (Ин. 18:3-6).

    Почему эти люди с фонарями и светильниками «отступили назад и пали на землю»? Потому что их испугал ответ Иисуса «Аз есмь». Ведь «Аз есмь» означает не только простое «Это Я»; нет, это абсолютно прозрачный намек на Имя Божие, на слова «Аз есмь Сущий», которые Сам Бог обращает к Моисею из купины (Исх. 3:14). Мы, читатели, понимаем, что Иисус — это тот Свет, что светит во тьме, Бог Его устами как бы из Неопалимой, горящей и несгорающей купины говорит Свое «Аз есмь», обращаясь к пришедшим схватить Иисуса воинам. Эти слова пугают пришедших. Они, сознавая, что происходит, или нет, но объективно оказываются как бы на месте Моисея перед купиной — и именно потому отступают и падают на землю. Иисус вторично спрашивает их: «Кого ищете?» Они повторяют: «Иисуса Назорея». Иисус просто отвечает им: «Я сказал вам, что это Я; итак, если Меня ищете, оставьте их (то есть учеников), пусть идут» (Ин. 18:7—8). Сцена снова приобретает какой-то обыденный характер: воинам приказано арестовать человека по имени Иисус Назорей — и они берут Его под стражу.

    Момент, когда мы, читатели, как бы оказываемся — вместе с Иудой и воинами — перед Иисусом, перед этой горящей и несгорающей купиной, действительно страшен. С другой стороны, как уже говорилось выше, в этой сцене присутствует свет — несколько фигур выхвачено им из тьмы, и этот свет как бы исходит от Самого Иисуса, из Его сердца. Сердца, которое каким-то особенным образом является местом всеопаляющего Божьего присутствия. Пройдет всего лишь несколько лет после этого страшного вечера, так подробно описанного во всех четырех Евангелиях, и апостол Павел скажет, что во Христе «полнота Божия обитает телесно». Что означают эти слова, можно понять только сердцем и, наверное, только читая Евангелие от Иоанна. При этом необходимо помнить, что ни на одно мгновение Иисус не перестает быть человеком и одним из нас… Всего лишь одним из нас…

    При поверхностном чтении четвертого Евангелия остается ощущение его фрагментарности. Эту иллюзию создают именно куски светлого пространства, выхваченные из темноты, на фоне которой происходит действие. Поэтому текст Иоанна не воспринимается цельным, как, скажем, Евангелие от Матфея, — наоборот, он кажется набором отдельных сцен. О том, как нужно читать это Евангелие, чтобы постичь его особую глубину и его абсолютную внутреннюю цельность, хорошо сказал еще Ориген, один из древнейших церковных писателей, живший в III в. в Александрии. Он считал, что тот, кто не прижмется к плечу Иисуса, подобно Иоанну на Тайной Вечере, и не возьмет к себе Матерь Его, как это сделал Иоанн, тот не поймет этого Евангелия.

    Прижаться к плечу Иисуса — возможно. В этом и заключается та духовная жизнь, о которой говорят святые и мистики всех времен. Говорит об этом и Франческо Петрарка в письме к Стефану Колонне: «Устрой себе уголок в средоточии своей души, где можно спрятаться, где можно радоваться, где никто не помешает твоему безмолвию, где с тобой обитал бы Христос». Бегство от шума необходимо, чтобы вникнуть в Писание и услышать, что говорит тебе Христос, но оно не должно становиться бегством от жизни с ее проблемами и уходом от реальности; бегство от шума необходимо и оправданно только тогда, когда оно готовит нас к тому, чтобы быть устойчивее в этом мире, где наша задача заключается в том, чтобы делать доброе или спешить делать добро, как говорил, цитируя по Лютеровой Библии апостола Павла, Фёдор Петрович Гааз.

    Сопоставляя четыре Евангелия, можно сказать, что синоптики рисуют портрет Иисуса как бы снаружи, тогда как Евангелие от Иоанна предлагает нам Его портрет «изнутри». Двадцать глав Евангелия от Иоанна (21-я, представляющая собой своего рода второй эпилог, остается за пределами основной части Евангелия) четко делятся на две части.

    Первую можно назвать «Книгой знамений», потому в самом её начале есть слова о том, что «так положил Иисус начало знамениям в Кане Галилейской». «Книга знамений Божиих» говорит нам о том, что Бог присутствует среди людей, что будущее Царство уже наступило и уже осуществляется в Иисусе, в Его словах и делах. Об этом говорят все чудеса (или, вернее, «знамения», ибо это славянское слово гораздо лучше передает смысл греческого «семейон», чем русское «чудо»), говорят именно об этом — и чудо претворения воды в вино, и исцеление расслабленного, и обретение зрения слепорожденным, и воскрешение Лазаря.

    Все эти чудеса укладываются в «Книгу знамений», которая начинается с 19-го стиха 1-й главы и заканчивается 12-й главой. Можно выделить даже что-то вроде эпилога «Книги знамений», поскольку автор, если кончается какая-то значимая часть текста, всегда каким-то образом указывает на это. Первая часть Евангелия от Иоанна заканчивается словами: «Сколько знамений сотворил Он пред ними, и они не веровали в Него» (Ин. 12:37).

    Далее начинается вторая часть Евангелия, которую условно можно назвать «Книгой часа», потому что начинается она словами: «Пришёл час Его» — тот самый час, о котором в начале первой части Евангелия, в «Книге знамений», Иисус говорит на браке в Кане Галилейской: «Ещё не пришел час Мой» (Ин. 2:4). Отголосок этих слов слышится в самом конце «Книги знамений»: «Пришел час прославиться Сыну Человеческому» (Ин. 12:23). Имея в виду именно этот час, Иисус затем скажет в начале «Книги часа»: «Ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем» (Ин. 13:31).

    Не случайно, наверное, здесь говорится о часе смерти. Почему? Очевидно, по той же причине, по какой в «Книге знамений» рассказывается и о браке в Кане Галилейской, и о ночном разговоре с Никодимом, и о беседе с самарянкой, и об исцелении сына царедворца из Капернаума, и об исцелении расслабленного, и о том, что Он, Иисус, есть хлеб Жизни, и о том, как был Он на празднике Кущей, и о том, как вызвал из гроба Лазаря. Ибо основная тема «Книги знамений» — жизнь и смерть.

    «Жизнь» — одно из ключевых слов Евангелия от Иоанна вообще и первой части в частности. При том, что запас слов четвертого Евангелия, как уже говорилось, крайне невелик, среди них есть слова, которые повторены многократно и этим сразу выделяются. Если основная масса слов употребляется по 3—4 раза, не более, то отдельные слова встречаются здесь 50 и даже 70 раз. Одно из таких слов — «жизнь». Иисус Сам говорит о Себе, что Он — источник вод жизни, живой воды: «В последний же великий день праздника стоял Иисус и возгласил, говоря: кто жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой» (Ин. 7:37—38). Далее, в главе, где повествуется о добром пастыре, Иисус подчеркивает, что пришел для того, чтобы люди «имели жизнь и имели с избытком» (Ин. 10:10). О жизни вечной говорит Он и в 6-й главе, которая практически вся посвящена именно этой теме.

    Что же это такое — «жизнь вечная»? «Старайтесь не о пище тленной, — говорит Спаситель, — но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий» (Ин. 6:27). А далее Его слушатели восклицают: «Господи! подавай нам всегда такой хлеб» (Ин. 6:34), то есть «хлеб Божий, который сходит с неба и дает жизнь миру», хлеб истины. Тот, кто вкушает этот хлеб, будет жить вечно. Отцы, евшие манну в пустыне, умерли. Хлеб же, сходящий с небес, не таков. Тот, кто вкушает его, не умрет. «Я есмь хлеб жизни», — говорит Иисус (иными словами, тот хлеб жизни, который сошел с небес). «Хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя» (Ин. 6:51).

    Разными словами Иисус подводит нас к одной теме — теме жизни вечной: «Верующий в Сына имеет жизнь вечную» (Ин. 3:36). Затем на фоне слов о жизни вечной, которые читателю Евангелия уже запомнились, Иисус сталкивается со смертью: в гробнице лежит умерший четыре дня назад Лазарь. И именно перед этой гробницей Иисус, прежде чем вернуть умершего к жизни, говорит, что Он есть «воскресение и жизнь» (Ин. 11:25). Здесь, в этом эпизоде, мы видим малую победу над смертью, предваряющую большую победу, которую одержит над нею уже Сам Иисус.

    В Евангелии от Иоанна нетрудно проследить две основные темы:

    смерти, которая отступает перед жизнью,

    и жизни, которая побеждает смерть.

    Первая тема связана с жизнью вне какой бы то ни было связи со смертью («Я есмь хлеб жизни»). Но далее развивается вторая тема — жизнь вечная перед лицом смерти: «Хлеб же, сходящий с небес, таков, что ядущий его не умрет, сей жить будет вовек» (Ин. 6:58). Наконец, когда читатель уже начинает понимать, что Иисус помогает ему не бояться смерти, происходит столкновение с конкретной смертью во всей ее безобразности и предельной прозаичности (он «уже смердит, — говорит Марфа о своем умершем брате, — ибо четыре дня, как он во гробе»). И тут Иисус уже зримо побеждает смерть, возвращая Лазаря к жизни. В финале Евангелия от Иоанна происходит наша последняя встреча со смертью, когда Иисус умирает на Кресте, чтобы затем Своей смертью попрать или победить смерть, и воскресает на третий день, потому что Он есть «воскресение и жизнь».

    Конечно, та, предварительная, победа, о которой рассказано в тексте о воскрешении Лазаря, не столько предваряет повествование о смерти и воскресении Самого Иисуса Христа, сколько противопоставляется этому повествованию: Иисус возвращает Лазаря к прежней жизни — подобно тому, как сегодня возвращается к ней с операционного стола человек, переживший клиническую смерть, — чтобы, как и раньше, есть и пить, временами впадать в грехи, проявлять слабости, а затем умереть, как умирают все остальные. Не случайно, согласно церковному преданию, Лазарь позднее стал епископом в одном из городов на Кипре, а потом почил, причем его гробница сохранилась до наших дней.

    А Сам Иисус? Он Сам, воскреснув из мертвых на заре третьего дня после Своей смерти, уже не возвращается к тому, что было раньше, до Его смерти на Кресте, но восстает к какой-то новой, пока никем другим не испробованной или вечной жизни. Поэтому, собираясь ежегодно в Пасхальную ночь в храме, чтобы вместе со всеми, кто сюда пришел, знакомыми и незнакомыми, возрадоваться воскресению Христа из мертвых, мы, в сущности, не знаем, что это такое, ибо с нами ничего подобного пока не было. И даже если мы порой переживаем нечто такое, что соединяет нас с воскресением и открывает нам его тайну, то выразить это словами мы все же оказываемся не в силах.

    Что Христос воистину («ондос») воскрес (Лк. 24:34), как говорили об этом апостолы, как мы сами возвещаем об этом друг другу в пасхальные дни словами «Воистину воскресе», понять мы можем только одним путем — почувствовав, что Он сегодня действительно, хотя незримо, но реально присутствует среди нас и участвует в нашей жизни. Не случайно и апостолы соглашались с тем, что Он воистину воскрес только после того, как узнавали об этом от Самого являвшегося им Иисуса.

    Слово «вечная» — редкий случай употребления в Евангелии от Иоанна имени прилагательного. Но и в данном случае оно также дает не внешнюю, пространственно-временную, а внутреннюю, качественную характеристику такому понятию, как «жизнь». «Вечная» — это все же не временная, а какая-то совсем другая характеристика новой жизни. Жизнь вечная — это вовсе не та жизнь, которая простирается на бесконечное время — через века и тысячелетия. Это не физическое бессмертие, о котором мечтали ученые-материалисты в начале XX в. Это — жизнь вне времени, когда время побеждено вместе со смертью, это жизнь иная не количественно, но именно качественно.

    В юности я был знаком с очень старым человеком, ученым и замечательным педагогом, настоящим профессором былых времен, который в возрасте восьмидесяти с лишним лет предпринял попытку самоубийства, поскольку ему было трудно смириться со старостью, с тем, что ослабевают его физические силы, память и, как ему казалось, умственные возможности. Дочь спасла его в последний момент. Возвращение к жизни стало для него каким-то рубежом. Получив после своей, к счастью неудавшейся, попытки уйти из жизни еще два или три года жизни, он в чем-то стал абсолютно другим человеком — просветленным и радостным… Почувствовавшим в жизни что-то такое, что не связано с физическими возможностями человека, но нечто во много раз большее.

    Жизнь, приобретенная нами через Воскресение Спасителя, — это уже не просто существование в условиях времени и места, но жизнь на фоне побежденного времени, когда время над нами не властно. «Смерть и время царят на земле, но владыками их не зови», — наверное, именно об этом писал Владимир Соловьев. Понять это очень важно. В противном случае мы начинаем представлять себе Воскресение очень грубо, физически, материально; тогда оно перестает быть тайной, становится какой-то сверх физической демонстрацией всемогущества Божия для нашего ума. А наша задача, заключается в том, чтобы, созерцая Воскресение Спасителя, каким-то образом участвуя в нем, понять, что мы прикасаемся к тайне, которую человеческий ум понять не в силах. Понять и то, что, даже если когда-то мы узнаем, что это такое, мы не сможем об этом никому рассказать, потому что слова здесь бессильны. Здесь мы имеем дело с чем-то, что неизмеримо больше слов, — с тайной.

    Воскрешением Лазаря заканчивается «Книга знамений». Основную часть «Книги часа» — часа славы, смерти и воскресения — составляет прощальная беседа Иисуса, или, как нередко говорят библеисты, «завещание Иисуса». Этот текст, который обычно читается на утрене в Страстную пятницу в качестве первого из двенадцати Евангелий, начинается словами: «Ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем». В Евангелии от Иоанна это такой же большой и единственный в своем роде блок прямой речи Самого Иисуса, как Нагорная проповедь в Евангелии от Матфея. Других мест такого типа в Евангелии нет.

    Но что такое Нагорная проповедь? Это тоже своего рода завещание Иисуса, в котором Он говорит, как жить, чтобы стяжать главное блаженство — нищету в Духе. Этой же теме посвящена и Его прощальная беседа. Только в Нагорной проповеди речь идет о «наружных» правилах, следование которым вводит человека в Царство Божие, а в прощальной беседе говорится о том же самом, но с точки зрения сердца и его глубин — здесь раскрывается смысл той дороги, что ведет в жизнь вечную изнутри.

    Прощальная беседа (как и Нагорная проповедь!) от начала до конца выдержана в стилистике Ветхого Завета и полна прямых параллелей с разными местами Пятикнижия и почти прямых цитат из самых разных книг Писания. Так, конец 47-й, 48-я и 49-я главы книги Бытие посвящены словесному завещанию Иакова, которое он, почувствовав приближение смерти, оставляет Иосифу. В главах 31—33 Второзакония говорится о предчувствии Моисеем смерти и его завещании народу Израилеву. Книга Иисуса Навина — главы 23—24, 12-я глава Первой книги Самуила, 14-я глава книги Товита также содержат завещания ветхозаветных проповедников своим потомкам. И подобных завещаний в Ветхом Завете довольно много. Свою прощальную беседу Иисус адресует ученикам, а вместе с ними и нам (в Деяниях святых апостолов мы встретимся с аналогичной прощальной беседой Павла — глава 20-я). С Нагорной проповеди начинается проповедническое служение Иисуса, Прощальной беседой оно завершается, но оба текста (именно как первый и последний шаги Иисуса в его деле по разъяснению того, что такое Царство Небесное и жизнь вечная) теснейшим образом связаны друг с другом.

    Есть в Евангелии от Иоанна и небольшой по объему, но чрезвычайно важный по смыслу рассказ об омовении Иисусом ног ученикам. Он занимает в этом Евангелии то же место, что и повествование о Тайной Вечере у синоптиков. Там, где в тексте Матфея, Марка и Луки находится рассказ о Тайной Вечере, у Иоанна говорится об омовении ног. И не случайно в литургии Великого четверга эти два рассказа соединены, причем повествование об омовении ног включено в составное Евангелие таким, которое читается именно в момент особого воспоминания Тайной Вечери.

    Необходимо обратить внимание на два следующих стиха: «Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам» (Ин. 13:14—15). Здесь употребляется греческое слово «парадигма», то есть «пример»; пример, что Иисус дает нам как Своим ученикам. Пример любви, которая выражается в служении ученикам, когда Иисус, из учителя становясь слугой для каждого, объединяет их, а следовательно, и нас Своим служением в единое целое. Торжеством любви можно назвать и Тайную Вечерю, ибо тут Иисус через причащение от единого хлеба и одной чаши также объединяет Своих учеников в единое целое. «Один хлеб, и мы, многие, одно тело, — говорит об этом апостол Павел (1 Кор. 10:17), — ибо все причащаемся от одного хлеба». Об этом же говорится в одной из молитв литургии святого Василия Великого: «Нас же всех от единого хлеба и чаши причащающихся, соедини друг ко другу во единого Духа Святаго причастие»…

    Омывая ноги апостолам, Иисус об этой любви пока не говорит, но только намекает на нее. Говорит же Он о ней в прощальной беседе, тон которой задается 34-м и 35-м стихами 13-й главы: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга, как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою».

    Размышляя над этими стихами, важно понять, что эта заповедь новая вовсе не потому, что она противопоставлена каким-то старым заповедям; ибо об этом же, в общем, говорится и в Ветхом Завете. Уже в книге Левит мы читаем, что ближнего нужно любить, как самого себя, что Бог возлюбил отцов наших и любовь Божия водворилась на земле в незапамятные времена. Тема любви — это уже одна из основных тем Пятикнижия. В приведенных же выше новозаветных стихах в слово «новый» вложено совсем иное содержание: это не «новый в противоположность старому», а «всегда новый», то есть не устаревающий. Новый Завет поэтому не противопоставлен Старому, Ветхому Завету, он Новый совсем по другой причине — потому что он всегда новый. Об этом когда-то хорошо сказал святитель Ириней, епископ Лионский, показав, что христианство отличает весьма существенная особенность: оно всегда жгуче современно и не воспринимается как что-то устаревшее, древнее, взятое из тьмы веков.

    Христианство отвечает на те вопросы, которые задает ей сегодняшний человек, озабоченный своей сегодняшней болью, сегодняшними бедами, а не уводит его куда-то в далекое прошлое. В основе большинства религий лежит уход в прошлое, в какие-то древние ритуалы, обычаи и церемонии. Это было и у египтян, и у греков. Греки, жившие в эпоху Иисуса, чуть раньше и чуть позже, и даже в эпоху Платона в IV в. до н. э., понимали, что все те ритуалы, которые они совершают по закону своей религии, — это всего лишь дань прошлому, благочестивое воспоминание о том, что для их предков некогда было свято. Они прекрасно понимали, что корни этих ритуалов уходят в далекое прошлое, что совершать их необходимо в силу традиций, главным образом, потому, что так было установлено теми, кто основал их города и заложил основные принципы в их законы. Потому что этого хотели их прадеды и прапрадеды.

    И вообще обращенность в прошлое характерна для большинства религий. А Иисус производит удивительный переворот. Он создает то, о чем о. Александр Шмеман говорил: «Это не религия, это что-то другое». Действительно, христианство — это жизнь, потому что это всегда ново. Оно не уводит человека в прошлое, а укореняет в настоящем. Христианство делает нас современниками нашего века, людьми, реально живущими в сегодняшнем мире, чтобы понять этот мир и победить не какое-то абстрактное зло, а то именно зло, что сегодня разрушает нас, людей вокруг нас, общество, мир и так далее.

    Заповедь любви, которую дает нам Иисус, потому всегда новая, что не устаревает. Все, чему учит нас Христос, относится ко дню сегодняшнему и ко дню завтрашнему, в который мы должны идти вслед за Ним, хотя это и страшно. В Евангелии от Марка мы читаем, что апостолы поспешают за Иисусом. Он — впереди, им страшно идти за Ним, им хотелось бы остаться там, где они были. Возврат в прошлое всегда проще, чем путь в будущее. Но Иисус ведет нас именно по дороге, устремленной в будущее. Он учит нас не погружаться, подобно язычникам, в мифы и предания былого, а иметь дерзновение жить в настоящем, в сегодняшнем дне. «Иди за Мною и предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8:22). И наверное, это реальная победа, которую одерживает Иисус.

    После окончания прощальной беседы, в ходе которой черты дерзновения жить в настоящем вырисовываются и обретают конкретные формы, приходят стражники и воины, чтобы Его схватить. Далее — арест, допросы, дорога на Голгофу, казнь, Крест, у которого стоят Матерь Его и ученик, слово Его: «Совершилось!», последний вздох, снятие с креста и воскресение. Казалось бы, на этом Евангелие и должно закончиться, тем более что в конце 20-й главы (стихи 30—31) говорится: «Много Иисус сотворил пред учениками Своими и других знамений (в Синодальном переводе «чудес». — Г.Ч.), о которых не написано в книге сей. Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и веруя, имели жизнь во имя Его», — и евангелист как бы ставит точку. Однако неожиданно к этому эпилогу прибавляется следующий, второй эпилог. Он содержит два эпизода.

    Иисус является ученикам на море Тивериадском в предрассветном утреннем тумане (начало 21-й главы). Они вытаскивают сети, полные рыбы, хотя перед этим, работая всю ночь, ничего не поймали. Внимательный читатель Евангелия вспоминает, что об этом уже было рассказано в Новом Завете — в 5-й главе Евангелия от Луки. Там эта сцена практически описана во всех подробностях: ученики вместе с Воскресшим переживают то, что они уже пережили, когда следовали за Иисусом при Его жизни. И через эту сцену в начале 21-й главы мы тоже становимся участниками евангельских событий. Потому что подобно тому, как ученики вторично, вместе с Воскресшим пережили чудесный лов рыбы, так и мы вместе с Ним во второй, третий, сотый раз переживаем то, что описано в Евангелии. Об этих стихах можно сказать: это дверь, через которую можно войти внутрь Евангелия, чтобы жить уже не снаружи, а внутри его.

    Воскресший Спаситель ждет учеников на берегу озера. Он говорит им: придите и возьмите эту еду. «Из учеников же никто не смел спросить Его: «кто Ты?», зная, что это Господь» (Ин. 21:12). А Он берет хлеб и даёт им. Что нам это напоминает? Евхаристию. Подобно тому, как в Евангелии от Луки Воскресший совершает евхаристическую трапезу вместе с двумя Своими учениками в Эммаусе (глава 24), в 21-й главе Евангелия от Иоанна Воскресший на берегу Тивериадского озера совершает ее вместе с галилейскими рыбаками.

    Так Иисус явился Своим ученикам в третий раз. И нам бессчетное число раз является Он в таинстве Евхаристии. Вопросом Иисуса, обращенным к Петру: «Любишь ли ты Меня больше, нежели они?» — начинается последний диалог Иисуса с Петром. Этим диалогом, в сущности, и заканчивается повествование Евангелия от Иоанна. Следует обратить внимание на два последних стиха 21-й главы: «Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие». Это уже как бы второй эпилог, написанный от лица евангелиста. А далее идут слова: «И знаем, что истинно свидетельство его». Этот (третий!) эпилог написан уже общиной, учениками или Церковью. Глагол ойдамен — «знаем», на который обычно как-то мало обращают внимание комментаторы, имеет очень глубокий смысл. Это своего рода печать, что ставится на документ и придает этому документу значимость и силу. Вместе с первыми учениками Иисуса присоединяемся к этому ойдамен и мы, потому что, если Евангелие от Иоанна прочитано нами до конца и пережито, мы не просто имеем представление о том, что говорил и чему учил Иисус — и чему Он продолжает учить нас, — но мы это знаем по собственному опыту. Это знание отличается от знания математики, физики, биологии и т. д. тем, что знание в области любой науки можно передать, ему можно научить. Знание же, которое мы получаем в процессе нашей духовной жизни, во время нашего пребывания со Христом, приходит только через личный опыт и с чужих слов просто не воспринимается.


    Глава 3.
    «СТОИТ СРЕДИ ВАС НЕКТО»


    Пролог четвертого Евангелия, то есть первые восемнадцать стихов его первой части, представляет собою гимн, почти не связанный с основным текстом, если так можно выразиться, богословский конспект всего Евангелия, основанный на упоминании главных его тем и принципиально важных моментов. Сам текст начинается с рассказа об Иоанне Крестителе. В этом смысле Евангелие от Иоанна ничем не отличается от трех предыдущих, где началу проповеди Иисуса также обязательно предшествует рассказ о том, как начал свою проповедь Иоанн.

    В 19-м стихе первой главы говорится: «И вот свидетельство Иоанна, когда Иудеи прислали из Иерусалима священников и левитов спросить его: кто ты?» Дальше речь идет об Иоанне Крестителе. А в начале второй главы каждый читатель, вероятно, обратит внимание на слова «на третий день»: «На третий день был брак в Кане Галилейской…» Попытаемся понять, какое место занимает здесь этот «третий день». В стихе 29-м сказано: «На другой день видит Иоанн идущего к нему Иисуса…» — речь идет о дне, что наступил после того, как Иисус крестился от Иоанна в водах Иордана. В стихе 35-м снова повторяется: «На другой день опять стоял Иоанн и двое из учеников его. И, увидев идущего Иисуса, сказал: вот Агнец Божий». 41-й стих, если обратиться не к греческому, а, скажем, к сирийскому или старому (сделанному предшественниками блаженного Иеронима) латинскому переводам, содержит ту же формулу — «на следующий день», «наутро» («Он [Андрей. — Г.Ч.]) первый  находит брата своего Симона и говорит ему: мы нашли Мессию, что значит: Христос». В 43-м стихе тоже: «На другой день Иисус восхотел идти в Галилею»… Итак, с того дня, как Иоанн увидел, что на Иисуса в виде голубя нисходит Дух Святой, прошло четыре дня.

    И затем уже говорится (в начале второй главы): «На третий день был брак в Кане Галилейской». Рассказ этот кончается словами: «Так положил Иисус начало чудесам в Кане Галилейской» (Ин. 2:11). Если посчитать, сколько же дней охвачено этим рассказом, то получится семь дней, или неделя. И сразу вспоминается другой библейский текст, который открывается теми же словами: «В начале (древнеевр. берешит. — Г.Ч.) сотворил Бог небо и землю». Это первая глава книги Бытие, где рассказана история творения, которая укладывается в семь дней. Евангелие от Иоанна, также открывающееся словами: «В начале…», повествует прежде всего об истории обновления всего творения, начало этого обновления тоже укладывается в семь дней. Видна явная параллель между книгой Бытия с её семи днями творения и четвертым Евангелием, которое с первой страницы придаёт миссии Иисуса библейскую значимость.

    Для христиан первых поколений было очень важно осознать и передать младшим, что с миссией Иисуса действительно начинается обновление всего творения, а не просто созидание новой религии. Во времена Иисуса еще далеко не ушли в прошлое древние религии, привлекавшие большее или меньшее число людей. Христианство не стало одной из таких религий. Оно родилось как нечто принципиально новое. Прежде всего в силу того, что в каждой из религий законоучитель обращается к своим адептам — к тем, кто его слушает, признает, считается с его мнением, тогда как здесь происходит что-то совершенно иное: Христос приходит сразу ко всем и ради всех. Как говорится в одном современном катехизисе, «ещё не родился и никогда не родится человек, за которого не умер Христос».

    Христос за всех умирает, ради всех совершает Свое служение, для спасения всех воскресает. Как в Адаме Бог творит, призывает к жизни, выводит из небытия все человечество, так во Христе начинается обновление опять-таки всего человечества, а не только тех, кто уже сознательно считает себя христианами или хочет быть ими. Обновление, которое начинается в течение этих семи дней и история которого изложена на первых двух страницах Евангелия от Иоанна. Если сравнить всемирную историю до Христа с тем, что произошло с человечеством в течение последних двух тысячелетий, то можно легко заметить, что это уже иная история, что род людской в целом стал иным, не таким, каким он был до Христа.

    Возникает вопрос, о котором не всегда говорят. Нас поражает жестокость нашего века. Но ведь так было всегда. Во все века люди говорили, что настали страшные времена, и всегда прошлое виделось из сегодняшнего дня замечательным, благостным и прекрасным, своего рода навсегда утраченным золотым веком. А на деле? В действительности прошлое с его эпидемиями, с его жестокостью и беспомощностью человека перед лицом стихии всегда страшнее настоящего. Так, например, Аристотель, рассуждая о природном равенстве всех людей, каким-то образом просто не относил к их числу рабов, а Иисус заговорил именно о рабах как о людях и в общем был услышан…

    То сообщество, о котором впервые заговорил Данте в «Монархии», назвав его по-латыни выражением univer-sitas humana или omne genus humanum («весь человеческий род»), то есть «человечество» именно как единое целое, до Иисуса было просто невозможно. Когда Данте употребил в первый раз это выражение, он, скорее всего, заимствовал его из латинского перевода греческого гимна в честь Богородицы «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, ангельский собор и человеческий род…». Однако поэт прибавил к выражению genus humanum слово omne («весь»), блестяще подчеркнув, что человечеством мы, люди, становимся только в том случае, когда включаем в свое сообщество всех людей, что живут на Земле, без какого бы то ни было исключения. Именно с этим связаны и те его переживания, о которых Данте нам рассказывает в XIX песни «Рая». Человек родился на берегу Инда, жил без греха (sanza peccato), но умер некрещеным. Справедливо ли то, что он будет наказан? — спрашивает поэт и сам же дает ответ, утверждая, что

    molti gridan: Cristo, Cristo,

    che saranno in guidicio assai men prope

    a lui, che tal che non conosce Cristo

    то есть «многие из тех, кто кричат: Христос, Христос, будут на суде намного меньше ближе к Нему, чем тот, кто не знал Христа». Вставляя латинское слово ргоре (близко) в итальянский текст, Данте как бы отсылает читателя к тексту Евангелия, которое, разумеется, его современникам было известно только на латыни. При этом он цитирует Нагорную проповедь: «Не всякий, говорящий мне «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного» (Мф. 7:21), а затем упоминает о суде (giudicio), то есть напоминает нам 25-ю главу Евангелия от Матфея, где речь идет о том, что главное, о чем спросит Иисус на суде, будет связано с тем, накормил ли ты голодного и пришел ли на помощь к больному или к заключенному в темницу, но не с тем, как и какими словами исповедовал ты свою веру. Через доброделание человечество обретает то единство, что даровано ему в Адаме и утверждено в подвиге Иисуса. Главное заключается не в том, чтобы знать о Христе, но в том, чтобы conoscere Cristo, то есть знать Его Самого или ощущать Его присутствие в мире.

    При этом нельзя не вспомнить, что в Своей Первосвященнической молитве (Ин. 17:1—26), являющейся одним из самых удивительных мест всего Нового Завета, Иисус говорит: «Я о них молю: не о всем мире молю, но о тех, которых Ты дал Мне, потому что они Твои» (ст. 9). У того, кто прочитал это место Евангелия от Иоанна в русском переводе, может создаться впечатление, что Иисус не только просит Отца, но и умирает не за всех, а за избранных, за «тех, которых Ты дал Мне», ибо Он ясно говорит «не о всем мире молю». Этот текст, однако, приобрел такое звучание в результате чистого недоразумения. В греческом тексте в словосочетании «не о всем мире» отсутствует слово «всем», появившееся только в русском переводе; таким образом, Иисус говорит о том, что Он молит не о мире, а о людях.

    Дело в том, что в текстах Нового Завета слово «космос» («мир»), обозначающее, если переводить его с греческого буквально, такие понятия, как «красота» или «порядок» (именно такое значение имеет и латинское слово mundus), приобретает не совсем обычное для него значение. Здесь это не Вселенная, не тот мир вокруг нас, что сотворен Богом, прекрасен и полон Его присутствия, но общество, какая-то человеческая структура, которая возникла благодаря тому, что люди начали объединяться друг с другом вне Бога и вопреки тому, чего ждет от них Бог.

    «Мир (il mondo) как враг добра, — пишет в своих «Мыслях» фантастически наблюдательный и беспредельно начитанный Джакомо Леопарди, — это понятие получило всеобщую известность благодаря Евангелию и современным писателям, в том числе и светским, тогда как древним оно было совершенно незнакомо». «Мир» для Нового Завета — это действительно nemico del bene, или «враг добра», как говорит Леопарди. Это то общество, что «лежит во зле» (1 Ин. 5:19), и «ненавидит» учеников Иисуса (Ин. 15:18), именно поэтому Иоанн Богослов пишет своим ученикам: «Не любите мира, ни того, что в мире» (1 Ин. 2:15).

    Однако и мир (не каждый в отдельности взятый человек, но человечество в целом) может стать другим, потому дней после Пасхи, и это не случайно. Христос действительно находится среди нас, но очень часто мы Его не замечаем. И сегодня (как и тогда!) Мессия зачастую остается неузнанным.

    «Вот Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира», — говорит, указывая на Иисуса, Иоанн Креститель; и в этих словах угадывается текст пророка Исайи:

    «Как овца, веден был Он на заклание, и как агнец пред стригущими его безгласен, так Он не отверзал уст Своих» (Ис. 53:7).

    Агнец из пророчества Исайи — образ кротости и смирения. Иисус выступает как этот кроткий библейский агнец. В течение первых веков церковной истории, пока запрет на изображение лица человеческого как образа Бога будет традиционно действовать и среди христиан, Его, Иисуса, будут изображать в виде Агнца, о Котором повествует Предтеча.

    Иоанн говорит, что «пришел крестить в воде». Дальше текст как бы обрывается. Из синоптических Евангелий мы знаем, что эта фраза должна быть продолжена: Тот, Кто придет после, «будет крестить Духом Святым» — у Марка, а у Матфея и Луки — «Духом Святым и огнём». Но Иоанн обрывает начатую фразу, как бы предлагая нам дочитать ее у синоптиков. Это достаточно распространенный в Евангелиях случай, когда в одном из них текст, казалось бы, должен быть продолжен, но обрывается, и дочитывать его нужно у других евангелистов, в Деяниях апостолов или в одном из апостольских Посланий. Так и тут: о том, что Тот, Кто придет после, будет крестить Духом Святым и огнем, мы можем прочитать в другом месте. Значит, здесь нет необходимости говорить об этом. Но в Евангелии от Иоанна есть другая, гораздо более важная фраза: «Но стоит среди вас Некто». Это «стоит среди вас» напоминает литургический возглас «Христос посреди нас!», с которым предстоятель во время литургии перед пением «Верую» обращается к своим сослужителям.

    «Стоит среди вас Некто», — говорит Иоанн. И сразу вспоминается Евангелие от Матфея. «Где двое или трое собраны во имя Мое, — говорит Иисус, — там Я посреди них» (Мф. 18:20). «Я с вами во все дни до скончания века» — последний стих 28-й главы Евангелия от Матфея. Итак, здесь опять обозначена именно эта тема: присутствие Христа среди людей. «Он среди вас», — говорит Предтеча. «Он среди нас», — отвечаем на это мы.

    «Могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених?» (Мк. 2:19). Мы знаем, что Жених, Который грядёт в полунощи, — это Иисус. Но этот Некто, или Агнец Божий, — Он же и Отрок. В Евангелии от Матфея цитируется текст из книги пророка Исайи: «Се, Отрок Мой, Которого Я избрал, Возлюбленный Мой», — говорит Бог (2:18). Слово «отрок» на первый взгляд совсем из другого ряда. На иврите, в греческом, латинском и славянском языках между словами «отрок» и «агнец» нет ничего общего. Но на арамейском оба слова звучат одинаково: талья. Значит, если прочитать или домыслить эти слова Иоанна Крестителя по-арамейски, то будет непонятно, что именно он сказал: «Вот Отрок Божий» или «Вот Агнец Божий». Очевидно, что здесь имеется в виду и то, и другое одновременно, как это часто бывает в Библии. В ней вообще очень много омонимов, которые дают возможность создавать совершенно особую библейскую игру слов. Итак, Агнец Божий — одновременно и Отрок Божий, Тот Отрок Яхве — Эвед Яхве, о Котором говорится в пророчествах Исайи.

    Далее Предтеча продолжает тему Отрока, или Агнца, тему Мессии, говоря о том, что он «видел Духа, сходящего с неба, как голубя, и пребывающего на Нем». В русском Синодальном переводе греческое слово передано как «голубь», но в греческом языке это слово женского рода (как и в латинском). Значит, если более точно — Дух Божий сходит с неба в виде голубки (кстати, на иврите слово «дух» — руах — тоже женского рода), что Агнец Божий, как говорит об этом Иоанн Креститель, «берет грех мира» (Ин. 1:29), то есть принимает на себя ответственность не только за те грехи, которые люди совершают каждый по отдельности, но и за то зло, что совершается нами сообща — в силу нашей принадлежности к тем или иным социальным группам, государствам, партиям и так далее.

    На вопрос, заданный священниками и левитами из Иерусалима, Христос ли он (Ин. 1:20), Иоанн Креститель отвечает «нет», и на вопрос, Илия ли он, Иоанн тоже говорит «нет». Дело в том, что в последние века ветхозаветной истории в иудейской среде все больше утверждается точка зрения, согласно которой незадолго до пришествия Мессии должен прийти Илия-пророк как Его предтеча, предшественник и глашатай. Поэтому иудеи, пытаясь узнать, что происходит, не сбываются ли предсказания, содержащиеся в речениях пророков, спрашивают Иоанна: «Ты Илия?», на что Иоанн отвечает «нет».

    Можно привести два библейских текста, где говорится о том, что перед лицом Мессии должен прийти Илия. Это третья глава книги пророка Малахии и 48-я глава книги Премудрости Соломона, сына Сирахова. Иоанн заявляет, что он не Илия, и тем не менее говорит именно как Предтеча, и все это понимают. Он говорит: «Я крещу в воде; но стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете. Он-то Идущий за мною, но Который стал впереди меня. Я недостоин развязать ремень у обуви Его» (Ин. 1:26—27). Из этих стихов ясно, что Иоанн — действительно Предтеча. Однако он предшественник не того Мессии, которого ждут и которого создало народное сознание, не того Мессии, которому уже заранее придуманы фольклорные черты, он — Предтеча настоящего Мессии, Того, приход Которого неожидан «как вор в нощи» и потому просто не принимается большинством. «Стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете», — говорит Иоанн фарисеям. Во время богослужения эти слова читаются в один из первых

    Этот текст вновь отсылает нас к началу книги Бытия где говорится, что «Дух Божий носился над поверхностью вод», в Синодальном переводе — «над водою» (Быт. 1:2). В древнееврейском оригинале глагол мерахефет, переданный в Синодальном переводе как «носился», употребляется довольно редко, обычно лишь в тех случаях, когда речь идет о птице, которая парит над гнездом, не взмывая вверх и не опускаясь на него, как бы охраняя его своими распростертыми крыльями. Значит, Дух Божий парит, подобно птице, над землей. Иисус скажет затем в Евангелии от Матфея: «Сколь крат и столько Я хотел собрать вас, как птица». В Синодальном переводе это передано следующим образом: «Как птица собирает птенцов своих под крылья…» (Мф. 23:37). Более точен славянский вариант: «Яко ко`кош (т. е. как курица. — Г.Ч.) собирает птенцов». Вероятно, и надо было перевести: «как курица», но в XIX в. Синодальная комиссия смиренно не решилась сравнивать Иисуса с этой птицей.

    Образ птицы, парящей над землей, предельно ясен. И потому образ Бога, Который оберегает, охраняет нас, подобно тому как птица бережет своих птенцов, — это голубка. Не случайно образ голубки появляется на первых же страницах всех четырех Евангелий. Эта тема — Бог оберегающий, а не карающий — чрезвычайно важна, она еще не до конца исчерпана и нуждается в развитии. Вообще очень важно помнить, что если Бог что-то запрещает нам устами пророков или Иисуса, то это не новый ритуальный запрет, не запрет этикетного характера. Устами Иисусовыми запрещается только то, что опасно для нашей жизни. Эти запреты сравнимы, образно говоря, с запретом перебегать железную дорогу перед идущим поездом, так как это опасно для жизни. Запреты Иисуса — не требования ритуального характера, они просто оберегают человека.

    В первой главе Евангелия от Иоанна есть такая фраза: «Было около десятого часа». Двое из учеников пошли за Ним. «Иисус же, обратившись (повернувшись. — Г.Ч.) и увидев их идущих, говорит им: что вам надобно? Они сказали Ему: Равви, — что значит: «учитель», — где живешь? Говорит им: пойдите и увидите. Они пошли и увидели, где Он живет; и пробыли у Него день тот. Было около десятого часа» (1:38—39). Почему здесь упомянут «десятый час»? Мы знаем, что в евангельских текстах нет ничего случайного, лишнего. Этот текст напоминает скорее конспект, а не описание со множеством зрительных деталей. Десятый час — это вечер, время, когда солнце клонится к закату. А в Библии вечер, наступление темноты — это время, когда становится не только зримо темнее, но и труднее психологически, когда и в духовном смысле сгущается темнота. Следовательно, здесь речь идет о том, что Иисус зовет учеников идти за Собою в тот момент, когда им становится тяжело, трудно. Если мы вспомним рассказ о чуде умножения хлебов, который есть у всех четырех евангелистов, то увидим, что там происходит то же самое: Иисус совершает чудо, когда наступает вечер, когда сгущается страх. Иисус собирает вокруг Себя учеников и совершает чудо, чтобы укрепить их. Он обнаруживает Себя с особой ясностью и пронзительностью в тот момент, когда людям трудно, когда они оказываются в тупике.

    Филипп, который уже понял, что Христос — Мессия, разыскивает Нафанаила и говорит ему: «Мы нашли Мессию». Нафанаил, узнав, что Мессия — из Назарета, отвечает на восторженную фразу Филиппа довольно насмешливо: «Из Назарета может ли быть что доброе?» С точки зрения иудейского фольклора того времени Назарет — это место на севере Палестины, где живут то ли евреи, то ли еще кто (по их образу жизни даже трудно понять, иудеи ли они), необразованные, безграмотные, смешные, если не дураки, то невежды, люди даже чисто внешне некрасивые и даже уродливые. Этой общепринятой традиции следует Цельс, известный критик христианства с позиции античной культуры, когда говорит, что Иисус был некрасив, даже уродлив, что у Него были смешные черты лица и т. д.

    Он рисует типично фольклорный портрет галилеянина. И точно так же Нафанаил реагирует на слова Филиппа о том, что Мессия, Которого они нашли, — это Иисус, сын Иосифа из Назарета. По представлению Нафанаила, Мессия должен происходить из Иерусалима или Вифлеема, из ветви Давидовой, поэтому ему смешно, когда он слышит, что найденный Мессия — из Назарета.

    Но, бросив свою ироничную, но в общем беззлобную фразу, Нафанаил вдруг сталкивается с Иисусом. «Иисус, увидев идущего к Нему Нафанаила, говорит о нем: вот подлинно Израильтянин, в котором нет лукавства. Нафанаил говорит Ему: почему Ты знаешь меня? Иисус сказал ему в ответ: прежде нежели позвал тебя Филипп, когда ты был под смоковницею, Я видел тебя. Нафанаил ответил Ему: Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев» (1:48—49).

    Мы оказываемся свидетелями диалога, когда люди говорят о чем-то, известном и понятном им и абсолютно непонятном нам. Что происходило под смоковницей? Что делал там Нафанаил или о чем он думал? Неясно, об этом мы не можем догадаться, контекст не позволяет.

    Почему сцена встречи Иисуса с Нафанаилом столь значима? Потому, что из нее видно, что между Иисусом и Нафанаилом устанавливаются какие-то особые, личные, уникальные отношения, в которые третий человек не может быть допущен. Очень важно понять, что в ситуации с Нафанаилом не только может, но и должен оказаться каждый из нас. Если между нами и Иисусом не установились такие же особые, личные, неповторимые отношения, как между Иисусом и Нафанаилом, это значит, что мы еще не христиане, что мы еще не дошли до настоящего исповедания нашей православной веры, а только на пути к ней. Нафанаил еще минуту назад не подозревал, что станет Его учеником, но встреча, которую со стороны понять невозможно или почти невозможно, состоялась, и поэтому он восторженно восклицает, в одно мгновение понимая что за человек Иисус: «Равви! Ты Сын Божий, Ты Царь Израилев».

    Далее Иисус обращается к Нафанаилу со словами, которые уже более понятны нам: «…Истинно, истинно говорю вам, отныне будете видеть небо отверстым и Ангелов Божиих восходящих и нисходящих к Сыну Человеческому». Это вновь цитата из книги Бытия. Там заснувший Иаков увидел во сне: «Вот лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божий восходят и нисходят по ней» (Быт. 28:12). И сегодня Иисус тоже говорит Нафанаилу о лестнице, образ которой сохранился в памяти народа из первых библейских преданий.

    Книга Бытия отделена от эпохи Иисуса тысячей с лишним лет, значит, Иаков для Нафанаила — это очень древняя история, несравненно более далекая, чем для нас князья Игорь, Святослав, Владимир и т. д. Иисус, напомнив Нафанаилу образ лестницы, говорит о том, что между небом и землей устанавливается постоянная связь. Бог перестает быть некой тайной, скрытой, с одной стороны, в глубинах истории, а с другой, пребывающей где-то в глубинах неба. Он устанавливает с человеком прямую связь в лице Сына Человеческого, в лице Того, с Кем Нафанаил сейчас говорит. Так в Евангелии от Иоанна начинается проповедь Иисуса, которая предшествует Нагорной проповеди и другим событиям.

    И наконец, эта словесная формула — «на третий день». То есть в последний день евангельской недели, которая открывает нам тайну всего сотворенного и творимого. «На третий день был брак в Кане Галилейской…» Так вот, брак в Кане Галилейской — последнее событие этой евангельской недели. Здесь мы видим жениха с невестой, распорядителя пира (по-гречески и по-славянски — архитриклин) и гостей, среди которых Иисус, апостолы и Мария. Причем из Евангелия от Матфея и из песнопений Страстной седмицы мы помним, что Иисус Сам называет Себя Женихом, Который грядет в полунощи. По поводу этого евангельского текста Ефрем Сирин когда-то сказал: «Позвал жених земной на свадьбу Жениха небесного».

    Эта красивая, поэтическая фраза одновременно и очень глубока по смыслу. Действительно, центральное место на этой свадьбе занимают не жених с невестой, а Иисус. И рассказ этот чем-то очень дорог не только евангелисту, но и той общине, которая сохранила Евангелие от Иоанна и которая в последних строках Евангелия говорит: ойдамен — «знаем», то есть «мы знаем, что все сказанное здесь — правда». Чтобы понять рассказ о браке в Кане Галилейской, надо начать читать его с последнего стиха. В оригинале говорится: «Так положил Иисус начало знамениям в Кане Галилейской и явил славу Свою; и уверовали в Него ученики Его» (Ин. 2:11). Каждое слово в этом тексте в высшей степени значимо.

    «Начало» — очень важное библейское слово. «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1); «Начало Евангелия Иисуса Христа, Сына Божия» (Мк. 1:1); «В начале было Слово» (Ин. 1:1). Вот и во второй главе Евангелия от Иоанна — «начало знамениям». Когда в Библии говорится о начале, то имеется в виду какая-то точка отсчета. Но с другой стороны (и это гораздо важнее), начало — это источник и исток чего-то. Во второй главе Иоаннова Евангелия «начало» знамений — это источник, причина, то, с чего все началось.

    Евангелие избегает слов «чудо», «чудеса» по отношению к Христу, оно говорит о знамениях. Чудеса же — это деяния Антихриста, цель которого — привлечь внимание простодушных людей. В греческом языке того времени было много слов, которые можно перевести как «чудо»: позднеантичное сознание людей требовало сенсаций, чего-то неожиданного, невероятного. Во времена поздней античности распространялось много литературы такого рода. Люди стали грамотными, но до настоящей литературы еще не доросли, вот и появлялись книжонки, в которых рассказывалось, например, о животных с двумя и тремя головами, сиамских близнецах, о людях ростом в 3—4, а то и в 20 метров (один римский полководец, копая могилу, будто бы обнаружил скелет длиной чуть ли не в 21 метр), о том, что где-то шел кровавый дождь…

    Подобные небылицы были чрезвычайно распространены поэтому слово «чудо» оказалось скомпрометированным в глазах человека того времени. В Евангелии это слово не употребляется. Там присутствуют другие слова: греческое «семейон», латинское Signum — «сигнал, знак». А «чудеса» по-гречески — «таумасиа», по-латински — miracula. Эти слова в Евангелии никогда не употребляются. Что же такое чудеса, которые совершает Иисус? Это знаки присутствия Божия, знаки того, что Бог обновляет Свои творения. Поэтому Иисус совершает чудеса не для того, чтобы поразить воображение людей, а чтобы показать присутствие Божие.

    Читая Евангелие, мы видим, что творимые Иисусом чудеса с огромным интересом воспринимаются людьми посторонними, случайными. Они собираются вокруг Него огромными толпами, в то время как те, что уже ходят с Иисусом, этих чудес как бы и не замечают (мы видим это в первых главах Евангелий от Матфея и от Марка). Слово «чудо» проникло в английский и французский переводы Евангелия в XVI в., в русский Синодальный перевод — в XIX в. В славянском же переводе, когда речь идет об Иисусе, употребляется, повторю, не «чудо», а «знамение».

    Иисус положил начало знамениям и явил славу Свою. Слова «являть», «являться» тоже очень характерны для языка Библии. Иисус является людям. Бог в Иисусе являет Себя человечеству. Не случайно картина Александра Иванова называется «Явление Христа народу». «…Единородный Сын, сущий в недре Отчем, — читаем мы в Евангелии от Иоанна, - Он явил (славу. - Г.Ч.)» (Ин. 1:18). Греческое «слава» («докса») и латинское gloria в Евангелии практически всегда относится только к Богу. Однако если для Ветхого Завета слава (еврейское «кабод») — это прежде всего «вес», то есть значимость и сила Бога, то в Евангелии слава — это тот свет, которым обнаруживает Себя Бог в истории человечества, это тот «свет к просвещению язычников», о котором говорит Симеон Богоприимец (Лк. 2:32). Слава Божия — это свет, что сияет, освещая собой весь мир — землю, человечество. Это свет, вспыхивающий на первой же странице книги Бытие, когда Бог произносит: «Да будет свет».

    Следовательно, слава — это то, в чем открывает Себя Бог. И в словах «явил славу» уже обнаруживается в скрытой форме формула апостола Павла: «В Нем обитает вся полнота Божества телесно» (Кол. 2:9). В Иисусе Сам Бог являет Себя человечеству, обнаруживая в человеческой природе Иисуса Свое присутствие. Иисус явил славу Свою — и уверовали в Него ученики Его. Более 70 раз в Евангелии от Иоанна встречается слово «верить», причем обычно именно глагол, существительное «вера» почти не встречается. Почему? Видимо, потому, что имена существительные выражают нечто статичное, неизменяемое. Глаголы же передают динамику, движение. В то же время вера — это не есть что-то застывшее, это нечто живое, движущееся, динамичное.

    Поэтому в Евангелиях существительное «вера» встречается лишь в следующем контексте: «Вера твоя спасла тебя» (Мф. 9:22; Лк. 5:34, 10:52; Лк. 7:50, 18:42 и др.). Понятие «вера» — чисто новозаветное. Ветхозаветная религия строилась на подчинении заповедям, на исполнении Закона, того, что заповедано. Новозаветный же ответ человека Богу строится на личном доверии каждого из нас к Богу и на доверии, которое Он испытывает по отношению к каждому из нас. Митрополит Сурожский Антоний подчеркивает в своих проповедях, что мы постоянно говорим о нашей вере в Бога, но забываем о вере Бога в нас. А вся новозаветная история строится именно на взаимной вере. Причем следует подчеркнуть, что здесь надо говорить не о вере в кого-то, а о вере кому-то, то есть о доверии.

    Итак, в Христа уверовали ученики Его. «Ученики» — еще одно ключевое слово Евангелия от Иоанна. В Деяниях святых апостолов сначала слово «христиане» отсутствует. Только позже в Антиохии учеников Иисуса стали называть христианами. Древнее самоназвание христиан — ученики Иисуса, те, которые следуют за Ним. Значит, путь христианина — следовать за Христом, значит, мы — ученики Его. Рассказ о браке в Кане Галилейской кончается стихом, в котором каждое слово — ключевое, значимое, а следовательно, значим и весь текст.

    Этот рассказ — не просто красочная картинка с натуры, на которой изображено, как люди пируют и им не хватает вина и как Иисус превращает воду в вино. Здесь важно и то, что на слова Матери: «Вина нет у них» — Иисус отвечает: «Еще не пришел час Мой» (слово «час» будет ключевым во второй половине Евангелия!). Казалось бы, Иисус ответил на слова Матери отказом, но Он все же претворяет воду в вино. Значит, как бы сказав «нет», Он все же говорит «да». Мария же обращается к служителям со словами: «Что скажет Он вам, то сделайте». Комментаторы отмечают, что эти слова Матери Иисуса в Евангелии — последние, далее Она не произнесет ни слова в Новом Завете. Следовательно, в этих словах можно увидеть своего рода благословение, с которым Она обращается к нам. Но мы не всегда вслушиваемся в эту фразу, почему-то считая, что она обращена только к слугам, разносящим гостям вино и еду.

    Вино, сотворенное Иисусом из воды, разлито в шесть сосудов, которые стоят там по иудейскому обычаю очищения. Комментаторы, отталкиваясь от этого образа, толкуют этот текст аллегорически. Шесть сосудов — это шесть книг Закона: Пятикнижие Моисеево плюс книга Иисуса Навина, по содержанию и стилистически примыкающая к Пятикнижию. Иисус как бы претворяет воду Ветхого Завета в вино Евангелия. Он напоследок предлагает человечеству лучшее — Свое Евангелие. Жених Небесный предлагает его людям в лице пирующих в Кане Галилейской. Но и брак этот оказывается как бы не только браком жениха и невесты, которых мы даже не знаем по имени. Нет, это та самая брачная трапеза, о которой постоянно говорится в Евангелии.

    Брачная трапеза, когда хозяин дома приглашает гостей на пир своего сына, чем-то напоминает и Тайную Вечерю, и тот брак Агнца, о котором потом будет говориться в Апокалипсисе. Значит, здесь мы как бы присутствуем при зарождении Церкви. Такое — аллегорическое — толкование данного места Священного Писания было предложено еще в IV в., этим путем пошел Ефрем Сирин. Имеет ли смысл нам, читателям Евангелия, живущим на рубеже XX—XXI вв., следовать этому аллегорическому толкованию? Видимо, да, ибо главное для нас заключается в том, чтобы в этом рассказе увидеть начало знамений Иисуса, начало преображения Им мира.


    Глава 4.
    ПАСХАЛЬНОЕ ЕВАНГЕЛИЕ

    Во 2-й главе Евангелия от Иоанна есть такая фраза: «Приближалась Пасха Иудейская, и Иисус пришел в Иерусалим» (Ин. 2:13), и далее: «И когда Он был в Иерусалиме на празднике Пасхи…» (Ин. 2:23). Затем, в начале 6-й главы, сказано: «Приближалась же Пасха, праздник Иудейский…» (Ин. 6:4). В 11-й главе вновь читаем: «Приближалась Пасха Иудейская, и многие из всей страны пришли в Иерусалим перед Пасхою» (Ин. 11:55). Понятно, что и далее речь пойдет о событиях, по времени связанных с иудейской Пасхой.

    У экзегетов былых времен сложилось представление, что в этом Евангелии говорится сначала о первой Пасхе, которая упоминается во 2-й главе; затем о Пасхе, наступившей через год, о которой говорится в 6-й главе; затем, в конце 11-й главы, — уже о третьей Пасхе. И получалось, что события, описанные в Евангелии от Иоанна, происходили в течение трех лет. На самом деле это, вероятно, не так, во всяком случае, определенно говорить об этом невозможно. Очевидно, смысл здесь заключается именно в том, что на протяжении всего текста в нем рефреном повторяется одна и та же фраза: «Приближалась Пасха…» («эггюс эн то пасха»). Весь колорит, весь настрой Евангелия от Иоанна от начала и до конца пасхальный. Не случайно поэтому именно это Евангелие читается на литургии в течение сорока дней после Пасхи как на православном Востоке, так и на католическом Западе, то есть у христиан как греческой, так и латинской традиций.

    Все четвертое Евангелие освещено ослепительно белым светом Преображения Господня и Святой Пасхи. Вспоминаются слова из Евангелия от Марка (9:3), где говорится, что в миг Преображения одежды Иисуса «сделались блистающими, белыми весьма, такими, что белильщик на земле не может так выбелить». Вспоминается и то место Евангелия от Матфея, где про ангела, отвалившего камень от гроба Воскресшего, говорится, что «был вид его как молния, и одежда его бела как снег» (Мф. 28:3). Мироносицы у гроба согласно Евангелию от Марка (16:5) увидели «юношу, облеченного в одеяние белое». Важно вспомнить и о том, что происходило это «ранним утром… при восходе солнца» (Мк. 16:2). Как говорится в одном из средневековых латинских гимнов:

    Весть о пасхальной радости
    Нам солнце шлет сиянием,
    В лучах зари стоящего
    Иисуса зрят апостолы.

    Данте, который как выходец из средневековья прекрасно разбирался в символике цвета, про ангелов говорит в XXXI песни «Рая», что они

    le facce tutte avean di fiamma viva,
    e l'ali d'oro, e l'altro tanto bianco,
    che nulla neve a quel termine arriva, —

    то есть «все лица у них были из огня живого и крылья — из золота, а остальное было настолько белым, что никакой снег не может достичь белизны такой степени». Здесь присутствует и намек на начало 103-го псалма, где говорится: «Ты творишь ангелами Твоими духов, служителями твоими огнь пылающий» (ст. 4), и на видение пророка Иезекииля (1:13), который, когда «отверзлись небеса» увидел «подобие славы Господней». Пророк говорит о том, что вид животных, которых он увидел, был «как вид горящих углей, как вид лампад огонь ходил между животными, и сияние от огня и молния исходила из огня». Таким был и ангел в видении пророка Даниила: «Лице его — как вид молнии, очи его — как горящие светильники» (10:6).

    Но Данте имеет в виду и другой текст Даниила, где говорится о том, как пророк увидел «Ветхого денми»: «Одеяние на Нем было бело как снег» (7:9), а кроме того, и старцев из Апокалипсиса (7:13), «облеченных в белые одежды». Рассказывая о своем видении, поэт строго следует тем образам, что он нашел в видениях из Священного Писания. И даже странное и с трудом переводимое выражение altro tanto bianco, che nulla neve a quel termine arriva («остальное было настолько белым, что ни один снег не достигает такого предела») тоже взято из Нового Завета. Конечно, из рассказа о Преображении в Евангелии от Марка, где сообщается, что одежды Иисуса сделались настолько белыми, что ни один белильщик на земле не мог бы так их выбелить.

    В латинском варианте (ведь Данте читал Евангелие только на латыни!): vestimenta ejus facta sunt… candida nimis, qualia fullo («одежды его сделались… белыми весьма, какими белилыцик…») и так далее. Здесь необходимо обратить внимание на два момента: во-первых, в средневековых рукописях латинского Нового Завета, которыми пользовался Данте, перед словом fullo (белилыцик) стояло местоименное прилагательное nulllus (ни один, никакой), а во-вторых, Данте, упоминая о том, что снег никогда не достиг бы такой белизны, вместо наречия mai («никогда») употребляет на первый взгляд неуместное здесь прилагательное «никакой», причем вместо итальянского nessuno латинское nullus. Для тех, кто знает Данте, это почти прямое указание на то, что, вынашивая в сердце этот стих, поэт имел в виду нечто, в его памяти сохранявшееся на латыни.

    Огонь и исходящий от этого огня свет (fiamma viva), золото и ослепительная белизна — вот те три компонента пасхального света, которые выделил Данте, когда пытался рассказать, как явилась ему milizia santa, то есть «святое воинство» in forma… di candida rosa или в виде белоснежной розы. Для автора «Божественной комедии» свет истинный или чистый (pura luce) есть в то же самое время, как говорит он в xxx песни «Рая»:

    luce intellectual, piena d'amore
    amor di vero ben, pien di letizia;
    letizia che trascende ogni dolzore —

    то есть «свет умный, полный любви, любви к истинному благу, которая полна радости, радости, что превосходит всякую сладость». Именно этот свет пронизывает все четвертое Евангелие. И вообще такие слова и такие понятия, как «свет», «любовь» и «радость» (наряду с выражением «жизнь вечная»!), составляют его, если так можно выразиться, основу. Именно они создают ту атмосферу, что чувствуется на каждой его странице. Данте подчеркивает, что свет, исходящий от Бога, полон любви, а эта любовь в свою очередь полна радости. Вспоминаются слова Иисуса: «Видевший Меня, видит пославшего Меня. Я свет пришел в мир, чтобы всякий, верующий в Меня, не оставался во тьме» (Ин. 12:45—46). И далее — из Прощальной беседы, где Он говорит: «Как возлюбил Меня Отец, так и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей… Сие сказал Я вам, да радость Моя в вас пребудет и радость ваша будет совершенна» (Ин. 15:9—11).

    Эта радость (по-итальянски letizia) заставляет вспомнить о том, что в латинском переводе 1-го Послания апостола Петра (1:8), когда говорится о «радости неизреченной и преславной», употребляется это же слово: laetitia inenarrabilis et glorificata; она, как подчеркивается у Данте, «превосходит» (trascende) всякую возможную сладость в жизни, или ogni dolzore. Слово dolzore — провансальского происхождения, хотя Данте, возможно, взял его из книги Иисуса Сираха, где говорится о том, что «мала пчела между летающими, но плод ее — лучший из сластей» (11:3), где единственный раз в латинской Библии употребляется слово dulcor — «сладость». При этом, однако, он, скорее всего, имел в виду слова из знаменитого гимна святого Бернарда Iesu dulcis memoria, или «Об Иисусе сладостно». Это абсолютно естественно, поскольку именно Бернард является проводником Данте по раю. В этом гимне есть слова:

    Nil cogitatur dulcius,

    Quam Jesus Dei Filius, —

    что означает: «Нет в мыслях ничего сладостнее, чем Иисус, Сын Божий». Поскольку поэт имеет в виду именно ту радость, что рождается из той самой любви, о которой говорит евангелист Иоанн, можно предположить, что слова trascende ogni dolzore навеяны строчкой nil cogitatur dulcius из действительно прекрасного гимна, который С.С.Аверинцев назвал западным аналогом нашей Иисусовой молитвы.

    Белым пасхальным светом и его сиянием наполнено все Евангелие от Иоанна. Это сияние и есть тот свет, «который во тьме светит», свет, который тьма не может поглотить, это тот «свет миру», который явлен во Христе. Это тот свет, который распространяется вокруг Его фигуры, когда Он в лунную ночь идет по воде. Свет луны отражается на поверхности воды (Ин. 16:21), и мы можем представить себе это белое сияние в ночи, этот пасхальный свет…

    Но почему все-таки именно четвертое Евангелие оказывается пасхальным? Почему его текст так настойчиво напоминает нам, что все события, вся атмосфера этого Евангелия связаны с Пасхой иудейской — праздником, который ежегодно совершался и совершается ныне у иудеев в память об освобождении евреев от египетского рабства? Что такое Пасха для израильского народа? Это пронзительное воспоминание об обретении свободы. В пасхальной Агаде, небольшом трактате из Талмуда, где говорится о том, как надо праздновать Пасху, есть замечательные слова: «Пусть каждый знает, что не его далекие предки вышли из Египта, а вышел он сам». Каждый должен почувствовать, что он был рабом, а теперь стал свободным. Пасхальный путь, который вместе с Моисеем некогда проделали, а затем повторяли из поколения в поколение иудеи, наверное, необходимо преодолеть каждому. Таким образом, читая Евангелие от Иоанна, мы тоже проходим путь от рабства к свободе. Основная мысль, красной нитью проходящая через все Евангелие, — это мысль о свободе, к которой ведет нас Бог, освобождая из дома рабства.

    В этой связи нельзя не вспомнить первую заповедь, которую Бог дал людям на Синае: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Исх. 20:2). Бог — это не просто абстрактный, царящий в мире и над миром Творец. Нет, это мой Бог, Который вывел меня из дома рабства. Личный характер веры становится особенно ясен, когда мы вчитываемся в эту заповедь. Речь здесь идет не просто о единобожии, а о том, что Господь касается меня лично и лично меня освобождает из рабства и выводит на свободу. Не случайно потом Иисус скажет: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32).

    Истина всегда освобождает, а христианство есть высшая свобода. Уверовавшие в Иисуса иудеи говорят:

    «Мы семя Авраамово и не были рабами никому никогда; как же Ты говоришь: сделаетесь свободными? Иисус отвечал им: истинно, истинно говорю вам: всякий, делающий грех, есть раб греха… если Сын освободит вас, то истинно свободны будете» (Ин. 8:33—36).

    Подобно тому как Моисей вывел народ из дома рабства, Иисус выводит нас из другого дома рабства — рабства греха. Вот что представляет собой пасхальный путь. И он удивительным образом обозначает именно личную связь каждого человека с Богом, связь, без которой невозможно христианство.

    Если внимательно читать апостольские послания, то нетрудно увидеть, что, например, в Послании к Галатам, которое обычно называют посланием христианской свободы, прямо говорится: «К свободе призваны вы, братия» (Гал. 5:13); здесь содержится призыв ее, свободы, держаться и с ней не расставаться. Это же мы увидим и в других апостольских посланиях. Так, апостол Павел к теме свободы возвращается постоянно. Вне свободы невозможна вера, утверждает он. Действительно, вне свободного пути, без свободного выбора того или иного решения вера невозможна.

    В тот день, когда приближается Пасха, Иисус изгоняет из храма всех, кто там торгует. Причем Он выгоняет не просто каких-то базарных торговцев, но и тех, кто меняет деньги для храмовой казны, тех, кто продает голубей, предназначенных для принесения в жертву. Из многих мест Священного Писания, и в частности из рассказа о Сретении Господнем, известно, что голубей, горлиц и других животных приносили в жертву Богу. Об этом рассказывается и в Евангелиях от Матфея, от Марка и от Луки. Однако в трех синоптических Евангелиях это событие связывается с Пасхой (но — с последней), а также с входом Иисуса в Иерусалим буквально накануне Его смерти, а в четвертом Евангелии оно отнесено к началу повествования.

    Поэтому можно предположить, что все, о чем рассказывает Евангелие от Иоанна — начиная с изгнания торгующих из храма и кончая последними страницами, — это события Страстной недели, таким образом, все оно сконцентрировано вокруг последних дней проповеди Иисуса. Оно все выросло из рассказа о Страстях Христовых и из Его прощальной беседы, которая начинается словами: «Ныне прославился Сын Человеческий» (Ин. 13:31). Следовательно, нельзя говорить о первом и втором изгнании торгующих из храма. Речь идет об одном событии, но у синоптиков оно отнесено к концу Евангелия, так как в их повествованиях упоминается целый ряд эпизодов, имевших место до происшествия во храме. У Иоанна же все вообще сконцентрировано вокруг Страстной недели, вокруг Креста, вокруг кульминационного момента в проповеди Иисуса, в Его жизни и, наверное, в истории всего человечества.

    Встает вопрос: зачем нужно было выгонять этих людей, которые, казалось бы, занимаются полезным делом? Ведь благодаря им молящимся не нужно было заранее запасаться жертвенными животными, менять деньги. Конечно, сегодня нам кажется странным присутствие в храме животных — мы не привыкли к такого рода обрядам, в древности же на Востоке это было делом обычным. Тот, кто продавал в храме волов, овец, птиц и менял деньги, делал это с целью заработка. Но вдруг оказывается, что бизнес в храме невозможен.

    Интересно, что обычай приносить в жертву животных сохранился до наших дней в православных храмах Грузии. Жертвенного барашка приводят во двор храма, священник окропляет его святой водой, после чего барашка закалывают. Мясо раздают нищим, бедным, родным тех, кто принес животное в жертву, чтобы все они молились о болящем или помянули усопшего.

    Итак, Иисус изгоняет торговцев из храма. Иудеи негодуют: кто дал Ему такое право? Но Господь переводит разговор на другую тему — о Своей смерти и воскресении: «Разрушьте храм сей, и Я в три дня воздвигну его» (Ин. 2:19). Эта тема — разрушение храма и трехдневное его восстановление — присутствует и у синоптиков. У Матфея и Марка она отнесена к моменту допроса свидетелей, когда собирают доказательства вины Иисуса. Свидетели говорят, что Он обещал разрушить и в три дня восстановить храм. «Разрушающий храм и в три дня Созидающий!» — восклицают они во время распятия Иисуса (Мф. 27:40, Мк. 15:29). Ясно, что во всех случаях речь идет об одном — о храме Тела. Но есть здесь и определенный подтекст. Когда во время литургии читается Евангелие, оно всегда обращено к нам. И тогда речь идет не об изгнании торгующих из Иерусалимского храма в незапамятные времена, а о нас, о том, что мы должны из храма нашего тела тоже изгнать торгующих. Причем деньги, конечно, зарабатывать необходимо — к этому зовет нас Христос и этому личным примером учат апостолы, которые всегда трудились. Но, заработав — и чем больше, тем лучше, — нельзя о деньгах постоянно думать, их пересчитывать. Когда человек начинает считать деньги, оказывается, что их всегда мало и не хватает на пожертвования, на добрые дела. Это опасное, подтачивающее нашу духовную жизнь занятие. Так Евангелие признает порочность размышлений о деньгах. Человек может много зарабатывать и много, щедро тратить, и если он не будет при этом постоянно держать это в памяти, взвешивать и т. д., то ничего плохого с ним не произойдет. Если же человек уподобляется счетной машине на письменном столе у бухгалтера, то это страшно.

    Когда Иисус говорит, что разрушит и в три дня восстановит храм, «свидетели» восклицают: «Сей храм строился сорок шесть лет» (Ин. 2:20). Это интересная цифра, так как из трудов Иосифа Флавия («Иудейские древности», книга 15-я) мы знаем, что Ирод Великий начал строительные работы по возведению Храма на рубеже 28—27 гг. до Р. Х. Если прибавить к этому 46 лет, то получается 26–27 гг. по Р. Х. Таким образом, становится ясно, что события, о которых рассказывает евангелист, относятся к этому году. Это, в общем, достаточно надежная хронология реальных евангельских событий.

    В начале 3-й главы описывается ночная беседа Иисуса с Никодимом, тихая, почти шепотом беседа с глазу на глаз. Беседа эта происходит в темноте. И вновь перед нами возникает образ, проходящий через все Евангелие, — свет, который «во тьме светит» (Ин. 1:5). Двое беседуют в темноте, то ли при свете лучинки или светильника, то ли без них, и от Иисуса исходит какой-то свет. Они беседуют о чем-то очень важном. Иисус говорит о необходимости родиться от воды и Духа через крещение. Здесь в греческом тексте употребляется слово баптисма (от глагола «погружать»). Само слово «крещение» никак не связано со словом «крест», как это нередко кажется тем, кто забывает, что в греческом и других языках это разные, непохожие слова и только в русском они близки по звучанию. Но это простое совпадение, так как само славянское слово «крещение» (как и «воскресение») этимологически связано с именем Христос, произносившимся первыми проповедниками Евангелия в славянских землях, как «Крестус», а не со словом «крест» (греческое «стаурос» или латинское crux). Правда, славянское слово «крест» тоже происходит от «Крестус», то есть «Христос». В славянском языке три главные понятия христианства — крест как знак, крещение как таинство и воскресение как событие — стали (возможно, в силу того обстоятельства, что запас слов в славянском языке до Кирилла и Мефодия был чрезвычайно мал) однокоренными словами. Этого нет ни в одном другом языке, о чем, разумеется, нельзя забывать ни при каких обстоятельствах.

    Раньше при крещении полагалось погружать младенца в воду полностью, с головой. А что такое вода в библейском понимании? В Ветхом Завете это символ смерти. В 68-м псалме говорится: «Спаси, мя, Боже, яко внидоша воды по души моея. Углебох в тимении глубины, и несть постояния. Приидох во глубины морския, и буря потопи мя». Здесь страх перед смертью изображен как страх перед водой. И не случайно в 129-м псалме мы читаем: «Из глубины воззвах к Тебе, Господи, услыши глас мой», то есть молящийся воззвал к Богу из глубины вод. Этот псалом очень рано вошел в Западной Церкви в заупокойное богослужение и до сих пор воспринимается на христианском Западе как заупокойный.

    Погружение в воду есть погружение в смерть, умирание. Об этом говорит апостол Павел:

    «Неужели не знаете, что все мы, крестившиеся во Христа Иисуса, в смерть Его крестились?» (Рим. 6:3).

    Или, если перевести точнее, погрузившиеся во Христа Иисуса были погружены в Его смерть, иными словами, мы были похоронены вместе с Ним. Подобно тому как Он был похоронен в гробнице, так и мы в купели были похоронены с Ним, погружены в смерть, чтобы как Христос воскрес из мертвых славою Отца, так и мы, воскреснув в жизнь вечную, ходили бы в обновленной жизни. Следовательно, смысл таинства крещения состоит в том, чтобы, умерев со Христом, победить смерть. Крещение, это — таинство победы, таинство освобождения от власти смерти.

    Читая Евангелие, легко заметить, что у синоптиков часто повторяется выражение «Царство Небесное», или «Царство Божие». В Евангелии от Иоанна это выражение употреблено лишь раз, в 3-й главе, в беседе с Никодимом, далее же евангелист употребляет слова «жизнь» или «жизнь вечная». Значит, Христос выводит нас из смерти в жизнь, воскресая для нас или совоскрешая нас. Об этом сказано в Первом послании Иоанна: «Мы знаем, что мы перешли из смерти в жизнь» (1 Ин. 3:14). И не случайно святой Франциск Ассизский в XIII в. в известной своей молитве «Приобщи меня, Господи, к воле Твоей, к любви Твоей, к миру Твоему…» говорит: «Ибо отдавая, мы получаем, забывая о себе, мы находим себя, прощая других, обретаем прощение, а умирая, воскресаем к жизни вечной». Умирая, мы рождаемся. Поэтому, видимо, не случайно усопший так похож на младенца. В древности усопших пеленали подобно тому, как это и сейчас делают с младенцами. И как радостно и спокойно улыбаются спящие младенцы, так же спокойно улыбаются и усопшие, о чем каждый из нас знает из своего жизненного опыта.

    Это сходство между рождением и смертью современному человеку трудно выразить словами. Но в те времена, когда писались библейские тексты, человек еще не оторвался от традиционного способа выражать свои мысли. Как из кусочков камня художник составляет мозаичный узор, так, опираясь на отрывки библейских текстов, древние могли создавать новые тексты. Но если бы мы все-таки смогли выразить в словах наши мысли о рождении и смерти, то сказали бы, что смерть, несмотря на всю боль утраты, напоминает рождение — рождение в вечность. Поэтому, видимо, не случайно Церковь отмечает дни кончины святых как дни их рождения, как своего рода точку отсчета для их последующего присутствия в нашей жизни.


    Глава 5.
    ИИСУС И САМАРЯНКА. ИСЦЕЛЕНИЕ В КАПЕРНАУМЕ

    В 4-й главе Евангелия от Иоанна рассказывается о встрече Иисуса с женщиной-самарянкой, о том довольно долгом, сложном и необычном разговоре, который ведут у колодца двое — Иисус и женщина, имя которой нам неизвестно. В Византии считали, что ее звали Фотиния или Фотина, хотя это маловероятно, поскольку, конечно, она носила какое-то еврейское имя. Что же касается имени Фотина (от греческого «фотос» — «свет»), то, скорее всего, оно было связано с Евангелием от Иоанна именно по той причине, что одной из его главных тем является «Свет, который пришел в мир» и «светит во тьме», Свет для язычников, грешников, заблуждающихся и падающих. Самарянка была одной из тех, кто заблуждался, поэтому этот Свет был явлен и ей…

    В Ветхом Завете колодец как особое, значимое место встречается нередко. Именно близ колодца постоянно происходят важные встречи. И это не случайно, потому что из колодца черпают воду для питья. Ибо вода из озера, моря и даже из реки для этой цели, как правило, не пригодна: она может быть не только грязной, зловонной или соленой — даже ядовитой. В водоеме — вода мертвая, символизирующая смерть, вода, в которой человек тонет, погибает; она засасывает его и лишает жизни, наоборот, вода колодца или источника — это вода, дающая и возвращающая жизнь, вода, с которой для человека связаны абсолютно новые возможности. Это вода живая как источник жизни.

    В книге Чисел есть рассказ об источнике. Народ Божий, собравшийся вокруг колодца в пустыне, призывает этот колодец наполниться водой (Чис. 21:16—17), потому что вода дает жизнь. В книге пророка Иеремии Бог устами пророка говорит о том, что люди отвергли Его, «источник воды живой», и выкопали себе «водоемы разбитые, которые не могут держать воды», и влага уходит, остается лишь зловонная жижа (Иер. 2:13). О том, что Бог — источник воды живой, говорится и в Евангелии от Иоанна. Иисус восклицает: «Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой» (Ин. 7:38).

    La sete natural che mai non sazia
    se non con l'acqua onde la femminetta
    samaritana domando la grazia,
    mi travagliava…

    «Меня терзала, — говорит Данте в начале XXI песни «Чистилища», — естественная жажда, которая никогда не утоляется, если только не водой из того источника, близ которого женщина-самарянка попросила о благодатном даре». La sete naturale, или «естественная жажда», о которой говорит Данте, — это вовсе не жажда физическая, но жажда познания, а вернее, той мудрости, что исходит от Бога. Сам поэт разъясняет это в начале своего трактата «Пир» (I, 1), где он пишет: «Все люди от природы стремятся к познанию… как блаженны те немногие, что восседают за той трапезой, где вкушается хлеб ангельский… те, кто знают это, всегда щедро делятся своим благим богатством с истинными бедняками, являясь как бы живым источником (fonte vivo), чья вода утоляет естественную жажду (la naturale sete)».

    Эта жажда, которую Пушкин в «Пророке» называет духовной, для Данте является «естественной», потому что она, с его точки зрения, присуща всем людям. Жаждут все, но mai non si sazia nostro intellecto, то есть «никогда не насыщается наш разум» (см. «Рай», VI, 124 след.), если только не просвещает Истина (il Vero), вне которой не существует никакой истины». В Евангелии у источника воды живой оказывается Сам Иисус, Который может дать эту воду всякому, кто, приходя сюда, ее ищет.

    Из рассказа о разговоре с самарянкой известно, что уставший от дороги Иисус сел у колодца. «Было около шестого часа». Наверное, и Он чего-то ждал, жаждал. Потому что в Писании вода живая всегда связана с жаждой, которую испытывают человек или животное в пустыне. Вспоминается псалом: «Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже. Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому» (Пс. 41:2-3). А чего жаждет Иисус, сидя у колодца? Об этом очень хорошо говорится в одном средневековом латинском гимне: Quaerens me sedisti lassus, то есть «Усталый, Ты сел, ища меня»… Иисус жаждет человека, который ответил бы на Его слово, жаждет нашей веры, жаждет того, что и мы выйдем навстречу Ему. Вот, наверное, о чем здесь идет речь. Иисус ищет человека, Он выходит подобно доброму пастырю на поиски потерянной овцы и находит ее.

    Источник, о котором говорится в книге Чисел, которому народ Божий воспевает гимн, в арамейском переводе Пятикнижия назван «даром Божиим», что говорит о том, что само появление этого источника осмысляется как Божий дар. А Иисус говорит самарянке именно эти слова: «Если бы ты знала дар Божий…» (Ин. 4:10). Таким образом, речь здесь идет о том, что Бог не только открывает нам, что такое жажда, но и утоляет ее. Женщина, услышав слова Иисуса о том, что всякий, кто пьет «воду сию, возжаждет опять», а тот, «кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек» (Ин. 4:14), обращается к Нему: «Дай мне этой воды». Далее разговор приобретает новый оборот. Иисус говорит: «Позови мужа твоего». И она отвечает: «У меня нет мужа». Оказывается, у этой женщины было пять мужей, и Иисус это знает. И она восклицает: «Господи! вижу, что Ты пророк».

    В начале этого диалога, в 9-м стихе, эта женщина, считая, что перед ней иудей, говорит: «Как ты, будучи Иудей просишь пить у меня, Самарянки? ибо Иудеи с Самарянами не сообщаются». Самаряне — это жители Самарии, северной части Палестины, той страны, через которую нужно пройти, когда идешь из Иудеи на север, в Галилею. Иисус проходит через Самарию, так как идет из Иудеи, из Иерусалима, в Галилею. Основное население этой части Палестины составляли люди, которые жили здесь со времени вавилонского плена. Они не были угнаны в плен, остались здесь, смешались с язычниками, и поэтому их религия больше напоминала религию древнейших времен, до Вавилонского пленения или эпохи Первого Храма, но с сильной примесью языческих верований. С точки зрения ортодоксальных иудеев, самаряне — почти язычники, они отпали от народа Божия, Бога понимают неправильно, поэтому общаться с ними нежелательно и т. д.

    Но Иисус заговаривает с самарянкой — и уже одно это ее удивляет. Однако если в 9-м стихе Он для нее просто иудей, то в 12-м это, с ее точки зрения, уже Кто-то больший, чем «отец наш Иаков». В 19-м стихе она полагает, что разговаривает с пророком, в 25-м и 26-м начинает догадываться, что перед ней Мессия, или Христос, а затем и убеждается в этом. Наконец, в конце главы, в 42-м стихе, женщина заявляет, что Он — «Спаситель мира»… Истина проясняется постепенно. Это очень важно понять, потому что часто бывает, что мы, наоборот, как нам кажется, сразу принимаем Христа как Бога — на самом же деле принимаем некую схему, лишенный жизни образ, а не Его живого. В результате оказывается, что мы, как говорил В.В. Розанов, «поклоняемся темному лику», не чувствуя Его реального присутствия в нашей жизни. («Темный лик» Розанова — страшная, временами очень жестокая книга о православии. Суть ее сводится именно к тому, что мы, не чувствуя Христа, не слыша Его голоса, не зная и не любя Его, поклоняемся «темному лику», как старой, закопченной иконе, в общем даже не подозревая, Кто на ней изображён.) В 4-й главе Евангелия от Иоанна нарисован совершенно иной путь. Женщина постепенно, шаг за шагом входит в глубины диалога с Иисусом и наконец понимает, что перед ней — Мессия.

    У этой женщины было пять мужей, и она живет с шестым. С точки зрения восточной морали вообще и иудаизма в частности с такой женщиной не только нельзя говорить, но, встретив ее на улице, необходимо отвернуться и брезгливо плюнуть. А Он говорит с ней, и, как бы разрушая все барьеры, отвергая все условности, Он протягивает руку человеку, который с точки зрения морали и религии того (и не только того) времени погиб и должен быть отвергнут обществом. Возможно, это вызов не меньший, чем когда Иисус в самом начале Евангелия от Марка (1:41) касается своей рукою прокаженного, что казалось Его современникам чрезвычайно опасным и безумным поступком.

    Чтобы понять всю глубину этого рассказа, нужно встать на позицию иудея того времени. Мужское распутство, мужской разврат воспринимался как нечто почти естественное, но то же самое в отношении женщины свидетельствовало о такой глубине ее падения, что об этом не только говорить — думать было стыдно. А Он ведет с ней разговор, причем наедине, — самый длинный из диалогов с глазу на глаз во всем Священном Писании. Можно смело утверждать, что нет другого, более глубокого по содержанию диалога один на один во всей Библии, чем этот разговор Иисуса с самарянкой.

    Это одно из самых потрясающих мест Нового Завета и всего Священного Писания. Оказывается, что дорога к Богу открыта каждому. Но, к сожалению, и сегодня это понимают далеко не все. И сегодня бывают случаи, когда к священнику приходит женщина, а он ее прогоняет, говоря: «После того, что ты сделала, я не имею права тебя исповедовать», — хотя в литературе, адресованной к духовенству, постоянно подчеркивается, что нет такого греха, который бы не был прощен кающемуся. Покаяние возможно в любом случае, и что бы ни совершил человек, Бог всегда открыт ему. Бог может все, Он может поднять человека после самого страшного падения.

    Самарянка, думая, что перед ней пророк, начинает говорить с Ним — не о себе, не о своем семейном положении, не о том презрении людей, которое она, без сомнения, чувствует. Нет, она говорит о вере. Обращаясь к Иисусу, женщина говорит, что иудеи поклоняются Богу в Иерусалиме, а они, самаряне, — на этой горе (имеется в виду гора Гаризим). А как и где нужно правильно поклоняться Богу? Иисус отвечает ей предельно просто и четко: «Вы не знаете, чему кланяетесь». Потом о том же самом скажет апостол Павел, обращаясь к афинянам: «Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам» (Деян. 17:23). Религия самарян настолько далеко ушла от Откровения, что они уже как бы и не знают, Кого чтят. Они не знают книг пророков, читают только Пятикнижие в каком-то своем, самарянском варианте, они уже не знают, не чувствуют, Кого почитают. Иными словами, здесь речь идет о том, что те, кто исповедует иные религии, не зная, но все же чтя Бога, все-таки поклоняются Ему, хотя и не знают Его.

    Самаряне чтят Бога, не зная Его. «А мы знаем, чему кланяемся, — говорит Иисус, — ибо спасение от Иудеев». Через иудеев устами пророка говорит Бог. Из числа иудеев вышли и Исайя, и Иеремия, и Иезекииль, и Амос, и другие пророки. Но настанет время и настало уже, говорит Иисус, когда не на этой горе и не в Иерусалиме будете вы поклоняться Отцу. Это очень важная, хотя на первый взгляд и парадоксальная формулировка. «Время настанет» — значит, оно еще не наступило. И тут же — «и настало уже». Оно уже здесь. Оно уже настало, это время, которое только наступает. Чрезвычайно важный для понимания Евангелия момент: христианство есть религия будущего, но того будущего, которое уже здесь, которое уже наступило, уже переживается нами. И об этом мы говорим на каждой Божественной Литургии, благодаря Бога за то, что Он «царство даровал еси будущее». «Даровал еси» — значит, уже даровал будущее царство. Царство Божие, Царство Небесное, жизнь вечная — это нечто из области будущего, но это будущее нам уже даровано. Об этом же говорит фраза: «Яко грядет час, и ныне есть…» — «Но настанет время и настало уже».

    Итак, наступает и настало время, когда «не на горе сей и не в Иерусалиме будете поклоняться Отцу». Бог здесь назван не просто Богом, Творцом и Создателем, нет, здесь Он назван Отцом: «Будут поклоняться Отцу в духе и истине…» Что такое истина, мы более или менее себе представляем. Истина освобождает, если мы ее познаем: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными» (Ин. 8:32). Истина явлена нам во Христе. Истина — это Он Сам, потому что на вопрос Пилата: «Что есть истина?» — наверное, каждый из нас ответил бы: «Вот Истина, она в лице Иисусовом стоит перед тобой». И Сам Он говорит: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6). Сегодня по-русски «истина» — это «правда», в славянском же языке «правда» — это «справедливость». На славянский язык словом «правда» переводится греческое слово «справедливость», а нетрудно понять, что истина и правда, истина и справедливость — вещи разные. То, что мы сегодня подразумеваем под словом «правда», означает то, что не выдумано, то, что есть на самом деле, именно «алетейя», или истина.

    «Поклоняться Богу в истине» — значит вести с Ним диалог, реально чувствуя Его присутствие, не выдумывая Его, но находясь с Ним в реальной связи, в реальных отношениях. А что значит «поклоняться в духе»? Слово «дух» встречается в Библии почти на каждой странице. Но мы знаем, что в одном случае оно переводится на русский язык как «дух», а в других — как «ветер», что это не что-то абстрактное, непостижимое — это нечто, напоминающее Дыхание или касание. Когда пророк Илия ждет, что ему явится Бог, он говорит, что будет «большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом, но не в ветре Господь; после ветра землетрясение, но не в землетрясении Господь; после землетрясения огонь, но не в огне Господь; после огня веяние тихого ветра (и там Господь)» (3 Цар. 19:11—12). То есть Бог говорит пророку, что откроется ему в веянии тихого ветра.

    Веяние тихого ветра — это Его тихое касание. Бог, Святой Дух касается нас. Это чрезвычайно важное для христианства, для нашего религиозного опыта, для нашей веры понятие — Дух Святой. Это реальное касание, прикосновение Бога необходимо пережить, и мы его действительно переживаем. Бог открывается нам Духом Своим Святым в нашем реальном, личном, уникальном живом христианском опыте. И наверное, именно это имеет в виду Господь, когда говорит о поклонении в «духе и истине».

    Отец Александр Шмеман любил повторять, что в христианстве нет ритуала, что ритуал всегда есть нечто по сути своей бессмысленное, но освященное традицией. Ничего подобного в нашей вере нет. В Церкви Христовой всё осмысленно, значимо и не ритуально. Здесь всё делается, как любит повторять митрополит Сурожский Антоний, антимеханически. Поклонение «в духе и истине» — это и есть наше реальное приближение, прикосновение к Богу, реальная с Ним встреча, а вовсе не наполнение жизни какими-то ритуалами, может быть, и красивыми, но бессмысленными, даже если они освящены традициями.

    …Приходят ученики, и Иисус обращается к ним: «Не говорите ли вы, что еще четыре месяца, и наступит жатва? А Я говорю вам: возведите очи ваши и посмотрите на нивы, как они побелели и поспели к жатве» (Ин. 4:35). С точки зрения реального времени жатва должна наступить только через четыре месяца, она в будущем, а нивы уже побелели. Вот оно, то будущее, которое уже наступает и наступило. То, о чем было сказано выше: «Но настанет время и настало уже», — теперь повторено в этой зарисовке. Нивы, которые по законам природы должны побелеть только через четыре месяца, уже побелели. Значит, евангельская реальность живет не по законам земной логики. Будущее наступает и уже наступило. Оно уже здесь. Это один из важнейших моментов, с которым мы сталкиваемся в Церкви, соприкасаясь с ее живым опытом. Христианство во многом есть вера уже наступившего будущего.

    Упоминание о побелевших нивах — это пример того, какими выразительными средствами пользуются евангелисты. Сначала о событии, явлении рассказывается, затем то же самое как бы показывается. Или наоборот — сначала показывается, а потом рассказывается. В Евангелии есть истины рассказанные и есть — показанные, где дана словесная зарисовка (в древних рукописях Евангелия нет иллюстраций, но зато давалось словесное изображение). Если мы запомним эти чисто зрительные образы, то постепенно нам откроется то, о чем говорит Священное Писание. В этом, наверное, и заключается тот феномен, что евангельское слове подобно семени, о котором рассказано в притче о сеятеле: попав в землю, то есть в глубины нашего «я», оно разбухает и прорастает, дает ростки, а потом и плоды. Причем бывает так, что семя хранится где-то в течение многих лет и потом оказавшись во влажной среде, прорастает. В середине 70-х годов в Петербурге во время наводнения вода затопила зал Ботанического музея, где в течение нескольких десятилетий хранились в коробочках семена коллекционных сортов растений, и часть этих семян проросла. Так и слово Божие. Бывает, что, попав в сухое сердце, оно лежит там годами, если не десятилетиями. Но потом что-то происходит, и в сердце этом появляется вода живая, и семя прорастает… Евангельские зарисовки, необычные, парадоксальные фразы сразу запоминаются, надолго застревают в памяти. И через годы десятилетия вдруг какая-то фраза прорастает, а затем приносит плод. Это принципиальное отличие евангельское текста от любого другого.

    …Выйдя из города и придя к Учителю, ученики прося Его, чтобы Он поел.

    «Но Он говорит им: у Меня есть пища, которой вы не знаете». Ученики, думая, что кто-то их опередил, спрашивают друг друга: «Разве кто принёс Ему есть?» (Ин. 4:30—33).

    Но Спаситель переключает их внимание на другое, главное. Он призывает учеников посмотреть на нивы, которые уже побелели и готовы к жатве. Он говорит: «Возведите очи ваши…» или, как в переводе Нового Завета под редакцией епископа Кассиана: «Поднимите глаза ваши, и взгляните на нивы».

    С выражением «возвести очи» мы довольно часто встречаемся в Ветхом Завете, например в псалмах: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя. Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю» (Пс. 125:1—2). Это же выражение нередко встречается и у пророков, когда речь идет о Боге. Это показывает, что, прерывая размышления учеников о том, кто же принес Ему еду, Иисус призывает их обратить очи к Богу и подумать о главном.

    Далее Иисус говорит: «Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий и жнущий вместе радоваться будут» (Ин. 4:36). Сеющий — это Тот, Кто сеет слово, Бог. «Вышел сеятель сеять», — сказано в притче о сеятеле у синоптиков. Жнущий же — это человек, которого Иисус сегодня посылает на жатву. Они, говорит Иисус, будут радоваться вместе. И то, что будет потом происходить в Церкви, и есть та общая радость, которой радуются Бог и собирающиеся вокруг Него люди, Бог и те, кого Он посылает трудиться. Есть псалом, который говорит об этой радости сбора урожая: «Сеявшие со слезами будут пожинать с радостью. С плачем несущий семена возвратится с радостью, неся снопы свои» (Пс. 125:5—6). Здесь говорится о радости делателя на ниве Христовой, которая похожа на радость крестьянина, собравшего урожай. Это очень важный момент в понимании сути христианства.

    Далее в 4-й главе Евангелия рассказывается о том, как Иисус исцеляет сына капернаумского царедворца. Рассказ об этом есть у синоптиков: у Матфея в 8-й главе и у Луки в 7-й, только не совсем ясно, о ком идет речь. У Луки исцелённый назван словом, означающим «раб» или «слуга»; у Матфея — словом «мальчик», что может значить и «раб» и «сын». И наконец, из Евангелия от Иоанна становится ясно, что это сын. Правда, евангелист слово «сын» употребляет не всегда, иногда он говорит «дитя» или «ребенок». Возникает вопрос: кто же этот мальчик — сын или раб? У Матфея как бы промежуточный вариант: «дитя» или «отрок». Вероятно, ответить с определенностью на этот вопрос нельзя. А не все ли равно, кто этот исцеленный? В конце концов, для христианина большой разницы, свой ребенок или чужой, нет. Ведь если мы действительно христиане, то чужих детей любим не меньше, чем своих. Другое дело, что со своими детьми мы соприкасаемся ежедневно, а с чужими — реже, но все-таки принципиальной разницы между ними нет. В Боге все люди оказываются друг другу родными, а поэтому наша задача заключается в том, чтобы спешить на помощь не только к своим, но и к чужим.

    Об одном и том же событии три евангелиста рассказывают по-разному, хотя не только содержание, но и слова во многом повторяются. У Матфея подчеркивается, что человек, обратившийся к Иисусу за помощью, — язычник, не иудей. Поэтому и восклицает Иисус: «Истинно говорю вам, и в Израиле не нашел Я такой веры. Говорю же вам, что многие придут с востока и запада и возлягут с Авраамом, Исааком и Иаковом в Царстве Небесном» (Мф. 8:10—11). Таким образом, Евангелие от Матфея выделяет, ставит на первый план всемирный характер христианства, Благой вести. «Многие придут с востока и запада» — здесь речь о странах, где живут язычники. Они возлягут на брачном пире, на трапезе Господа, на мессианской вечере вместе с Авраамом, Исааком и Иаковом. Разница между чистыми и нечистыми, между иудеями и язычниками сотрется: все они станут народом Божиим.

    В Евангелии от Луки в этом же рассказе выделяется другой момент. Капернаумский сотник посылает к Иисусу старейшин, и они просят, чтобы Он исцелил раба их господина. Но о чем говорят старейшины? И они «просили Его убедительно, говоря: он достоин, чтобы Ты сделал для него это, ибо он любит народ наш и построил нам синагогу». Иисус уже был недалеко от дома, когда сотник «прислал к Нему друзей сказать Ему: не трудись, Господи! ибо я недостоин, чтобы Ты вошел под кров мой» (Лк. 7:4—6). Хлопоча за сотника, старейшины говорят Иисусу, что он достоин, сотник же говорит о себе: «Я недостоин». Но Иисус все равно исцеляет того, о ком Его просили. Бог исцеляет не потому, что кто-то достоин, а по Своей великой милости. Исцеление — это не награда, не то, что человеком заслуживается, зарабатывается; оно дается ему по неизреченной и безмерной милости Божией. Интересно, что в рассказе у Луки об этом исцелении хлопочут сами иудеи, которые, как старейшины иудейские, казалось бы, должны знать, что Бог творит чудеса лишь по милости Своей. Но оказывается, что они об этом забыли, хотя это один из основных, укорененных в Ветхом Завете принципов.

    В сущности, тем и отличается вера в истинного Бога от веры язычников, что язычники полагают, будто милость божества можно купить, будто за нее можно заплатить, принеся жертву, и чем больше жертва, тем лучше поможет божество. А вера библейская построена на том, что милость Божию купить нельзя, что она Им даруется. Это то, что ни при каких обстоятельствах не может быть приобретено. Но об этом, как мы видим из Евангелия от Луки, иудеи забыли, хотя, казалось бы, им все дано для того, чтобы они об этом помнили. Им дана Библия, им открыто слово Божие. Об этом не знают язычники, даже лучшие из них. Об этом только догадывались, не будучи христианами, и Плотин, и Прокл, и многие другие.

    Совсем иные акценты расставлены в Евангелии от Иоанна. В греческом оригинале в конце 4-й главы трижды повторяется слово «жив», которое по-русски лучше перевести как «будет жить». «Царедворец говорит Ему: Господи! приди, пока не умер сын мой. Иисус говорит ему: пойди, сын твой жив» (в Синодальном переводе — «будет жить»). Далее, царедворца встречают на дороге слуги и сообщают, что отрок его жив (или «будет жить»). Отец спрашивает, когда же ему стало легче? И узнает, что это было в тот час, когда Иисус сказал ему, что сын его будет жить (ср. Ин. 4:49-53).

    Это «будет жить» трижды повторено на кусочке папируса и потому сразу обращает на себя внимание как ключевое слово этого текста. Оно звучит, как рефрен. Оказывается, что Бог в Иисусе дарует жизнь, и дарует ее с избытком. Епископ Кассиан заметил по этому поводу, что в Синодальном переводе это место неудачно переведено как «здоров» — тем самым как бы стирается напряженность, которая присутствует в тексте.

    Владыка Кассиан говорит далее, что Иисус есть начало жизни для верующих в Него. И это понятно из приведенного текста. Но если вчитаться не только в это трижды повторенное здесь «будет жить», а еще и в диалог между Иисусом и царедворцем, то мы увидим, что, когда отец просит исцелить его сына, Иисус ему отвечает довольно странно. Он говорит: «Вы не уверуете, если не увидите знамений и чудес» (ст. 48). Иными словами, Иисус почти отказывает царедворцу. Это место напоминает начало Первого послания к Коринфянам, где апостол говорит о том, что эллины ищут мудрости, а иудеи требуют знамения (ср. 1 Кор. 1:22).

    Для верующего иудея — такова его психология — Бог открывается в каком-то знамении, чуде, которое заметно каждому. Так, в книге Исход Бог являет Себя десятью страшными чудесами, и каждому читателю понятно, что никто, кроме Бога, это совершить не может. Так и сегодня многие жаждут знамений, чуда, которое бы сразу бросилось в глаза и доказало бы нам, что Бог действительно среди нас.

    Поэтому чудо нередко воспринимается именно как доказательство бытия Божия, Его присутствия и действия. Об этом же, в сущности, говорится в Евангелии от Матфея. Иисус восклицает: «Род лукавый и прелюбодейный знамения ищет, и знамение не дастся ему, кроме знамения Ионы пророка» (Мф. 16:4). В Евангелии от Марка Он говорит: «Не дастся роду сему знамение» (Мк. 8:12). Значит, Иисус упрекает нас, и довольно резко, за то, что мы ищем знамения, чудеса. А «знамение не дастся». Почему? По той простой причине, что вера, которая основывается на жажде чуда, а не на жажде Бога, в высшей степени несовершенна. Бог из цели превращается в инструмент для совершения чуда.

    Опыт показывает, что, когда люди ищут чуда и оно в конце концов совершается, они в большинстве своем поступают подобно тем девяти прокаженным из 17-й главы Евангелия от Луки, которые даже не заметили, что чудо свершилось. Иисус исцелил десятерых, но девять спокойно пошли дальше, чтобы пользоваться благами жизни, которые теперь стали им доступны. И только один понял, что с ним произошло чудо. Подобное постоянно происходит и с нами. Если наша вера начинается с того, что мы требуем чуда, то можно сказать, что мы приглашаем Бога на время, как, например, какого-то специалиста в области бытовых услуг. После того как услуга оказана, специалист нам больше не нужен, мы вообще как бы забываем, что он существует. Такова психология язычника. Он обращается к своим богам в случае надобности и потом забывает о них. И если наша вера в Бога Истинного начинается с подобной жажды чуда, она тоже соскальзывает на этот языческий путь, превращается в нечто потребительское — получив требуемое, мы забываем о Боге.

    Почему разговор о природе веры Иисус начинает, когда дело касается жизни отрока? Вероятно, по той причине, что Ему важно, чтобы отец этого мальчика стал другим. Почему возможно чудо? Что спасает человека? Об этом в Евангелии говорится многократно. «Велика вера твоя» или «Вера твоя спасла тебя» — эти слова Иисус произносит несколько раз. Обращаясь с этой фразой к отцу ребенка, Иисус тоже призывает его к тому, чтобы в его сердце зажглась эта личная вера. Он говорит царедворцу: «Иди, сын твой жив». И это «иди» в устах Иисуса звучит довольно резко. В ответ на просьбу отца прийти к нему и исцелить ребенка Он как бы говорит: «Нет, ты иди! Сам действуй! И помощь придет от тебя». И что же? Отец идет — и сын выздоравливает. Значит, в ответ на жажду чуда, которое, как в книге Исход, совершается помимо нас, когда мы являемся лишь наблюдателями, Иисус предлагает что-то другое: Он призывает человека совершить свой прорыв. Далее о царедворце говорится: «Он поверил слову, которое сказал ему Иисус, и пошел». Он не увидел чуда и не услышал о нем. Он услышал только «иди», напоминающее то «иди», которое некогда Бог сказал Аврааму: «Пойди из земли твоей… в землю, которую Я укажу тебе» (Быт. 12:1). Возникает вопрос: а что же это такое — вера? Отец поверил в то, чего не мог увидеть, потому что больной сын был достаточно далеко. «Вера же есть, — говорит апостол Павел, — осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр. 11:1), то есть подтверждение того, чего мы не видим. «Ты поверил, потому что увидел Меня; блаженны невидевшие и уверовавшие», — говорит Иисус апостолу Фоме (Ин. 20:29). Это та внутренняя убежденность, которая основывается только на чем-то глубоко укорененном в сердце, это нечто «сверх надежды», как говорит апостол Павел (Рим. 4:18). Понятно, что человек всегда живет надеждой, но вера — это то, что «сверх надежды». Вера — это когда надежда вторгается в те сферы, где уже, казалось бы, не на что надеяться. Это твердая убежденность, которая ни на чем внешнем не основана и доказательств не имеет. Вот о чем говорит нам этот небольшой евангельский текст об исцелении мальчика.


    Глава 6.
    У ОВЕЧЬИХ ВОРОТ.
    ИИСУС И РАССЛАБЛЕННЫЙ

    Пятая глава Евангелия от Иоанна начинается с рассказа об исцелении расслабленного. Несчастный лежал у Овечьх ворот при купальне. Этот иерусалимский бассейн в одних рукописях Евангелия назван Битездой (по-славянски и по-русски Вифезда), в других — Бетсайдой, в третьих — иначе. Поэтому неясно, как в действительности называлось это место. В Синодальном переводе к слову «Вифезда» в сноске дано пояснение: «Дом милосердия», но тогда по-древнееврейски это должно звучать как Бетхесед. В других комментариях говорится, что, возможно, это место носило название Бетзафа — «дом купальни», поскольку можно предположить, что эта купальня имела крытые переходы вокруг бассейна и поэтому действительно выглядела как дом.

    В этих переходах «лежало великое множество больных, слепых, хромых, иссохших, ожидающих движения воды» (Ин. 5:3). Далее идет вставка, которая отсутствует в древнейших манускриптах (таких, как Синайский кодекс), но есть в более поздних византийских рукописях (и оттуда попала в Синодальный перевод). Это очень существенный момент. Речь идет о четвертом стихе: «Ибо Ангел Господень по временам сходил в купальню и возмущал воду; и кто первый входил в нее по возмущении воды, тот выздоравливал, какою бы ни был одержим болезнью». Как появилась эта вставка?

    Мысль о том, что вошедший в купальню первым по возмущении воды выздоравливал, содержится далее в седьмом стихе, где больной говорит Иисусу: «…но не имею человека, который опустил бы меня в купальню, когда возмутится вода; когда же я прихожу, другой уже сходит прежде меня». Информации же об Ангеле Господнем и о том, что первый, вошедший в возмущенную воду, выздоравливал, далее в Евангелии нет. Очевидно, что это — комментарий византийского переводчика, вставившего в VIII или IX в. текст, составляющий теперь 4-й стих, исходя из смысла того, о чем говорится ниже. На первый взгляд этот текст не искажает содержание евангельского рассказа, но несколько снижает степень его динамизма и экспрессивности. Однако на самом деле это не совсем так.

    Скорее всего, эта купальня была местом отправления языческого культа. Именно в этом месте Иерусалима археологи обнаружили остатки святилища в честь бога-целителя Сараписа, бога позднеэллинистической синкретической религии. Культ Сараписа сложился в Египте и затем был перенесен в другие страны Ближнего Востока. Так он закрепился, в частности, и в Иерусалиме, где жили не только иудеи, но и язычники, и греки, и римляне, и выходцы из разных стран Востока. Все города Ближнего Востока во времена Иисуса уже были интернациональными — и Антиохия, и Александрия, и Пергам, и Иерусалим. И язычники, жившие в Иерусалиме, ходили, вероятно, к купальне, святилищу Сараписа. В таком случае понятно, почему у Вифезды было множество больных, ожидающих движения воды: потому что именно вокруг подобных святилищ богов-целителей образовывались своего рода приюты для больных и убогих, приходивших сюда со всего света.

    Итак, пестрая, разноязыкая толпа стекалась в Иерусалим к Овечьим воротам, к купальне со святилищем Сараписа. И вот туда приходит Иисус. Очень важно представить себе эту картину. Иисус приходит туда, где собрались люди, говорящие на разных языках, страдающие разными болезнями, верящие каждый во что-то свое. Их объединяет только одно: каждый надеется уйти отсюда физически здоровым. Все остальное здесь никого не волнует. Интересно, что в подобных святилищах, если человек выздоравливал, он приносил вотивы — посвященные богам предметы: золотые изображения глаз, ушей, печени и т. д., если излечивались болезни этих органов.

    Взор Иисуса падает на человека, который в ожидании выздоровления уже 38 лет живет где-то поблизости. 38 лет человеческой жизни — цифра, конечно, огромная, но здесь она имеет еще и символическое значение. Это почти 40 лет — срок блуждания иудеев по пустыне во времена Моисея. Нельзя упускать из виду, что эта цифра не просто обозначает конкретный срок. Для людей библейской культуры это почти фразеологизм. Это бесконечно долгое время, времени более долгого они просто не могут себе представить. Иисус подходит к расслабленному и спрашивает: «Хочешь ли быть здоров?» Именно «хочешь ли», или по-гречески «фелейс»! Он обращается к его желанию, к его воле. Иисус не исцеляет больного вопреки его желанию, Он зовет этого человека захотеть быть здоровым, не ждать милости от неведомого божества, но по-человечески захотеть, чтобы его жизнь изменилась. И расслабленный оказывается человеком достаточно активным.

    В Евангелии от Иоанна Иисус обращается к этому расслабленному с теми же словами, с какими в синоптических Евангелиях Он обращается к расслабленному, которого принесли на носилках (Мф. 9; Мк. 2; Лк. 5). Но если тот больной был почти безучастен, то в четвертом Евангелии расслабленный восклицает: «Так, Господи». В этом «так», безусловно, отражено: «Я хочу».

    Итак, два рассказа об исцелении расслабленных — у синоптиков и у Иоанна — очень похожи, но различаются деталями. В синоптических Евангелиях больной окружен заботящимися о нем людьми, которые его приносят, раскапывают крышу, чтобы опустить постель, на которой он лежит. В Евангелии от Иоанна расслабленный одинок, оставлен всеми. Ответив на вопрос Иисуса: «Так», он добавляет: «Но не имею человека, который опустил бы меня в купальню». Тем Человеком, Который протягивает ему руку помощи, оказывается Сам Иисус. При этом чудо исцеления происходит вовсе не на фоне того, что Ангел Господень возмущает воду, а на фоне языческого святилища. Христос стоит посередине этого святилища среди людей, с точки зрения ортодоксального иудея неполноценных, недостойных, и именно здесь Он вступает в разговор с несчастным.

    Текст этот имеет, если можно так выразиться, скандальный оттенок. Сцена происходит в таком месте, куда благочестивому иудею и зайти-то нельзя, потому что не только ожидание чуда, а и само пребывание здесь рассматривалось как идолослужение, как грубое нарушение первой заповеди. Исцеление расслабленного происходит в субботу. Иисус не только исцеляет больного, но говорит ему: «Встань, возьми постель твою и ходи». Он как бы провоцирует нарушение заповеди о субботе, согласно которой в этот день ничего нельзя носить в руках. Иудеи относятся к исцеленному достаточно терпимо, им не нравится лишь, что он берет постель свою в день, когда это запрещено. (Поразительно, но запрет носить свою постель в субботу можно найти в Талмуде. Поэтому здесь наличествует как бы живая перекличка с религиозной традицией, известной нам по евангельским текстам.)

    Исцеление расслабленного у купели — не единственный случай в Евангелиях, когда Иисус совершает чудо именно в субботу. Почему? Ответ на этот вопрос содержится в 17-м стихе: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю», — говорит иудеям Иисус. Иными словами, Бог продолжает творить мир ежедневно: дети рождаются, цветы распускаются, деревья продолжают свой рост и т. д. не только в обычные дни, но и в субботу тоже. В Синодальном переводе греческий глагол «пойейн» переведен как «делать». Однако нужно заметить, что в семантике этого греческого глагола присутствует нечто «мускульное», говорящее о труде, в отличие от довольно неопределенного по своему семантическому полю русского глагола «делать». Поэтому при сравнении греческого текста и русского перевода это отличие очень чувствуется. Иисус говорит собравшимся, что Отец Его ежедневно трудится, подобно рабочему, и Он, Иисус, — тоже.

    Явленное чудо — это всегда знак того, что творческий акт продолжается, что Бог и сегодня остается Творцом, в отличие от представлений древних египтян, вавилонян, греков и других народов, в представлениях которых Бог, однажды сотворив мир, удалился на покой и уже не участвует в его жизни. В древних мифологиях бог-Демиург, бог-ремесленник, бог-творец пребывает в своих чертогах — например, Амон, Хнум или Птах у египтян. Миром же правят Зевс и другие древнегреческие боги.

    В библейском миропонимании все обстоит иначе. Творение Бога не ограничено какими-то конкретными сроками, и чудеса, которые совершаются ныне, только напоминают о том, что творческий акт не закончен. В самом деле, он не может быть закончен, если совершается вне времени. Представление о том, что Земля сотворена раз и навсегда — проявление язычества. Такое отделение творения от всей остальной жизни вносит в картину мира нечто механическое, что в Евангелиях отсутствует.

    В Евангелии от Иоанна есть еще одно место, где рассказано о чуде исцеления. Это исцеление слепорожденного в 9-й главе. Иисус говорит: «Доколе Я в мире, Я свет миру. Сказав это, Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому, и сказал ему: пойди, умойся…» Все толкователи Нового Завета обращают внимание на этот момент, когда Иисус, плюнув на землю, приложил ее к глазам слепого. С одной стороны, здесь присутствуют представления о лечебных свойствах слюны и земли. Но с другой, из праха земного творит Бог человека в книге Бытие: «И создал Бог человека из праха земного, и вдохнул в лице его дыхание жизни» (Быт. 1:7). Иисус, плюнув, дует на прах земной, и земля смешивается с Его дыханием, и как бы «не до конца» сотворенный человек обретает полноту: глаза его открываются. Между текстом о сотворении человека и рассказом об исцелении слепорожденного явно прослеживается параллель. И когда Иисус говорит: «Отец Мой доныне делает, и Я делаю», становится ясно, что речь идет о продолжающемся творческом акте.

    И тут начинается скандал. «И еще более искали Его убить Иудеи за то, что Он не только нарушал субботу, но и Отцем Своим называл Бога, делая Себя равным Богу» (Ин. 5:18).

    А что, разве нельзя называть Бога Отцом?

    Если мы возьмем книги пророков Исайи, Иеремии, Псалтирь, то увидим, что во множестве мест Ветхого Завета Бог назван Отцом. Например, «Отец Мой» — у Исайи и Иеремии. Казалось бы, первые слова молитвы «Отче наш…» взяты из Ветхого Завета. Аналогичную форму можно найти в иудейском молитвослове — Сидуре, где половина молитв начинается если не словами «Благословен Бог наш, Царь Вселенной…», то формулой «Отец наш». Значит, для того, кто был хоть сколько-то знаком даже не с Сидуром, а просто с Ветхим Заветом, эти слова не являлись чем-то абсурдным и не давали повода к возмущению. Значит, здесь дело в другом.

    В разрешении этой загадки нам, вероятно, помогут Послание к Галатам и Евангелие от Матфея, в той их части, где говорится о молитве Иисуса в Гефсиманском саду и где употреблено арамейское «абба», т. е. не просто «Отец», а ласкательное слово из домашнего обихода, что-то вроде «папочки» или «тятеньки» (в русском языке отсутствуют слова, которые достаточно точно передали бы обращение Иисуса к Отцу). «Абба», — обращается Иисус к Богу в молитве, и, надо полагать, так Он называет Бога, разговаривая с иудеями. Греческому переводчику не хватило смелости передать обращение Иисуса так, как это звучит на арамейском языке: «Папочка Мой…» Вот почему иудеи пришли в ярость — они услышали, что Иисус обращается к Богу «панибратски». Вот в чем причина их гнева.

    У Иисуса был предшественник, полулегендарный галилейский чудотворец по имени Ханан Ганехба. В талмудическом трактате Таанит сохранилось несколько рассказов об этом странном чудаке, по молитвам которого Бог совершал чудеса. В частности, есть такая история. Дети во время засухи просили Ханана помолиться, чтобы Бог послал дождь. Дети говорят, обращаясь к нему: «Папочка, папочка, пошли нам дождя». И тогда Ханан взмолился. «Пошли, — сказал он Богу, — на землю дождь, чтобы они поняли разницу между Папочкой, Который посылает дождь, и между папочкой, который не в силах этого сделать». Ситуация, несколько похожая на евангельскую. В центре ее достаточно оригинальный человек, простак из Галилеи, почти безграмотный, но которого Бог слышит в силу его чистоты. Но Ханан — фигура скорее легендарная, чем историческая.

    Что же касается иерусалимской толпы, то она просто восприняла слова Иисуса как нечто недопустимое, вызывающее, фамильярное. В 18-м стихе пятой главы следовало бы перевести не «делая Себя равным Богу», а «говоря с Богом панибратски» (вызывающе, как с приятелем, как капризный ребенок с отцом и т. п.). Речь здесь идет не о равенстве Сына Отцу, а об особых, уникальных и неповторимых отношениях между Богом и человеком, понять смысл которых со стороны просто невозможно.

    Один из французских писателей XX в. возмущался новыми переводами Библии и Литургии. Он говорил, что Библию, где к Богу обращаются на «Ты», нельзя читать, подобно тому, как нельзя посещать храм, где происходит то же самое. Дело в том, что в старой французской Библии — как в Ветхом, так и в Новом Завете — к Богу Отцу, к Иисусу и к Матери Божией всегда обращались только на «Вы». Поэтому сегодня читать библейские тексты в старых французских изданиях просто забавно. Достаточно попробовать, например, в стихе, звучащем по-славянски: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей…», заменить «помилуй» на «помилуйте» и «Твоей» на «Вашей»… Такой текст не вызовет в нас ничего, кроме улыбки.

    Встретив исцеленного в храме, Иисус говорит ему: «Не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» (5:14). Похожие слова мы услышим вскоре еще раз. В 8-й главе Иисус скажет схваченной во время свидания с любовником женщине, которую к Нему привели: «И Я тебя не осуждаю, иди и впредь не греши» (8:11).

    Эти слова — «не греши больше» — всеобъемлющая формула покаяния. Устами Иисуса Бог призывает грешника не возвращаться к греху. Об этом с грубоватой образностью сказано в Притчах Соломона: «Как пес возвращается на блевотину свою, так глупый повторяет глупость свою» (Прит. 26:11). Потом этот стих повторит апостол Петр: «Не возвращайся к своему греху, как пес возвращается на свою блевотину» (2 Пет. 2:22). Вообще в книге Притчей Соломона мудрость достаточно архаична, мысль не одевается здесь в изящные одежды, все называется своими именами. И Петр, человек простой, с легкостью употребляет эти грубые афоризмы, которые ему по душе. Итак, не греши больше, не возвращайся к тому, от чего ушел. В этом призыве заключено нечто сердцевинное, связанное с покаянием вообще и с таинством покаяния в частности.

    Говоря на тему «Не греши больше», можно провести еще одну параллель. В Евангелии от Матфея (глава 12) и в Евангелии от Луки (глава 11) рассказана притча. Когда нечистый дух выходит из человека, то «ходит по безводным местам, ища покоя, и не находит; тогда говорит: возвращусь в дом мой, откуда я вышел. И, придя, находит его незанятым, выметенным и убранным; тогда идет и берет с собой семь духов, злейших себя, и, войдя, живут там; и бывает для человека того последнее хуже первого». Значит, если раскаявшийся грешник возвращается к своему греху, он впадает в нечто худшее. Не греши, «чтобы не случилось с тобою чего хуже», — говорит Иисус в Евангелии от Иоанна. Из собственного опыта мы знаем: когда человек возвращается к своим слабостям, порокам и т. д., что называется, «на следующем витке», беда приобретает более страшные очертания, чем прежде. Если, например, в первый раз человек украл, обидел или убил кого-то по неведению и раскаялся в этом, а потом снова начал красть, обижать, убивать, — значит, он делает это уже вполне осознанно. И это гораздо страшнее.

    …Отправив исцеленного, Иисус продолжает диалог с иудеями. «Не думайте, — говорит Он, — что Я буду обвинять вас пред Отцем: есть на вас обвинитель Моисей, на которого вы уповаете. Ибо если вы верили Моисею, то поверили бы и Мне, потому что Он писал обо Мне. Если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам?» (5:45-47).

    Если мы внимательно прочитаем этот текст, то вспомним, что о том же самом говорится в 16-й главе Евангелия от Луки, в притче о богатом и Лазаре. Богатый после смерти, в аду, умоляет Авраама отправить Лазаря в дом отца, к братьям, чтобы Лазарь предупредил их, что они ведут дурную жизнь, и привел бы их к другой жизни. На эту просьбу Авраам отвечает: «У них есть Моисей и пророки, пусть слушают их». На это богатый говорит: «Если кто из мертвых придет к ним, покаются». Но Авраам возражает: «Если Моисея и пророков не слушают, то если бы кто из мертвых воскрес, не поверят».

    В этой притче речь идет о том, что народу Израилеву следует слушаться Моисея. И это понятно, ведь Закон дан для того, чтобы его слушать и исполнять. Но в Евангелии от Иоанна, хотя речь идет вроде бы о том же самом, употреблен новый глагол, причем несколько раз: «Ибо если бы вы верили Моисею, то поверили бы и Мне. Если же его писаниям не верите, как поверите Моим словам?»

    С точки зрения ортодоксального иудея — надо верить Моисею или нет? Иудеи думают не о вере, а о том, чтобы выполнять то, что записано в Законе. А данный Богом Закон в общем такой же, как законы, которые пишутся людьми. Более того, у евреев нет другого закона, кроме того, что сформулирован в Пятикнижии. Имущественные отношения, уголовное право и т. д. определяются этим Законом. Так что для еврея проблемы — верить или не верить Моисею — не существует. Закон не для того написан, чтобы в него верить, его надо исполнять. В ортодоксальном иудаизме веры как бы и нет.

    Значит, здесь, в Евангелии от Иоанна, речь о чем-то другом. Не о Законе, а именно о доверии. Если бы вы доверяли опыту Моисея — опыту прикосновения к Богу, то вы бы и Мне поверили, приняли бы Мой опыт прикосновения к Нему — вот о чем говорит Иисус иудеям. Это новый поворот в отношении к Пятикнижию, к Закону, к Священному Писанию.

    Какая картина обычно витает перед нашим внутренним взором, когда мы слышим о Моисее? Вероятно, купина, которая горит и не сгорает. Мы думаем об опыте той личной встречи с Богом, которую пережил Моисей. Мы понимаем его трепет, когда он, сбросив с ног сандалии, остается босым, чтобы не навязывать Богу свой шаг, чтобы в молчании прислушаться к тому, что хочет сказать ему Бог. И сегодня на Востоке, заходя не только в мечеть, но и в православный храм, снимают обувь, чтобы не шуметь, не навязывать Богу вместе со своим шагом своих мыслей.

    В Пятикнижии нам более всего дорог этот рассказ о купине, отражающий опыт прикосновения Моисея к Богу. А для еврея этот текст не играет большой роли. Закон — да. И не только Декалог, но и все остальные заповеди, а их 613, до средних веков не были четко кодифицированы. Позже, кодифицируя их, Маймонид приведет их в стройный вид, как бы по образцу римского права, описав все заповеди и все запреты, содержащиеся в Законе, и назовет словом Тарияг.

    Итак, для иудейского сознания важно именно знать, что Бог от человека требует и что ему запрещает. А для христианского мироощущения важно прикосновение к Богу, личный контакт с Ним. И в тексте Евангелия от Луки, который звучит вполне традиционно, все, о чем говорит Авраам, вполне укладывается в ветхозаветное понимание Закона. Но здесь впервые становится ясно, что библейская религия из религии слушания и исполнения превращается в религию прикосновения к истинности Бога, к подлинности религиозного опыта. Становится ясно: здесь уже начинается христианство.

    Хочется обратить внимание еще на один момент. После того как Иисус исцелил расслабленного и велел ему больше не грешить, Он говорит о смерти и о победе над смертью. Вероятно, здесь речь идет о том, что смерть физическая, которая отлучает человека от жизни — от солнца, от родных и т. д., — становится своего рода образом смерти духовной, смерти, которая отлучает человека от Бога, делает живого мертвым. Да, есть биологическая смерть, но есть смерть несравненно более страшная — когда человек, биологически оставаясь живым, умирает духовно. Когда он из-за своей злобности, жадности, завистливости, жестокости и т. д. оказывается оторванным от Бога.

    Эта тема позже будет развиваться в посланиях апостола Павла, в частности в Послании к Колоссянам. Апостол говорит: «И вас, которые были мертвы во грехах… оживил… простив грехи» (2:13). Иными словами, состояние грешника, который отлучил, оторвал себя от Бога, который живет как бы без Бога, описывается через образ физической смерти. Этот образ становится своего рода иконой той психологической и духовной смерти, которую переживает человек, сам себя отлучивший от Бога и, следовательно, от истинной жизни.

    Та же тема звучит в Послании к Ефессянам: «И вас, мертвых по преступлениям и грехам вашим, в которых вы некогда жили, по обычаю мира сего… Бог, богатый милостью… возлюбил… и нас, мертвых по преступлениям, оживотворил со Христом, — благодатию вы спасены, — и воскресил с Ним, и посадил на небесах во Христе Иисусе» (2:1, 4—7). Апостол говорит не только о победе над физической смертью, но о победе над смертью во грехе, в преступлениях, над смертью, которою люди заживо умирают. Именно к такой победе и зовёт Иисус.

    Данте, когда он спускается в ад на страницах «Божественной комедии», с удивлением обнаруживает, что он отнюдь не единственный живой в царстве мертвых. Парадоксально, но там поэт встречает не только покойников. Спустившись в девятый круг, он обнаруживает здесь брата Альбериго, монаха из Фаэнцы, заколовшего во время пира своего ничего не подозревавшего родственника, а также генуэзца по имени Бранко д'Орья, который так же предательски убил своего тестя — оба они еще живы, в чем Данте абсолютно уверен. «Он ест, и пьет, и спит, и носит платья», — восклицает поэт, ибо не может поверить в то, что перед ним душа Бранко д'Орья. Тем не менее, это именно так. Шестым чувством поэт понимает, что душа человеческая может попасть «в место сие мучения» не только после смерти, но и пока человек жив.

    Все мы знаем, как бесконечно тяжело терять близких, как остро не хватает нам их чисто физически. Но мы знаем также, что если человек умирает, успев достичь полноты своего духовного роста, то он как бы и не умирает, смерть как бы не поглощает его. Отчего мы чувствуем присутствие среди нас умерших святых? Оттого, что они умерли, успев возрасти в полноту своего духовного роста. Поэтому смерть не отлучила их от нас, не разорвала связь между ними и нами. Такая смерть — биологическая, но не духовная.

    Иисус говорит о воскресении из мертвых как духовном процессе. Поэтому нельзя понимать воскресение так, как, например, понимал его русский философ Н.Ф. Федоров. Он считал, что воскреснут все, умершие со времен Адама, и эти сотни тысяч поколений переполнят Землю. Решая вопрос об их расселении, мыслитель предложил осваивать околоземное пространство. Его ученик К.Э. Циолковский, развивая эту мысль, предложил строить космические корабли, чтобы на них вывозить воскресших на другие планеты, к тому времени освоенные. К такой фантасмагорической картине приводит недуховное понимание воскресения.

    Что касается личного воскресения во плоти, то человеку об этом знать не дано. Но мы знаем другое. Иисус говорит о воскресении заживо умершего — биологически живого, но духовно умершего человека. Он воскреснет к новой, обновленной жизни. И еще: умерший биологически, но сподобившийся жизни вечной в плане духовном и психологическом человек не умирает полностью. Он остается нашим современником. Такими современниками стали для нас преподобный Серафим Саровский, святой Франциск, Иоанн Златоуст и многие другие святые. Поразительно, как современны мысли Иоанна Златоуста, изложенные в IV в.! Между нами и святыми нет временной дистанции. Важно помнить об этом аспекте воскресения. Исцеленный Иисусом расслабленный получил не только физическое здоровье, как получали его те, что исцелялись в купели благодаря своей «физической» вере. Язычники ждали одного — возвращения физического здоровья, возвращения к физически полноценной жизни. Но Иисус, исцеляя расслабленного, говорит ему: «Не греши больше, чтобы не случилось с тобою чего хуже» — Он призывает исцеленного к воскресению нравственному, духовному, Он, хотя и не прямо, говорит ему, что болезнь каким-то образом связана с грехом, что освобождение от болезни — это освобождение не просто от физического заболевания, но от греха, который с этой болезнью связан.

    По опыту мы знаем, что многие больные люди бывают злобными, завистливыми, раздражительными, капризными. Такому человеку, может быть, гораздо важнее избавиться от этого состояния, чем от физического недуга. Потому что, освободившись от злобности и капризности, страхов, от своего эгоизма, больной обретает большее здоровье, большую полноценность.

    В своей практике я многократно сталкивался с тяжело больными людьми, которые при этом были здоровы духовно. И это — большее чудо, нежели физическое выздоровление. Человек, не исцелившийся духовно, даже если он станет физически крепким, все равно останется злобным, завистливым, эгоистичным, мстительным, потому что полученного здоровья ему будет мало. Он все равно будет недоволен тем, что имеет. Да, я теперь хожу, скажет он, но ведь с палкой; вижу, но только в очках; говорю, но только шепотом.

    Отец Сергий Булгаков после операции по поводу злокачественной опухоли мог говорить только шепотом. Он тоже мог бы раздражаться и отвернуться от Бога и своих близких. Но он считал великим чудом, что ему дано несколько лет, в течение которых он может говорить, хотя и шепотом. Отец Сергий Булгаков тоже значительно более наш современник, чем многие из тех, кто ушел два-три года назад, таких, которые подчас воспринимаются нами, как выходцы из далекого прошлого, случайно попавшие в XX в., — именно в силу того, что они не сподобились жизни вечной.

    В рассказе о расслабленном речь идет не столько о возвращении физического здоровья, которого всегда мало, а о здоровье внутреннем. Если оно есть, то даже слабого физического здоровья человеку хватает, потому что такой человек будет жить, побеждая свои немощи и страхи.


    Глава 7.
    Умножение хлебов. Встреча среди моря

    Шестая глава Евангелия от Иоанна начинается с повествования об умножении хлебов. «После сего пошёл Иисус на ту сторону моря Галилейского, в окрестности Тивериады. За Ним последовало множество народа, потому что видели чудеса (в греческом оригинале — «знамения». — Г.Ч.), которые Он творил над больными… Приближалась же Пасха, праздник Иудейский» (Ин. 6:1—2, 4).

    Увидев множество идущего за Ним народа, Иисус обратился к Филиппу:

    «…Где нам купить хлебов, чтобы их накормить?» (ст. 5).

    Филипп ответил, что и двухсот динариев не хватит, чтобы купить достаточно хлеба. Андрей же, брат Симона Петра, сообщил, что у одного мальчика есть пять хлебов ячменных и две рыбки, «но что это для такого множества?». Конечно, это просто нелепо — предложить пяти тысячам человек пять хлебов и две рыбки. И тем не менее Иисус сказал: велите им возлечь — и, «взяв хлебы и воздав благодарение, роздал ученикам, а ученики возлежавшим, также и рыбы, сколько кто хотел» (ст. 10—11). После того как возлежавшие насытились, еще остались куски, ими наполнили двенадцать коробов.

    Чудо умножения хлебов здесь описывается не впервые. О нём дважды говорится в Евангелии от Матфея, дважды в Евангелии от Марка и один раз в Евангелии от Луки. Таким образом, в Евангелии от Иоанна об этом рассказывается в шестой раз. Есть сюжеты, к которым Священное Писание обращается два, три, четыре раза, но случай, когда об одном и том же событии говорится шесть раз, — единственный. Отсюда становится ясно, что это один из чрезвычайно важных моментов евангельского повествования.

    Чудо умножения хлебов, которое совершает Христос, очень похоже на таинство Евхаристии: Иисус берет хлеб, благодарит Бога, раздает ученикам. Правда, в рассказе Иоанна отсутствует глагол «преломил» (у синоптиков он есть), но суть от этого не меняется (ясно: чтобы раздать хлеб, его надо было преломить). Кроме того, в этом тексте прямо говорится о той молитве, которую Иисус произносит над хлебами: употребленное здесь греческое слово означает «воздать благодарение». Далее, в 23-м стихе, то же читаем о благодарении: на другой берег озера пришли из Тивериады «другие лодки близко к тому месту, где ели хлеб по благословении Господнем», в греческом оригинале — «когда Господь произнес благодарение».

    Итак, в 6-й главе дважды говорится о том, что по-гречески называется «евхаристия» — «благодарение». Перед нами — как бы тень будущей Тайной Вечери. Вечеря еще впереди, а сейчас, в пустыне, Иисус, умножая хлеба, как бы «повторяет» ее, хотя и еще не совершившуюся. Но если на Тайной Вечере рядом с Иисусом будет всего несколько учеников, то здесь мы видим тысячи людей — подобно тому, как тысячи людей собираются сегодня на литургию. И если на Тайной Вечере Иисус берет хлеб, который лежит перед Ним, и раздает ученикам, то здесь происходит нечто иное: хлеб умножается. Так же и на литургии каждый раз хлеб умножается, становится евхаристическим. Умножается как бы тот хлеб, который Иисус преломил во время Тайной Вечери, — и все мы, таким образом, становимся ее участниками. Чудо умножения хлебов — это своего рода мост между Тайной Вечерей Господа и сегодняшней Евхаристией.

    В связи с этим нужно обратить внимание на следующее. Совершив чудо умножения хлебов, Иисус говорит с народом о хлебе жизни. Когда люди ему сказали: «Отцы наши ели манну в пустыне, как написано: «хлеб с неба дал им есть»», Иисус ответил: «Не Моисей дал вам хлеб с неба, но Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес. Ибо хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру» (ст. 31—33). И далее, вплоть до конца главы, Иисус ведет речь именно о хлебе жизни.

    Композиционно рассказ о чуде умножения хлебов повторяет повествование об исцелении расслабленного из предыдущей, 5-й главы. Там тоже вначале рассказано о чуде, а потом Иисус в таком же длинном слове (где проза становится почти стихами) говорит о жизни и смерти, о победе над смертью, о том шаге от смерти к жизни, который делает человек, поверив в Него. Иисус истолковывает перед нами смысл того, что произошло. Исцеленному Он сказал: «Не греши больше, чтобы не случилось с тобой чего хуже». Затем объяснил, что пребывание во грехе хуже смерти, и показал, что через веру в Бога можно спастись от смерти, воскреснуть из мертвых. К расслабленному возвращаются силы. Чудо освобождения от пут греха избавляет и от физической немощи. Это и разъясняет нам Иисус. Итак, в 5-й главе речь идет о таинстве покаяния.

    В 6-й главе рассказывается о чуде умножения хлебов, затем Сам Иисус говорит нам о хлебе жизни, как бы разъясняя то, свидетелями чего мы только что были. Умножая хлеб, который люди вкушают все вместе, Иисус соединяет в единое целое тысячи людей вокруг Себя. Он объясняет: вкушая этот хлеб жизни, человек становится причастником жизни вечной. Здесь речь о смысле таинства Евхаристии.

    Из 9-й главы мы узнаем о том, как слепорожденный, став зрячим, как бы заново рождается. Заметим: не утративший зрение, а именно слепорожденный. Этот человек обретает зрение после омовения в Силоамской купели. По мнению подавляющего большинства экзегетов, здесь раскрывается смысл таинства крещения — обретение духовного зрения, новое рождение.

    Как видим, схема евангельского рассказа такова: вслед за чудом следует его истолкование, и это всегда связано с одним из церковных таинств. Существует точка зрения, что Евангелие от Иоанна сложилось из бесед с оглашенными: каждый сюжет предлагался им в связи со знакомством с тем или иным таинством — покаяния, Евхаристии, крещения.

    В рассказе об умножении хлебов надо обратить внимание на то обстоятельство, что хлебы и рыбешки оказались у маленького мальчика. Чтобы совершить чудо, Иисус нуждается в человеке. И тут находится мальчик, который простодушно говорит о том, что у него есть еда. Вероятно, у кого-нибудь из взрослых тоже были припасы, но тот приберег их. Мальчик же не задумываясь отдал свои лепешки. И из этого детского простодушия возрастает чудо. С точки зрения здравого смысла действия Иисуса нелогичны — действительно, что такое пять хлебов и две рыбки для такого множества людей? Но христианство всегда нелогично. Невозможно накормить небольшим запасом тысячи людей, точно так же, как, казалось бы, невозможно сделать все то, что уже две тысячи лет делают христиане. Когда отец Джузеппе Коттоленго из Турина, тогда еще не святой, а мало кому известный священник, начал помогать нуждающимся, над ним смеялись: ну сколько человек может накормить и приютить этот пожилой тучный священник — двух-трех, максимум пятерых, на большее его средств не хватит. Но уже через два-три года он опекал тысячи больных и бездомных.

    Когда в секулярном мире начинают какой-то проект, то сначала изучают возможности, ищут инвесторов и т. д. Христиане же идут каким-то нелепым, с точки зрения окружающих, обреченным на провал путем. И этот путь оказывается чудесным, потому что начинает действовать Господь. Логично рассуждающий человек решил бы: моими пятью хлебами многих не накормишь, уж лучше я их съем, хотя бы сам буду сыт. Если мы все-таки отдаем их — как тот простодушный мальчик, — мы христиане. Святой Джузеппе Коттоленго мог бы приютить в своем храме двух-трех человек, не замахиваясь на большее. Но он пошел другим путем. Он решил прибавить к ним четвертого, пятого… тысячного. Таково истинное христианство.

    Иисус уходит на гору один. Из Евангелия от Луки мы знаем, что Он уходит для молитвы. Из Евангелия от Иоанна мы узнаем еще и другое: Он уходит, потому что народ, увидев сотворенное Им знамение, хочет сделать Его царем. Люди рассуждают в соответствии с традицией: Мессия должен стать земным царем и решать их земные проблемы. Иисус уходит от этого. Он отказывается действовать в соответствии с представлениями иудеев, Он не хочет играть роль Мессии по их сценарию. Он вообще не пользуется никакими сценариями.

    Наверное, и мы перестаем быть настоящими христианами, когда выбираем действия «по сценарию», когда земное принимаем за небесное и начинаем решать наши земные проблемы со ссылкой на веру и ее авторитет. Так часто случается. Преследуя чисто мирские интересы, мы пытаемся окутать их духовным флером, одеть в какие-то духовные «одежды». В последние годы во многих школах стало модно преподавать предметы «с точки зрения православного вероучения». Как-то одна женщина, университетский преподаватель, сказала мне, что составила программу по истории культуры для старшеклассников «с точки зрения Православной Церкви». Я ответил ей, что Церковь оставляет нам свободу выбирать тот путь в культуре, который нам по каким-либо причинам близок. И давайте не будем пытаться с помощью цитат из Евангелия и святых отцов делать этот курс православным. Пусть он будет серьезным, высококачественным, но православной (или какой-либо другой, конфессиональной) история культуры быть не может, как не могут быть православными физика, химия или биология.

    Некоторые преподаватели утверждают, что не нужно знакомить учащихся, скажем, с теорией эволюции, с палеонтологией, геологической историей Земли и т. д., потому что они якобы противоречат нашему вероучению. Но в чем наука может ему противоречить? Наука занимается конкретными фактами. Некоторые из них ученые пока не в состоянии объяснить. Но не надо пытаться в угоду идеологии их подтасовывать — одни замалчивать, другие подчеркивать и т. п. К фактам нужно относиться серьезно, даже, я бы сказал, благоговейно: изучая факты, мы изучаем Божие творение. Иначе говоря, наука становится «неправославной» только в тот момент, когда в ней «в интересах веры» начинают лгать.

    И это действительно беда, потому что это означает, что мы не считаем нашу веру истинной, а то, во что верим, — истиной. Кто боится фактов? Только тот, кто знает или хотя бы подозревает, что он не прав. А если мы знаем, что правы, если наше вероисповедание зиждется не на темноте и необразованности, а на истине, открытой нам в Священном Писании Самим Богом, то мы не должны бояться научных открытий и археологических находок. На искажении истины, на замалчивании фактов строят свою идеологию только тоталитарные режимы. И если мы не хотим какого-то нового тоталитаризма, политического или интеллектуального, то не должны замалчивать факты, не должны заставлять Бога играть в спектакле, написанном по нашему сценарию.

    Иисус отказывается играть роль Мессии по сценарию иудеев и уходит на гору, чтобы молиться. Это для нас хороший урок. Когда мы попадаем в капкан схемы, сценария, когда что-то Ему навязываем, необходимо уйти «в клеть свою» и, запершись, молиться. И в молитве Господь что-то нам откроет.

    «Когда же настал вечер, то ученики Его сошли к морю и, войдя в лодку, отправились на ту сторону моря, в Капернаум. Становилось темно, а Иисус не приходил к ним.

    Дул сильный ветер, и море волновалось. Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий (примерно 5 км. — Г.Ч.), они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке, и испугались» (Ин. 6:16—19).

    Представим себе эту картину. Над Галилейским озером сияет луна (приближается Пасха, значит, это время полнолуния). И в лунном сиянии сквозь белый туман по волнам, по направлению к лодке, в серебристом одеянии движется Иисус. Голгофа еще впереди, но здесь Он является ученикам как бы уже воскресшим. Вспомним: море, вода, волна — все это ветхозаветные символы смерти.

    «Спаси мя, Боже, яко внидоша воды до души моея. Углебох в тимении глубины, и несть постояния. Приидох во глубины морския, и буря потопи мя» (Пс. 68:2—3).

    Волна, как смерть, поглощает наши жизни, а Иисус идет над водами, над волнами именно как победитель смерти и, приблизившись, говорит находящимся в лодке: «Это Я; не бойтесь». По-славянски это звучит как «Аз есмь…», т. е., говоря о Себе, Он напоминает о Божием присутствии, потому что «Аз есмь» — это имя Божие, которое услышал Моисей при купине.

    «Не бойтесь» — этот призыв, обращенный к нам, мы встречаем почти на каждой странице Священного Писания. Только избавившись от страха, мы становимся христианами.

    «Они хотели принять Его в лодку; и тотчас лодка пристала к берегу, куда плыли» (ст. 21). Это видение, эта встреча с Иисусом, еще не распятым, но уже как бы воскресшим, — тоже Весть. Подобно тому, как чудо умножения хлебов — словно бы тень будущей Евхаристии, так и эта встреча на Галилейском озере — тень будущего Воскресения. Она описывается и Матфеем, и Марком, причем у обоих евангелистов эта сцена следует непосредственно за чудом умножения хлебов. Значит, эти два сюжета тесно связаны, как связаны Тайная Вечеря, Страстной четверг и Христово Воскресение. Вслед за чудом умножения хлебов Иисус является ученикам на море; вслед за Тайной Вечерей Умерший восстает из гроба.

    «На другой день народ, стоявший по ту сторону моря, видел, что там, кроме одной лодки, в которую вошли ученики Его, иной не было, и что Иисус не входил в лодку с учениками Своими, а отплыли одни ученики Его» (ст. 22). То обстоятельство, что Иисус оказался на другом берегу, хотя и не входил в лодку к ученикам, волнует людей больше, чем все то, о чем Он говорит или что делает. Они фиксируют необычное. Чудо, которого они жаждут, должно быть громким, поразительным. Их волнует не истина, а сенсация…

    Иисус говорит: «Старайтесь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий» (ст. 27). Его спрашивают: а как поступать, чтобы делать дела Божии? С точки зрения иудеев, нужно лишь выполнять Закон. А Иисус показывает: не в этом заключается то, чего ждет от нас Бог, а в том, чтобы люди верили в Того, Кого Он послал. Значит, дело не в выполнении предписанного Законом, а в вере. Вера сделает нас способными на реальные дела — на дела, которые преобразуют мир, совершаемые вместе со Христом.

    «Отцы наши ели манну в пустыне, как написано: хлеб с неба дал им есть», — говорят Его слушатели. Иисус отвечает им: «Не Моисей дал вам хлеб с неба, а Отец Мой дает вам истинный хлеб с небес. Ибо хлеб Божий есть тот, который сходит с небес и дает жизнь миру» (ст. 31—33). Далее Иисус говорит еще яснее: «Я есмь хлеб жизни; приходящий ко Мне не будет алкать, и верующий в Меня не будет жаждать никогда».

    Но почему именно на хлебе останавливается Иисус, когда отдает Себя людям? Наверное, не в последнюю очередь по той причине, что хлеб — это всегда продукт совместного труда большого числа людей. Один пашет, другой сеет, третий собирает зерно, кто-то мелет муку, кто-то затем печет хлеб. Поэтому именно хлеб преподает нам Иисус как Свою плоть.

    «Воля же пославшего Меня Отца, — говорит Иисус, — есть та, чтобы из того, что Он Мне дал, ничего не погубить, но все то воскресить в последний день» (ст. 39). И в другом месте: «Он Мне дал все». Значит, Христова миссия в этом мире заключается в том, чтобы никто не был погублен, все были спасены, а не только какие-то избранные, отличные от остальных.

    Приходящий ко Христу, верующий в Него «не будет жаждать никогда». Но далеко не каждый может увидеть Его и уверовать. Значит, через Иисуса начинается дорога к Богу. Иисус, являя Себя человеку, приводит его к вере, и, обретая веру, человек спасается. И таких, кому Он являет Себя, становится все больше и больше. Потом (12:32) Иисус воскликнет: «И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе» (выделено мной. — Г.Ч.). Он молится: «Да будут едино…» (17:22), т. е. пусть все будут едино. Очевидно: чем дальше, тем сильнее, именно как ключевое, звучит в Евангелии от Иоанна слово «все». Иисус пришел, чтобы спасти всех. В отличие от племенных религий, то, что предлагает Иисус людям, становится верой для всего человечества.

    Мысль о том, что Бог объединяет всех, заложена в Ветхом Завете. В книге Бытие пять раз повторена фраза: «И благословятся в семени твоем все народы земли» (Быт. 18:18; 22:18; 26:4 и др.). Значит, через Авраама благословение Божие ниспосылается на все народы. Не случайно книга Бытие начинается с рассказа о том, как Бог призывает к жизни Адама и Еву, ставших позже прародителями всех людей. Таким образом, идея объединения всех в Боге присутствует уже в Ветхом Завете. Но здесь религия остается племенной. Иисус же делает эту Весть от Бога действительно всемирной. Читая жития святых первых веков, мы не сможем определить, кто был какого племени, на каком языке говорил. Христианами становились представители все новых и новых народов.

    Евангелие от Матфея заканчивается тем, что Иисус дает великое поручение апостолам: «Итак, идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа…» (Мф. 28:19). Так вот, в греческом оригинале в словосочетании «все народы» использовано существительное среднего рода — «та этне», а «крестя их» передано с помощью местоимения «ус» — в форме мужского, а не среднего рода, т. е. «крестя людей». Смысл тот, что в таинстве крещения человек перестает быть представителем своего племени. Христианин принадлежит уже к религии всемирной. Крещение вырывает его из лап племенных предрассудков и делает представителем нового народа — народа Церкви, по всему миру распространенного и единого. Единого и теперь, когда Церковь распалась на конфессии (католики, протестанты, православные), не всегда мирно сосуществующие. Ведь Церковь учреждена не людьми, а Самим Иисусом и живет благодаря Его присутствию среди нас. И когда христиане идут путем распрей, то поступают хуже, чем те иудеи, которые хотели, увидев чудо, сделать Иисуса царем.


    Глава 8.
    ХЛЕБ ЖИЗНИ

    В 6-й главе Евангелия от Иоанна Иисус несколько раз говорит нам о Себе как о хлебе жизни: «Я есмь хлеб». А община первых Его учеников в лице евангелиста добавляет: «Который сошёл с небес». Причем последняя формула повторена в 6-й главе четвертого Евангелия шесть раз — в стихах 33, 38, 41, 50, 51 и 58. Это указывает на то, что она имеет какое-то особое значение. Слово «сошёл» в большинстве случаев стоит не в первом, а в третьем лице (в русском языке эти формы прошедшего времени совпадают), так как формула нам предлагается не от лица Иисуса, а от лица общины, комментирующей Его слова. Это очень важно. Ведь именно апостольская община, или древнейшая Церковь, сравнивает Иисуса с манной, которая питала евреев в пустыне. Как манна появилась в последний момент, когда народ попал в безвыходное положение, так и к человечеству, когда оно оказывается в тупике, приходит Христос.

    Хлеб, «Который сошёл с небес», — это хлеб от Бога, потому что под словом «небо» в Евангелии почти всегда подразумевается Бог. Но нельзя не обратить внимания и на словосочетание «Он сошел». Здесь употреблен греческий глагол, обозначающий «сходить вниз»; таким образом, явление Иисуса миру становится тем, что по-гречески понималось как «нисхождение сверху вниз». Значит, это не только воплощение, не только уничижение, не только акт огромного смирения. Это еще и дорога вниз, именно сверху вниз. Во Христе Бог оказывается не над нами, а среди нас. «Могут ли поститься сыны чертога брачного, когда с ними жених?» — говорит Иисус (Мк. 2:19). Имя Эммануил означает «с нами Бог», то есть «Бог, находящийся среди нас». «Я с вами во все дни до скончания века», «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них», — говорит Иисус в других местах Евангелия (Мф. 28:20; 18:20). И если в иных религиях Бог всегда пребывает где-то над человечеством, «там, в шатре лазурном», как потом скажет Владимир Соловьев, то в христианстве Бог всегда среди нас. Таким образом, в отличие от всех без исключения религий и религиозных систем христианство не есть религия ухода от реальности. Наоборот! В Иисусе Бог спускается в реальность и разделяет с нами нашу жизнь во всей ее полноте. Через человечество Иисуса совершается это огромное открытие: Он здесь, с нами.

    Церковная практика закрепила веру в Бога, Который присутствует среди нас, в частности в одной из богослужебных книг, именуемой Требником, по которому священник совершает частные богослужения — чин освящения воды, чин крещения младенцев и взрослых, чин погребения усопших и т. д. Кроме таких известных всем чинопоследований в Требнике можно найти и благословение улья с пчелами, и молитву о заболевшем скоте, и молитву, читаемую в огороде, где расплодились насекомые-вредители, и чины освящения колодца, рыбацких сетей и т. д. Требник, которым пользуются священники в наши дни, включает далеко не все чинопоследования, так как, составленный в былые эпохи, он касается в основном жизни крестьян, рыбаков, вообще всех тех, кто живет в деревне.

    В Требнике есть, например, чин, который называется «Заклинание святого мученика Трифона». Он составлен на тот случай, когда в огороде расплодились вредные насекомые. «Заклинаю вас, — говорит священник, — многовидные звери: черви, гусеницы, хрущи (майские жуки. — Здесь и далее комментарий автора. — Г.Ч.) и прузи (гусеницы), мыши, чуры (крысы) и критицы (кроты), различные роды мух и мушиц, и молей, и мравий (муравьев), оводов же, и ос, и многоножиц, и многообразные роды ползающих по земле животных, и летающих птиц, вред и тщету нивам, виноградам, садам же и вертоградам наносящие, Богом Отцем Безначальным и Сыном Его Собезначальным Единосущным и Духом Его Пресвятым» и т. д. К чему призывает вредителей совершающий этот чин священник?

    «Не обидите виноград, ниже ниву, ниже вертоград, древес же и зелий раба Божия (имярек), но отыдите на дикие горы, на неплодные древеса, на них же даровал Бог вам повседневную пищу».

    Значит, здесь речь идет не о том, что насекомых и других вредителей нужно безжалостно истреблять. Нет, священник словом веры отправляет их «на дикие горы, на неплодные древеса», то есть в те места, где нет деревьев, которые приносят плоды, пригодные в пищу людям.

    Подобных и иных чинопоследований в Требнике можно найти множество. И это означает, что Христос и Бог во Христе входит во все те проблемы и нужды, которые волнуют людей. Оказывается, нет для христианина ничего, что было бы вне его духовной жизни, и невозможно быть христианином по праздникам и «нормальным человеком» в остальные дни. Христианство распространяется абсолютно на всё, на все часы и минуты нашей жизни. Бог присутствует везде, а не только в храме. Он касается Своей десницей и нашего огорода, и наших сетей, и нашего скота, если мы занимаемся сельским хозяйством или рыбной ловлей. Здесь можно вспомнить о том, что в прежние времена в Богоявление после освящения воды в реке скоту давали пить эту воду, кропили ею животных. И это был очень важный знак присутствия Бога.

    Конечно, на чинопоследования, собранные в старых Требниках, нужно смотреть не как на магические действа, но именно как на знак присутствия Божия среди нас. Прочитав такие тексты, можно увидеть многогранную реальность человеческого существования, представленную детально и как бы выпукло.

    Вернемся, однако, к тексту 6-й главы Евангелия от Иоанна. Иисус достаточно настойчиво повторяет, что тот, кто вкушает Его Плоть и пьет Его Кровь, станет причастником жизни вечной. И наоборот, тот, кто не ест Его Плоти и не пьет Его Крови, не войдёт в жизнь вечную. Об этом говорится несколько раз, и мы видим, что слова Христа вызывают довольно резкую реакцию слушателей. «Многие из учеников Его, слыша то, говорили: какие странные слова! кто может это слушать?» (ст. 60). Они говорят об этом даже с каким-то раздражением. И дальше, в 66-м стихе, сообщается: «С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним» — настолько отрицательным было впечатление у людей, считавших себя учениками Иисуса, от Его слов о том, что «ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира». Выше упоминается о том, что некоторые из них роптали и говорили: «Не Иисус ли это, сын Иосифов, Которого отца и Мать мы знаем? Как же говорит Он: Я сошел с небес?» Есть и еще один эпизод, когда ученики, возмущаясь, говорят: «Как Он может дать нам есть Плоть Свою?» Им кажется это нелепостью.

    Такая отрицательная реакция учеников Иисуса из числа иудеев вполне понятна: Его слова и в самом деле шокируют слушателей. Начиная с 54-го стиха и далее Иисус несколько раз говорит о том, кто «будет есть» или «не будет есть» Его Плоть. Но суть не только в этом. Употребленный здесь глагол обычно присутствует в литургической формуле «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое…». А в греческом оригинале употреблен другой глагол — со значением «грызть зубами» или «жевать», достаточно определенно передающий процесс жевания, кусания. К сожалению, это не нашло отражения в Синодальном переводе, более того, даже владыка Кассиан (Безобразов) не счел возможным точно перевести этот глагол, а употребил славянское причастие — «ядущий», т. е. сделал стиль возвышенным, тогда как в Евангелии он шокирующе занижен.

    Почему же Иисус говорит о «хлебе жизни» столь «натуралистично»? Во-первых, здесь содержится явный намек на пасхальную трапезу у иудеев: в пасхальной Агаде специально оговорено, что и мацот — пресный хлеб, и другую пищу, которую положено есть в этот день, нужно тщательно разжевывать. Во-вторых, здесь содержится (и комментаторы это обычно подчеркивают) явное предупреждение против докетизма, т. е. представления о том, что Иисус не был человеком во плоти, а только казался им. Евангелие же, напротив, говорит о реальности Его человеческого присутствия среди нас. Иудеи, жившие среди язычников, возмущаются еще и потому, что им известно: во многих религиозных системах на Востоке практиковалось ритуальное поедание божества, например тотемного животного. Иудеи в течение столетий привыкли противопоставлять себя язычникам, отделять себя от них, не походить на них во всем, что касается отношения к Богу. В словах Иисуса они, естественно, усмотрели языческий ритуал, и это-то их смутило и шокировало.

    Иисус же не боится сравнений. Он отталкивается от пасхальной трапезы, седера, поэтому в Его словах «Сие есть Тело Мое» можно угадать формулу из пасхальной Агады: «Сие есть хлеб, который ели отцы ваши в пустыне…» Все, что делает Иисус, Он делает не для того, чтобы отличаться от других, противопоставить Себя другим, заявить о Своей неординарности и неповторимости. Нет, Он делает то, что необходимо нам. В этом, видимо, принципиальное отличие пути, который избирает Христос, и от пути большинства религиозных деятелей прошлого и настоящего, и от пути ветхого Израиля, для которого очень важно было отделить себя от язычников.

    В связи с этим следует сказать, что христиане первых поколений очень просто подходили к вопросу о ритуальной жизни. Они не стремились быть непохожими на язычников, не стремились противопоставить себя евреям, грекам, римлянам и т. д. Они, например, охотно использовали в качестве храмов античные театры — одеоны. Церковная археология говорит нам, что в IV–V вв. храмы, как правило, возводились на развалинах античных театров и там, где находилась скене (палатка, в которой переодевались актеры), устраивали алтарь, а все остальное оставляли в таком виде, как было в театре. И в этом не было ничего нарочитого, искусственного.

    Так и Иисус, а затем и Его ученики не задумывались над тем, что их могут не понять, а в их действиях увидеть параллель с чем-то предосудительным. В Своем служении Христос шел прямо, не задумываясь над этим. И это, мне кажется, очень важный момент, на который мы не всегда обращаем внимание.

    Итак, иудеев шокирует, что предлагаемый им Христом ритуал похож на языческий. Заканчивая Свое слово о «хлебе жизни», Он спрашивает у апостолов: «Не хотите ли и вы отойти?» И тогда Петр восклицает: «К кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни: и мы уверовали и познали, что Ты Христос, Сын Бога Живаго». Слово «Христос», правда, присутствует не во всех рукописях, но есть слова «Святой Божий», означающие: «в Тебе пребывает святость Бога». Это восклицание Петра очень похоже на его же слова из 16-й главы Евангелия от Матфея: «Ты — Христос, Сын Бога Живаго». То же мы находим и в Евангелии от Марка (8:27—30): здесь, хотя и в несколько иной ситуации, мы сталкиваемся с тем же исповеданием. Апостолы растеряны и не знают, что ответить на вопрос Учителя, а Петр восклицает от их лица: «Ты Христос», то есть «в Тебе пребывает полнота Божия».

    В 6-й главе Евангелия от Иоанна слова «жизнь», «жизнь вечная» повторяются многократно. «Жизнь вечная» — это не загробный мир, это жизнь в полноте вообще — и там, и здесь, на земле. Это жизнь, в ходе которой одерживается победа над смертью. Это жизнь, к которой мы прорываемся и приходим уже здесь. И это принципиально отличает христианство от, скажем, религии древних египтян, для которых настоящая жизнь начиналась лишь после смерти. Знаменитый русский египтолог академик Б.А. Тураев писал, что египтянин буквально с ранней юности и в течение всей своей жизни готовился к тому, чтобы умереть. Для него делалась гробница, запасались утварь и еда, которые понадобятся ему там, за дверями гробницы, после смерти. И возможно, именно по аналогии с египетской религией у некоторых церковных писателей-христиан звучит мысль о том, что реальная жизнь начинается после смерти.

    Новый Завет говорит нам совсем о другом: реальная жизнь, жизнь во всей полноте, та, которую Иисус в Евангелии от Иоанна называет «жизнью вечной», начинается уже здесь и торжествует, осуществляясь именно как Царство Небесное, Царство Божие. Именно потому и возможна победа над смертью, что одерживается она уже здесь. Все, что ждет нас за дверями смерти, будет только продолжением того, что есть уже здесь. Об этом говорится в Евангелии от Марка: «Есть некоторые из стоящих здесь, которые не вкусят смерти, как уже увидят Царство Божие, пришедшее в силе» (9:1). И когда мы взираем на жизнь святых, то понимаем, что гражданами Царства Небесного они стали не после смерти, а уже при жизни, вкусив Царство во всей его полноте.

    Следует немного сказать о слове «жизнь» и о словосочетании «жизнь вечная». В славянских текстах Священного Писания и богослужебных книг в одних случаях употребляется слово «жизнь», а в других — «живот». Иногда приходится слышать такое толкование: когда в церковном языке употребляется слово «жизнь», то речь идет о жизни биологической, а когда слово «живот» — о жизни в ее полноте, о духовном ее начале. Чтобы понять, каково же значение этого слова в действительности, достаточно обратиться к тем же текстам на греческом языке, на котором они писались. В славянском переводе греческого Требника, в четвертой молитве об оглашенных, которая читается в начале чина крещения, есть слова: «И дающий Ему власть жизни вечныя». В греческом же оригинале употреблено слово «зоэ», которое обычно переводится как «живот». В другой священнической молитве, читаемой в начале утрени, говорится: «И ненаветну жизнь нашу соблюди». Многие толкователи считают, что здесь речь идет о жизни мирской, что священник молится о соблюдении нашей ежедневной, обыденной жизни от всякого зла. Но в греческом варианте и здесь употреблено слово, которое в других местах переводится как «живот». Более того, в некоторых случаях в одном и том же Служебнике в Литургии Иоанна Златоуста это слово переведено как «живот», а в Литургии Василия Великого — как «жизнь».

    Причина этих разночтений заключается в том, что в прежние времена тексты переводов не вычитывались, поэтому нередко одно и то же греческое слово переводилось на славянский по-разному. И наоборот: бывало так, что разные греческие слова передавались одним славянским словом. Значит, в этом словоупотреблении нет никакого богословского смысла, а есть лишь лингвистическая несообразность. Так что не стоит открывать в древних текстах какие-то «богословские глубины» там, где их нет. Наши богословские поиски нужно распространять на то, что действительно не понято, не прочитано. Вероятно, в богослужебные книги слова «жизнь» и «живот» попали из двух диалектов старославянского языка, так как перевод одной книги мог быть сделан в одной местности, а другой книги — в другой; в обоих случаях в тексты проникла местная лексика. Теперь уже самые компетентные лингвисты зачастую не могут с уверенностью сказать, каково же первоначальное происхождение того или иного славянского слова.

    «Жизнь», «свет» и «мир» — вот три слова, которые многократно употребляются в Евангелии от Иоанна и которые можно назвать ключевыми. Они — почти синонимы. Это все то, что открывает людям Христос, все то, что Он показывает нам в мире (в значении «космос»), все вокруг нас. Это жизнь, которая через Его молитвы, через Его опыт видения реальности открывается нам в полноте. Это свет, который Он приносит в мир и которым Он Сам Себя называет, «Свет во откровение языков», как говорится в молитве Симеона Богоприимца. И этот мир — «шалом», который Он нам дает и оставляет, жить в котором Он нас зовет и жить вне которого христианин уже не может. Потому что действительно там, где нет света, мира, жизни, для христианина образуется какой-то вакуум. И вместе с тем оказывается, что там, где появляется христианин, сразу обнаруживаются и жизнь, и мир, и свет. Ярчайшие примеры этого — жизнь матери Марии, Л.П. Карсавина, святого архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого).

    Очевидцы рассказывают, как умирала в фашистском концлагере мать Мария и как радостно было присутствие этой больной, погибающей, почти ослепшей и потерявшей свои единственные очки женщины среди сокамерниц; о том, как погибал от туберкулеза в местечке Абезь, в лагере, Лев Платонович Карсавин, как, умирающий, он оставил окружавшим его людям и мир, и свет, и жизнь; о том, как в своих тюремно-лагерных странствиях архиепископ Лука тоже оставлял везде, где бы ни появлялся, и мир, и свет, и жизнь.

    Там, где появляется христианин, обнаруживаются все эти три момента, но одновременно что-то одно, потому что за этими тремя словами, как за тремя гранями одной реальности, скрывается главное — присутствие Христово в мире. Так оно обнаруживается: для одних — через свет, для других — через жизнь, для третьих — через мир и, наверное, для каждого и каждой из нас — и через первое, и через второе, и через третье. В общем, мы понимаем, что за всем этим стоит что-то одно, но на человеческом языке не всегда хватает слов, чтобы выразить это во всей полноте. Каждое из слов — «мир», «свет», «жизнь» — раскрывается через другое.

    Вторая половина 6-й главы Евангелия от Иоанна распадается на четыре части. Начиная с 26-го стиха следует довольно большой текст, который современные издатели разбивают на фрагменты, напоминающие стихотворные строфы, — текст, сильно ритмизованный, звучащий почти как стихи. Это прямая речь Иисуса, которая не перебивается никакими сведениями о происходящих в тот момент событиях. Для Евангелия от Иоанна это типичная ситуация, когда повествовательная часть кончается и начинается длинное слово.

    Итак, первая часть этого слова — стихи с 26-го по 31-й, где Иисус говорит о хлебе жизни и практически не употребляет местоимения «Я». Он говорит о хлебе жизни, который дает Отец, но еще как бы и не о Себе. Во второй части — стихи с 32-го по 46-й, — наоборот, Иисус говорит: «Я есмь хлеб жизни». Здесь Он Сам оказывается в сердцевине этого текста и в центре нашего внимания. В третьей части — стихи с 47-го по 52-й — Иисус говорит уже не просто о Себе, но о Своей смерти как об источнике жизни для мира. И наконец, в последней части — стихи с 53-го по 59-й — речь уже прямо, открыто идет о Евхаристии. «Иисус же сказал им: истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни. Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день. Ибо Плоть Моя истинно есть пища, и Кровь Моя истинно есть питие». За всем этим текстом стоят слова: «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое…» и «Пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета…». Значит, здесь уже прямо говорится о Евхаристии, и именно в этой части текста, когда Иисус произносит слово «есть», употреблен глагол «жевать», «грызть», подчеркивающий физический, даже грубо физический, а не символический смысл вкушения хлеба.

    Евхаристическое общение есть нечто абсолютно реальное. Но с другой стороны, евхаристическое общение с Иисусом и друг с другом — не магическое средство, как думают некоторые. И об это прямо говорится далее, в 63-м стихе, где Он восклицает: «Дух животворит; плоть не пользует нимало» (т. е. плоть не приносит никакой пользы). Итак, «Дух животворит», то есть жизнь дает Дух, а не плоть. Здесь употреблено то самое слово, которое многократно звучало выше, — «Плоть, которую Я вам даю», плоть, которая есть средство приобщиться к жизни вечной. Вкушение этой плоти, этого хлеба, если в тебе не дышит Дух животворящий, ничего не дает, в отличие от магического, колдовского средства в первобытных религиях, которое действует вне зависимости от того, хочет этого человек или нет.

    Нередко бывает, что люди воспринимают Святые Тайны как нечто магическое, такое, что должно действовать независимо от нашего желания. Иногда можно слышать: «Мне сказали, что нужно причаститься, вот я и пришел». Что это такое — причастие Святых Тайн, — человек знать не хочет, но люди сказали, что нужно причащаться, — и этого ему достаточно. Против такого восприятия сущности Святых Тайн в главе 6-й предостерегает Сам Христос. Поэтому нельзя уподобляться тем людям, которые вносят в христианскую жизнь язычество, пытаясь найти в таинстве Святого причащения магическое начало.

    Причащение Святых Тайн — удивительный момент, и каждый человек переживает его по-своему. По-разному приступают к ним и маленькие дети: одни — с сияющими лицами, другие плачут, капризничают. Увы, иногда приходится причащать плачущих детей, потому что матери требуют этого с какой-то непонятной настойчивостью. В то же время и отказать им — больно. Видимо, здесь нужна разумная осторожность. Духовная практика у каждого человека складывается постепенно, и вряд ли по отношению к детям уместны насильственные действия. Не случайно текст, который мы сегодня комментировали, завершается фразой: «Дух животворит; плоть же не пользует нимало». И дальше: «Слова, которые говорю Я вам, суть дух и жизнь». Значит, литургия, таинство Евхаристии, невозможны без чтения Евангелия — слова, которое говорит нам Сам Иисус. Иными словами, принятие в себя слов евангельских во время литургии столь же значимо, как и причащение Святых Тайн. Одно без другого теряет всякий смысл. Наверное, слова евангельские, если они не закрепляются участием в литургии, уходят, как вода в песок. И наоборот, причащение Святых Тайн, если не услышаны слова Евангелия, становится чем-то лишённым смысла, тoй cepдцeвины, o кoтopoй гoвopит нaм Хpиcтoc.


    Глава 10.
    СЛЕПОРОЖДЁННЫЙ

    «И, проходя, увидел Иисус человека, слепого от рождения. Ученики Его спросили у Него: Равви! кто согрешил, он или родители его, что родился слепым? Иисус отвечал: не согрешил ни он, ни родители его…» (ст. 1—3). Слово «проходя», скорее всего, указывает на то, что Иисус увидел слепого в тот самый момент, когда вышел из храма и скрылся, ибо собеседники хотели побить Его камнями. Союз «и», с которого начинается повествование, напрямую связывает его с тем, о чем шла речь в предыдущей фразе, поэтому есть все основания говорить о том, что чудом исцеления слепорожденного заканчивается рассказ об Иисусе на празднике Кущей. В этой связи нельзя не вспомнить, что шалаши для того, чтобы праздновать Суккот, необходимо строить таким образом, чтобы сквозь ветви, которыми они покрыты, можно было бы видеть небо и свет звезд. Поэтому не случайно слепорожденный впервые в своей жизни увидел свет звезд именно в дни этого праздника.

    Из истории иудаизма времен Иисуса и более раннего периода, как и из практики средневековой синагоги, которая нам достаточно хорошо известна по Талмуду и трудам писателей иудейского средневековья, можно понять, что и болезнь, и физическое уродство или любой физический недостаток, и беда, случившаяся с человеком, воспринимались именно как наказание за грех. Но поскольку человек, о котором идет речь в 9-й главе, родился слепым, объяснить его слепоту как наказание, посланное ему за грех, довольно трудно. Поэтому ученики спрашивают Иисуса: так кто же согрешил — он или его родители?

    У этого вопроса есть еще один, дополнительный смысл. В иудейской традиции существовало мнение, что и в утробе матери младенец может согрешить, а следовательно, может быть наказан еще до рождения. Значит, болезнь или беда как наказание — это довольно типичное для иудаизма понимание неких закономерностей человеческой жизни. Но Иисус восстает против этого, говоря: «Не согрешил ни он, ни родители его».

    Для современной практики православия объяснение болезни и беды как наказания тоже не так уж необычно — недаром в народе говорят: «Бог наказал». И люди, когда с ними что-то случается, часто ищут этому объяснение, спрашивая себя: за что мне послана болезнь или беда, почему болеет мой ребенок? Вместо того чтобы прорываться сквозь беду или болезнь, человек погружается в свое прошлое и действительно находит какие-то причины, поскольку, как все мы, делал что-то дурное. Однако ситуация от этого не меняется. Вот почему поиски ответа на вопрос «за что?» — один из самых страшных тормозов, не только мешающих нам разумно относиться к жизни, но и не позволяющих Богу беспрепятственно действовать в нашей жизни.

    Можно утверждать, что наше представление о том, что та или иная болезнь есть наказание Божие, — одна из ярчайших форм прямого непонимания того, чему учит нас Иисус. Мы должны отказаться от такого способа видения болезни и беды. Если же мы пойдем этим путем, то никогда не справимся с тоской и унынием, которые, как правило, сопутствуют болезни и беде; этот фатализм станет нас душить и в конце концов разрушит.

    Помню, когда я еще был ребенком, соседка по квартире с упоением рассказывала историю об одной комсомолке, которая на Немецком кладбище, глядя на надгробие в виде молящегося ангела, сказала: «А вот я плюну ему в лицо, и мне ничего не будет». «Плюнула, — говорила с пафосом эта добрая женщина, — выбежала с кладбища и попала под трамвай». Ничего не скажешь, хорош Бог, который убивает несчастную и распропагандированную девушку за глупый поступок! Разумеется, такие совпадения случаются, но речь здесь следует вести не о действии Божием, а о человеческой глупости и злобе. Злобный человек, если не может наказать кого-то сам, надеется, что это сделает Бог.

    Но из Евангелия ясно, что Бог не наказывает, а милует, не карает, а спасает. Образ карающего, убивающего Бога пришел из языческих религий. Это Аполлон, который убивает людей солнечными лучами — палящими и острыми, как стрелы. Это и другие боги греческой и восточных религий, которые требуют все новых и новых кровавых жертв. Значит, о подобных проявлениях язычества как в недрах ветхозаветного иудаизма, так и в христианстве нужно и задумываться и говорить, чтобы преодолевать их в себе. И вероятно, не случайно так ярко говорится об этом в самом начале рассказа о слепорожденном.

    Итак, Иисус отвечает Своим ученикам: «Не согрешил ни он, ни родители его», — а затем продолжает: «Мне должно делать дела Пославшего Меня, доколе есть день; приходит ночь, когда никто не может делать». Так выглядит это место в Синодальном переводе Нового Завета, авторы которого ориентировались на тексты средневековых рукописей Писания и сделанное на их основании издание греческого оригинала — так называемый textus receptus. Если же мы обратимся к древнейшим рукописям IV и V веков (на их основании издается на языке оригинала Новый Завет в Штуттгарте под редакцией Курта Аланда, Карло Мартини, Яниса Каравидопулоса и других), то увидим, что Иисус говорит: «Нам должно делать…» Следовательно, речь идет о том, что Он и Его ученики должны, «доколе день», действовать, делать все, что в Его и их силах, чтобы помочь тем, кому плохо. В словах «нам должно делать» Иисус призывает нас (каждого из нас!) быть активными участниками того доброделания, на котором основываются наши личные отношения с Богом.

    «Приходит ночь, когда никто не может делать», — говорит Он далее. Образ ночи, которая связывает человека по рукам и ногам, ночи-смерти, которая противопоставляется дню-жизни, достаточно типичен для рубежа нашей эры, для эпохи Евангелия. Его можно встретить и у греческих, и у восточных писателей, включая авторов поздних книг Ветхого Завета, и у римских писателей. У Катулла, например, в одном из его поэтических текстов есть такое выражение: «Nox est perpetua una dormienda», то есть «Ночью вечной нам всем придется только спать». Вечный сон, который наступает после жизни, — это смерть. Слова Иисуса о том, что нужно действовать, перекликаются с образом, известным нам по античной литературе.

    Эти строки Евангелия вызывают в памяти стих из Второго послания апостола Павла к Фессалоникийцам: «Вы же, братия, не унывайте, делая добро» (2 Фес, 3:13; доктор Федор Петрович Гааз перевел это как «Спешите делать добро»). Вспоминается и шестая глава Послания к Галатам, где говорится о том же: «Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем. Итак, доколе есть время, будем делать добро всем, а наипаче своим по вере» (ст. 9—10).

    Итак, Иисус призывает «делать дела… доколе есть день». «Сказав это, Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому, и сказал ему: пойди умойся в купальне Силоам… Он пошел и умылся, и пришел зрячим» (ст. 6—7). Что касается вещества, состоящего из земли и слюны, то в медицинском трактате времен поздней античности много говорится как о целительном действии слюны, так и о целительных свойствах земли. Поэтому человека того времени действия Иисуса шокировать не могли, они, скорее, воспринимались как обычное врачевание.

    Но есть в этой сцене и другой смысл. Как говорит нам Книга Бытия, некогда Бог, взяв прах земной, сотворил человека и вдохнул в него жизнь. Иисус делает нечто подобное: берет землю и, увлажняя слюной, дышит на нее. Значит, здесь на наших глазах совершается нечто подобное творческому акту Бога. В результате слепой обретает зрение: войдя в купальню Силоам, он выходит из нее зрячим. Толкователями Евангелия давно было замечено, что этот текст связан с таинством крещения. Подобно тому как в купели человек рождается заново, слепой, омывшись в водах купальни, обретает зрение. Обретение веры, обретение той благодати, которая дается в таинстве крещения, делает духовно слепого человека зрячим, дает ему то зрение, которым он раньше не обладал. Поэтому рассказ о слепорожденном можно понимать как одну из бесед с теми, кто готовится принять крещение. Точно так же рассказ об исцелении расслабленного в пятой главе Евангелия от Иоанна можно понять как беседу о покаянии, толкование к таинству покаяния. Значит, идя от главы к главе, мы вправе сделать вывод, что в Евангелии от Иоанна отражены практиковавшиеся в первохристианской общине беседы о таинствах — о сути и природе таинств, которыми жила Церковь.

    «Доколе Я в мире, Я — свет миру», — восклицает Иисус в 9-й главе Евангелия от Иоанна. И не случайно Данте в «Пире» (II, 8), цитируя по памяти слова Иисуса о том, что Он «путь, и истина, и жизнь», говорит, что la dottrina veracissima di Cristo, то есть «непреложнейшее учение Христа», это via, verita e luce (путь, истина и свет!); не «жизнь», но именно «свет», luce, perche allumina noi ne la tenebra de la ignoranza mondana — «свет, ибо освещает нас во тьме мирского невежества». Поэт, удивительно глубоко чувствующий, насколько христианская вера освещает жизнь человека, в сущности, не искажает евангельское изречение, ибо говорит не о самом Иисусе, но о Его учении или, вернее, о том, что провозглашает и что предлагает человеку Иисус. А это, прежде всего, новый маршрут по дорогам жизни (via), затем — истина (verita), которая дает нам верный способ не запутаться на этих дорогах, и, наконец, свет, что освещает во мраке и эти дороги, и нас самих.

    Жизнь христианина отличается, главным образом, именно тем, что он видит то, что другой человек разглядеть не сумеет. «Lo qual fu luce, che allumina noi ne le tenebre» («Он был свет, который освещает нас во тьме»), — говорит Данте в другом месте «Пира» (II, 5), ссылаясь (опять-таки по памяти) на Евангелие от Иоанна и в действительности соединяя вместе два стиха «и свет во тьме светит» (1:4) и «был свет истинный, который просвещает всякого человека» (1:9). И в том, и в другом месте Данте говорит о свете, который allumina noi, то есть «просвещает нас», и делает при этом ударение на слове noi («нас»), в данном контексте в Евангелии не присутствующем. Однако поэт, о котором один из первых его биографов писал, что он, «еще будучи отроком, уже влюбился в Священное Писание», действительно удивительно тонко чувствовал смысл Слова Божия и поэтому знал, что свет Христов просвещает не какого-то абстрактного читателя Евангелия, но именно нас. Каждого из нас, если только мы понимаем, что Иисус пришел в мир дать зрение не одному только слепорожденному, но всем нам без какого бы то ни было исключения.

    Но вот слепорожденный исцелен. Он видит — и это людей смущает. «Тут соседи и видевшие прежде, что он был слеп, говорили: не тот ли это, который сидел и просил милостыни? Иные говорили: это он, а иные: похож на него. Он же говорил: это я. Тогда спрашивали у него: как открылись у тебя глаза?» (ст. 8—10). И прозревший рассказывает, как это было. Сначала о том, как это произошло, нам рассказал в начале девятой главы евангелист, а теперь о том же слышим из уст слепорожденного.

    Обретшего зрение человека, которого Евангелие называет «бывшим слепцом», ведут к фарисеям. Но их волнует не факт исцеления, не то обстоятельство, что произошло что-то необычное, что оно о чем-то свидетельствует. Их волнует совсем другое. «Тогда некоторые из фарисеев говорили: не от Бога Этот Человек, потому что не хранит субботы» (ст. 16). Вот единственное обстоятельство, которое их трогает. Он не хранит субботы, значит, Он не от Бога — такова логика фарисеев.

    Продолжив чтение текста, мы увидим, что он построен на противопоставлении знания незнанию. Такова доминанта остальной части рассказа о слепорожденном. Фарисеи говорят: «Мы знаем, что Человек Тот грешник». А бывший слепец отвечает: «Грешник ли Он, не знаю; одно знаю, что я был слеп, а теперь вижу». Фарисеи восклицают: «Мы знаем, что с Моисеем говорил Бог; Сего же не знаем, откуда Он». «Это и удивительно, — отвечает прозревший, что вы не знаете, откуда Он, а Он отверз мне очи. Но мы знаем, что грешников Бог не слушает» (ст. 24—31). Знание, которым обладают фарисеи, — это знание того, как было прежде и должно быть всегда: «Мы знаем, что с Моисеем говорил Бог», мы знаем, что нужно хранить субботу. И одновременно: «Сего же (т. е. Иисуса. — Г.Ч.) не знаем» — и вообще о том, что произошло в субботу, не знаем и знать не хотим. А бывший слепец, наоборот, идет по другому пути. Он говорит: я не знаю, грешник ли Он, но я знаю, что был слеп, а теперь вижу.

    Знание, которым обладают фарисеи, — знание нормы, установки, а знание, которым оказывается наделенным бывший слепой, — это знание реальности, обретенное его непосредственным опытом. Чтобы понять, грешен кто-то или нет, нужно иметь какой-то эталон. То, что слепой человек теперь видит, — реальность. Значит, слепой говорит о знании факта, перед которым знание нормы отступает на второй план. Фарисеи же ослеплены своим отношением к норме, обожествляют ее и уже не хотят видеть того, с чем столкнулись в реальности.

    С явлениями, когда формальное становится более значимым, чем нечто по-настоящему существенное, мы встречаемся очень часто. И это страшно, потому что тем самым мы отказываемся от того, что принес в мир Иисус, и возвращаемся к тому состоянию общества, которое было в Его время, и против которого Он выступал. Признаться, я всегда становлюсь в тупик, сталкиваясь с явлениями такого рода. Разумеется, можно по-разному относиться к людям, но, если эти люди что-то делают, оценивать их нужно по результатам их деятельности, а не выискивать нарушение той или иной нормы. В Евангелии постоянно звучит мысль: древо надо оценивать по плодам, которые оно приносит. Наверное, рассказ о слепорожденном говорит и об этом.

    Когда родителей слепого спрашивают: «Это ли ваш сын, о котором вы говорите, что он родился слепым? как он теперь видит?» — они боятся сказать что-нибудь недолжное и отвечают: «Мы знаем, что это сын наш и что он родился слепым, а как теперь видит, не знаем, или кто отверз ему очи, мы не знаем. Сам в совершенных летах; самого спросите; пусть сам о себе расскажет» (ст. 19—21). Здесь трижды употребляется слово «сам». Родители отшатнулись от сына, они боятся, что если признают свершившийся факт, то тем самым нанесут ущерб норме, которая дороже реальности. «Так отвечали родители его, потому что боялись Иудеев; ибо Иудеи сговорились уже, чтобы, кто признает его за Христа, того отлучить от синагоги. Посему-то родители его и сказали: он в совершенных летах, самого спросите» (ст. 22—23).

    Тем, наверное, и отличается христианство от других религий, что в них, как правило, самое ценное — норма, а в христианстве — реальность. Эта мысль повторяется у авторов самых разных мистических трактатов Запада и Востока, включая такой известный монашеский трактат, как «Лествица» преп. Иоанна. Когда ты стоишь на молитве, говорит святой, и оказывается, что кому-то нужна твоя помощь, оставь молитву и беги на помощь брату своему. Вот христианская позиция. Для большинства же древних религий характерно обратное: если ты совершаешь дело Божие, то свободен от дел человеческих, потому что человеческое ниже божественного. Если ты посвятил этот день Богу, тебя уже не должно трогать все происходящее вокруг. В одной из книг по аскетике подобная позиция, рассматриваемая применительно к сегодняшнему дню, высмеяна достаточно резrо. Там рассказывается, как собрались православные люди поехать к больной, чтобы помыть ее, но вспомнили, что сегодня — Казанская, работать нельзя. И не поехали. Подобный подход, к сожалению, для нас типичен. Отец Таврион (Батозский) с печальной иронией и болью неоднократно говорил в своих проповедях, что в воскресный день стирать конечно же нельзя, плотничать, вымыть больного тоже нельзя, а вот сплетничать, перемывать друг другу кости или семечки целый день лузгать — можно.

    Иисус говорит: «Суббота для человека, а не человек для субботы; посему Сын Человеческий есть господин и субботы» (Мк. 2:27—28). Значит, прочитав этот текст, можно сказать: не человек для ритуала, но ритуал для человека, потому что человек есть господин ритуала. И Иоанн Лествичник, строгий монах и великий аскет, прекрасно это понимал и прямо об этом говорил.

    Для меня всегда большое испытание видеть в день Крещения Господня толпы людей с бидонами в руках. Большинство из них приходят в храм раз в год — за святой водой. Одну из женщин, набравших святой воды, спросили, зачем она ей. «Как же, надо дома все побрызгать». — «Зачем?» — «От злых духов». Получается, что это какой-то примитивный магизм на уровне древнего египтянина или жителя Сибири в эпоху расцвета шаманизма, но отнюдь не действия человека, просвещенного светом Евангелия. Человек приходит в храм, чтобы поставить свечку, взять воды, чтобы «побрызгать» жилище и т. п. Внешне он становится православным, внутренне же остается язычником, т. к. Евангелия не открывает и потому не может быть затронут проповедью Христовой. Прикасаясь к святыне, он принимает ее наружно, а внутренне остается таким же, каким был, — злым, эгоистичным, мстительным. В этом заключается реальная опасность для христианства в наши дни.


    Глава 11.
    ДОБРЫЙ ПАСТЫРЬ


    Основную часть десятой главы Евангелия от Иоанна составляют слова Иисуса о добром пастыре, который полагает душу свою за овец. Они напоминают о новозаветной притче о ста овцах, одна из которых потерялась (Мф. 18:12). Пастух оставляет 99 овец на пастбище в горах и идет искать заблудившуюся. Сопоставив это с Ветхим Заветом, мы убедимся, что образ Бога как Пастыря, Который покоит Свой народ, Свое стадо на злачных пажитях и водит к тихим водам, Который оберегает и охраняет овец Своей пажити, пасёт Израиль, спасает заблудившуюся овцу, — тема коренная в ветхозаветной гимнографии. Она звучит в самом начале псалма 74 (73): «Для чего, Боже… возгорелся гнев Твой на овец пажити Твоей?», в конце псалма 95 (94): «…ибо Он есть Бог наш, а мы — народ паствы Его и овцы руки Его», в последнем стихе 119 (118)-го псалма: «Я заблудился, как овца потерянная: взыщи раба Твоего…» Можно сослаться и на другие тексты Писания, где о Боге говорится как о Пастыре, прежде всего на 34-ю главу книги пророка Иезекииля, ибо в целом слово о Добром Пастыре, которое обращает к своим ученикам Иисус, представляет собой «мидраш» или толкование именно на этот текст Иезекииля.

    В притче, открывающей десятую главу, Иисус сначала говорит просто о пастыре и овцах, а потом восклицает: «Я есмь пастырь добрый…» Здесь в скрытой форме уже, безусловно, присутствует «формула», которую мы потом найдем в Послании апостола Павла к Колоссянам, — что в Иисусе «обитает вся полнота Божества телесно» (Кол. 2:9). Обратим внимание на то, что в десятой главе неоднократно употребляется глагол «выводить». Этот же глагол употреблен в Септуагинте, греческом переводе Библии (в том числе и в тексте первой из заповедей Декалога!), когда речь идет о Боге, Который выводит Свой народ из дома рабства, из земли Египетской. Значит, добрый пастырь выводит своих овец подобно тому, как Бог вывел Свой народ из Египта. В десятой главе все теснейшим образом связано с ветхозаветными текстами, и прежде всего с поэтическими книгами Ветхого Завета.

    Читая в Евангелии от Иоанна слова Иисуса: «Я есмь пастырь добрый», мы должны понимать: это может и не означать того, что Он произносил их в Своей проповеди. Так от Его имени говорит община Его первых учеников. В этих словах содержится и наше исповедание: «Господи! Ты еси наш Пастырь Добрый!» Это очень важно иметь в виду. Слова Евангелия часто воспринимают как «стенограмму» проповеди Иисуса, как точный «отчет» о том, что Он делал и говорил. Конечно же это не так. Все Евангелие, от начала до конца, нужно воспринимать как словесную икону Христа. Об этом очень хорошо сказал о. Сергий Булгаков в своей книге «Икона и иконопочитание». Об этом же свидетельствует и церковный чин: Евангелие мы лобызаем, как икону, тогда как никакую другую книгу не целуем. Более того, когда Евангелие во время воскресной всенощной кладется на аналой, икону Спасителя, обычно находящуюся там, на это время убирают. Итак, когда мы читаем слова Иисуса «Я есмь пастырь добрый», это означает только одно: евангелист обратил внимание на этот аспект и подчеркнул его, изобразив Иисуса в словесной иконописи именно как Доброго Пастыря — подобно иконописцу, выделяющему те или иные черты образа. Нельзя не вспомнить, размышляя об этом, знаменитую мозаику из Равенны «Добрый Пастырь», прекрасная копия которой находится в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина в Москве, или другого «Доброго Пастыря», из Эрмитажа, — мраморную фигуру пастуха, держащего на плечах овечку.

    Следует обратить внимание и на то, что в первых десяти стихах Иисус говорит о добром пастыре, и только в 11-м восклицает, что добрый пастырь — это Он Сам. В этом стихе есть чрезвычайно важное место. Иисус говорит, что Он душу Свою отдает за овец: «Я есмь пастырь добрый: пастырь добрый полагает жизнь свою за овец». Перед словом «овец» здесь стоит тот же самый греческий предлог «попер» — «за», «ради», что и в евхаристической формуле: «Сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое… Сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вы и за многие изливаемая во оставление грехов». Применительно к смерти Иисусовой, смерти крестной этот предлог употреблен в Новом Завете около тридцати раз. И когда Иисус говорит, что Он душу Свою полагает за овец, то совершенно ясно, что речь идет о крестной смерти и обо всем том, что связано для нас с таинством Евхаристии. Таким образом, в этом тексте уже присутствует в неявной форме, но вполне ясное воспоминание о Тайной Вечери.

    О том же говорится и в двух других стихах, 17-м и 18-м:

    «…Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять ее. Никто не отнимает ее у Меня; но Я Сам отдаю ее. Имею власть отдать ее, и власть имею опять принять её…»

    Иисус идет на смерть volontarie, или добровольно, — вот о чем сказано в притче о добром пастыре. Видимо, поэтому в первые века именно этот текст читали на Пасху. Сегодня в пасхальную ночь в православном богослужении читается начало Евангелия от Иоанна, тогда как христиане Запада — как минимум последние двенадцать веков — читают начало 16-й главы Евангелия от Марка. Однако в древности, до VIII века, пасхальным чтением было именно начало 10-й главы Евангелия от Иоанна, где Иисус говорит, что Сам отдает жизнь и что Он имеет власть ее отдать и вновь принять. Напоминание о том, что Иисус добровольно принял страдания и смерть, мы находим и в литургических текстах. Так, в кондаке праздника Преображения говорится:

    «Страдание убо уразумеют вольное, мирови же проповедят, яко Ты еси воистину Отчее сияние»;

    в отпусте Страстной седмицы: «Грядый на вольную страсть»; в тропаре: «Пречистому образу Твоему поклоняемся, Благий, просяще прощение прегрешений наших, Христе Боже: волею бо благоволил еси плотию взыти на крест…» Можно привести и другие литургические тексты, где говорится о вольной страсти, о добровольном страдании. Есть замечательный латинский гимн о Добром Пастыре, носящий пасхальный характер, он, вероятно, был элементом пасхальной литургии в древности. Этот текст сохранился в единственной рукописи, которая находится в Национальной библиотеке в Париже:

    Ныне день, когда Христос наш
    Драгоценный
    Искупил Своею кровью
    Грех Вселенной,
    И овцу, что заблудилась,
    Пастырь Добрый
    Возвратил в её овчарню,
    В дом Отцовский,
    И восстал из гроба властно
    Пастырь Добрый.
    В день субботний встал из гроба
    До рассвета
    И явил Себя Марии Магдалине;
    Вот бегут ученики и
    Сообщают,
    Что Господь восстал из гроба,
    Как предрёк Он.
    Говорит Господь: Мария,
    Дай быстрее
    Знать Петру с учениками,
    Что Господь их,
    Ныне встал из гроба, смерти
    Победитель.
    Будет ждать всех вас Он вместе
    В Галилее,
    Там увидите Его вы,
    Как предрёк Он.
    А была это Мария
    Магдалина,
    Из которой выгнал сразу
    Он семь бесов,
    Та, которая, понявши,
    Что грешила,
    Пав к ногам Христа Иисуса
    Зарыдала
    И прощения просила
    Прегрешений.
    Смерть грехом пришла на землю,
    Совершённым
    Из-за заповеди первым
    Человеком;
    От него и до Иисуса пребывала.
    Через крест весь мир для жизни
    Возродил Он
    И восстал из гроба властно,
    Пастырь Добрый.

    Иисус не только Добрый Пастырь, Он еще и дверь для овец. Образ двери, ворот мы найдем и в Ветхом Завете. Так, Иаков, видевший во сне лестницу, сходящую с небес на землю, проснувшись, воскликнул: «Это не иное что, как дом Божий, это врата небесные» (Быт. 28:17). Это врата, через которые можно взойти на небо, к жизни истинной. Об этом же сказано и в псалмах. Наконец, о тесных вратах, ведущих в жизнь, нам говорит 7-я глава Евангелия от Матфея (ст. 13—14). Итак, образ врат проходит через все Священное Писание. Но в Новом Завете врата, через которые проходят овцы, — это Сам Иисус. «Я есмь дверь», — говорит Он (ст. 9).

    Понятно, что у этого образа есть какой-то реальный прототип. Пастух ложился в дверях загона для овец, чтобы никто не мог туда войти. Лежа ночью в дверях, он оберегал овец от возможного покушения со стороны воров, разбойников, диких животных и т. д. Но понятно также, что в евангельском тексте имеется в виду не только отверстие, через которое надо пройти, как об этом говорится в Ветхом Завете. Иисус уподобляет Себя тому пастуху, который лежит в дверях и оберегает, защищает тех, кто находится внутри загона.

    В Евангелии от Иоанна явственно звучит еще одна тема. «Есть у Меня и другие овцы, которые не сего двора, и тех надлежит Мне привести: и они услышат голос Мой, и будет одно стадо и один Пастырь» (ст. 16). В действительности (если так можно выразиться, с точки зрения Бога) человечество не разделено на верующих и неверующих, для времен евангельской проповеди — на евреев и язычников. Однако, по мысли слушателей Иисуса, общество как раз разделено на евреев и язычников, и язычники — это почти что не люди. А Он говорит: «Есть у Меня и другие овцы… и тех надлежит Мне привести». Иными словами, человечество едино, людей нельзя делить на верующих и неверующих, чистых и нечистых, плохих и хороших — именно так надо понимать слова Иисуса. Захотят ли нас слушать, придут ли к нам, если мы будем упорно противопоставлять себя кому-то, кто исповедует иную веру? В одном из писем старца Силуана есть очень интересное место. Старец рассказывает, что однажды к нему приехал какой-то епископ из Китая. Говоря о китайцах, епископ возмущался: как ужасно ведут себя эти люди, какая ужасная у них религия и т. п. Он сокрушался, что китайцы уже никогда не спасутся. И тогда старец Силуан, этот совсем простой человек из русской деревни, спросил епископа: «А как ты им проповедуешь, как разговариваешь с ними?» Епископ ответил: «Я прихожу на их капище и, когда они замолкают, начинаю их обличать, говорить, что они служат дьяволу, что все они погибнут, что вера их ложная». — «А ты обращал внимание на то, как они молятся, как они погружаются в Бога в молитве? Попытайся рассказать им о своем Боге, о том, что в твоем опыте похоже на их опыт, попытайся заинтересовать их своей верой. Отталкивайся от того, что в молитве они, сами того не подозревая, прикасаются к истинному Богу». Такое потрясающее по глубине наблюдение было бы естественно встретить у Н.А. Бердяева, или, скажем, у С.Л. Франка, или другого современного философа, но его высказывает старец Силуан, человек, казалось бы, далекий от размышлений о том, что представляют собою иные религии. Высказывает именно Духом Святым. Мы должны следовать именно этим путем: не обличать и не противопоставлять себя людям, исповедующим какие-то иные верования, а пробовать делиться с ними нашим опытом, обращать внимание на то подлинное, что есть, наверное, в каждом религиозном движении. Апостол Павел говорил в «Ареопаге»: «Того, Кого вы, не зная, чтите, Того я проповедую вам». Как видим, путь, о котором мы говорим, был намечен давно, но, тем не менее, мы еще очень плохо следуем ему…

    В десятой главе Евангелия от Иоанна есть еще один момент, на который следует обратить внимание. Иисус говорит: «Вор приходит только для того, чтобы украсть, убить и погубить. Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком» (ст. 10).

    Тема жизни, которая даруется с избытком, бьет через край, — постоянная для Евангелия, она повторяется из главы в главу. Вспомним умножение хлебов, когда все насытились, и осталось, и остатки собирали в короба. Избыток — это то, что дается нам в жизни сверх того, что мы можем принять и усвоить. Это одна из ярчайших черт евангельского слова.

    В десятой главе Иисус говорит о Своем равенстве Отцу: «Я и Отец — одно» (ст. 30). И иудеи хватают камни, чтобы побить Его за богохульство, за то, что Он, будучи человеком, называет Себя Богом. Здесь Иисус выступает как шалиа — посланный, а, согласно иудейской традиции, посланный равен тому, кто его посылает. Иисус действительно выступает здесь как равный Богу во всем. Раз Он послан, значит, равен. Он полностью представляет Отца. Вот что такое полнота Божия, которая пребывает в человеческой природе Иисуса. Вот что такое боговоплощение. Зачастую удивительный по своей глубине и современности его формулировки Халкидонский догмат о боговоплощении принимают упрощенно. Нам проще, подобно язычникам, считать, что Бог во плоти ходит по земле, как Юпитер или Зевс, Афина или Афродита, о которых мы знаем из Гомера, Вергилия и других античных поэтов и из мифологии. В Евангелии же — совсем иное. Боговоплощение, богочеловечество Иисуса — это не хождение Бога среди людей во плоти. Это Его Присутствие через Его «шалиа», Им Посланного Его Единородного Сына. В Иисусе как Посланнике полнота Божия присутствует телесно. Посланный Отцом, Он полностью представляет Отца. Он приносит людям то, что хочет сказать Сам, и то, что Отец говорит через Него как Человека. Таким образом, через Иисуса в человечество входит полнота Божия.

    Прекрасно пишет об этом феномене Бенедикт Спиноза (1632–1677) в «Богословско-политическом трактате»: «В самом деле, я нигде не читал, чтобы Бог являлся Христу или говорил с Ним, но читал, что Бог через Христа открылся апостолам и что Он есть путь ко спасению». Спиноза подчеркивает, что никто не достигал «такого совершенства перед другими, кроме Христа, Которому Божественные изволения были открыты не в словах или видениях, но непосредственно, так что Бог чрез душу Христа открыл себя апостолам, как некогда открылся Моисею посредством голоса». В дальнейшем он вновь возвращается к этой теме и снова подчеркивает, что «Бог открыл Себя Христу или Его душе непосредственно, а не через слова и образы, как пророкам». Исходя из личного опыта чтения Священного Писания, Спиноза, который формально не был христианином (и поэтому казался чужим как христианам, так и иудеям), сумел обратить внимание на этот чрезвычайно важный момент, проводящий резкую грань между тем местом, что занимают в истории Откровения пророки, и миссией Иисуса, но, главное, сразу и в высшей степени выпукло обнаруживающий уникальность Его миссии: Бог открывается Иисусу непосредственно, а не через слова или в видениях, как пророкам.

    Необходимо обратить внимание и на 29-й стих десятой главы. Говоря об овцах, которые слушаются Его голоса и идут за Ним, Иисус подчеркивает: «Отец Мой, Который дал Мне их, больше всех; и никто не может похитить их из руки Отца Моего». Слово «больше» (греческое «мейдзон») придает замечательный колорит этому тексту, а возможно, и всей главе. Бог всегда больше любого представления о Нем, Бог не может быть вмещен ни в какую богословскую схему. Он — «неизречен, недоведомь, невидимь и непостижимь», как говорится в анафоре литургии святого Иоанна Златоуста. По-гречески: «анэкфрастос», то есть «неизречен», ибо о Нем невозможно рассказать в словах, «апериноэтос», или, по-славянски, «недоведомь», поскольку Его не представишь умом, «аоратос», то есть «невидимь», ибо увидеть Его не запрещено, но просто невозможно, и, наконец, «акаталептос» — «непостижимь», ибо Его величие и, вообще, Его и Его бытие невозможно постичь разумом. Греческое «мейдзон» из Евангелия от Иоанна в одном слове передает это все фантастически точно.

    Вместе с тем целый ряд древних рукописей содержат иное чтение этого стиха: «То, что дал мне Отец Мой, больше всего, и никто не может это похитить из руки Отца». В этом случае речь идет о том, что тот дар, что получен Иисусом от Отца, больше всего, что можно себе представить, и всего, что существует. Иными словами, что этот дар есть то равенство Богу, та полнота Божия, что пребывает во Христе телесно. Этот дар невозможно похитить (греческое «гарпадзейн»), то есть присвоить себе силой, Он может быть получен только от Отца и только по Его милости. Если понимать этот текст именно так, то он оказывается созвучным тому месту из Послания к Филиппийцам (2:6—7), где апостол Павел говорит, что Иисус Христос, «будучи образом Божиим, не почитал хищением («гарпасмон эгэсато») быть равным Богу, но уничижил Себя Самого», то есть не держался как за похищенное или присвоенное за свое равенство Богу. Современные издатели текста Нового Завета (Курт Аланд, Брюс Метцгер и другие) предпочитают это чтение, тогда как такой блестящий знаток Евангелия от Иоанна, как Ксавье Леон-Дю-фур выбирает первый, вернее, тот вариант 29-го стиха, что в большинстве средневековых рукописей, а следовательно, и в Синодальном переводе.

    Десятой главой кончается «Книга Знамений» — первая часть Евангелия от Иоанна. «И пошел опять за Иордан, на то место, где прежде крестил Иоанн, и остался там. Многие пришли к Нему, и говорили, что Иоанн не сотворил никакого чуда; но все, что сказал Иоанн о Нем, было истинно. И многие там уверовали в Него» (ст. 40—43). «Книга Знамений» началась с рассказа о том, что Иоанн крестит за Иорданом, — теперь евангелист вновь возвращается к началу, к тому моменту, когда Иоанн крестил за Иорданом и свидетельствовал об Иисусе. Кольцо замкнулось.

    Вторая половина Евангелия от Иоанна — «Книга Часа». Приближается час, о котором Иисус говорит во второй главе этого Евангелия, перед тем как совершает чудо в Кане Галилейской: «…ещё не пришел час Мой». Теперь этот час наступает, Сын Божий предается в руки грешников. Наступает час, о котором Иисус скажет в 13-й главе: «…ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем» (ст. 31). «Книга Часа» — первый (по времени его написания) из четырех евангельских рассказов о Страстной седмице, о страстях Христовых, наиболее древний вариант повествования о событиях, предшествовавших смерти Иисуса и тому утру, когда Мария Магдалина пришла «ко гробу рано, когда было еще темно» и увидела, чтo «кaмeнь oтвaлeн oт гpoбa».


    Часть II
    ПРИШЁЛ ЧАС


    Глава 12.
    ВОСКРЕШЕНИЕ В ВИФАНИИ

    «Когда настал час», — говорит Евангелие от Луки (22:14), начиная рассказ о Тайной Вечере. «Иисус, зная, что пришёл час», — говорится в Евангелии от Иоанна (13:1) в начале повествования об умовении ног. Час Иисуса начинается с воскрешения Лазаря. Согласно византийской традиции, текст, посвященный этому событию, читается на литургии в субботу перед праздником Входа Господня в Иерусалим, то есть за восемь дней до Пасхи. Его чтению предшествует пение тропаря «Общее воскресение прежде Страсти Твоея уверяя, из гроба воздвигл еси Лазаря, Христе Боже…».

    Уже в первые века определились разные подходы к толкованию этого евангельского рассказа. К IV в. в святоотеческой традиции сложились два совершенно разных подхода. Одни комментаторы призывали понимать этот текст буквально, другие — аллегорически. Сторонником аллегорического понимания был, например, св. Ириней, епископ Лионский. Он трактовал текст о воскрешении Лазаря как рассказ не о реальном событии, а о том, что Христос воскрешает к новой жизни человека, умершего грехами, того, кого разрушил и превратил в живого мертвеца грех. Руки и ноги воскресшего Лазаря, как повествует стих 44, были обвиты погребальными пеленами. Св. Ириней считает, что «это символ человека, оплетенного грехами».

    С точки зрения Иринея и других святых отцов, Иисус воскрешает не от смерти физической, но от смерти греховной. Слова Иисуса «Развяжите его», обращенные к окружающим, в некоторых проповедях того времени истолковывались как призыв помочь грешнику освободиться от пут греха. Еще одно, относительно новое, прочтение 11-й главы Евангелия от Иоанна предполагает, что повествование о воскрешении Лазаря — преувеличение: речь идет не о воскрешении умершего, а об исцелении больного. Этой точке зрения примерно 120—130 лет, и собою она представляет довольно типичный случай рационализации чуда, рационального истолкования событий. Подобным образом пытались объяснять и другие события.

    Нельзя не заметить, что подход такого типа зародился задолго до появления Евангелия. Еще в V в. до н. э. логографы, греческие писатели, предшественники Геродота в историографии — Гекатей из Милета, Гелланик Митиленский и другие — именно так прочитывали греческие мифы. Во II в. н. э. сторонником такого понимания мифов был Павсаний, автор огромного «Описания Эллады». Дедал и Икар не улетели, по его мнению, с Крита на крыльях, а всего лишь уплыли на двух маленьких лодках, приспособив к ним паруса. Утверждать это можно, по мнению Павсания, и на основании того, что еще Эсхил называл паруса «крыльями кораблей»

    Есть еще один подход к тексту 11-й главы, достаточно серьезный. Многие толкователи считают, что первоначально это была притча, которая затем трансформировалась в рассказ о реальном событии. На то, что, возможно, текст о воскрешении Лазаря вырос из притчи, указывает начало повествования, его форма: «Был болен некто Лазарь из Вифании…» Это похоже на начало сказки, устной новеллы или притчи («Жил-был некогда…» или «В некотором царстве, некотором государстве…»), но не повествования документального характера. Во-вторых, сюжет этого повествования перекликается с Евангелием от Луки, где в 16-й главе рассказывается притча о богатом и Лазаре. И здесь, и там фигурирует одно и то же имя Лазарь, которое больше нигде в Новом Завете не встречается, и речь идет о смерти и возвращении из царства смерти, то есть о воскрешении умершего.

    Богатый человек просит Авраама послать Лазаря к нему в дом, чтобы он засвидетельствовал его братьям, «чтобы и они не пришли в это место мучения». На что Авраам отвечает: «…у них есть Моисей и пророки; пусть слушают их… если Моисея и пророков не слушают, то, если бы кто и из мертвых воскрес, не поверят» (Лк. 16:28—31). Как видим, очень похоже на то, о чем мы читаем в 11-й главе у Иоанна: умерший Лазарь; богатый просит Авраама, чтобы он послал Лазаря к братьям; Авраам говорит о воскрешении умершего, в которое не поверят те, кто не верит Моисею и пророкам.

    У исследователей, утверждающих, что текст Иоанна о воскрешении Лазаря первоначально был притчей, есть еще один аргумент. Если бы это был рассказ о реальном событии, то центр тяжести, вероятно, лежал бы на реакции Марфы и Марии и других свидетелей воскрешения. Вот умерший вышел из гробницы… Что происходило потом? Такого рода чудо люди всегда встречают со страхом, трепетом, ужасом и одновременно с великой радостью, восторгом — как, например, в рассказе об исцелении расслабленного в 5-й главе Евангелия от Луки: «И ужас объял всех; и славили Бога, и, быв исполнены страха, говорили: чудные дела видели мы ныне» (Лк. 5:26). В рассказе о воскрешении Лазаря подобной реакции нет.

    Третий аргумент в пользу того, что в основе этого рассказа лежит притча: фраза, предваряющая повествование, повторяется в конце. Десятая глава у Иоанна заканчивается так: «И пошел опять за Иордан, на то место, где прежде крестил Иоанн, и остался там…» В конце 11-й главы читаем, в сущности, то же самое: «…пошел оттуда в страну близ пустыни, в город, называемый Ефраим, и там оставался с учениками Своими». Перед нами, говорят сторонники такого толкования, разрыв текста (разумно предположить — первоначального), куда и вставлена позднее практически вся 11-я глава.

    Таковы основные теории, связанные с прочтением 11-й главы Евангелия от Иоанна. Задача заключается в том, чтобы понять, что же сказано здесь на самом деле, как выделить из этого повествования то, что напрямую касается проповеди Иисуса и Его служения. Понятно, что апокрифические Евангелия были отвергнуты святыми отцами и не вошли в Новый Завет прежде всего по той причине, что в них слишком много фольклорного, сказочного. Что отличает средневековые жития от текстов Нового Завета? Опять-таки обилие сказочного материала — всевозможных необъяснимых чудес и сверхъестественных событий. Задача каждого читателя Священного Писания заключается в том, чтобы отделить в Евангелии слово Христово и Его весть, обращенную к нам, непосредственно к каждому и каждой, от того литературного материала, который эту весть обрамляет.

    В данном случае для этого нужно прочитать 11-ю главу, абстрагируясь от всех трех перечисленных выше теорий и не выдвигая своей, четвертой. Нужно постараться прочитать этот рассказ, не пытаясь ответить на вопрос, что лежит в его основе — реальное событие или притча, не пытаясь увидеть в нем аллегорию или преувеличение. Необходимо просто прочитать эту главу и постараться понять, что этот текст адресован нам. Беда многих комментаторов Священного Писания в былые времена заключалась в том, что они пытались дать толкование текста, объяснить его. Но главное состоит не в том, чтобы попытаться оценить Евангелие с точки зрения достоверности информации, домыслить то, чего в нем нет. Главное заключается в том, чтобы увидеть, что именно в нем есть, чтобы прочитать Евангелие как послание, адресованное каждому из нас.

    Если мы именно так прочитаем 11-ю главу, то увидим, что главный герой в ней — не Лазарь, что о Лазаре здесь почти ничего не говорится — лишь в конце главы мы узнаем, что из гробницы вышел умерший. В центре повествования, в центре словесной картины, словесной иконы — Иисус.

    Говоря об 11-й главе Евангелия от Иоанна, следует выделить несколько существенных моментов. В Византии считали, что Иоанн написал свое, четвертое, Евангелие после того, как уже были написаны первые три, дополнив их тем, что синоптики (Матфей, Марк и Лука) по тем или иным причинам упустили. Вместе с тем современная библеистика (с начала XX в.) все более склоняется к тому, что, во всяком случае, часть текста Евангелия от Иоанна, рассказ о Страстях Господних, Его смерти и воскресении, значительно старше, чем тексты синоптиков. Предполагается, что Евангелие от Иоанна было создано не в течение двух-трех недель, как считалось раньше, а писалось годы, если не десятилетия, и что наиболее древние его фрагменты действительно старше текста Евангелий от Матфея, Марка и Луки. Сначала тексты, составившие потом четвертое Евангелие, имели хождение в первых общинах, затем к ним были прибавлены первые главы, составившие вторую редакцию Евангелия; позднее (на рубеже I и II в. н. э.) Евангелие от Иоанна появилось в третьей редакции, то есть в том виде, что вошел в Новый Завет и дошел до нас. Можно предположить, что рассказ о воскрешении Лазаря вошел в это Евангелие на втором или третьем этапе. Но это не делает его недостоверным, а всего лишь указывает на то время, когда он был на основе устного предания зафиксирован в письменном виде.

    Рассказ о воскрешении Лазаря предшествует повествованию о смерти Иисуса и Его воскресении из мертвых. Один рассказ просто-напросто не может не читаться на фоне другого, поэтому каждый читатель, хочет он того или нет, но естественно сопоставляет их в своем сознании. Тем более что в обоих случаях перед нами одна и та же картина, один и тот же пейзаж: гробница, устроенная в пещере, камень, которым завален вход, погребальные пелены, сударь (или сударион) — платок с головы умершего и так далее. Иными словами, в чисто зрительном плане обе сцены чрезвычайно похожи одна на другую. Но именно эта внешняя схожесть двух событий подчеркивает, насколько они различны по самой своей сути.

    Лазарь умирает и затем возвращается Иисусом к жизни. Он воскресает таким, каким он был прежде, живет еще лет десять или чуть больше, чтобы вновь умереть, как умирают все. Воскресение Лазаря — это возвращение к прежней жизни. Воскресение же Иисуса — это шаг в жизнь новую, ибо Иисус, по словам апостола Павла, «воскреснув из мертвых, не умирает: смерть уже не имеет над Ним власти» (Рим. 6:9). Смысл одного события становится ясен именно на фоне другого. Шаг к новой, вечной и не имеющей конца жизни, который делает Иисус, видится более отчетливо и ярко при сопоставлении с возвращением души в тело и человека к его прежней жизни, что имеет место в случае с Лазарем. Погребальные пелены и плат с головы Иисуса остаются в гробнице как свидетели Его воскресения. Воскрешенный из мертвых Лазарь выходит из пещеры, «обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лицо его обвязано было платом».

    Необходимо обратить внимание и на диалог между Иисусом и Его учениками в самом начале этого рассказа. «После этого сказал ученикам: пойдем опять в Иудею. Ученики сказали Ему: Равви! Давно ли Иудеи искали побить тебя камнями, и Ты опять пойдешь туда?… Тогда Фома, иначе называемый Близнец, сказал ученикам: пойдем и мы умрем с Ним» (ст. 7—8, 16). Апостол Фома пессимист, но он горячо любит своего Учителя и готов принять смерть вместе с Ним. Эти три стиха — своего рода пролог к тому рассказу о неверии Фомы, где речь пойдет о том, как Фома не поверил ученикам Иисуса, что они видели Воскресшего.

    В этом плане весьма интересна еще одна реплика Фомы в Евангелии от Иоанна. В ответ на слова Иисуса: «А куда Я иду, вы знаете, и путь знаете» — Фома восклицает: «Господи! Не знаем, куда идешь; и как можем знать путь?» (Ин. 14:5—6). Эти слова Фомы подчеркивают: он не знает, что будет с Учителем дальше, и тем не менее готов следовать за Ним — не ради какой-то цели, а потому что не может не быть со Христом, не может оставить Того, Кого полюбил и Кому полностью доверяет. И когда в 11-й главе Фома говорит: «Пойдем и мы умрем с Ним», — мы понимаем, что своим пессимистически настроенным сердцем он уже понял, что дорога эта закончится Голгофой, смертью Учителя и, возможно, учеников, но все равно готов идти за Иисусом по этой дороге.

    Слова апостола Фомы «Пойдем и мы умрем с Ним» сопоставимы с восклицанием Павла в его Послании к Филиппийцам: «…и ныне, как и всегда, возвеличится Христос в теле моем, жизнью ли то, или смертью. Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение» (Фил. 1:20— 21). Павлу все равно, жить или умереть, главное — быть с Христом, не изменять Ему. О том же говорит и Фома в 11-й главе Евангелия от Иоанна.

    Необходимо обратить внимание и на следующее. Несмотря на предостережение учеников: «…давно ли Иудеи искали побить Тебя камнями, и Ты опять идешь туда?» — Иисус зовет учеников пойти с Ним к умершему Лазарю: «…но пойдем к нему». Как призыв, как лозунг, как символ веры звучит здесь это слово — «пойдем». Иначе говоря, забудем о собственной безопасности и поспешим на помощь тому, кто в ней нуждается. Вот о чем говорит здесь Иисус. Вот что главное. Это гораздо важнее для нас, чем решение вопроса, жил ли две тысячи лет назад человек по имени Лазарь, был ли он возвращен к жизни, чтобы затем умереть, аллегория это или преувеличение…

    Теперь — о Марии и Марфе. Иисус приходит в Вифанию, и Марфа спешит Ему навстречу со словами: «Господи! если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой. Но и теперь знаю, что чего Ты попросишь у Бога, даст Тебе Бог». Иисус говорит ей, что брат воскреснет, на что Марфа отвечает: «Знаю, что воскреснет в воскресение, в последний день» (ст. 21—24). Марфа дважды произносит слово «знаю». Религия для Марфы — это сакральное знание, знание о том, что будет, что было бы, знание требований и рекомендаций и т. д. Так и мы знаем, что и как нужно сделать в церкви — поставить свечку, заказать ту или иную службу, совершить ту или иную молитву… Но Иисус говорит Марфе: «Я есмь воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет». И в ответ на эти слова Марфа — после упорного «знаю, знаю» — вдруг восклицает: «Верую!» В этот момент осуществляется удивительный прорыв от сакрального знания к живой вере. А вера — это абсолютное доверие Тому, Кого любишь. С сакрального знания Иисус ориентирует Марфу — а вместе с ней и нас — на Самого Себя, на Свою Личность. Как говорит митрополит Сурожский Антоний, «вера есть встреча со Христом». И главное для христиан — живая, реальная встреча с Иисусом, Который находится среди нас. Тогда происходит именно переориентация с сакрального знания о том, что нам следует делать, какими путями двигаться, — на Него, на Его Личность. Это очень важно понять, потому что нередко в центре нашей религиозности оказываются какие-то правила, установления, принципы, та или иная система взглядов и т. д., но не Христос. Именно об этом говорит Марфе Иисус: думай не о последнем дне, а прислушайся к тому, что говорю тебе Я. Нигде, наверное, нет столь пронзительного свидетельства, как в этом тексте, в разговоре Иисуса с Марфой.

    Если Марфа идет к Спасителю со своим «знаю», то Мария просто несет ему свое горе. В отличие от Марфы, она просто погружается в отчаянье. Вспомним, что говорится об этих двух сестрах в 10-й главе Евангелия от Луки: хлопотливая Марфа сумела прорваться сквозь свое отчаянье и поверить Христу, а созерцательная Мария, которая сидела у ног Иисусовых, слушая Его слово, сделать этого не смогла. Речь идет, скорее всего, о том, что активность, деятельность — необходимый компонент веры. Человек, который бездействует, оказывается несостоятельным и в области веры. Вот почему апостол Иаков говорит: «Вера без дел мертва». У того, кто сидит сложа руки, вера слабеет. Даже чудесная, чистая Мария в этом эпизоде бессильна в своей вере, возможно, из-за своей созерцательности. «Оrа et labora» — «молись и трудись» — эти слова святого Бенедикта как бы дополняют евангельский текст.

    И наконец последнее, на чем хотелось бы остановить внимание. Одиннадцатая глава, от начала до конца, показывает нам, что Иисус идет на смерть. В двух первых стихах говорится о Лазаре, который «был болен», и о его сестрах Марфе и Марии. «Мария же… была та, которая помазала Господа миром и отерла ноги Его волосами своими». Здесь упоминается история, которая будет рассказана ниже, в 12-й главе Евангелия от Иоанна. Но эта история есть также и у синоптиков, поэтому мы знаем ее в разных вариантах. Мария помазала ноги Иисусу, когда ее стали упрекать, Спаситель воскликнул: «Оставьте ее, она сберегла это на день погребения Моего». Таким образом, само упоминание о помазании напоминает нам о погребении Иисуса, день которого уже близок.

    Далее ученики напоминают Иисусу, что в Иудее Его собираются побить камнями (ст. 7—8). Это уже второе упоминание о предстоящей смерти. В 16-м стихе Фома восклицает: «Пойдем и мы умрем с Ним». В конце главы рассказывается, что случившееся с Лазарем обсуждается в Иерусалиме. Каиафа, бывший «на тот год первосвященником», говорит: «Вы… не подумаете, что лучше нам, чтобы один человек умер за людей…» (ст. 50). И снова здесь речь идет о смерти Иисуса.

    Мы не знаем, на каком этапе формирования записанного текста Евангелия от Иоанна рассказ о воскрешении Лазаря был включен в его текст. Скорее всего, довольно поздно. Но главное состоит в том, что из 11-й главы ясно, что Иисус идет на смерть сознательно и добровольно и этим уже побеждает смерть. Тема смерти Иисуса проходит в этой главе красной нитью: упоминание о помазании Марией, о возможном побитии камнями, восклицание Фомы, восклицание Каиафы «не подумайте, что лучше» и так далее… И на фоне всего этого — слова Иисуса: «Я есмь Воскресение и жизнь; верующий в Меня, если и умрет, оживет. И всякий, живущий и верующий в Меня, не умрет вовек» (ст. 25—26). Идя на смерть, Он выглядит победителем. Это вселяет в нас уверенность, что Христос победит и мы победим вместе с Ним.

    А в результате оказывается, что не так уже важно, что именно — исторический факт или притча — рассказано в 11-й главе. Важно здесь другое — все, что говорит и делает Иисус в тот день. Важны мотивы, побуждающие Его идти в Вифанию и помочь Лазарю, хотя Он знает, что по дороге Его могут убить.

    Становится ясно, что не отношение к конкретному евангельскому событию, в данном случае — воскрешению Лазаря: буквально его понимаем или нет — делает нас христианами, но что-то другое. И верим мы не в воскрешение Лазаря, а в то, что Христос — личный Спаситель каждого из нас, и в этом сердцевина нашей веры; все остальное — второстепенно. «Иисус пришел в мир спасти грешников, из которых я первый», — говорит апостол Павел (1 Тим. 1:15). Первый из грешников — не в том смысле, что самый большой грешник, но по той причине, что Иисус пришел спасти грешников, и прежде всего меня. Именно так нужно понимать этот текст апостола Павла. Каждого из нас Бог спасает первым, в отличие от человека, который может спасти singulos, то есть сначала одного, затем — другого, потом — третьего и т. д.

    Среди христиан первых поколений были такие, кто понимали рассказ о воскрешении Лазаря буквально, были и те, кто воспринимал его как аллегорию. И сегодня сторонники того и другого подхода должны быть терпимы друг к другу. При этом важно помнить, что не философскими аллегориями говорит с нами Христос, но через Евангелие, которое обращено к каждому из нас. Поэтому в нем не следует искать информацию к размышлению или стенографический отчет о событиях, связанных с жизнью Иисуса, в нем необходимо увидеть личное обращение Спасителя к нам, Его разговор с каждым из нас наедине.


    Глава 13.
    «НИЩИХ ВСЕГДА ИМЕЕТЕ С СОБОЮ».
    БЛАГОУХАНИЕ МИРА

    Двенадцатая глава Евангелия от Иоанна начинается с рассказа о том, как Иисус за шесть дней до Пасхи пришел в Вифанию, «где был Лазарь умерший, которого Он воскресил из мертвых». Там Иисусу приготовили вечерю, и Мария, подойдя к Нему, помазала Его ноги драгоценным миром и отёрла их своими волосами.

    Этот сюжет присутствует — с разными деталями — и у Матфея, и у Марка, и у Луки. Случаи, когда какая-то история рассказана во всех четырех Евангелиях, довольно редки. Поэтому на этот текст следует обратить особое внимание.

    О чем идет речь? Понять глубже это можно, если сопоставить все четыре рассказа: текст Иоанна, 26-ю главу Евангелия от Матфея, 14-ю главу Евангелия от Марка и 7-ю главу Евангелия от Луки. Все эти рассказы очень похожи один на другой, но различаются в деталях. Иоанн, Матфей и Марк указывают на Вифанию как на место события, Лука место не называет. У Иоанна событие происходило в доме, где живут Лазарь, Марфа и Мария, — Матфей, Марк и Лука говорят о доме Симона (при этом Матфей и Марк называют Симона прокаженным, а Лука — Симоном-фарисеем, хотя вполне возможно, что это одно лицо). Во всех четырех Евангелиях говорится, что Иисус возлежит, что действие происходит во время трапезы. У Марка и Матфея миро возливает женщина, неизвестная по имени, у Луки — грешница, у Иоанна — Мария, сестра Лазаря и Марфы. Сосуд, в котором женщина принесла миро, у Матфея, Марка и Луки назван алавастром. Иоанн о сосуде ничего не говорит, указывая лишь количество драгоценного мира — фунт, примерно 327 г. У Луки это просто «миро», у Матфея — «драгоценное миро», у Марка и Иоанна — миро «из нарда чистого, драгоценного», «нардовое чистое драгоценное». Матфей и Марк говорят, что женщина пролила миро на голову Иисуса. Иоанн и Лука свидетельствуют, что миро было пролито на ноги Иисуса и что женщина «отёрла их волосами своими».

    В рассказе Луки она целовала ноги Его, обливая их слезами, — ни у кого из других евангелистов этих штрихов нет. Здесь, у Луки, как и в других евангельских описаниях, о которых мы говорили раньше, перед нами картина, нарисованная словесно. В истории античной литературы есть термин экфраза, обозначающий словесное описание, которое должно произвести зрительное впечатление. В древности не знали техники фотографии или репродукции, т. е. способа запечатлевать и размножать изображение. Роль нынешних открыток, фотографий и т. п. выполняли словесные картины: «включив» воображение, читатель мог как бы своими глазами увидеть то, о чем идет речь. В античной литературе для этого использовался также специальный жанр — эпиграмма. Несколько стихотворных строк, описывающих то или иное произведение искусства, например скульптуру или картину, содержали полную информацию: кто изображен, где и как она стоит или находится, каково выражение лица и т. д. Эпиграмма заменяла людям современную репродукцию. В Евангелии от Луки мы сталкиваемся именно с таким приемом. Мы видим, как женщина склоняется к ногам Иисуса, как льет из сосуда миро, как плачет, как вытирает своими волосами Его ноги, на которых миро смешалось с ее слезами… А в повествовании Иоанна есть еще одна чисто зрительная деталь, какой нет в трех других Евангелиях, — ящик, в котором Иуда хранил деньги.

    Иоанн и Марк упоминают о трехстах динариях, за которые миро было куплено, а потому могло быть и продано за эту же цену. У Иоанна, Матфея и Марка сказано о том, что, продав миро, деньги можно было бы раздать нищим, — у Луки этого нет. Но во всех четырех Евангелиях мы читаем, что женщину упрекают: у Матфея — ученики, у Марка — «некоторые», у Луки — Симон-фарисей, который, правда молча, «сам в себе» упрекает не только женщину, но и Иисуса за то, что Он позволил грешнице прикасаться к Себе. У Иоанна упрек звучит из уст Иуды.

    Сопоставляя повествования разных авторов, детали, штрихи в описании какого-то эпизода или события, мы подходим к более глубокому, объемному восприятию и пониманию евангельского текста и Священного Писания в целом. Иоанн, например, рассказывает (это есть также у Матфея и Марка), как ученики ропщут, что много мира истрачено зря. Его можно было бы продать, а деньги раздать нищим, говорят они. Иисус же отвечает: «…нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда». У Марка — «…нищих всегда имеете с собою, и, когда захотите, можете им благотворить; а Меня не всегда имеете». Важно знать, что это цитата из 15-й главы Второзакония (ст. 11) и что она здесь не случайна.

    Когда фразу «нищих всегда имеете с собою» читаешь по-гречески, сразу обращаешь внимание на то, что ударение падает на слово «всегда» («пантоте»). В 15-й главе Второзакония, к которой нас отсылает эта евангельская фраза, говорится о том, что в седьмой год нужно прощать долги.

    «Если же будет у тебя нищий кто-либо из братьев твоих, в одном из жилищ твоих, на земле твоей, которую Господь, Бог твой, дает тебе, то не ожесточи сердца твоего и не сожми руки твоей перед нищим братом твоим, но открой ему руку твою и дай ему взаймы, смотря по его нужде, в чем он нуждается. Берегись, чтобы не вошла в сердце твое беззаконная мысль: «приближается седьмой год, год прощения», и чтоб оттого глаз твой не сделался немилостив к нищему брату твоему, и ты не отказал ему; ибо он возопиет на тебя к Господу, и будет на тебе (великий) грех. Дай ему (и взаймы дай ему, сколько он попросит и сколько ему нужно), и когда будешь давать ему, не должно скорбеть сердце твое; ибо за то благословит тебя Господь, Бог твой, во всех делах твоих и во всем, что будет делаться твоими руками. Ибо нищие всегда будут среди земли (твоей); потому я и повелеваю тебе: отверзай руку твою брату твоему, бедному твоему и нищему твоему на земле твоей» (Втор. 15:7—11).

    Итак, Евангелие напоминает о том, что говорит нам Бог устами пророка Моисея: помогайте нищим и не выдумывайте способов отказать. Более того, ветхозаветная фраза «чтоб… глаз твой не сделался немилостив к нищему брату твоему» процитирована в другом евангельском тексте, а именно в Нагорной проповеди, где Иисус говорит: «Если око твоё… будет чисто, то и всё тело твоё будет светло; а если оно будет худо, то и тело твоё будет темно» (Лк. 11:34). Иными словами, если глаз будет жаден, немилостив, то и все тело погрузится во тьму. Греческий оригинал этого текста указывает именно на жадность как на порок, повергающий человека во внутреннюю тьму, в состояние духовной смерти. Таким образом, приведенный выше фрагмент 15-й главы Второзакония связывает воедино евангельские тексты — рассказы Иоанна, Матфея и Марка о возлиянии мира и Нагорную проповедь.

    Иисус учит нас заботиться о нищих бескорыстно, не используя это для самооправдания или в каких-то иных неблаговидных целях. Он подразумевает наличие у нас свободной воли: «…и когда захотите, можете им благотворить».

    Захотеть или не захотеть — наш свободный выбор. В 15-й главе Второзакония Бог устами Моисея предостерегает: «Берегись, чтобы не вошла в сердце твое беззаконная мысль» — мысль о «седьмом годе, годе прощения», когда нужно простить все долги. Иными словами, «беззаконно» не помочь нуждающемуся, например не дать взаймы только потому, что долг не будет отдан, что его придется простить.

    А если мы перекинем мостик к тому же сюжету о помазании миром ног Иисуса в 7-й главе Евангелия от Луки, то увидим, что и здесь говорится о прощении долга (и опять невозможно не вспомнить 15-ю главу Второзакония). Подобно тому как негодует Иуда в Евангелии от Иоанна или неназванные ученики в Евангелиях от Марка и от Матфея — к чему такая трата мира, когда можно его продать и раздать деньги нищим! — в повествовании Луки молча, про себя негодует Симон-фарисей: был бы Иисус пророком, знал бы, что к нему прикасается грешница. Иисус же, читая его мысли, задает фарисею вопрос: «…у одного заимодавца было два должника: один должен был 500 динариев, а другой пятьдесят. Но как они не имели, чем заплатить, он простил обоим. Скажи же, который из них более возлюбит его? Симон отвечал: думаю, тот, которому более простил. Он сказал ему: правильно ты рассудил» (ст. 40—43).

    Эта притча как бы дополняет тексты трех других Евангелий. Иисус еще и еще раз напоминает нам, что задача не только в том, чтобы простить долг, но чтобы дать его. Ведь чтобы простить, сначала надо дать взаймы.

    «Ибо нищих всегда имеете с собою, а Меня — не всегда».

    Закономерно возникает вопрос, а когда Иисуса нет с нами? Ведь мы знаем Его слова: «Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28:20), «Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там и Я посреди них» (Мф. 18:20)…

    Ответ очень прост: Иисус не с нами, когда мы не хотим благотворить нищим, которых «всегда имеем с собой». Накануне Своих страданий Иисус напоминает людям: Я с вами всегда, если вы по доброй воле помогаете обездоленным.

    Читатель евангельского текста всегда в чем-то похож на реставратора, открывающего подлинный, изначальный образ древней иконы, сокрытый под многослойным письмом позднейших времен. Или на молящегося, который вглядывается в икону, в запечатленный на ней лик, игру красок. Так и с Евангелиями. Когда сравниваешь четыре разных текста, четыре «изображения», проясняется, становится более понятным заключенный в них смысл. Пятнадцатая глава Второзакония — ключ к пониманию четырех новозаветных рассказов о возлиянии мира. Мы снова и снова убеждаемся, что Евангелие нельзя понять вне контекста всего Священного Писания. Если тот или иной стих или сюжет рассматривать отдельно, вне контекста Библии, мы не увидим всей картины. Между тем как раз то, чего мы не видим, может быть очень важным, ключевым — как в истории с женщиной, возлившей миро на Иисуса, как в каждом евангельском сюжете.

    Рассказ о женщине с алавастровым сосудом — это рассказ о любви, не имеющей границ. Со стороны порыв любви часто кажется нелепым, неразумным. Но если нет этого порыва, человек оказывается лишенным духовных крыльев, сам того не замечая, превращается в механизм. Триста динариев за миро — это по тем временам очень много, год работы. А женщина потратила эту сумму не раздумывая. Без такого порыва нет веры, нет прикосновения к реальности Божия присутствия, которое нам так необходимо.

    …Вчитаемся еще раз в начало этого текста в Евангелии от Иоанна и соответствующие тексты Матфея и Марка. В каждом из этих фрагментов ключевое слово — «погребение».

    У Иоанна: «…она сберегла это на день погребения моего», — говорит Иисус во время трапезы.

    У Матфея: «Возливши миро сие на Тело Моё, она приготовила Меня к погребению».

    У Марка: «Она сделала, что могла: предварила помазать тело Моё к погребению».

    Помазание — символ погребения и смерти. Итак, погребение и одновременно — трапеза, символ жизни. Трапеза всегда чем-то напоминает Евхаристическую трапезу, символизирующую не просто жизнь, но жизнь вечную. Не случайно у Иоанна дважды — в начале и в конце рассказа — упоминается о присутствии на этой трапезе Лазаря, воскрешенного Иисусом из мертвых. Это очень важный момент. Смерть и жизнь неотделимы в подвиге Иисуса, смерть побеждается жизнью. Не случайно в трех Евангелиях — от Матфея, от Марка и от Иоанна — помазание Иисуса предшествует событиям Страстной недели. Таким образом, оно несёт большую смысловую нагрузку.

    В тексте Иоанна есть еще одна деталь, о которой не упоминают другие евангелисты. Когда Мария помазала ноги Иисуса, «дом наполнился благоуханием от мира». Вспоминается, что в 11-й главе об умершем Лазаре сказано: «уже смердит». Тут же, наоборот, мы чувствуем благоухание, разлившееся по дому… Смерть побеждена жизнью через смерть и погребение. Вот откуда исходит смысл пасхального песнопения: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ».

    И снова обратимся к 7-й главе Евангелия от Луки. Иисус продолжает разговор с Симоном-фарисеем о прощении:

    «…Видишь ли ты эту женщину? Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал; а она слезами облила Мне ноги и волосами головы своей отерла. Ты целования Мне не дал; а она, с тех пор как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги. Ты головы Мне маслом не помазал; а она миром помазала Мне ноги. А потому сказываю тебе: прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много; а кому мало прощается, тот мало любит. Ей же сказал: прощаются тебе грехи» (ст. 44—48).

    (Инверсия предпоследнего стиха в русском переводе не совсем понятна. Мы бы сказали: тому, кто мало любит, и проститься может мало.) Итак, у Луки речь идет не только о смерти и погребении Иисуса, как у Марка, Матфея и Иоанна, но и о прощении грехов. Но прощение осуществляется через Его смерть. Так все тексты опять оказываются связанными между собой в одно единое целое.

    В рассказе Иоанна (ни у кого из трех других евангелистов этого нет!) в Вифании, в доме Лазаря, Иисусу приготовили вечерю, «и Марфа служила, а Лазарь был одним из возлежавших с Ним». Марфа служила — об этом мы читали и в 10-й главе Евангелия от Луки; Мария в это время, сев у ног Иисуса, слушала Его слово. В четвертом же Евангелии Марфа служила, а Мария пролила на ноги Иисуса миро. Из предыдущей, 11-й главы Иоаннова Евангелия, рассказывающей о воскрешении Лазаря, мы знаем: хлопотливой Марфе удалось то, чего не смогла сделать созерцательная Мария, — прорваться от религии как знания о Боге к живой вере в Бога. И когда мы видим сестер вдвоём — и у Луки, и у Иоанна, — то понимаем, что служение одной дополняется служением другой. Казалось бы, два разных сюжета в двух Евангелиях, но они теснейшим образом связаны между собой.

    Когда читаешь Новый Завет, поначалу может показаться, что Марк противоречит Матфею, Иоанн — Луке, Лука — Марку, Матфею и т. д. На первый взгляд в четырех Евангелиях содержится масса противоречивой информации об одних и тех же событиях. Вроде бы путаются имена, места, даты, в разных текстах фразы иногда повторяются в разных вариантах, или какая-то фраза есть в одном Евангелии, но отсутствует в другом… Но это кажется противоречием, пока не начинаешь вчитываться в текст, погружаться в его глубину. И тогда понимаешь, что перед нами не противоречия, а фрагменты единого целого, и один фрагмент дополняет другой. Если все четыре Евангелия прочитаны вот так, «вместе», открывается общее в них, то, о чем устами евангелистов говорит нам Христос. Вот почему важно научиться сравнивать один рассказ с другим, выявляя как общие, так и исключительные черты. Такое чтение Евангелия можно сравнить с разглядыванием четырех икон с одним сюжетом — сопоставляя их одну с другой и так далее, начинаешь замечать оттенки, детали, иногда мелкие, но зачастую весьма существенные, а вместе раскрывающие полноту смысла.


    Глава 14.
    ЗЕРНО, УПАВШЕЕ В ЗЕМЛЮ

    Когда в Иерусалиме апостолы Филипп и Андрей сказали Иисусу, что эллины, пришедшие сюда на поклонение в праздник Пасхи, хотят увидеть Его (Ин. 12:20—21), то Он ответил им на это знаменитыми словами:

    «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, пав в землю, не умрёт, то останется одно; а если умрёт, то принесёт много плода» (ст. 24).

    Упоминание о греках в этом контексте весьма примечательно, ибо, если бы слова Иисуса дошли до нас как цитата из произведения неизвестного автора, вполне можно было бы предположить, что это текст античного происхождения, из числа фрагментов какого-то греческого философа — Анаксимандра, Гераклита, Демокрита и так далее, а может быть, и Сократа.

    Действительно, у приведенного евангельского стиха есть особенная черта: он сформулирован на языке греческой философской мысли. С одной стороны, слова, произнесенные здесь Иисусом — «зерно», «плод», — прекрасно знакомы нам по другим евангельским текстам. «Зерно» в Евангелии — это синоним выражения «слово Божие». «Плод» — тоже одно из ключевых слов Священного Писания и, прежде всего, Нового Завета: Христос призывает нас оценивать любое явление, любое событие по тем плодам, которые оно приносит.

    С другой стороны, в этой фразе нет ничего, что противоречило бы греческой ментальности. Представителю греко-римской культуры того времени её смысл был бы понятен. Более того, в сознании образованного слушателя эта фраза, возможно, вызвала бы ассоциации с Сократом, который добровольно выбрал смерть. Когда Сократа осудили на смерть, его ученики, среди которых было много богатых и влиятельных людей, пытались устроить ему побег из тюрьмы. Но Сократ отказался бежать, поскольку для него было важнее остаться правым, чем живым. Ученики принимали это с трудом. Однако Сократ, выбрав смерть, стал совестью человечества… Слова Иисуса, обращенные через апостолов к эллинам, напоминают нам и о его судьбе — о честности, которая порою неминуемо ведет к смерти, но приносит плод, преобразуя жизнь многих.

    Затем эта максима о пшеничном зерне будет повторена апостолом Павлом: «Безрассудный! то, что ты сеешь, не оживет, если не умрёт. И когда ты сеешь не тело будущее, а голое зерно, какое случится, пшеничное или другое какое. Но Бог дает ему тело, как хочет, и каждому семени свое тело» (1 Кор. 15:36—38).

    И здесь тоже речь идет о том же — о жизни, которая рождается через смерть.

    Очень важно также понимать, что здесь Иисус впервые говорит не с иудеями, а с местными язычниками. Здесь он, что называется, лицом к лицу сталкивается с греко-римской цивилизацией. Происходит та самая встреча, из которой затем вырастет вся святоотеческая традиция — и Василий Великий с его «Шестодневом», в котором делается блестящая попытка синтезировать греческую философскую мысль и античную науку с Библейским Откровением, и Григорий Нисский, и Григорий Богослов, и многие другие христианские мыслители IV в. и более поздних веков.

    Не случайно Данте в «Божественной комедии» помещает античных мыслителей и поэтов (Гомера, Горация, Овидия, Лукана, Платона, Сократа, Демокрита, Фалеса, Анаксагора, Сенеку, Цицерона и других), поскольку они родились до того момента, как в мир пришел Иисус, и уже поэтому не могли быть христианами, не в аду, где, казалось бы, им надлежит быть с точки зрения человека средневековья, так как они не почитали как должно Бога (non adorar debitamente a Dio), но в городе Лимбе. «Именем своим, — говорит о них Вергилий, — они гремят земле, и слава эта угодна небу, благостному к ним». Здесь они пребывают в тишине и покое in prato di fresca verdura, то есть среди луга, покрытого свежей зеленью. Рядом шумит прекрасный родник, близ которого тени великих греков и римлян, li spiriti magni, то есть «великие духи», как называет их Данте, собираются на месте «открытом, освещенном и высоком» sopra 'l verde smalto или «над зеленой эмалью», или, как прекрасно переведено у М. Лозинского, «на зеленеющей финифти трав». И сразу вспоминается, что рассказывает о загробном мире в «Энеиде» Вергилия древний поэт Мусей спустившемуся туда на поиски своего умершего отца Энею:

    По рощам тенистым

    Мы живем; у ручьев, где свежей трава луговая, —

    Наши дома.

    (VI, 674-676)

    Становится ясно, что Данте поселяет древних поэтов и философов в той самой обстановке, что казалась естественной для загробного мира самим римлянам. И это понятно, потому что для автора «Божественной комедии» они — прямые предшественники христианства и непосредственные наставники святых отцов, поскольку последние именно им подражали в плане литературной формы своих творений и у них учились как греческому, так и латыни. Мало того, у них они брали конкретный материал, а зачастую идеи и принципиально важные тезисы. Василий Великий постоянно использовал Плутарха, Амвросий Медиоланский — Цицерона, а Григорий Богослов в своих поэтических текстах подражал Гомеру и так далее.

    Но вернемся к 12-й главе Евангелия от Иоанна. Далее, в 25-м стихе, Иисус опять произносит очень важные слова: «Любящий душу свою погубит ее; а ненавидящий душу свою в мире сем сохранит ее в жизнь вечную» (Ин. 12:25).

    Мы уже читали об этом: дважды в Евангелии от Матфея (10:39 и 16:25); один раз в Евангелии от Марка (8:34) и дважды в Евангелии от Луки (9:23 и 14:27). Например, в Евангелии от Матфея Иисус говорит: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет её, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет её» (16:25). Чтобы понять эту или любую другую евангельскую фразу о душе, которую можно потерять, стремясь ее сберечь, необходимо иметь в виду, что за греческим словом «душа» здесь стоит еврейское слово «нефеш», означающее не душу в платоновском понимании, не какую-то бестелесную часть нашего «я», что остается, когда умирает тело, не ту душу, о которой Н. Гумилев пишет в стихотворении «Душа и тело» и о которой говорят античные философы. Здесь за греческим словом «душа» скрывается еврейское слово, означающее прежде всего «кровь», «жизнь». Это та жизненная сила, которая делает тело живым. Это кровь, это сердце, которое бьется.

    Итак, кто хочет сберечь свою жизнь, теряет все. Тот же, кто готов пожертвовать жизнью, кто забывает о благах мира, тот способен на прорыв, на преобразующий жизнь шаг навстречу Богу. Вот о чем в шести местах Нового Завета настойчиво повторяет Иисус. А мы уже знаем: если какой-то рассказ или притча повторяются в евангельских текстах несколько раз, это означает, что первая Церковь, та апостольская община, в которой складывался, фиксировался, записывался Новый Завет, придавала им особое значение.

    Размышляя над значением слова «душа» в этом контексте, понимаешь, что речь идет о спонтанном подвиге. Иисус призывает нас к порыву, а не к чему-то заранее продуманному, запланированному. «И поведут вас к правителям… Когда же предадут вас, не заботьтесь, как или что сказать, ибо в тот час дано будет вам, что сказать» (Мф. 10:18—19). Действительно, никогда нельзя узнать заранее, кто готов пожертвовать собой, а кто нет. Как часто те, кто считал себя храбрым, в серьезный момент пасовали, и, наоборот, люди на первый взгляд робкие и, более того, просто трусливые в решающей ситуации оказывались удивительными, дерзновенными храбрецами. Сколько примеров того, как, сохраняя ценой компромиссов и даже предательства свою жизнь, положение, благополучие, люди ломались, теряли себя. В советские времена кто-то шёл на компромиссы с КГБ, давал нужные показания, отрекался от своей деятельности — сохранял себя, свою жизнь и свободу, но это были уже другие люди — потерянные, сломленные, озлобленные, уже ни на что не способные.

    Обратим внимание на другой евангельский фрагмент на эту же тему. «И кто не берет креста своего и не следует за Мною, тот недостоин Меня. Сберегший душу свою потеряет её; а потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Мф. 10:38—39). В Евангелиях синоптиков во многих местах говорится о несении креста, и эти фрагменты всегда примыкают к словам о том, что сберегший душу свою потеряет ее, а потерявший душу ради Христа и Евангелия сохранит ее, сохранит жизнь вечную. Опыт христианских мучеников свидетельствует, что, пожертвовав жизнью, потеряв ее, они сберегли ее, сберегли свою душу, свое «я». Не испугавшись однажды, они остались честными навсегда, стали образцом для других. О них хочется вспоминать, их пример окрыляет. А те, которые в какой-то решающий момент выбрали жизнь, сберегли ее, тем самым потеряли что-то несравненно более важное, чем несколько лет благополучия, не только выпали из народной памяти, но и утратили собственное «я». Это страшно и больно.

    Для жизни в вечности сбережет себя тот, кто пойдет путём Христовым, т. е. будет нести свой крест, все, что выпадет на его долю, как это делает Иисус. В 23-м стихе 9-й главы Евангелия от Луки есть слово, которое отсутствует в славянском переводе, но есть в переводе под редакцией епископа Кассиана (Безобразова), в большинстве греческих рукописей, практически во всех переводах на другие языки.

    (Здесь в печатном тексте — неточность: ошибочно указан сходный по смыслу стих Лк 14:27 (прим. И. Тапириани)

    Это слово «ежедневно»: «И кто не берет ежедневно креста своего и не идет за Мной, тот не может быть Моим учеником». Иными словами, христианство заключается не в каком-то одном поступке, совершенном однажды и на всю жизнь, а в ежедневном труде, в ежедневном несении креста. И эта ежедневность христианства, нашей жизни во Христе представляется одной из важнейших черт той новой жизни, в которую вводит нас Иисус. А мы о ней часто забываем.

    Что касается текстологических различий между рукописями Нового Завета, разными изданиями и переводами, то это целая наука, которой занимались поколения ученых, начиная с XVI в. Но на отсутствие слова «ежедневно» в славянском и русском переводах обратил внимание не ученый-текстолог, а обычный священник, о. Александр Ельчанинов, который читал Евангелие также и на латыни. В своих «записях» о. Александр рассказывает, как, читая Евангелие на латинском языке, он обнаружил удивительное место. И цитирует этот стих со словом «ежедневно», подчеркивая, что, только прочитав его в латинском варианте, он до конца понял смысл. Это пример того, как разные люди, размышляя об одном и том же, разными путями приходят к одним и тем же выводам. Важный и утешительный пример.

    Иисус говорит о жизни, которую иногда нужно потерять, чтобы не погубить. Во Втором Послании к Тимофею апостол Павел пишет о том же: «Да и все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы» (3:12). Разумеется, далеко не всегда мы бываем готовы к подобной участи, точнее, вообще не бываем готовы. А если считаем себя к ней готовыми, то это страшно. Потому что если мы уверены, что все тяготы нам по силам, то наверняка сломаемся. А если пугаемся, впадаем в отчаяние, но потом каемся в этом, то есть надежда, что мы сможем вынести трудности. Известный мыслитель сказал, что нередко самыми смелыми оказываются именно трусливые люди.

    В этом парадоксе заключен христианский, евангельский смысл.

    И еще об одном. В 14-й главе Деяний апостол, поучая учеников, увещевает их в вере и напоминает, что «многими скорбями надлежит нам войти в Царство Божие» (ст. 22). Путь к Богу, в Царство Небесное узок и труден, но результат его всегда связан с радостью. И наоборот, разные «широкие пути» часто ведут в никуда.

    В 12-й главе Евангелия от Иоанна Иисус говорит не только эллинам, но каждому, кто хочет увидеть Его: «Кто Мне служит, Мне да последует» (ст. 26). Иными словами, кто служит Христу, тот Его и увидит. Увидеть Иисуса можно только через служение Ему. Через служение, но не через рабство. Нас часто вводит в заблуждение словосочетание «раб Божий». Нужно иметь в виду, что древнееврейское слово в Ветхом Завете, которое стоит за греческим и за славянским «раб», ничего общего не имеет со словом «рабство», с тем еврейским словом, которое обозначает, например, рабство египетское. «Вавилонское рабство» — это «галут», а «раб Божий» — это «эвед», «служитель», «работник», «соработник». Не тот, кто находится в рабстве, но тот, кто служит, трудится. Потому что рабство — мы знаем это из текстов, где употреблено слово галут, из многочисленных древних комментариев — это состояние раздавленности личности, когда человек лишен своего «я», когда его достоинство не может проявляться. Рабство делает людей именно такими, какими изображала рабов греческая литература, — запуганными, лживыми, злобными, хитрыми. А служение, свободно выбранное и во всем свободное, поднимает человека. Служение Богу — это действительно путь к тому, чтобы встретить и увидеть Иисуса на своей жизненной дороге. В «Откровенных рассказах странника» говорится, что к Богу ведут три пути: путь раба, путь наёмника и путь сыновний. Странник отвергает для себя (и для нас) первые два пути. Остается путь сыновнего служения.

    Когда Иисус говорит: «Кто Мне служит, Мне да последует»,— Он имеет в виду не рабство, которое всегда страшно и унизительно, а именно тот путь, которым идет эвед, служение — служение человека, свободно выбравшего эту дорогу. Когда атеисты говорят нам: «Что вы делаете в Церкви, неужели вы хотите быть рабами?» — мы отвечаем: «Нет, мы стали христианами, именно чтобы быть свободными». В вере мы обрели свободу от страхов, ненависти, подозрительности, свободу от разных комплексов, которые мучают и разрушают нас. Именно в Церкви из рабов мы становимся свободными людьми.

    «Кто мне служит, Мне да последует». «Следовать» — тоже одно из ключевых слов Евангелия. Оно призывает нас следовать за Иисусом. Иисус зовет идти за Ним, по Его следу. Христианство, наша вера, ее живой характер, наверное, тем и измеряются — идем ли мы за Иисусом или же хотим быть верными не Ему, а той или иной традиции, тому или иному направлению. Тупики в церковной истории как на Востоке, в частности на Руси, так и на Западе нередко были связаны именно с этим. Забывая о том, что задача христианина — идти за Иисусом, верующие шли, например, за каким-то богословом. Они становились паламитами или антипаламитами, томистами или антитомистами, лютеранами, кальвинистами или кем-то еще… В Священном Писании мы не найдем слов «лютеранин», «католик» и так далее. В Деяниях апостольских прямо сказано, что ученики Иисуса стали называться христианами. И нам должно быть бесконечно дорого это самоназвание первой общины учеников Христовых, которое сохранено для нас Словом Божиим и которое мы носим.

    Если мы не будем забывать, что важно идти именно по стопам Христовым, как мы просим об этом в молитве «Стопы моя направи по словеси Твоему и да не обладает мною всякое беззаконие», то никакие испытания, никакие катаклизмы не будут нам страшны. Прав был Владимир Соловьев, говоривший, что в христианстве по-настоящему важно одно — Сам Христос, все остальное — второстепенно. Вспомним, что в его небольшой повести об Антихристе предлагает Антихрист. Обращаясь к католикам, он говорит: вы очень любите церковную иерархию, «тот духовный авторитет, который дает христианство своим законным представителям» — и обещает «опереть свою державу на авторитет вашего духовного главы». Протестантам, которые «всего более дорожат в христианстве личною уверенностью в истине и свободным исследованием Писания», Антихрист обещает учредить для этого всемирный институт с огромным годовым бюджетом.

    Наконец, православным, поскольку им «всего дороже в христианстве его священное предание, старые символы, старые песни и молитвы, иконы и чин богослужения», он предлагает завтра же создать комиссию «для обсуждения со мною тех мер, которые должны быть приняты с целью возможного приближения современного быта, нравов и обычаев к преданию и установлениям святой православной церкви». И тогда поднимается белый как свеча старец Иоанн и восклицает: «Всего дороже нам в христианстве Сам Христос!»

    Такую замечательную притчу рассказал B. C. Соловьев на закате своей жизни. Если мы не будем забывать об этом, то будем застрахованы от очень многих бед. Мать Мария (Скобцова) повторила этот тезис в статье «Испытание свободой» (1937 год), где подчеркнула, что «главное и центральное» в жизни христианина должно заключаться в том, чтобы «не позволять затемнять Христа никаким правилам и уставам, никакому быту, никаким традициям, никакой эстетике, никакому благочестию». Следовать Иисусу и за Иисусом — вот единственно возможный путь для христианина. Тот плод, что принесло «зерно», о котором говорит Иисус, — те христиане, которых мы прославляем как святых, и христиане сегодняшние, — это плод от того зерна, что упало в землю и умерло. Это плод Иисусовой верности, которая привела Его на Крест, где Он умер за нас.

    «Поражение… Победа… Я плохо разбираюсь в этих формулах, — писал А. Сент-Экзюпери. — Есть победы, которые наполняют воодушевлением, есть и другие, которые принижают. Одни поражения несут гибель, другие — пробуждают к жизни. Жизнь проявляется не в состояниях, а в действиях. Единственная победа, которая у меня не вызывает сомнений, — это победа, заложенная в силе зерна. Зерно, брошенное в чернозем, уже одержало победу. Но должно пройти время, чтобы наступил час его торжества в созревшей пшенице». Этот удивительный текст из опубликованной впервые в 1942 году книги Сент-Экзюпери «Pilote de guerre» («Пилот на войне»! Именно так, но никоим образом не «Военный летчик», как почему-то принято переводить название этой книги на русский язык) содержит мысль о том, что упавшее в землю зерно уже победило — la voila deja victorieuse.

    На самом деле об этом говорит и Сам Иисус, когда в конце своей прощальной беседы буквально за час до того, как был взят под стражу, сказал своим ученикам: «В мире будете иметь скорбь; но мужайтесь: Я победил мир». Пасхальная победа действительно была одержана не в то утро, когда Мария Магдалина в саду, где находилась гробница, встретила Воскресшего, но за три дня до этого. «Но должно пройти время, — как говорит Сент-Экзюпери, — чтобы наступил час его (упавшего в землю зерна! — Г.Ч.) торжества в созревшей пшенице». В созревшей пшенице — в опыте и в жизни тех, кто откликнется на Его призыв.

    В этом плане бесконечно важна мысль, которой Сент-Экзюпери завершает процитированный выше текст: «Каждый отвечает за всех. Отвечает только каждый в одиночку (chacun est seul responsable). Только каждый в одиночку отвечает за всех. Я впервые постигаю одну из тайн религии, породившей духовную культуру, которую я считаю своей: «понести грехи человеческие…» И каждый принимает на себя бремя всех грехов всех людей». Сент-Экзюпери, который постоянно подчёркивал, что он не является верующим в обычном или традиционном смысле этого слова, сумел тем не менее здесь коснуться самой сердцевины того, к чему зовёт нас Иисус.

    «Носите бремена друг друга, — говорит именно об этом апостол Павел, — и таким обpазом иcпoлнитe закон Хриcтoв» (Гал. 6:2).


    Глава 15.
    ГЕФСИМАНСКАЯ МОЛИТВА.
    ОТЕЦ И СЫН

    В словах Иисуса, пришедшего в Иерусалим (Ин. 12:27— 29), ясно и определенно звучит предсказание о Его смерти: «Душа Моя теперь возмутилась; и что Мне сказать? Отче! избавь Меня от часа сего! Но на сей час Я и пришёл. Отче! прославь имя Твоё. Тогда пришёл с неба глас: и прославил, и ещё прославлю. Народ, стоявший и слышавший то, говорил: это гром. А другие говорили: Ангел говорил Ему».

    Внимательно вчитываясь в этот отрывок, понимаешь, что здесь речь идет о том же, о чём синоптики рассказывают как о молитве в Гефсиманском саду. В Евангелии от Матфея (26:38—39) Иисус взывает: «…душа Моя скорбит смертельно… Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты».

    В Евангелии от Луки (22:43) упоминается об ангеле, явившемся тогда с неба и укреплявшем Иисуса… Разные Евангелия в разных выражениях доносят до нас суть чего-то очень важного.

    Итак, стихи 27—29 в Евангелии от Иоанна по смыслу полностью соответствуют текстам синоптических Евангелий о Гефсиманской молитве. Но при этом есть очень важные моменты, отличающие рассказ Иоанна от повествований Матфея, Марка и Луки. У них речь идет о чаше, у Иоанна — о часе, для которого Иисус пришёл в мир. Смысл происходящего открывается нам во всей полноте: «чаша» — это чаша страданий, судьбы, жизненного испытания; а «час» — это тот час, когда Он должен явить Себя людям.

    «Голос с неба» сближает рассказ Иоанна с рассказами синоптиков о преображении и крещении Господнем. В трёх Евангелиях Бог говорит: «Сей есть Сын Мой возлюбленный… Его слушайте» (ср. Мф. 3:17; 17:5; Мк. 1:11; 9:7; Лк. 3:22; 9:35). У Иоанна — голос с неба, который укрепляет Иисуса словами: «И прославил, и ещё прославлю». Те, кто знаком с иудейской традицией, знают, что голос с неба, или Бат-Кол, — это момент, когда Бог сообщает людям что-то очень важное. Это форма богоявления, или эпифании.

    Если в Гефсиманском саду душа Иисуса «скорбит смертельно», то в рассказе Иоанна душа Его «возмутилась». В Синодальном переводе четвертого Евангелия далее читаем: «Отче! избавь Меня…» Если же мы обратимся к греческому тексту Евангелия, то увидим, что здесь не «избавь Меня», а «спаси Меня» («сосон мэ»). (Кстати, и в славянском переводе — «спаси Мя», и в кассиановском — «спаси Меня».) Синодальные переводчики исходили из смысла, а не из текста. Но получилось так, что была утрачена связь с ветхозаветным текстом, который явно слышится в этом месте Евангелия. Этот стих является почти прямой цитатой из 6-го псалма, и это сразу проливает свет на молитву. В 6-м псалме (ст. 3—5) читаем: «душа моя сильно потрясена» (у Иоанна: «Душа Моя теперь возмутилась»), и далее: «спаси меня ради милости Твоей» (у Иоанна: «избавь Меня от часа сего», т. е. «спаси Меня»). В Евангелии обычно от молитвы, с которой обращается к Богу Иисус, остается два-три слова, и судить о её содержании мы можем, найдя эти слова в соответствующем месте Ветхого Завета.

    Нельзя не процитировать это место из 6-го псалма полностью:

    «Помилуй меня, Господи, ибо я немощен;
    исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены;
    и душа моя сильно потрясена;
    Ты же, Господи, доколе?
    Обратись, Господи, избавь душу мою,
    спаси меня ради милости Твоей.
    Ибо в смерти нет памятования о Тебе;
    во гробе кто будет славить Тебя?
    Утомлен я воздыханиями моими;
    каждую ночь омываю ложе моё,
    слезами моими омочаю постель мою.
    Иссохло от печали око моё,
    обветшало от всех врагов моих.
    Удалитесь от меня все, делающие беззаконие;
    ибо услышал Господь голос плача моего.
    Услышал Господь моление моё;
    Господь примет молитву мою» (ст. 3—10).

    И по содержанию, и по настроению, и по другим характеристикам текст Гефсиманской молитвы соответствует тексту псалма — как у синоптиков, так и у Иоанна. Это существенно. В начале XX в. английский библеист Б.Ф. Весткотт подчёркивал, что в словах «спаси Меня от часа сего», «от этого часа» предлог «эк» означает не «от», а «из». Таким образом, нужно было бы перевести «из этого часа», иными словами, «выведи Меня из этого часа испытаний победителем».

    В синоптических Евангелиях Иисус молится о том, чтобы, если возможно, «чаша сия» была пронесена мимо. В момент, который запечатлен у Иоанна, Иисус уже знает, что чаша не будет пронесена мимо, что ее предстоит выпить до дна. Значит, эта молитва — о даровании той победы, которая и составляет суть Евангелия, — победы Иисуса над смертью.

    В Гефсиманской молитве Иисус предстает перед нами более всего как Человек. Его душа потрясена, Ему трудно, страшно. Он признается — и это становится особенно ясно, когда сопоставляешь евангельский текст с 6-м псалмом, — что мучается, плачет, страдает. На это прямо указывают в Евангелии от Луки два стиха из рассказа о Гефсиманском борении (или агонии), где говорится об Ангеле: «Явился же Ему Ангел с небес, и укреплял Его. И, находясь в борении, прилежнее молился; и был пот Его, как капли крови, падающие на землю» (22:43—44). Эти стихи очень близки к тому фрагменту Евангелия от Иоанна, который мы анализируем.

    Надо заметить, что во многих древних рукописях Нового Завета эти стихи отсутствуют: некоторые переписчики исключали их, считая арианскими. Им казалось, что в них чересчур подчеркнута человеческая природа Иисуса, а Божественная показана недостаточно. Они были исключены из текста Евангелия, хотя в древнейшем тексте присутствовали. Однако затем правда все-таки победила, и стихи стали вновь появляться практически во всех рукописях. Значит, это не вставка, а, наоборот, фрагмент, присущий древнему тексту Евангелия, который во времена борьбы с арианством исключили.

    В синоптических Евангелиях Иисус во время Гефсиманского моления произносит слова, знакомые нам по молитве «Отче наш», хотя и в несколько иной форме: «Впрочем не Моя воля, но Твоя да будет» (ср. Мф. 26:42; Мк. 14:36; Лк. 22:42). В тексте Евангелия от Иоанна, аналогичном синоптическому рассказу о Гефсиманском борении, тоже присутствует молитва, взятая из «Отче наш». Что такое «прославь имя Твое»? Это то же, что и «да святится имя Твое». Значит, к 6-му псалму можно прибавить еще и молитву «Отче наш». Вот из чего состоит Гефсиманская молитва. Стихи 6-го псалма, полные боли, страдания и муки, передают то, что греки называли «борением». И в Евангелии от Иоанна в наивысшей степени выражено, что это борение, по-гречески — агония, разрешается в славословии молитвы Господней: «Отче наш, Который на небесах…»

    Стих «прославь имя Твоё» из 12-й главы Евангелия от Иоанна («Да святится имя Твоё» в привычном для нас тексте молитвы) особым образом напоминает нам псалом 115 (113-б): «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу…» «Дай славу», «прославь» — это то же, что и «да святится». А что значит «да святится»? Наверное, это можно истолковать как «да будет явлено нам во всей святости, во всём сиянии имя Твоё».

    Имя Божие — это как бы икона, образ Божий. В древности не было икон. Словесной иконой Бога было само Его имя, то имя, которое не только не следует употреблять всуе, как учит Господь во второй заповеди, но которое вообще не принято было произносить вслух. Человек носил его в сердце, молитвенно взирал на него, а в речи или даже при переписывании текста старался заменять его словом «Господь». Имя Бога воспринимается как святыня. На эту тему много написано, и все же то благоговейное отношение к Богу, которое выливается в благоговейное отношение к Его имени, осмыслено нами недостаточно. Вторая заповедь («Не приемли имени Господа Бога твоего всуе») говорит и о благоговении перед Его именем. В чем, правда, мы не всегда отдаем себе отчет, потому что это чувство досталось нам по наследству, мы к нему слишком привыкли. Мы обычно не очень вдумываемся в смысл второй заповеди, очень важный смысл, потому что через отношение к имени Бога мы прикасаемся к самой сердцевине веры в Бога, к самой сути богопочитания.

    Бог являет нам Себя через Свое имя. В третьей главе книги Исход Моисей у купины спрашивает Бога: как имя Твое? Что я должен сказать людям, когда они спросят, кто послал меня? Бог у купины называет Себя Сущим, Тем, Кто есть и будет. Бог произносит это непроизносимое людьми имя не из каких-то эзотерических соображений. И здесь нужно провести грань между этим умолчанием и тем тайным знанием, которое присуще практически всем религиям. Эзотерическое знание есть в античных верованиях — у греков и римлян, оно было в Египте и Индии, есть и у современных эзотериков. Это — знание для посвященных, нечто, скрытое от посторонних, от недостаточно зрелых. Но в Евангелии такого эзотерического пласта нет, как нет его и в Ветхом Завете. Библейской религии, из которой выросло христианство, чужд какой бы то ни было эзотеризм. Имя Божие непроизносимо в силу совсем другой причины — огромного перед ним благоговения.

    Один из читателей моей книги «Размышления с Евангелием в руках» в письме возражает против высказанной мною мысли, что христианство начинается с коленопреклонения. Вера наша, говорит читатель, заключается не в чём-то внешнем. Но в этой книге я как раз поясняю, что под коленопреклонением имеется в виду не что-то внешнее, не физическое действие, а то благоговение, которое внешне выражается в том, что человек встаёт на колени. Таким образом он хочет выразить Богу чувство бесконечного восторга и благодарности. Поэт К. Р. в стихах

    «Растворил я окно, стало грустно невмочь,
    опустился пред ним на колени…»

    (на этот текст П.И. Чайковским был написан один из самых известных его романсов) передаёт чувство человека, опустившегося на колени перед раскрытым окном, потому что его охватил восторг, хотя и с оттенком грусти, печали. Словом «коленопреклонение» выражается именно такой восторг. Вот в чем смысл древнего и замечательного обычая не произносить имя Бога, не осквернять его устами, а благоговейно вслушиваться в звучание своего сердца. Таким благоговением проникнута молитва Иисуса, которую мы называем — по синоптическим Евангелиям — Гефсиманской и которую слышим в 12-й главе Евангелия от Иоанна.

    …Слыша голос с неба, люди говорят: «Это гром». Но из Ветхого Завета мы знаем, что гром — это один из знаков богоявления. По этому поводу можно вспомнить псалом 29 (28), в начале которого говорится: «Глас Господень над водами; Бог славы возгремел, Господь над водами многими. Глас Господа силен; глас Господа величествен. Глас Господа сокрушает кедры; Господь сокрушает кедры Ливанские…» (ст. 3—5). Глас Господень — это гром, и это особенно ясно из еврейского текста. О том же говорится в Первой Самуиловой книге: «Господь сотрет препирающихся с Ним; с небес возгремит на них» (1 Цар. 2:10). Можно привести также два фрагмента из книги Иова, где о громе говорится именно как о способе богоявления: «Вот это часть путей Его, и как мало мы слышим о Нем, а гром — могущество Его, кто может уразуметь?» (26:14); «Слушайте, слушайте голос Его и гром, исходящий из уст Его. Под всем небом раскат его, и блистание его — до краев земли. За ним гремит глас: гремит Он гласом величества Своего и не останавливает его, когда голос Его услышан. Дивно гремит Бог гласом Своим, делает дела великие, для нас непостижимые» (37:2—5). Ясно, что гром здесь воспринимается именно как голос с неба, глас Божий, или Бат-Кол.

    …«Душа моя теперь возмутилась; и что Мне сказать?» Этот вопрос можно, наверное, перевести как «у Меня нет слов, чтобы выразить». И далее: «Отче! избавь Меня от часа сего! Но на сей час Я и пришел». Этот союз «но», безусловно, взят из синоптического рассказа и здесь означает «да». Так, во французском языке наиболее сильная форма утверждения связана именно с союзом «но». Французы говорят «но да» (mais oui), т. е. «именно да». «Но на сей час Я и пришел», — говорит Иисус, и становится понятно, что Он просит Отца быть с Ним в момент испытания, ради которого все в Его жизни совершается.

    Далее, в тексте 31-го стиха, дважды звучит слово «ныне»: «Ныне суд миру сему; ныне князь мира сего изгнан будет вон». Мы помним, что слово «ныне» — одно из ключевых в Новом Завете, оно напоминает о том, что парадоксальным образом будущее уже наступило. «Ныне спасение дому сему», — говорит Иисус Закхею (Лк. 19:9). «Ныне будешь со Мною в раю», — говорит Он благоразумному разбойнику (Лк. 23:43). Будущее уже совершается ныне, парадоксально становясь настоящим.

    В 14-й главе Евангелия от Иоанна Иисус скажет: «Идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего» (ст. 30). Славянский текст довольно точно передает греческий вариант по форме, но смысл второй части этой фразы таков: князь мира против Меня ничего не может сделать, против Меня он бессилен. И наконец, в 16-й главе (ст. 11) будет сказано: «Князь мира сего осужден». Это последнее упоминание о князе мира сего живо напоминает восклицание Иисуса в Евангелии от Луки: «Он же сказал им: Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию» (10:18).

    …Итак, князь мира сего приближается, но он бессилен и будет «изгнан вон». А далее, в 32-м стихе 12-й главы, читаем фразу: «И когда Я вознесен буду от земли, всех привлеку к Себе». Это очень важный момент, ибо здесь князь мира упоминается в связи с вознесением Иисуса. Итак, Иисус выходит победителем. Но — через смерть. Смерть, разрушение, тление, чисто физическое разложение — это то главное оружие, которым располагает князь мира сего. Его главная характеристика такова: он ничего не созидает, а лишь разрушает. Смерть по сути своей разрушительна. Разложение, смерть — это биологическое разрушение ткани, формы. Смерть разрушает так, как может разрушать только князь мира сего. Но происходит нечто парадоксальное: смерть, которая несет лишь разрушение, становится созидательной силой, в отличие от любой другой смерти. Это смерть Иисуса.

    Она переворачивает все представления о смерти, она оказывается созидательной во всех смыслах. На пороге смерти Иисус мучается и страдает, но в тот момент, когда более всего обнажается Его человеческое естество, Он более всего предстает как Сын Божий, в Нем более всего раскрывается Бог.

    В конце 12-й главы Евангелия от Иоанна Иисус трижды говорит о том, что Отец послал Его. Это выражение — «пославший Меня Отец» — уже встречалось нам ранее, в 4-й, 5-й и 6-й главах, а затем встретится и в 21-й главе. Присутствует оно и в 10-й главе Евангелия от Матфея. Это тоже одно из ключевых выражений всего Евангелия. Слово «Отец» и в Гефсиманской молитве у синоптиков, и в варианте Евангелия от Иоанна занимает центральное место. Что же касается 27-го и 28-го стихов 12-й главы, то здесь оно повторено дважды.

    «Верующий в Меня не в Меня верует, но в Пославшего Меня… Отвергающий Меня и не принимающий слов Моих имеет судью себе: слово, которое Я говорил… Ибо я говорил не от Себя; но пославший Меня Отец, Он дал Мне заповедь, что сказать и что говорить» (12:44; 48—49). Здесь страдающий, мучающийся Христос предстает именно как посланный Отцом — шалия. Это слово очень часто звучало в Священном Писании и в еврейской традиции, потому что шалия — это тот посланный, в котором представлена полнота того, кто его послал. Это не просто представитель, но представитель пославшего, тот, кто во всей полноте представляет пославшего. В начале Евангелия от Иоанна это выражено словами «Единородный Сын Божий». Апостол Павел позже скажет: «В Нем обитает вся полнота Божества» (Кол. 2:9).

    Итак, Иисус, посланный Отцом, полностью представляет Отца. Именно поэтому Он говорит в 12-й главе: «Видящий Меня видит Пославшего Меня» (ст. 45). Иными словами, чтобы поверить в Пославшего Меня, нужно увидеть Меня. Обратим внимание на то, что Иисус говорит: видящий Его видит (а не слышит) Отца. Так и задача каждого, кто берет в руки Евангелие, заключается в том, чтобы увидеть Иисуса. Мы должны понимать, что, говоря очень важные вещи, Иисус не произносит самого главного, подобно тому как остается непроизнесенным имя Божие. Самое главное можно только найти и увидеть, не понять, но принять как словесную икону. В данном случае это та молитва, о которой рассказывают синоптики и Иоанн в 27—29-м стихах 12-й главы. За этими стихами — картина, икона. И увидеть ее чрезвычайно важно. Тогда наше прикосновение к Богу действительно состоится.

    Riguarda omai ne la faccia che a Cristo piu si somiglia, che la sua chiarezza sola ti puo disporre a veder Cristo, — то есть «Посмотри наконец в лицо, которое более всего похоже на лицо Христа, ибо только его чистота может тебя подготовить к тому, чтобы увидеть Христа». С этими словами в XXXII песни «Рая» к Данте обращается святой Бернард, предлагая поэту взглянуть в глаза Пречистой Девы. Речь, разумеется, идет не о чертах лица Марии, при том, что Иисус и внешне мог походить на Свою Мать, но о том, что поэт называет словом chiarezza, то есть «чистота», «ясность» или «яркость». Мария, являющая «здесь нам» (qui a noi), как ниже говорит Данте, meridiana face di caritate, то есть «полуденный лик любви», более всего близка к Своему Сыну именно тем, что в Ее личности ярче всего воплощается та любовь, уникальным носителем которой стал Ее Божественный Сын. И хотя речь идет о любви, а вернее, о Самой Любви, однако поэт употребляет глаголы riguardare и vedere, которые прямо указывают на чисто зрительное восприятие. Того, что на самом деле нельзя увидеть, — Отца Небесного.

    Два евангельских стиха «Бога не видел никто никогда» (Ин. 1:18) и «Блаженны чистые сердцем, ибо они увидят Бога» (Мф. 5:8) одинаково знамениты и известны каждому. И только в том случае, если попытаться осмыслить их один на фоне другого, можно понять, в чем именно заключается парадокс боговедения. Бог — невидим («аоратос»), Его нельзя увидеть не по той причине, что это запрещено, но только потому, что это невозможно. Однако парадокс заключается в том, что Бога нельзя ни представить, ни охватить умом, ни осмыслить — Его можно только увидеть. Тому, что это такое, в сущности, и посвящено Евангелие.

    Тот же Данте в своем трактате «Пир» цитирует по-итальянски фрагмент из 16-й главы Евангелия от Марка: «Вы ищете Спасителя, а я вам говорю, что Его нет здесь, а поэтому не бойтесь, но идите и скажите ученикам Его и Петру, что Он их предварит (precedera) в Галилее, и там Его увидите, как Он и сказал вам».

    Приведя этот текст (между прочим, это первая в истории итальянского языка и в действительности блестящая попытка передать Евангелие по-итальянски!), Данте далее обращает внимание читателя на то, что слово precedera (т. е. «предварит») употреблено в Евангелии в форме будущего времени. Это точно сооветствует латинскому praecedet (futurum I), обычному в средневековых рукописях, по которым знал Писание поэт, но древней рукописной традиции, ибо как в греческих, так и в латинских рукописях здесь используется praesens.

    Важно, однако, не то, до какой степени прав Данте, который, естественно, не был текстологом, цитируя Евангелие; важен сам ход его мысли. Ангел «говорит, — пишет далее поэт, — «Он вас предварит», а не говорит «Он будет с вами», давая этим понять, что в нашем созерцании (ne la nostra contemplazione) Бог всегда нас предваряет (precede, что буквально означает «идет впереди». — Г.Ч.), ибо мы (сами) не можем никогда здесь Его достичь». Таким образом, Данте говорит о том, что Бога невозможно достичь или коснуться (в оригинале giungere), но Он Сам дает Себя увидеть в созерцании: «Там Его увидите, как Он сказал». Словосочетание lo vedrete («Его увидите») оказывается для Данте ключевым в словах ангела, обращенных к мироносицам. Воскресший Иисус, как наиболее яркое выражение Присутствия Божия в мире, входит в нашу жизнь через то созерцание, к которому подводит нас Он Сам, предваряя или попросту идя впереди, а созерцание — это нечто такое, что «более полно духовного света, чем все иное, пребывающее в дольнем мире». Следовательно, «увидеть» применительно к Богу означает для Данте почувствовать Его свет. Свет, что светит во тьме и ни при каких обстоятельствах не поглощается ею.

    Вернемся, однако, к прощальной беседе Иисуса с Его учениками. «…Я говорил не от Себя, но пославший Меня Отец, Он дал Мне заповедь, что сказать и что говорить» (Ин. 12:49), — продолжает Иисус. «Сей есть Сын Мой возлюбленный… Его слушайте», — звучит голос с неба в момент преображения Господня (Мф. 17:5). Это чем-то напоминает рассказ о Гефсиманской молитве. «Я… вложу, — говорит Бог, — слова Мои в уста Его, и Он будет говорить им все, что Я повелю Ему» (Втор 18:18). Этот ветхозаветный текст, в сущности, повторен в конце 12-й главы.

    Чтобы лучше понять конец 12-й главы, в некоторых случаях необходимо заменять слово «Я» на «Он». Потому что мы читаем, конечно, не те слова, которые произносит Сам Иисус. Этими словами — устами евангелиста — Церковь рисует образ Христа. Если мы при чтении будем мысленно трансформировать «Я» в «Он», то текст будет восприниматься иначе. Мы увидим, что здесь не Иисус говорит Сам о Своей миссии, но Его Церковь, община Его первых учеников провозглашает свое учение о миссии Иисуса, смысл которой она осознала после того, как Он оказался на Кресте, и осознает, глядя в Его душу.

    Задача каждого христианина заключается в том, чтобы увидеть Иисуса. Когда это происходит, то совершается прикосновение к Богу, которого нам так не хватает. Тогда опыт боговедения становится нашим личным опытом постижения Бога. А именно в том и заключается вера евангельская, христианство, чтобы тот молитвенный опыт встречи с Богом, который открывает нам Иисус, стал личным опытом молитвенной встречи с Ним каждого из нас. В этом смысл евангельской вести. Если это прикосновение к Богу в нашей жизни осуществится, как в Евангелии оно осуществляется в жизни Иисуса, тогда состоится то, ради чего Иисус принял смерть. Тогда мы сможем сказать: «Тот час, ради которого Ты, Господи, пришел в этот мир, состоялся ради меня, он что-то изменил в моей жизни кардинальным образом». Если этот Его час становится часом для нас, значит, самое важное в нашей жизни произошло. Но пока этого не происходит, надо трудиться. Тогда впереди нас ждут открытия, и в конце концов это главное событие состоится.


    Глава 15.
    «А БЫЛА НОЧЬ»
    ОБРАЗ ИУДЫ

    Умыв ноги ученикам во время последней трапезы, перед тем, как начать Свою прощальную беседу, Иисус неожиданно заговаривает о том, что «один из вас» Его предаст. «Тогда ученики начали озираться друг на друга, недоумевая, о ком Он говорит» (Ин. 13:22), а Петр подаёт знак любимому ученику, «чтобы тот спросил, кто это, о ком Он говорит». Иисус не указал на будущего, а по сути, уже состоявшегося предателя, но, «обмакнув кусок, подал Иуде» (Ин. 13:26). «Псомион» (уменьшительное от «псомос») или buccella (опять-таки деминутив!) в латинском переводе у блаженного Иеронима — это даже не кусок, но именно кусочек пресного хлеба, скорее всего почти незаметно или просто незаметно для остальных отломленный Иисусом от того куска, который Он держал в руке, потому что ел Сам.

    Зачем подает его Иисус Иуде? Не для того ли, чтобы указать ему на то, что Он знает о его намерении и готов не только простить, но и забыть все, если тот остановится. Иуда, «приняв кусок, тотчас вышел; а была ночь» (Ин. 13:30). Вероятно, он понял, что имел в виду его Учитель, и именно поэтому «тотчас» («эутюс») вышел, надо полагать, ощущая, что, задержавшись на два-три мгновенья, уже не сможет привести в исполнение свой план, ибо Иисус уже почти остановил его, подав ему этот одному ему понятный и полный особенной, если так можно выразиться, ненавязчивой нежности знак любви.

    Первая часть «Божественной комедии» Данте — «Ад» — заканчивается тем, что поэт спускается к замерзшим водам озера Коцит, где «мучительной державы властелин», или rex inferni, или «царь ада», как по-латыни называет его поэт, терзает зубами трех самых страшных грешников:

    Тот, наверху, страдающий всех хуже, —
    Промолвил вождь, — Иуда Искарьот;
    Внутрь головой и пятками наруже.
    А эти — видишь — головой вперед:
    Вот Брут, свисающий из черной пасти;
    Он корчится и губ не разомкнет!
    Напротив — Кассий, телом коренастей…

    Данте считает, что Иуда должен мучиться в аду вместе с Брутом и Кассием, самыми большими (с точки зрения автора «Божественной комедии») грешниками в истории человечества. Два других — Брут и Кассий, убийцы Юлия Цезаря, который и сам был достаточно жестоким и безнравственным человеком. Такое соседство нам кажется неожиданным, хотя для Данте именно оно имеет огромное значение: в его сознании миссия Иисуса не только дело личного спасения каждого из нас, но и всемирный процесс. Для Данте ясно, что не случайно Иисус рождается в то самое время, когда сначала Цезарь, а потом его преемник Октавиан, получивший прозвище Август, объединяют под своей властью самые разные земли, создают всемирное государство и устанавливают на его территории мир — pax Romana. Христос объединяет человечество воедино в духовном плане, Юлий Цезарь — в плане политическом. Именно поэтому убийцы Цезаря в аду оказываются рядом с Иудой.

    Кассий и Брут, решительные и смелые заговорщики, справедливо видевшие в Цезаре диктатора, попирающего республиканские идеалы, с которыми была связана вся история Рима, убивают его, как злодея. Однако, с точки зрения Данте, они совершили самое предательское убийство в истории. Тем более что Брут был лично близок к Цезарю, а возможно, был и его сыном. Не случайно же умирающий Цезарь спрашивает Брута, увидев его среди заговорщиков: «Кай сю, о текнон?» — «И ты, о дитя?» Иуда предстает в Дантовом «Аде» таким же активным злодеем, как и они, чуть ли не единственным человеком, виновным в смерти Иисуса. Но так ли это на самом деле?

    Об Иуде написано очень много, однако задача всякого, кто читает Евангелие, заключается не в том, чтобы построить ту или иную теорию, но в том, чтобы понять, какое занимает место Иуда в Новом Завете и какую играет он роль в евангельской истории. Если внимательно читать Евангелие, можно заметить: Иуда всегда во тьме, а вокруг Спасителя всегда свет. Иуда уходит в ночь, чтобы предать Иисуса. Когда Иуда приходит в Гефсиманский сад с теми, кто должен арестовать Иисуса, Тот восклицает, что наступает власть тьмы (Лк. 22:53). Именно таков зрительный и цветовой ряд у текстов об Иуде.

    В богословском же аспекте Иуду очень часто представляют как instrumentum providentiae, — орудие в руках Провидения. Ведь кто-то должен был предать Иисуса, прежде чем Его схватили, и таким человеком становится Иуда. Он словно орудие в деле Спасения — предает Иисуса, и Тот оказывается на Кресте. Один из богословов обосновывает это тем, что и предательство Иуды, и отдание Богом Сына Своего на смерть выражено в Евангелии с помощью одного и того же греческого слова. Поэтому-де в Иуде надо видеть не предателя, а «отдателя», своего рода инструмент, с помощью которого Отец отдает Сына Своего Единородного, чтобы мир не погиб, а был спасен.

    Однако такое понимание роли Иуды идет вразрез со всем, что можно назвать христианским персонализмом, с евангельским видением каждого человека, его уникальности в свете Божией любви к нему. Бог не может использовать человека как инструмент — такое видение по сути своей не евангельское. Иуда не орудие, а живой человек, который почему-то предает Иисуса. Нам же нужно просто понять мотивы этого его шага. Нужно подумать, основываясь на евангельском тексте, что за причина была у Иуды предать Христа? Возможно, Иуда разочаровался в своем Учителе. Ждал от Иисуса чего-то другого. Некоторые исследователи считают, что само прозвание его — Искариот — происходит от арамейского слова шикарайья, которое, в свою очередь, восходит к латинскому sicarius — «кинжальщик». Отсюда можно предположить, что Иуда, как и Симон Канонит, был зилотом, сторонником вооруженной борьбы с римлянами, лишившими иудеев независимости.

    Известно, что некоторые зилоты, или кинжальщики, присоединились к Иисусу, видя в Нем Мессию, например Симон Зилот. Присоединился к Иисусу и Иуда, надеясь, что этот Мессия сделает именно то, чего он, Иуда, ждет от него: освободит страну от римлян, восстановит могучее царство в Иудее и станет тем царем, которого они, патриоты иудейской земли, так ждут.

    Но Иисус идет по другому пути, отсюда — разочарование. Иуда, прежде обожавший своего Учителя, отворачивается от Него и либо начинает его ненавидеть (в подобных ситуациях это часто бывает) и предает Его как не оправдавшего надежд, либо (есть сторонники и такой точки зрения!), не до конца разочаровавшись в Учителе, пытается подтолкнуть Его к решительным действиям, сыграть роль катализатора, активизировать события, сделать будущее настоящим… Этой точки зрения придерживаются многие комментаторы Нового Завета. А некоторые (в особенности писатели) считают, что не столько Иисус, сколько Иуда — главная трагическая фигура евангельской истории. Ведь, по их мнению, это Иуда толкает Иисуса на страдания, поднимает Его на Крест и тем самым обрекает себя на вечную ненависть всего человечества. Эта точка зрения мало чем отличается от первой, сторонники которой называют Иуду instrumentum providentiae. Правда, здесь Иуда выступает не как орудие в руках Бога, а как самостоятельно действующий религиозный вождь, но все равно становится той пружиной, что возносит Иисуса на Крест. И, в конце концов, не все ли равно — Бог его сделал такой пружиной или нет…

    Однако что-то не устраивает нас ни в одном из такого рода взглядов на Иуду. И здесь встает самый существенный вопрос: а был ли Иуда предателем Иисуса? Может быть, это наше воображение нарисовало портрет Иуды как предателя, потому что нам всегда нужен враг? И если вокруг Иисуса есть преданные Ему ученики, то должен быть и предатель? Евангелие говорит об Иуде очень мало и без всякой ненависти. Это — главное.

    Иисус идет на смерть добровольно. Об этом говорится в Евангелии, это закреплено в церковной традиции, в церковных песнопениях. Сам Иисус говорит: «Потому любит Меня Отец, что Я отдаю жизнь Мою, чтобы опять принять её» (Ин. 10:17). И если бы не было предателя, Он все равно пошел бы на смерть и все равно бы умер. Так кто же такой Иуда — пружина, несчастнейший человек, которого Бог использует, чтобы механизм евангельской драмы пришел в действие?

    Правомерно возникает вопрос, а нужен ли был вообще предатель, чтобы схватить Иисуса? Ведь Иисус не был незаметной фигурой, и очень много людей знало, где Он бывает и проповедует. Он Сам говорит об этом: «Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять Меня; каждый день с вами сидел Я, уча в храме, и вы не брали Меня» (Мф. 26:55)

    Из других мест Евангелия мы видим, что Иисус ежедневно появлялся в одних и тех же местах, так что схватить Его днем, вечером или ночью не составляло никакого труда.

    Итак, Иуда не был нужен для того, чтобы Иисус был схвачен. Он лишь выглядит пружиной, которую приводит в действие механизм Провидения. Он только выглядит человеком, который подталкивает своего Учителя к действию. На самом деле это не так. В отличие от предателя, который открывает ворота города, чтобы в него вошли вражеские войска, Иуда ворот не открывал. Он вообще предал не Учителя. Он предал свое ученичество, свою верность Учителю. Он отшатнулся от Него, присоединился к Его противникам и еще получил за это деньги. Но если быть точным, при этом Иисуса он в буквальном смысле этого слова не предает. Иисус был бы схвачен и без него. Более того, когда воины приходят за Иисусом в Гефсиманский сад, Иуда первым выходит из темноты и, подойдя к Учителю, восклицает: «Радуйся, Равви!» — чтобы все увидели, что это он, Иуда, сделал, привел отряд. Это восклицание прекрасно объясняет мотивы его поведения. Иуда больше всего хотел показать тем, кому он продался, что он сыграл в происходящем какую-то роль, хотя на самом деле это не так.

    Наверное, именно то, что он предал свое ученичество, свою верность Учителю, свое «я», и оказалось для него невыносимым. Именно поэтому он пытается отдать деньги, полученные от старцев и книжников, пытается что-то изменить, но изменить уже ничего нельзя. Именно поэтому, бросив злополучные деньги, он ушел куда-то в темноту и там покончил с собой.

    Мы должны понять, что Иуда — не какое-то воплощённое зло, слепое орудие в руках Бога или, наоборот, в руках сатаны. Иуда не режиссер евангельской драмы, как считают авторы известной рок-оперы «Иисус — Суперзвезда». Нет, Иуда — всего лишь маленький человек, который вписывается в ситуацию и извлекает из неё выгоду, пусть и небольшую. Вот в чём подлинный трагизм этой фигуры. И совсем не заслуживает он того, чтобы быть терзаемым в пасти Люцифера, как это изображено у Данте. Он заслуживает только сочувствия — именно в силу своей малости, ничтожности, раздавленности, в силу того, что он осознал, что содеянное им ужасно.

    Сопоставляя евангельские тексты, мы видим, что в отношении к Иуде все четыре Евангелия едины. Он — один из двенадцати, он близок к Учителю, он участвует вместе с Ним в трапезе, в том числе и в последней. Это тот, о ком в Евангелии от Луки Иисус говорит: «И вот, рука предающего Меня со мною за столом» (Лк. 22:21), а в Евангелии от Матфея отвечает: «Опустивший со Мною руку в блюдо (или в солило, как в славянском переводе, в блюдо с настоем соленых трав. — Г.Ч.), этот предаст Меня» (Мф. 26:23). Но ведь все двенадцать опускали руки в солило! В Евангелии от Иоанна на вопрос Петра, кто предаст Его, Иисус отвечает: «Тот, кому Я, обмакнув кусок хлеба, подам» (Ин. 13:26). Но ведь Он каждому из них подал кусок! Значит, предаст один из ближайших, один из друзей. И не случайно эта мысль, как свидетельствуют евангелисты Матфей и Марк, приходит каждому из апостолов, и они спрашивают: «Не я ли?» (у Луки и Иоанна ученики спрашивают не Иисуса, а друг друга: кто?). Но при этом каждый имеет в виду себя, потому что Христос четко говорит: один из тех, кто опустил в солило руку; тот, кому Я подам кусок. А опустили все, и подает каждому… Ученики сначала не могут понять, кто предаст Учителя. И это не случайно. Евангелист Иоанн тоже не говорит прямо, но только показывает нам, как на картине, что это Иуда. Мы, как зрители, видим это, а они, участники трапезы, этого пока не видят, поскольку все находятся в равном положении. Они поймут это потом, но в данный момент совершенно дезориентированы.

    Итак, первая характеристика Иуды — он один из учеников, один из тех, кто близок к Иисусу. Вторая связана с деньгами: он носит с собой ящик, куда собираются деньги, и очень расстраивается, когда женщина приступает к Иисусу с драгоценным миром и возливает это миро на Его ноги или на голову, потому что считает, что миро можно было бы продать за большие деньги, за 300 динариев. Значит, мысли его — о деньгах, и в конце концов он предаёт своего Учителя за меньшие деньги. Он получает тридцать сребреников — примерно трехмесячное содержание. Прав византийский гимнограф, который говорит, что сребролюбие погубило Иуду. Вспомним тропарь Великого четверга: «Егда славные ученицы на умовении вечери просвещахуся, тогда Иуда злочестивый сребролюбием недуговав…» Не что-то другое, но только болезнь сребролюбия приводит Иуду к роковому шагу.

    Как маленький человек, Иуда сначала действует, подобно Петру, в целях самосохранения. Но Петр отрекается от Иисуса во дворе архиерея из страха, а Иуда пытается извлечь из этого выгоду. Иисус пытается остановить его, когда говорит: «Что делаешь, делай скорее» (Ин. 13:27) или: «Друг, для чего ты пришёл?» (Мф. 26:50), — т. е. делай то, зачем ты пришел, вероятно, так надо прочитать эти слова. Иисус пытается остановить Иуду, не лишая его внутренней свободы. Он делает это с помощью вопроса, а не прямого запрета. Иисус задает вопрос, но Иуда на него не отвечает.

    Нам нужно переосмыслить место Иуды в евангельской истории, взглянув на него не как на предателя Учителя, а как на предателя своего ученичества. Очень важно увидеть Иуду сегодня именно таким. Потому что князь мира сего — всегда разрушитель, но не какой-то трагический демон из романтической поэзии. Иуда-антигерой — это ложный образ, в Евангелии такого нет. В Евангелии есть маленький человек, который, что называется, вписывается в ситуацию, и это его разрушает, давит и доводит до самоубийства. В этом смысле образ Иуды — предостережение для каждого из нас. В евангельской истории его имя и то, что он сделал, сохранено не для того, чтобы вызвать нашу ненависть. Не для того, чтобы, клокоча гневом, мы думали: вот если бы я был там, я сумел бы его обезвредить, и возмущались бы, что никто из апостолов не остановил его. Тем более что в какой-то момент апостолы начинают понимать, кто будет предателем, но они также понимают, что останавливать его бессмысленно, потому что за Иисусом придут и без него.

    Иуда — это не тот человек, которого христиане должны ненавидеть в течение двух тысяч и более лет, а человек, жизнь которого — предупреждение для каждого из нас. Ведь и мы можем оказаться в его положении, и мы можем так же предать свое ученичество, как он предал свое. Человек, предупреждающий нас об опасности, — вот кто такой этот маленький человечек из Галилеи, один из двенадцати учеников Иисуса. Имя Иуды стало нарицательным, но, увы, в поверхностном понимании: для многих он почти как страшный злодей из готического романа или средневековой повести. Нет, это всего лишь раздавленный человек, каких много. Иуда гораздо современнее, чем можно подумать. Всмотревшись в этот образ, мы должны понять, что Иуда — человек вовсе не из далекого прошлого. В той или иной форме он живет в каждом из нас, и каждому необходимо преодолеть его в себе.


    Глава 17.
    УМОВЕНИЕ НОГ

    Рассказом об умовении ног, которое совершает Иисус Своим ученикам, начинается 13-я глава Евангелия от Иоанна

    «Перед праздником Пасхи Иисус, зная, что пришёл час Его перейти от мира сего к Отцу, явил делом, что, возлюбив Своих сущих в мире, до конца возлюбил их. И во время вечери… Иисус, зная, что Отец всё отдал в руки Его, и что Он от Бога исшел и к Богу отходит, встал с вечери, снял с Себя верхнюю одежду и, взяв полотенце, препоясался» (Ин. 13:1—4).

    Обратим внимание на слова «перед праздником Пасхи», «и во время вечери», «встал с вечери». Здесь четко обозначено, что умовение ног совершается во время той самой вечери перед праздником Пасхи, которая описана в синоптических Евангелиях — у Матфея, Марка и Луки — и которую мы называем Тайной. При этом важно иметь в виду, что у Иоанна рассказа о Тайной Вечере нет.

    Именно то место, которое в синоптических Евангелиях занимает повествование о Тайной Вечере, у Иоанна занимает рассказ об умовении ног. И церковный чин также подсказывает нам, что это событие — умовение ног — церковное предание связывает именно с Тайной Вечере: в составном евангельском чтении Великого четверга, включающем отрывки из всех четырех Евангелий, из Евангелия от Иоанна взято именно начало 13-й главы — рассказ об умовении ног.

    Очень важно также обратить внимание на жесты Спасителя, зафиксированные как в рассказе синоптиков о Тайной Вечере, так и в повествовании Иоанна об умовении ног. Там Он берет хлеб, благословляет, преломляет и даёт ученикам — четыре евхаристических жеста. Здесь Он встаёт с вечери, снимает верхнюю одежду, опоясыватся, берет умывальницу и начинает умывать ноги ученикам наклоняясь к ногам каждого из них, затем надевает одежду и продолжает беседу. В обоих текстах можно обнаружить одно и то же — соединение слов и жестов Иисуса. Широко известна икона, на которой изображена Тайная Вечеря. Как правило, она помещается в храме над Царскими вратами. Гораздо менее распространена, точнее, редка икона «Умовение ног». Однако в некоторых храмах Эллады и Малой Азии эта икона заменяет икону «Тайная Вечеря». Поэтому в Великий четверг в одних православных храмах на аналое можно видеть икону «Тайная Вечеря», а в других — «Умовение ног».

    При этом необходимо принять во внимание, что слуга, как, например, в книге Бытия, где говорится о том, как Аврааму явился Господь у дубравы Мамре, омывает ноги гостю не во время (как делает это Иисус), но перед трапезой. Да, Иисус повторяет традиционный жест гостеприимства, показывая ученикам, что это именно Его трапеза, но повторяет Он этот жест намеренно поздно в тот момент, когда он, казалось бы, уже неуместен, что заставляет обратить на него особое внимание. И еще одна деталь: само выражение «дейпну гиномену», то есть «во время трапезы», в высшей степени точно как по смыслу, так и по грамматической конструкции (genetivus absolutus) совпадает с «когда они ели», или «эстионтон аутон» (Мф. 26:26 и Мк.14:22), в рассказе о Тайной Вечере и таинстве Евхаристии. Становится до предела ясно, что это не просто знак Его смиренного гостеприимства, но нечто неизмеримо более важное и содержательное. На это указывает и употребленное в форме множественного числа в выражении, по-русски неточно переданном Как «снял с Себя верхнюю одежду», слово «та иматиа», и «одежды» (в латинском переводе здесь употреблено существительное vestimenta, в славянском — «ризы», и в том, и в другом случае в полном соответствии с греческим оригиналом). В pluralis слово «гиматий» употребляется в Священном Писании только в одном контексте — когда речь идет об одеждах первосвященника (Мф. 26:65). Разумеется, на Иисусе был надет лишь один плащ, или гиматий, но Он снимает его словно священнодействующий первосвященник. Мы присутствуем при событии особой значимости. Об этом говорит и то, что, рассказывая об умовении ног, Евангелие переходит с прошедшего времени на настоящее: «встаёт», «снимает одежды», «берет воду» и так далее. От этого читатель ощущает, что не только евангелист, но и он сам участвует в этом событии. К сожалению, в Синодальном переводе и это передано не вполне точно.

    Иисус, «зная (по-гречески «эйдос»), что… Он от Бога исшел и к Богу отходит» (Ин. 13:1), — говорится в начале этого текста. Итак, перед праздником Пасхи Иисус уже знает, что «пришел час Его» — час выбора, принятия решения, час, когда Он должен совершить самое главное, что в оригинале выражено греческим глаголом «перейти» («метабайнэйн»). Но ведь Пасха — это и есть переход, переход от рабства к свободе. В арамейском прототипе этого греческого текста дважды повторяется слово, обозначающее переход. Праздник Пасхи иудейской, праздник перехода от рабства к свободе, становится днем перехода Иисуса к Отцу. Иисус шествует на Крест и затем переходит «от смерти в жизнь», как говорит Иоанн Богослов.

    «…Пришёл час Его перейти от мира сего к Отцу… возлюбив Своих сущих в мире, до конца возлюбил их».

    Это место не только по содержанию, но и по употребляемой здесь лексике очень напоминает третью главу Евангелия от Иоанна. Там Иисус говорит Никодиму: «Так возлюбил Бог мир, что отдал Сына Своего Единородного, дабы всякий верующий в Него не погиб, но имел жизнь вечную» (ст. 16). Можно сказать, что в 13-й главе явный повтор: в 3-й главе — Бог возлюбил мир, в 13-й — Иисус возлюбил сущих в мире. С момента, когда наступает час Его перехода к Отцу, существительное «любовь» и особенно глагол «любит» становятся ключевыми в рассказах о прощальной беседе Иисуса с учениками и страстях Христовых в Евангелии от Иоанна. Примечательно, что в четвертом Евангелии гораздо больше глаголов, чем существительных, это отличает язык Иоанна от языка любого другого евангелиста и вообще языка любого другого писателя. Любовь — это не что-то застывшее, она являет себя в динамике, и эту динамику может передать только глагол. И дальше, когда речь будет идти о любви, Иоанн постоянно будет употреблять не существительное «любовь», но именно глагол «любить».

    «До конца возлюбил их…» Слово «конец» играет очень большую роль в Евангелии. Оно употреблено здесь не в значении «прекращение чего-либо», а в смысле «доведение до конца, завершение». «До конца» — это значит «до полноты»: конец наступает тогда, когда сосуд наполняется чем-либо до краев. Иисус возлюбил до максимума, до такой степени, что больше уже невозможно. И затем, во время описанной синоптиками вечери, той самой, когда, по Иоанну, «диавол уже вложил в сердце Иуде Симонову Искариоту предать Его, Иисус, зная, что Отец все отдал в руки Его… встал с вечери, снял с себя верхнюю одежду и… препоясался».

    Момент, когда Иуда уже испытывает желание предать Учителя, передан и в Евангелии от Луки, и в Евангелии от Марка. Иуда принимает решение не в конце вечери, когда уходит, а до начала её, до того момента, когда ученики приступают к ее подготовке. У синоптиков мы читаем, что он идет к старцам договариваться, Иоанн же просто говорит, что диавол уже вложил в сердце Иуды решение предать Иисуса. И опять ситуация, описанная в Евангелии от Иоанна, четко соответствует сказанному синоптиками. И синоптики и Иоанн рассказывают об одном и том же. Если бы на месте рассказа об умовении ног в Иоанновом Евангелии стоял рассказ о Тайной Вечере, то было бы совершенно ясно, что Иоанн в точности повторяет других евангелистов. Но совпадает все, кроме одного — рассказа об умовении ног. Впрочем, в более широком смысле и тут можно говорить о повторе: в литургической практике Тайная Вечеря повторяется в виде таинства Евхаристии, умовение ног — в виде ритуала, когда в Великий четверг епископ совершает чин омовения ног двенадцати священникам, участвующим в нем.

    …Иисус встает, снимает верхнюю одежду, препоясывается, вливает воду в умывальницу, берет ее в руки и начинает омывать ноги ученикам. Что-то подобное мы можем найти в Евангелии от Луки. Там в 22-й главе есть несколько стихов, которые, вероятно, говорят о том же, о чем мы читаем в 13-й главе у Иоанна.

    «Был же и спор между ними, кто из них должен почитаться большим. Он же сказал им: цари господствуют над народами, и владеющие ими благодетелями называются. А вы не так: но, кто из вас больше, будь как меньший, и начальствующий — как служащий. Ибо кто больше: возлежащий или служащий? не возлежащий ли? А Я посреди вас, как служащий» (Лк. 22:24—27).

    Эта последняя фраза, связанная с событиями Тайной Вечери, заставляет задуматься: а не остаток ли это рассказа об умовении ног, который, если это так, все-таки присутствует и в синоптической традиции? «А Я посреди вас, как служащий». Причем если мы вчитаемся в эту фразу, то откроем в ней нечто очень важное. «Я посреди вас», — говорит Иисусу Иоанна. «Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них», — говорит Он в Евангелии от Матфея (18:20). Английское I am, итальянское Io sono или французское Je suis, наконец, церковнославянское «Аз есмь» — выражение, проходящее красной нитью через все Евангелие от Иоанна, оно чисто иоанновское. Но оно присутствует и в приведенной фразе из Евангелия от Луки. Представляется, что этот стих чрезвычайно тесно связан с иоанновской традицией: с рассказом об умовении ног.

    У Луки есть еще один текст, о котором нельзя не вспомнить в связи с разбираемым местом из четвертого Евангелия: «…и вы будьте подобны людям, ожидающим возвращения господина своего с брака, дабы, когда придёт и постучит, тотчас отворить ему. Блаженны рабы те, которых господин, придя, найдет бодрствующими; истинно говорю вам, он препояшется, и посадит их, и, подходя, станет служить им» (Лк. 12:36—37).

    Это заставляет нас вспомнить притчу о десяти девах и женихе, который грядёт в полунощи, и вообще о той брачной вечере, к теме которой Иисус постоянно возвращает Своих слушателей, особенно во второй половине каждого Евангелия. Но здесь, у Луки, господин, придя ночью, «посадит» своих рабов и станет «служить им», переходя от одного к другому, — совсем как на той греческой иконе, где изображается умовение ног. Два довольно прозрачных намека…

    Каков же смысл этого события? В 21-й главе книги Исхода говорится о рабах. Существует мидраш — талмудическое толкование этой главы, — где говорится, что хозяин не может заставлять раба мыть ему ноги. У раба есть какие-то права, и среди них — право не мыть ноги своему господину. Раб должен работать на хозяина, выполнять его приказы, требования, но мыть хозяину ноги — позорно даже для раба, и поэтому закон защищает его от этого. А Иисус делает то, что не должно делать даже рабу. Он становится в положение человека даже меньшего, чем раб по отношению к хозяину. Очень важно понять и почувствовать это.

    В средние века в западной иконографии евангелиста Иоанна Богослова всегда изображали с чашей в руках, напрямую связывая его Евангелие с таинством Евхаристии. Хотя как раз у Иоанна и не говорится о Тайной Вечере. Несмотря на это, Евангелие от Иоанна, несомненно, имеет евхаристический характер. Вспомним 6-ю главу, где говорится о хлебе жизни и о плоти Сына Человеческого как и Крови, Которые должно есть и пить, чтобы войти в жизнь вечную. И вот теперь, в 13-й главе, мы читаем об умовении ног — рассказ, объясняющий суть таинства Евхаристии.

    Если у синоптиков это таинство описано словно бы «снаружи» — как оно совершается, — то Иоанн в рассказе об умовении ног показывает его «изнутри», разъясняет глубинный смысл: это — таинство служения Иисуса Своим ученикам. В таинстве Евхаристии Иисус оказывается среди нас как служащий. Он выступает в роли раба, Который, опоясавшись полотенцем, служит нам, приносит Себя нам в жертву как слуга.

    Очень важно понять, что таинство Евхаристии — это таинство служения. Парадокс христианства заключается в том, что не мы служим Христу, что было бы проще и понятнее, — как во всех религиях человек служит Богу. Нет, Христос приходит, чтобы послужить нам, и в лице Иисуса Бог являет Своё служение людям. И в таинстве Евхаристии, как и в умовении ног, есть служение Иисуса людям, а не наоборот.

    Во время Тайной Вечери Иисус говорит: «Сие творите в Мое воспоминание» (Лк. 22:19). Слова эти сохранены в Евангелии от Луки и в Первом Послании апостола Павла к Коринфянам (1 Кор. 11:24). В Евангелии от Иоанна Иисус произносит очень похожие слова, только они звучат еще более определенно:

    «Вы называете Меня Учителем и Господом, и правильно говорите, ибо Я точно то. Итак, если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу. Ибо Я дал вам пример, чтобы и вы делали то же, что Я сделал вам» (Ин. 13:13—15).

    Итак, умовение ног — пример, который дает Иисус Своим ученикам. Как Я служу вам, так и вы служите друг другу; как Я возлюбил вас, так и вы любите друг друга; как Я стал для вас ниже раба, так и вы отказывайтесь от себя ради других. Прочерченная здесь магистральная смысловая линия, проходя из главы в главу Евангелия от Иоанна, ведет нас к постижению сути таинства Евхаристии. Речь не том, что человек допускается до участия в ней, а совсем о другом: таинство Евхаристии необходимо именно тому, кому труднее всего, кто пал ниже всех. Лекарство требуется больному, а не здоровому — «Не здоровые имеют нужду во враче, но больные» (Мф. 9:12). И Христос приходит, чтобы исцелить больного.

    Страшно, когда кому-то отказывают в причащении Святых Тайн на основании того, что он недостаточно готов. Не говорят же человеку: сначала вылечись, тогда и получишь лекарство; ты должен выздороветь, окрепнуть, тогда и будешь достоин этого лекарства. Положение, когда одни допускаются до той или иной мистерии, а другие нет, характерно для многих религий: участие в мистериях всегда требует предварительного очищения, каких-то подготовительных процедур и т. д. В христианстве же все обстоит иначе. О. Александр Шмеман говорил, что христианство — это не религия, а антирелигия, потому что здесь Бог в лице Иисуса приходит в мир, чтобы послужить человеку. Не Божество заставляет людей служить Себе, как было у римлян, египтян, греков и т. д., но Бог приходит послужить людям.

    Это настолько парадоксально, что с трудом укладывается в нашем сознании. Зачастую нам бывает как-то проще превратить христианство в религию, проще сделать, как у язычников, — разделить людей на допущенных и не-допущенных, достойных и недостойных, одних противопоставить другим. Но тогда оказывается, что действуют все механизмы, известные в истории религии, кроме одного, описанного в Евангелии, — механизма «потерянной овцы»; ибо в мир, что разделен на достойных и недостойных, эта притча не вписывается. Добрый пастырь бросает 99 незаблудившихся овец, чтобы найти и спасти одну заблудившуюся. Именно поэтому, говоря о том, как проявляет себя присутствие Бога, в той цивилизации, что родилась из христианства, А. Сент-Экзюпери в книге «Пилот на войне» восклицает: «Величие моей цивилизации состоит в том, что сто шахтеров будут рисковать жизнью ради спасения одного засыпанного в шахте товарища. Ибо они спасают Человека».

    В рассказе об умовении ног, в этой словесной иконе жертвенной любви, Иисус открывает до конца весь «телос», или «конец», смысл или главный замысел Своего труда: Он пришел послужить людям, вытащить их из ямы. И Он это делает, становясь в положение низшее, чем у раба. Он говорит: Я дал вам пример служения, — и зовёт людей делать то, что сделал Он. Следование этому примеру и будет христианством, нашей жизнью во Христе.

    И не случайно дальше в 13-й главе Евангелия от Иоанна темой прощальной беседы становится любовь.

    «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:34—35)

    Иисус возлюбил нас и призывает нас любить друг друга. Это абсолютно ново, не похоже на всё, что было прежде. Не случайно апостол Павел восклицает вслед за Исайей: «Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его» (1 Кор. 2:9).

    На Тайной Вечере Иисус отдает Себя, свою Плоть и Кровь, людям. Вспоминаются слова, с которыми Он обращается к Петру в Евангелии от Матфея: «…блажен ты, Симон… потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, сущий на небесах» (Мф. 16:17). «Плоть и кровь» — довольно распространенная идиома, означающая «человек как он есть». Значит, в таинстве Евхаристии Иисус отдает нам Себя как Человека, отдает нам Свое человечество, делится им с нами. Это человеческое измерение событий Великого четверга выражено и в рассказе об умовении ног.

    У нас принято, особенно в последнее время, упрекать христиан Востока (армян, коптов и эфиопов) в монофизитстве, указывая, что они не разглядели во Христе Его человеческой природы. Действительно, мы на Руси никогда не были монофизитами. Но с точки зрения психологической мы все-таки во многом ими являемся. И этот психологический привкус монофизитства, который присутствует в нашей религиозности, нам нужно преодолевать, побеждать. Именно человеческий лик Иисуса мы еще плохо разглядели, хотя в рассказе об умовении ног Он раскрывает нам Себя именно как Человек, и преподаёт Себя, и вручает. Он, Который есть Господь и Учитель, оказывается среди нас служащим.

    Если по-настоящему не пережить, не чувствовать человечество Иисуса, то невозможно понять, что такое Пасха Христова, и пережить пасхальную радость так, как переживают её те, кто открыл в Иисусе именно Человека. Не пережив этого, мы не сможем почувствовать, как действует в нас Бог, как Он открывает нам Себя во всей Своей полноте, как сказано у апостола Павла. А происходит это именно через человечество Иисуса. И только тогда нам станет понятно, что такое полнота Божия, когда будет ясно, что такое полнота человеческая. Иными словами, не разглядев в Иисусе Человека, мы не сможем разглядеть и полноту Божества, присутствующую в Нем телесно. Место Бога в глубинах нашего «я» будет тогда по-прежнему занимать лишь какая-то схема или идея Бога.

    В нашей религиозности очень много умственного, теоретического, но не хватает жизни, чего-то реального, что полностью захватывает и преображает жизнь современного человека. Почему наша вера не преображает нас так, как она некогда преобразила апостолов? По очень простой причине, что мы не чувствуем Бога так, как чувствовали они. А Бога мы не чувствуем, потому что не чувствуем Человека.

    Бога необходимо именно почувствовать, причем почувствовать, отказавшись от живущей в нашем сознании идеи Бога или того навеянного историей образа, который так или иначе, но непременно был воспринят каждым из нас. Для человека средневековья Бог был царем, взирающим на мир со своего высокого престола и бесстрастно дарующим одним жизнь, а других обрекающим на смерть, как пишет об этом, например, Торквато Тассо в первой песни «Освобожденного Иерусалима»:

    С престола вечного Творец
    Окинул взором все Свои владенья.
    Нетленным взором озарил венец
    Тьму преисподней, хладных звёзд движенье,
    Обвёл Всевышний окон небосвод
    И всяк живущий на земле народ.

    (перевод Л. Махова)

    Для нас, живущих после ГУЛАГа и Холокоста, понятно, что в действительности мир устроен гораздо сложнее, и вряд ли найдется человек, который рискнет заявить, что Бог обрек на насильственную смерть в газовых камерах или бараках ГУЛАГа миллионы ни в чем не повинных людей. Слова о том, что «сила Моя в немощи совершается», которые некогда услышал во время молитвы апостол Павел (2 Кор. 12:9), становятся для нас драгоценным свидетельством того, что и во времена евангельской проповеди уже было понятно, что всемогущество Божие нельзя представлять себе, как нечто похожее на власть всемогущего царя или полководца. Сила Божия, как свидетельствует об этом апостол Павел, порою являет себя в немощи и бессилии.

    Понять это почти невозможно, но почувствовать иногда удаётся. Когда на твоих глазах от онкологического заболевания умирает четырнадцатилетняя девочка, жизнь которой, казалось бы, только должна начинаться, переживая за нее почти нечеловеческую боль и ощущая порою приступы невероятного отчаяния, вдруг начинаешь понимать, что Бог плачет, невидимо пребывая рядом с нею. Как некогда заплакал Он в Иисусе, когда Тот приблизился к гробнице Лазаря. У гроба только что умершего ребенка Бог являет нам себя в той самой слабости, о которой свидетельствует апостол Павел. Но объяснить, что это такое, на языке богословия, наверное, всё-таки невозможно. Понять это можно только сердцем, когда оно раскрыто навстречу Тому, Кто умыл ноги ученикам, а затем добровольно пошел навстречу смерти.

    Евангелие от Луки сохранило слова, с которыми в самый момент Рождества Христова к пастухам обратился ангел. Скорее всего, именно с этих слов во времена апостолов начиналось рождественское богослужение.

    «Се бо благовествую вам радость велию, яже будет всем людем: яко родился вам днесь Спас, иже есть Христос Господь во граде Давидове».

    Радость, возвещённая ангелами пастухам, именно в том и заключается, что Бог, оказывается, живет не только в свете неприступном или «там в шатре лазурном и за пределами бесчисленных миров», как говорит в одном из своих стихотворений Владимир Сергеевич Соловьев, но «здесь и теперь» или «в потоке мутном жизненных тревог»… Бог пребывает среди нас и разделяет с нами всё, что выпадает нам на долю.

    «И се вам знамение, — продолжает Евангелие, — обрящете Младенец, повит, лежащ в яслех».

    Бог собирает человечество вокруг Младенца, таким образом вручая нам, людям разных поколений и темпераментов, разных рас и наций, заботу о Себе Самом. Так Бог являет себя человечеству в абсолютно новом измерении. Не как Тот, Кто царствует над миром и взирает на нас свысока. О таком Боге знали многие: евреи из Ветхого Завета, а греческие философы благодаря своим философским поискам.

    «Бог философов и ученых» (как скажет потом Блэз Паскаль) был в общем осознан и обозначен в их философских текстах как Платоном и Аристотелем, так и многими другими мыслителями древности. Бог как Отец — в Ветхом Завете открылся народу Израиля, но был ощущаем и другими народами — еще в XXIII в. до н. э. египетский фараон Эхнатон написал гимн Атону, где говорит о Боге, как о царствующем над миром едином Отце всего сущего. Пройдут века, и в переводе на иврит этот гимн почти полностью войдет в Библию, составив основу для 103-го псалма.

    Но Бог, который являет себя человечеству в немощи и полной беззащитности, Бог, являющий себя миру так, что мы должны Его охранять, оберегать и спасать… Именно спасать — как делает это праведный Иосиф, который, услышав от ангела об опасности, встает ночью, не дожидаясь утра, и, взяв Младенца с Матерью Его, бежит в Египет (Мф. 2:13—14)… «Бегство в Египет»…


    Вспоминается картина Мурильо из Эрмитажа и многие другие полотна старых мастеров — все это своего рода программа для каждого из нас! «Кто одного из таких детей примет во имя Моё, — говорит сам Иисус в Евангелии от Марка, — Меня принимает, и кто Меня принимает, не Меня принимает, но Пославшего Меня» (Мк. 9:37).

    Христиане Запада первое воскресенье после Рождества Христова называют днем Святого Семейства (Domenica della Santa Famiglia). В этот день на литургии читается то место из Евангелия от Матфея, где рассказывается о бегстве в Египет, и верующие приглашаются к тому, чтобы созерцать как словесную икону слова Писания о том, как «Иосиф… встал, взял Младенца и Матерь Его ночью, и пошел в Египет». Нашим глазам являются три фигуры: Иисус, Мария и Иосиф. А мы? Мы все собираемся вокруг них, как самая настоящая семья… Святое Семейство — Sancta Familia — это не только Младенец с Матерью Его и оберегающий их Иосиф, но все мы, все христиане, вся Его Церковь…

    В нашей, восточно-христианской традиции в первое воскресенье после Рождества читается то же самое место из Евангелия, и к такому же созерцания Святого Семейства призывает нас Церковь с той лишь разницей, что в греческом языке времен Нового Завета просто не существовало слова, по значению эквивалентного латинскому familia, или «семья». По этой причине представление о Церкви как о Семье нашего Господа у нас, христиан Востока, было выражено не в одном слове, а имплицитно, без слов, без точной формулировки, но при этом достаточно четко и вполне определенно. Христианство — это семья. Когда мы забываем об этом, мы уходим от самого главного, от реальности чувства Божьего Присутствия среди нас, Присутствия, которое особенно остро переживается, когда мы собираемся перед Его яслями…

    В беззащитном Младенце, для Которого не нашлось, как говорится в Евангелии от Луки, «места в гостинице», воплощается телесно, как скажет потом апостол Павел, полнота Божия… Невместимый Бог, которого «не вмещает небо и небо небес», как говорит царь Соломон, вмещается в ясли, в кормушку для скота, куда Мать положила Новорожденного, Всемогущий являет нам свое всебессилие беспомощного младенца… Бог вручает себя человечеству, причем делает это не вообще, а в нашей реальной жизни…

    Пройдет тридцать с небольшим лет, и накануне Своей смерти, умыв ноги ученикам, Иисус даст нам почувствовать, только лишь почувствовать, что такое Божие присутствие, и приоткроет перед нами тайну той силы, что парадоксальным образом совершается в немощи. Тайну, которая затем воссияет нам с Креста, на котором будет распят изможденный и избитый римскими воинами Человек.

    Бенедикт Спиноза сказал когда-то, что «каждый чувствует или сознает Бога только благодаря любви к ближнему, а стало быть, никто и не может знав другого атрибута Бога, кроме этой любви». Вера, с точки зрения Спинозы, «предоставляет каждому полнейшую свободу философствования… она только тех осуждает, кто научает мнениям с целью вызвать непокорность, ненависть, споры и гнев». И еще одно определение из «Богослово-политического трактата». «Вера, — говорит Спиноза, — означает не что иное, как чувствование о Боге (de Deo sentire) того, без осознания чего прекращается повиновение Богу и что при наличии этого повиновения необходимо полагается». Повиновение же это заключается в следовании заповеди о любви к ближнему и той новой заповеди, о которой Иисус говорит в прощальной беседе, — «по тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин. 13:35).

    Именно вера, основывающаяся никоим образом не на принятии той или иной картины мира, но только на живом чувстве Бога, которому учит нас Иисус буквально на каждой странице Евангелия, вера, как полное доверие Богу изменяет человека и делает его, не избавляя от слабости, по-настоящему сильным. Состояние ещё не окрепшей, не развившейся веры необходимо преодолевать, потому что до тех пор, пока мы будем оставаться в этом состоянии, наша вера не уподобится вере апостольской. А им, апостолам, ученикам Христовым, их вера, их невооруженная смелость помогала выходить победителями из любых самых сложных ситуаций.


    Глава 18.
    ПРОЩАЛЬНАЯ БЕСЕДА.
    «ЗАПОВЕДЬ НОВУЮ ДАЮ ВАМ…»

    Во время Тайной Вечери Иисус говорит Своим ученикам: «Ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем. Если Бог прославился в Нем, то и Бог прославит Его в Себе, и вскоре прославит Его» (Ин. 13:31—32). Обращая особое внимание читателя на слово «ныне», Кс. Леон-Дюфур в своей книге «Чтение Евангелия от Иоанна» пишет, что оно представляет собою «победный клич Того, Кто, отпустив Иуду как можно скорее привести в действие то, что тот задумал, уже лицом к лицу встретился со смертью. С этого момента Иисус видит смерть позади Себя, Он уже пребывает во славе Своего Бога. И читатель тоже должен принять это во внимание и вслушаться в слова, что говорит уже прославленный Христос». И сразу вспоминаются слова А. Сент-Экзюпери о том, что зерно, упавшее в землю, уже одержало победу.

    Не случайно трижды повторяется в этой фразе слово «прославился». Этот евангельский стих и его ключевое слово «прославился» звучит в начале первого из Страстных Евангелий, читаемых в Великую пятницу на утрене; затем оно повторяется в литургии Великой субботы, когда перед чтением Евангелия многократно поется стих из песни пророка Моисея: «Поем Господу, ибо Он славою прославился; коня и всадника его ввергнул в море» (Исх. 15:1). Итак, Бог прославился тем, что перевел народ Божий через Чермное море. Иисус повторяет эти слова: «И Бог прославился в Нем». Это особенно заметно, когда читаешь текст по-гречески, потому что в еврейском варианте употреблено другое слово — «превознесся». Но евангелисты, знавшие Ветхий Завет в греческом варианте, естественно, использовали именно греческий глагол.

    Хотя на это обращают внимание далеко не все, однако в действительности стих «Ныне прославился Сын Человеческий, и Бог прославился в Нем» посвящен теме Пасхи, перехода и звучит именно как пасхальная песнь, как прямая отсылка к 15-й главе книги Исход. Важно понять, что вся 13-я глава Евангелия от Иоанна посвящена теме Пасхи, перехода. В начале главы говорится, что Иисус знает, что пришёл Его час перейти к Отцу, а в конце Он восклицает: «Ныне прославился Сын Человеческий…»

    Самое главное событие, о котором говорится в Евангелии — Пасха, — совершается.

    Иисус делает самый важный Свой шаг — Он переходит «от мира сего» к Отцу. Переживания, которые владели Им, — страх, боль, которые Он испытал во время Гефсиманского борения, позади. Остается только одна дорога. И наверное, не случайно, что сразу после стиха «Бог прославился в Нем» Иисус говорит: «Дети! не долго уже быть Мне с вами».

    И дальше, начиная с 33-го стиха 13-й главы и до конца 14-й, текст носит характер монолита, он представляет собой нечто единое с композиционной точки зрения. Это, если можно так сказать, завещание Иисуса ученикам, содержащее главные Его наставления. Наставлений, подобных по форме этим, очень много в Ветхом Завете.

    В конце книги Бытия рассказывается, как старый Иаков, он же Израиль, дает наставления своему сыну Иосифу; Иаков умирает, и его хоронят. В конце книги Иисуса Навина тот обращается к окружающим с наставлениями, затем умирает, и его хоронят. Аналогичный рассказ можно найти в Третьей книге Царств. Давид на смертном одре обращается с наставлениями к сыну Соломону, затем умирает, и его также хоронят.

    По сути дела, об этом же речь идет и во Второзаконии. Моисей наставляет Иисуса Навина и тех, кто его окружает: он пересказывает то, что составляет содержание первых четырех книг Закона. Сама книга представляет собой именно слова Моисея, она начинается сообщением об этом: «Сии суть слова, которые говорил Моисей всем Израильтянам за Иорданом в пустыне…» (Втор. 1:1). Дальше идёт завещание Моисея. «Начал Моисей изъяснять закон сей, и сказал: Господь, Бог наш, говорил нам в Хориве…» (Втор. 1:5—6). В 5-й главе Второзакония вновь повторяется Десятисловие. Затем в конце следуют две молитвы Моисея (это место Второзакония можно сравнить с Первосвященнической молитвой Иисуса в 17-й главе Евангелия от Иоанна), и наконец сообщается, что Моисей умер по слову Господню «и погребен на долине в земле Моавитской против Беф-Фегора» (34:6).

    В Первой книге Маккавейской тоже есть подобного рода текст. Маттафия говорит своим детям, что умирает, и дает им наставления. Затем сообщается, что он умер, был погребен (с этими словами мы встретимся и в Евангелии!) и «приложился к отцам своим» (1 Макк. 2:69). Первая книга Маккавейская по времени ближе всего к Евангелию от Иоанна. Что же касается той части книги, где содержится завещание Маттафии, то завещание Иисуса в Евангелии от Иоанна очень похоже на этот текст. Маттафия говорит: «Ныне время переворота и гнев ярости (Божией. — Г.Ч.). Итак, дети, возревнуйте о законе, и отдайте жизнь вашу за завет отцов наших» (1 Макк. 2:49— 50). В Евангелии: «Ныне прославился Сын Человеческий… Дети, не долго уже…»

    Наконец, аналогичный пример есть в книге Товита. Умирая, Товит наставляет Товию. Это, наверное, один из самых замечательных фрагментов второканонических книг — прощальная беседа Товита с сыном. Наставления Товита тоже очень похожи на те, что мы видим в 13-й и последующих главах Евангелия от Иоанна. Товит размышляет: «Я просил смерти; что же не позову сына моего Товии, чтобы объявить ему об этом, пока я не умер?» (Тов. 4:2). И, когда сын приходит, он говорит ему: «Сын мой! (так же, как Иисус скажет: «Дети!…». — Г.Ч.) когда я умру, похорони меня… Во все дни помни, сын мой, Господа, Бога нашего, и не желай грешить и преступать заповеди Его. Во все дни жизни твоей делай правду, и не ходи путями беззакония… Из имения твоего подавай милостыню (эти слова прозвучат потом в Нагорной проповеди. — Г.Ч.)… Ни от какого нищего не отвращай лица твоего, тогда и от тебя не отвратится лице Божие. Когда у тебя будет много, твори из того милостыню, и когда у тебя будет мало, не бойся творить милостыню и понемногу… Берегись… всякого вида распутства… люби братьев твоих (эта фраза очень важна! — Г.Ч.), и не превозносись сердцем пред братьями твоими и пред сынами и дочерями народа твоего… Плата наемника, который будет работать у тебя, да не переночует у тебя, а отдавай её тотчас: и тебе воздастся, если будешь служить Богу. Будь осторожен, сын мой, во всех поступках твоих, и будь благоразумен во всём поведении твоем. Что ненавистно тебе самому, того не делай никому» (Тов. 4:3, 5, 7—8, 12, 13, 14—15).

    Эти слова потом по-новому прозвучат в 7-й главе Евангелия от Матфея, в так называемом Золотом правиле Иисуса.

    Далее Товит говорит: «Давай алчущему от хлеба твоего и нагим от одежд твоих; от всего, в чем у тебя избыток, твори милостыни, и да не жалеет глаз твой, когда будешь творить милостыню» (ст. 16; вновь выражение, которое будет звучать в Нагорной проповеди). Рассказ заканчивается молитвой Товита: «Благословен Бог, вечно живущий, и благословенно царство Его! Ибо Он наказует и милует, низводит до ада и возводит, и нет никого, кто избежал бы от руки Его. Сыны Израилевы! прославляйте Его…» (13:1—3). Завещание заканчивается так: «Дети (ср. обращение Иисуса к ученикам. — Г.Ч.), знайте, что делает милостыня и как спасает справедливость. — Когда он это сказал, душа его оставила его на ложе; было же ему сто пятьдесят восемь лет, и сын с честью похоронил его» (14:11).

    Легко заметить, что структура повествования во всех приведенных отрывках одна и та же. Текст 13-й главы Евангелия от Иоанна, начиная со слов «Ныне прославился Сын Человеческий…» и далее, очень четко выдержан в жанре библейского завещания. И тематика завещания Иисуса, или, как мы обычно говорим, Прощальной беседы, тоже очень точно выдержана в этом жанре — и слова те же, и темы те же, и в конце текста присутствует молитва, и заканчивается рассказ сообщением о том, что Завещатель умирает и Его хоронят. Текст о погребении Иисуса оказывается, таким образом, необходимым — даже с точки зрения того литературного жанра, в котором выдержано все повествование.

    Возникает вопрос: а какова основная тема этого завещания? Вплоть до сравнительно недавнего времени считалось, что жанр этого текста — утешение: Иисус утешает учеников, потому что скоро телесно Он уже не будет среди них, поэтому Его задача — помочь ученикам справиться с горем, которое на них неизбежно обрушится.

    Жанр утешения в Библии присутствует. Кроме того, это — consolatio («утешение») довольно распространенный во времена Иисуса литературный жанр в эллинистической и римской литературе, что известно хотя бы по не сохранившемуся трактату Цицерона и по знаменитому «Утешению философией» Боэция. Однако в последнее время исследователи приходят и к другому выводу: цель этой беседы — не только утешение.

    Само слово «утешитель» по отношению к Духу Святому неточно. Дух Святой — не «Утешитель». Греческое слово «Параклитос» означает нечто другое, нежели латинское Consolator. Славянское «Утешитель» попало в наш литургический обиход, скорее всего, из латыни, причем не сразу, поскольку древнейшие славянские рукописи содержат именно слово Параклитос. И молитва «Царю Небесный…» во многих древних рукописях выглядит именно как «Царю Небесный, Параклите, Душе истины…». И на Западе далеко не во всех латинских текстах звучит слово Consolator — «Утешитель»: во многих случаях греческое Параклитос остается без перевода. Если исследовать все тексты Евангелия от Иоанна, где говорится о Параклите, если изучить ранние гимнографические тексты, то станет ясно: речь идет не о том, что Дух Святой будет утешать учеников Иисуса, когда Его с ними не будет, а о том, что Дух Святой будет их укреплять, давать силу и мудрость, делать стойкими в испытаниях.

    Отец Александр Шмеман, трудам которого американское православие обязано литургией на английском языке, был последовательным сторонником того, чтобы слово Paraklitos в переводах Священного Писания и литургических текстов было передано именно как Helper — «помощник», но не как «Утешитель» или «Утешитель», потому что это сильно ограничило бы круг значений слова, которое смысл действия среди людей Духа Святого. И если мы вспомним богослужение Великого поста, то в конце повечерия в первые четыре дня поста, когда читается Великий канон, поется такой, взятый из Ветхого Завета, гимн: «Господи Сил с нами будет, и нового разве Тебе помощника не имамы. Господи Сил, помилуй нас».

    Для библейского языка характерно присутствие синонимических выражений. «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое» (Пс. 50:3). «По велицей милости» и «по множеству щедрот» — это одно и то же, так же как и «помилуй мя» и «очисти беззаконие мое». И наверное, «параклитос» и «помощник в скорбях» («Боэтoс») — это также одно и то же. Значит, Дух Святой — не только Утешитель, но и нечто большее: Помощник в скорбях, Защитник и так далее. Дословно: Тот, Кто бежит на крик, чтобы немедленно оказать помощь. Ни в одном из современных переводов Священного Писания на европейские языки нет слова «Утешитель», которое раньше присутствовало под влиянием латинского Consolato, предложенного блаженным Иеронимом.

    Итак, в завещании Иисуса речь идет не только об утешении, но о чем-то большем. О чем же именно? На эту тему довольно много писал Ксавье Леон-Дюфур, считающий, что весь этот текст носит полемический характер, что его задача — противопоставить тем псевдохристианским пророкам последних десятилетий I в., которые утверждали, будто Дух Святой говорил через них, но при этом с Иисусом практически уже ничего общего не имели, голос, подлинного Евангелия. Эти пророки называли себя духоносными, а слова, которые они говорили, — прямым продолжением Божия обращения к людям, звучащего в Ветхом Завете или в Евангелии.

    В противовес такого рода пророческому движению община, группировавшаяся вокруг любимого ученика Иисуса, в конце I в. предлагает то завещание Учителя, которое мы видим теперь в Евангелии от Иоанна. Это ответ тем, кто пытался идти как бы дальше Иисуса, наполнить Его проповедь каким-то принципиально новым содержанием, вне связи с тем благовестием Иисусовым, что составляет основу Нового Завета. Если мы будем читать евангельский текст дальше, имея в виду эту мысль, то увидим следующее.

    Сначала Иисус предсказывает отречение Петра. От кого? От Него. Потом призывает: «Веруйте в Бога, и в Меня веруйте» (Ин. 14:1). Он обещает ученикам, что возьмет их к Себе, затем восклицает: «Я есмь путь и истина и жизнь» (ст. 6). После этого на слова Филиппа: «Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас», — отвечает ему: «Столько времен Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь: «покажи нам Отца»?» (ст. 8—9). Потом подчеркивает: все, «чего попросите у Отца во имя Моё, то сделаю, да прославится Отец в Сыне» (ст. 13). И наконец, сообщает: «Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам всё, что Я говорил вам» (ст. 26).

    Этот стих чрезвычайно важен. Из него ясно, что Дух Святой не будет говорить что-то принципиально иное, чем то, что уже сказано Иисусом. Если мы продолжим чтение текста под этим углом зрения, то увидим, что и дальше в центре его постоянно остается фигура Христа. Без Иисуса, без исторического Иисуса, или Иешуа из Назарета, христианство невозможно, Он — всегда в его центре. Он не может уйти на второй план, растаять где-то в неопределенности тех дорог, на которые направляет верующих кто-то как бы от имени Духа Святого. Поэтому, видимо, задача завещания, которое занимает так много места в Евангелии от Иоанна, — показать, что если мы христиане, то наша вера всегда христоцентрична, что без Иисуса нет и не может быть христианства.

    Итак, оказывается, чрезвычайно важно, что прощальная беседа Иисуса с учениками носит полемический характер. Тогда становится понятно, почему Иисус так настойчиво повторяет: «Я есмь путь и истина и жизнь». Потому что в конце I в. уже возникают какие-то новые течения, задача которых — идти дальше Иисуса, продвинуть христианство по каким-то новым дорогам — дальше, чем прошел Он. То, что было в истории, повторяется и сегодня, только в карикатурном виде. Однажды на встрече, посвященной современному переводу Священного Писания на русский язык, я напомнил участникам, что Иисус проповедовал не на иврите Пятикнижия или пророка Исаии, а на арамейском языке иерусалимского базара. На это один ученый-богослов заметил, что в эпоху первоначальной катехизации для начинающих это было допустимо, но, разумеется, не теперь. Горе нам, если мы считаем, что должны идти дальше Его проповеди. В этом случае нам следует внимательно перечитать Прощальную беседу, и тогда мы увидим, что в ней дан ответ на этот вопрос, и вся она от начала до конца говорит, что христианство «дальше Иисуса» невозможно, развивать сказанное Им бессмысленно и нелепо — это можно только раскрывать.

    Вспоминается, как во время споров об иконописном творчестве отца Зинона один ученый заметил, что отец Зинон в своем стремлении приблизиться к древним образцам опускается в историю все глубже и глубже: сначала писал, как писали в XV в., потом — как в XIV, XIII, XII, XI вв. и, наконец, «спустился в такие глубины истории, что мы уже не можем воспринимать его творчество». Это порочная мысль. Получается, что чем ближе мы ко временам апостольским, тем труднее нас понимать, тем дальше уходим мы от какой-то истины. На самом деле замечательно, когда иконописец в своем творчестве, подобно археологу, снимает все новые и новые пласты и наконец достигает чего-то максимально подлинного.

    Вспомним, что в XIX в. паломники в Троице-Сергиевой лавре вместо «Троицы» преподобного Андрея Рублева видели массивный, чрезвычайно дорогой — золотой, с драгоценными камнями — оклад, из которого выглядывали аляповатые лики ангелов — их даже ликами назвать трудно. Никто из живших тогда людей и не подозревал, что эта икона представляет собой на самом деле. Сегодня невозможно представить себе не только православие, но и в целом христианство без Владимирской иконы Божией Матери. Но еще 100 лет назад и эта икона была заключена в тяжелый оклад, так что были видны лишь лики Богоматери и Младенца. Под окладом были какие-то невероятные одежды, написанные в начале XIX в., и много других слоев, которые были затем сняты реставраторами. И сами лики находились в ужасном состоянии.

    Как это ни парадоксально, но именно в послереволюционные годы, в эпоху страшных гонений на веру в Бога, ученые-реставраторы открыли, что представляет собой древнерусская иконопись. И если сегодня весь мир восхищается тем, что было создано средневековыми мастерами на Руси, то необходимо помнить, что в XIX в. этого никто не знал, а церковная власть самым жестким образом препятствовала реставрационным работам. Прошло 100 лет, и сегодня вряд ли найдется человек, который сказал бы, что отмывать рублевскую «Троицу» было не нужно и следовало оставить её в том виде, в каком она была в XIX в. Подобно тому, как изменилось наше отношение к древней иконе, будет меняться и наше отношение к Преданию в целом, и тогда древние тексты откроются нам в той же первоначальной красоте, в какой предстают перед нами сегодня древние иконы.

    В начале прощальной беседы Иисус говорит: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как Я (здесь употреблено слово «кафос» — «так же», «подобно тому, как» — то самое, которое Он употребил в сцене умовения ног: как Я вам сделал, так и вы делайте друг другу. — Г.Ч.) возлюбил вас» (Ин. 13:34). Почему эта заповедь новая? Не потому, что прежде такой не было. В греческом языке есть два слова, имеющие значение «новый». Одно («неoс») — антоним к слову «старый», другое («кайнoс») выражает, скорее, значение «всегда новый». Поэтому фразу «Заповедь новую даю вам» можно было бы перевести как «Заповедь неустаревающую даю вам».

    Древние переводчики евангельского текста на латинский язык увидели, что если переводить слово «новый» просто прилагательным novum, то его значение будет передано недостаточно полно, и поэтому перевели словосочетание «новый завет» латинским выражением novum et aeternum testamentum — «новый и вечный завет», то есть «всегда новый завет».

    Иисус говорит: «Как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга». А как именно Он любит, показывает Евангелие, рассказывая и об умовении ног ученикам, и о Добром Пастыре, и о последних часах Его на Кресте, и о крестной смерти. Это видно из всего контекста Евангелия.

    Любовь Иисуса — жертвенная. Это любовь не требующая, а отдающая. И, наверное, вся история христианства, история живых людей, исповедовавших и исповедующих Христа, на том и основана, что Он зовет нас к любви отдающей, тогда как нам хочется любви требующей. И вот уже две тысячи лет мы пытаемся прорваться через это противоречие. Но только у нас что-то получается, когда в центре остается — Он, Христос или Иисус из Назарета.


    Глава 19.
    «ВИДЕВШИЙ МЕНЯ ОТЦА ВИДЕЛ»

    Во время прощальной беседы Симон Петр спрашивает Иисуса: «Господи! куда Ты идешь? Иисус отвечал ему: куда Я иду, ты не можешь теперь за Мною идти, а после пойдёшь за Мною» (Ин. 13:36). Куда же идёт Иисус? В 7-й главе Евангелия от Иоанна Его слушатели-иудеи высказывают мнение, что Он идет «в Эллинское рассеяние». Но куда именно? На Балканы? В Египет? В Малую Азию? Всё это территории, где живут эллины. В другом месте (Ин. 8:22) те же самые жители Иерусалима восклицают: «Неужели Он убьет Сам Себя, что говорит: куда Я иду вы не можете прийти?»

    Однако из всего контекста Евангелия от Иоанна ясно: Иисус идет к Отцу, и другим этот путь пока не открыт. Об этом говорят слова «теперь» и «после» в приведенном выше стихе. Когда откроется этот путь для других? Сегодня нам достаточно легко ответить на этот вопрос: в свете пасхальной радости, в перспективе Креста и Воскресения. «Идти к Отцу» — это, наверное, ключевое выражение второй половины Евангелия от Иоанна. Слова «Я иду к Отцу», «Я восхожу к Отцу» повторяются здесь десятки раз.

    Иисус обращается к ученикам: «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога, и в Меня веруйте» (14:1). Вчитываясь в этот стих по-гречески или даже по-русски, мы заметим, что он напоминает стих из 41-го псалма: «Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога, ибо я буду еще славить Его, Спасителя моего и Бога моего» (ст. 6). Здесь по-русски говорится о душе, а в греческом варианте — о сердце: «Что смущаешься, сердце мое?» — то есть употреблено то же слово, что и в Евангелии от Иоанна: «Да не смущается сердце ваше». «Душа» и «сердце» — это почти синонимы.

    Далее в псалме сказано: «Уповай на Бога», в Евангелии же употреблен глагол-синоним: «Веруйте в Бога». Таким образом, начало 14-й главы представляет собой достаточно прозрачную цитату из 41-го псалма. «Веруйте в Бога», — говорит Иисус. И здесь возникает вопрос: а что такое вера? Что значит верить с точки зрения Евангелия и с точки зрения Священного Писания вообще? Глагол эмин, от которого образовано слово амен (русское «аминь»), означает прежде всего состояние. Верить — значит «стоять, быть устойчивым, держаться за скалу, чувствовать себя уверенным». Вера понимается здесь как устойчивость, доверие, реализованная надежда на Бога. Такое понимание веры присутствует еще в Ветхом Завете, но там оно дополняется понятием о пути: «Ибо знает Господь путь праведных» (Пс. 1:6). Два пути намечаются в Нагорной проповеди: один ведет в жизнь, другой к погибели, один трудный, другой легкий.

    О дороге, о пути, который ведет в жизнь или, наоборот, к погибели, говорится в Ветхом Завете много. В частности, во Второзаконии есть несколько широко известных мест на эту тему. Например: «Ходите по тому пути, по которому повелел вам Господь, Бог ваш, дабы вы были живы, и хорошо было вам, и прожили много времени на этой земле, которую получите во владение» (5:33). Как понятие о пути связано с представлением о жизни — той, которая будет не утеряна, а, наоборот, приобретена? Путь, который открывается верующему человеку и ведет к Богу. Сам Иисус говорит о том, что Он есть путь — «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин. 14:6). Здесь не случайно дважды повторяется союз «и». Нам, не всегда внимательным читателям Слова Божия, хотелось бы (что находит отражение во многих переводах), чтобы эта фраза звучала чуть проще: «Я есть путь, истина и жизнь». Тогда бы мы имели три однородных члена предложения, каждый из которых можно вынести на первое место. Иногда говорят, ссылаясь на этот стих: Христос есть воплощенная истина. Можно было бы именно так понимать этот стих, если бы не было двух союзов «и». Законы греческого, еврейскою и русского языков требуют, чтобы союз стоял либо перед последним из однородных членов, либо перед каждым из них. Но в евангельском тексте все не так просто, как кажется на первый взгляд.

    Одно из трех толкований приведенного стиха, которое можно найти в литературе, — это толкование богословов Александрийской школы первых веков. Оно заключается примерно в следующем: Иисус есть путь, и этот путь ведет к истине и жизни. Но из всего контекста Евангелия от Иоанна мы знаем, что если Иисус — путь, то этот путь ведет не к истине и жизни, а к Отцу.

    Второе толкование встречается у большинства Отцов Церкви и выглядит так: Иисус есть путь, который через истину (или по дороге истины) ведет к жизни. Или: Иисус — истинный путь, который ведет в жизнь. И наверное, найдется достаточно оснований, чтобы согласиться с такой трактовкой. Во Второзаконии есть довольно близкие к этому толкованию места. В частности, в 30-й главе развивается мысль о пути: «Вот, Я сегодня, — говорит Бог, — предложил тебе жизнь и добро, смерть и зло… Если же отвратится сердце твое, и не будешь слушать, и заблудишь, и станешь поклоняться иным богам и будешь служить им, то Я возвещаю… что вы погибнете, и не пребудете долго на земле… Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое» (ст. 15, 17—19). Значит, Бог предлагает выбрать жизнь или смерть, благословение или проклятие. «Избери жизнь». Вот путь, который по дороге истины ведет к жизни. Такое толкование действительно может корениться в этих текстах Второзакония, в других местах Библии тоже можно найти ему подтверждение. Но Иисус все-таки ведет не к жизни, а к Отцу. Поэтому, видимо, следует предпочесть третье толкование: Иисус — путь, ибо Он — истина и, следовательно, жизнь, а эта истина и жизнь объясняют, почему Он «есмь путь».

    Значит, выражение «и истина и жизнь» носит, если употребить научный термин, экспликативный (от латинского explicatio — разъяснение) характер. Это выражение разъясняет, почему все-таки Он «есмь путь». Значит, цитируя Евангелие, можно сказать, что Он — путь, но нельзя сказать: Он — истина или Он — жизнь, поскольку это разъяснит только слова «истина» и «жизнь». Почему Иисус говорит о Себе: «Я — путь»? На этом толковании придется остановиться, если мы вспомним вторую половину стиха: «Никто не приходит к Отцу, как только через Меня». Значит, Он — путь, который ведет к Отцу. И тут вспоминается 42-й псалом: «Пошли свет Твой и истину Твою; да ведут они меня и приведут на святую гору Твою и в обители Твои» (ст. 3).

    Об этих обителях, в которые ведут свет и истина, идет речь в Евангелии от Иоанна (14:2). И здесь употреблен тот же глагол «вести», что и в 42-м псалме, в том самом месте, где речь идет об обителях, в которые ведут свет и истина. Этот же глагол употреблен и в 18-м стихе пролога Евангелия от Иоанна: «Бога не видел никто никогда; единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил». В Синодальном переводе здесь употреблен глагол «являть», но греческое слово эксегэсато можно перевести и как «показал», и как «объяснил». Однако есть у этого глагола еще одно значение, от которого переводчики почему-то отказались, посчитав его, видимо, слишком буквальным, — «привел».

    Если взять этот вариант перевода, можно сказать: «Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он привел». Привел куда? Разумеется, к Отцу. И тогда оказывается, что стих из 42-го псалма, с которого начинается 14-я глава четвертого Евангелия, становится ключом ко всему этому размышлению в Евангелии от Иоанна. Итак, Иисус идет к Отцу Сам и ведет к Нему тех, кто Ему доверился, ухватился за Него, как за скалу, тех, кто почувствовал в Нем свою опору. Вот что значит слово «вера».

    Но Иисус дает возможность также и увидеть Отца. Вспомним странный диалог Иисуса с Филиппом. Филипп говорит: «Покажи нам Отца, и довольно для нас». А Иисус отвечает: «Столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь: "покажи Отца"?» (ст. 8—9). Фраза «видевший Меня видел Отца» звучит как явный, даже вызывающий парадокс, потому что в самом начале Евангелия, подобно эпиграфу к остальному тексту, стоит знаменитая фраза: «Бога не видел никто никогда». Причем выражение «никто никогда» несет огромную нагрузку — не просто не видели Бога, но «не видел никто никогда». «Истинно Ты — Бог сокровенный (скрытый. — Г.Ч.)», — говорится в пророчестве Исайи (Ис, 45:15). И в Нагорной проповеди опять-таки речь идет о том, что Бог пребывает эн крипто — «втайне», Он сокрыт. Бога не видел даже Моисей, которого потом назовут «боговидцем», потому что, как мы знаем из книги Исход, Моисей обращается к Богу с просьбой, очень похожей на просьбу Филиппа. Моисей говорит: «Покажи мне славу Твою» (Исх. 33:18); «Покажи нам Отца», — просит Филипп. В сущности, Моисей и Филипп говорят об одном и том же. В ответ Бог говорит Моисею: «Я проведу пред тобою всю славу Мою, и провозглашу имя Яхвэ пред тобой; и, кого помиловать, помилую, кого пожалеть, пожалею». Затем Бог продолжает: «Лица Моего не можно тебе увидеть (вот исток евангельского «Бога не видел никто никогда»! — Г.Ч.), потому что человек не может увидеть Меня и остаться в живых» (ст. 19—20). Потом эта фраза будет несколько раз повторена в разных местах Ветхого Завета.

    Однако Бог, обещавший Моисею как-то явиться ему, говорит: «Вот место у Меня: стань на этой скале; когда же будет проходить слава Моя, Я поставлю тебя в расселине скалы, и покрою тебя рукою Моею доколе не пройду.

    И когда сниму руку Мою, ты увидишь Меня сзади, а лице Мое не будет видимо» (ст. 21—23). Моисей видит только тень прошедшего Бога, какую-то фигуру, растаявшую во мгле. «Лице Мое не будет видимо», — говорит Бог Моисею, и пророк Илия в Первой книге Царств тоже, хотя и назван боговидцем, не видит Бога. О том, что Бог невидим, мы знаем и из литургии Иоанна Златоуста. Но прежде всего, об этом говорит вся Библия, от начала и до конца, потому что Библия есть Откровение. А Откровение нужно только тогда, когда Бог по сути Своей невидим. Амон, Зевс, любой другой восточный или античный бог не нуждается в откровении. Каждый, придя в храм Зевса Олимпийского, мог увидеть знаменитую статую Зевса работы Фидия и пережить то состояние восторга, о котором говорят многие античные писатели. Не случайно эта статуя считалась одним из чудес света. Греческие и римские авторы пишут, что люди, приходившие в Олимпийский храм, чувствовали потребность стать лучше.

    Итак, человек, который поверил в Бога невидимого, нуждается в Откровении. Об этом в не менее парадоксальной форме, чем в ответе на вопрос Филиппа, говорится в Нагорной проповеди. Отец, «Который втайне», являет Себя человеку. Но каким образом? Для этого от человека требуется действие: движение навстречу Богу, желание найти Его. «Ищите же прежде Царства Божия и правды Его», — говорит Иисус ученикам (Мф. 6:33). В русском переводе это место из Нагорной проповеди звучит не очень понятно: нужно искать правды Царства Божия или правды Бога? В греческом тексте смысл яснее: ищите Царства Божия и правды Божией.

    А воплощенная правда Божия, как говорит апостол Павел в Послании к Римлянам, — это Сам Христос. Если мы откроем книгу Премудрости Соломона, то увидим, что эти слова из Нагорной проповеди — цитата: «Любите справедливость, судьи земли, право мыслите о Господе, и в простоте сердца ищите Его» (Прем. 1:1). Эта мысль вообще глубоко укоренена в Священном Писании. Пророк Иеремия говорит: «И взыщете Меня и найдете, если взыщете Меня всем сердцем вашим» (Иер. 29:13).

    Во Второй книге Хроник есть «лова: «И радовались все Иудеи сей клятве, потому что от всего сердца своего клялись и со всем усердием взыскали Его, и Он дал им найти Себя» (2 Пар. 15:15). Об этом же — стих из 26-го псалма: «Сердце мое говорит от Тебя: «ищите лица Моего», и я буду искать лица Твоего, Господи» (ст. 8). Искать Господа в глубинах сердца — вот ключевые слова всех этих текстов. Господь сокрыт, Он «втайне». Но Он позволяет Себя найти, более того, зовет нас искать Его в глубинах нашего собственного «я». Об этом замечательно сказал блаженный Августин в своей «Исповеди»: «Ты был во мне, а я искал Тебя во внешнем… Ты был со мной, но я не был с Тобой. Мир держал меня вдали от Тебя. Мир, которого бы не было, не будь он в Тебе. Но Ты позвал, Ты крикнул и прорвал глухоту мою. Ты сверкнул, засиял и прогнал слепоту мою».

    Это и есть, наверное, важнейший миг в наших поисках Бога. Но как Его искать? В пророчестве Амоса словосочетание «искать Бога» синонимично другому — «искать правду»: «Ищите добра, а не зла, чтобы вам остаться в живых; — и тогда Господь Бог Саваоф будет с вами» (Ам. 5:14). Становится ясно, что поиски Бога — это поиски правды, и наоборот. Окончание Нагорной проповеди (Мф. 7) и есть ответ на вопрос, что нужно делать, чтобы найти правду Божию, а значит, Самого Бога, Христа. Не случайно в тексте Нагорной проповеди так много глаголов в повелительном наклонении: не судите, просите, ищите, входите и т. д. Это говорит о том, что Бога невозможно найти, бездействуя, что Он требует от человека со-работы, активного делания, непрестанного поиска правды Божией, то есть Его, Бога.

    Во многих местах Евангелия от Иоанна слова «дело», «дела» являются ключевыми. «Свет пришел в мир, — говорит Иисус в беседе с Никодимом, — но люди более возлюбили тьму, нежели свет, потому что дела их были злы» (3:19). Встретив у колодца самарянку, Христос объясняет ей, зачем Он пришел в мир: «Моя пища есть творить волю Пославшего Меня и совершить дело Его» (4:34). И в другом месте — о том же: «дела («эрга»), которые Отец дал Мне совершить, самые дела сии, Мною творимые, свидетельствуют о Мне, что Отец послал Меня. …А вы ни гласа Его никогда не слышали, ни лица Его не видели» (5:36— 37; выделено мной. — Г.Ч.). И во многих других местах Иисус настойчиво повторяет мысль, что Его дела свидетельствуют о Нем, что нужно верить делам, в которых и являет Себя Бог.

    Греческому существительному «эргон» («дело» или opus в латинском переводе) соответствует глагол «пойэйн» («делать» или fecere на латыни), обычно переводящийся на русский язык словом «творить». «Эргон» — это результат того действия, что осуществляется тем, кто «пойэй» — facit, то есть «делает» или «созидает», «строит» и так далее что-то конкретное, видимое и реальное. Иисус подчеркивает не только то, что о Нем свидетельствуют Его дела, но и то, что «Не может Сын ничего делать Сам от Себя, если не видит Отца, как Он делает, ибо что Он делает, то и Сын делает также» (Ин. 5:19). Здесь в пределах одного стиха четыре раза повторяется глагол «делать», придающий особое звучание всему тексту.

    Это означает, что Бог виден в делах, в делах видна Его действующая десница. И поэтому не случайно в Ветхом Завете многократно употребляются слова «рука», «десница», «мышца», «перст». Вспомним один из таких текстов. Моисей с молитвой обращается к Богу: «Да не воспламеняется, Господи, гнев Твой на народ Твой, который Ты вывел из земли Египетской силою великою и рукою крепкою» (Исх. 32:11). «Крепкая рука», «победительная десница», «высокая мышца», «державная рука» — все это определения Бога в Ветхом Завете. Бог являет Себя в действии, и чистые сердцем увидят Его, распознав Его дела среди всего совершающегося вокруг. И когда Иисус говорит: «Видевший Меня видел Отца», — Он говорит о Своих делах, которые евангелист называет signa — «сигналы», «знамения». Это латинское signa (перевод греческого «семейон») — русское «знамения», неверно переданное в Синодальном переводе как «чудеса». Суть не в том, что это чудеса, а в том, что это именно сигналы присутствия Божия среди нас. И подаются они через те дела, которые преображают действительность.

    Иисус не просто творит чудеса, но призывает своих учеников делать то же: «Верующий в Меня, дела («эрга» или opera), которые творю («пойо» или facio) Я, и он сотворит («пойэсей» или faciei), и больше сих сотворит» (Ин. 14:12). Важно понять, что Иисус не просто предсказывает здесь, что и Его ученики будут чудотворцами, но призывает нас, Своих учеников, делать именно те дела, что делает Он, то есть помогать бедным и исцелять больных, поддерживать тех, кому плохо, и возвращать надежду тем, кто отчаялся и поддался унынию. Одним словом, служить людям чем-то реальным, а не только звать их к покаянию. Когда Иисус говорит «больных исцеляйте, прокаженных очищайте, мертвых воскрешайте, бесов изгоняйте» (Мф. 10:8), Он прямо призывает учеников трудиться среди тех, кто болен, в том числе и неизлечимо, кто раздавлен жизнью или одержим злом и злобой. Призывает, прежде всего, трудиться, потому что глагол, употребленный в императиве, — это всегда призыв к действию, а здесь в императиве стоят четыре глагола подряд: исцеляйте, очищайте, воскрешайте и изгоняйте.

    Иисус говорит, что верующий в Него, непременно будет творить те дела, которые творит Он «и больше сих сотворит», и затем прибавляет, что все это возможно по той причине, «что Я к Отцу иду» (Ин. 14:12). Без этого заключительного штриха весь стих теряет свой смысл. Христианство — это не просто подражание Иисусу, но обусловленное тем, что между Ним и Отцом существует особенная, уникальная и нерасторжимая связь.

    Вспомним еще один текст: «Если же Я перстом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие» (Лк. 11:20). То есть то, что делает Иисус, являет собой перст Божий, руку Бога; видящий то, что делает Иисус, видит Бога в Его действиях, но не Его лик. Поэтому, когда мы видим на иконах изображение Бога и надпись «Бог Вседержитель», то с точки зрения богословия это не вполне верно. То же можно сказать и об иконе, которую обычно называют «Новозаветная Троица». Обычно она изображает Старца, сидящего на престоле, рядом с Ним Иисуса, как обычно Его пишут на иконах, а сверху — Духа Святого в виде голубя. Писать такие иконы еще в XIX в. было запрещено специальным распоряжением Святейшего Синода, где говорилось, что Бога Отца изображать в виде старца нельзя. К сожалению, об этом решении мало кто помнит. В крайнем случае может быть изображена только победительная десница Божия, Его благословляющая рука, как встречается в купольных росписях некоторых храмов в Греции.

    Видевший Иисуса видел Отца — через те дела, знамения, исцеления, через все то, что описано в Евангелии. Именно через дела Бог являет Себя человечеству. Это очень важный вывод, который можно сделать на основании сопоставления 14-й главы Евангелия от Иоанна с другими местами этого Евангелия и многочисленными текстами Ветхого Завета.


    Глава 20.
    В ДЕНЬ НАКАНУНЕ ПРАЗДНИКА

    В рассказе о днях, предшествовавших распятию и смерти Иисуса, нельзя не обратить внимание на очень существенный момент: в датировке событий Страстной седмицы синоптики и Иоанн резко расходятся. Когда Иисуса приводят к Пилату, Его обвинители не входят в преторию, а стоят снаружи. Дело в том, что в то утро архиереи и старцы боялись оскверниться, ибо приближалась пасхальная трапеза, к которой, согласно закону, нужно подготовиться и быть чистым. Поэтому-то они не входят в дом язычника. Это первое сообщение о датировке этих событий.

    Говоря о том, что Пилат осуждает Иисуса на смерть, Иоанн подчеркивает во второй раз, что это произошло накануне Пасхи, в пятницу. И в третий раз: «Но как тогда была пятница, то Иудеи, дабы не оставить тел на кресте в субботу, ибо та суббота была день великий (т. е. первый день Пасхи. — Г.Ч.), просили Пилата, чтобы перебить у них голени и снять их» (19:31). Итак, Евангелие от Иоанна трижды свидетельствует, что Иисус умирает на кресте в пятницу, перед Пасхой.

    Но это вступает в противоречие с синоптической традицией, согласно которой Иисус совершил пасхальную трапезу — Тайную Вечерю — с учениками до того, как был схвачен. Это значит, что, согласно Евангелию от Иоанна, получается, что Пасха еще не наступила, а Иисус уже арестован, а по синоптикам — Пасха уже наступила, а Иисус еще не схвачен. Как объяснить это несоответствие? Попытки объяснить, в чем здесь дело, предпринимались неоднократно. Некоторые комментаторы считают, что датировку Иоанна вообще не следует принимать во внимание. При этом исследования последних десятилетий все больше подтверждают достоверность рассказа о страстях Господних в Евангелии от Иоанна.

    Иные предполагают, что у синоптиков в текст Евангелий включен рассказ о Тайной Вечере, которой в действительности просто… не было. Допустить такое толкование тоже было бы некорректно с точки зрения науки, не говоря уже о том, что это обрушивает сами основы литургического предания: если Тайной Вечери не было, то Иисус до страданий Своих не учредил таинства Евхаристии. Есть веские основания говорить, что рассказ о Тайной Вечере не мог быть вставлен в евангельское повествование синоптиков задним числом. Этот рассказ — если судить по меньшей мере по трем параметрам — очень точен. Во-первых, все три Евангелия описывают обстановку, в которой совершается Тайная Вечеря. Это горница, находящаяся наверху, застланная коврами и т. д. Во-вторых, можно довольно точно восстановить, где сидел, что говорил каждый из ее участников; четко переданы не только слова, но и жесты и движения Самого Иисуса и учеников. Все это свидетельствует о достоверности рассказа.

    Но если руководствоваться филологическими методами исследования, то следует признать, что и рассказ Иоанна, с его датировкой событий, достоверен, тем более что эту датировку подтверждает Талмуд. В одном из трактатов Вавилонского Талмуда говорится, что Иешуа был казнен накануне Пасхи. Итак, датировку, предлагаемую четвертым Евангелием, отвергнуть нельзя. С другой стороны, нет оснований считать недостоверными и рассказы синоптиков о Тайной Вечере. Как же «примирить» эти повествования?

    Высказывалось мнение, что Тайная Вечеря, описанная у синоптиков, была не пасхальной иудейской трапезой, а обычной вечерней трапезой, которую Иисус превратил в таинство Евхаристии. Эта точка зрения удобна тем, что сразу снимает вопрос, когда именно — до или после Пасхи — был схвачен Иисус. К тому же, если встать на эту точку зрения, Иисус не совершает пасхальный седер иудеев, а просто собирает Своих учеников — таким образом Тайная Вечеря как бы отделяется от иудейского ритуала и, более того, прямо ему противопоставляется. Эта концепция очень удобна для тех, кому хотелось бы отделить христианство от иудаизма и обосновать точку зрения, согласно которой с иудаизмом Иисус вообще ничего общего не имеет. Тогда получается, что Тайная Вечеря, которая ложится в основу всей церковной жизни — как будущая литургия, как таинство Евхаристии, — не связана с иудейским культом.

    При этом синоптические Евангелия не дают никаких оснований говорить о том, что Тайная Вечеря — не пасхальная трапеза. Ученики спрашивают Иисуса: «Где велишь нам приготовить Тебе пасху?.. Ученики сделали, как повелел им Иисус, и приготовили пасху» (Мф. 26:17, 19). Все три синоптических Евангелия многократно подчеркивают пасхальный характер Вечери. Слово «пасха» употребляется у Матфея три раза, у Марка — четыре, у Луки — пять раз, в нескольких стихах, буквально на одной странице. Кроме того, известный немецкий экзегет Иоаким Иеремиас указывает на четырнадцать моментов в рассказе о Тайной Вечере, которые подтверждают, что это именно пасхальный седер. И если сравнить описание пасхального седера из Агады с евангельским рассказом о Тайной Вечере, то окажется, что это одно и то же.

    Владыка Кассиан (Безобразов), епископ Катанский, говорит: чтобы принять точку зрения, что Тайная Вечеря не была пасхальной трапезой, нужно пойти на сознательное искажение евангельского текста. Отец Киприан (Керн) в своей книге «Евхаристия» также подчеркивает, что Тайная Вечеря Иисуса — это пасхальная трапеза и что понимать ее как-то иначе невозможно.

    Но если Тайная Вечеря — пасхальная трапеза, то как тогда «примирить» свидетельства синоптиков и Иоанна? На этот вопрос попыталась ответить Анни Жобер из Сорбонны, серьезный исследователь, автор нескольких книг о Евангелии от Иоанна. Она предположила, что пасхальная трапеза была совершена Иисусом по ессейскому календарю, т. е. по календарю тех, кого мы называем кумранитами. Кумраниты праздновали Пасху во вторник, и тогда все вроде бы встает на свои места и все события укладываются во временную схему.

    Точка зрения Анни Жобер была принята научным миром восторженно. Однако, с другой стороны, ессеи — маргинальная группа внутри иудаизма, а Иисус никак не выглядит маргиналом. Он открыто проповедует в храме. Все Евангелия говорят о том, что в последние дни перед Тайной Вечерей он учил в храме ежедневно. Уже схваченный, Он отвечает первосвященнику: «Я говорил явно миру; Я всегда учил в синагоге и в храме, где всегда Иудеи сходятся, и тайно не говорил ничего» (Ин. 18:20). В Синодальном переводе сказано «в синагоге», в греческом же тексте слово «синагога» стоит в единственном числе, но без артикля, а это значит, что речь идет не о конкретной синагоге, а о синагоге вообще, то есть об иудейском сообществе в целом. Поэтому было бы точнее перевести это слово в форме множественного числа — «учил во всех синагогах». Далее, в византийском тексте дважды употреблено слово «всегда»: «всегда учил в синагогах», «где всегда Иудеи сходятся».

    В древних же рукописях стоит не пантотэ («всегда»), а пандес — «все»: «где все иудеи сходятся». Иисус подчеркивает, что Он учил там, где собираются все иудеи, т. е. Он обращается не к какой-то маленькой группе, а ко всем без исключения иудеям. Из всех четырех Евангелий мы знаем, что Иисус постоянно проповедовал в синагогах. В Назарете Он входит «в день субботний в синагогу» и, взяв свиток книги пророка Исайи, начинает читать, как там написано, «по обыкновению Своему», т. е. так, как делал это обычно (Лк. 4:16—17). Словом, Иисус никак не выглядит религиозным маргиналом или эзотериком, который сознательно противопоставил Себя остальным, поэтому допустить, что Он празднует Пасху по какому-то маргинальному календарю, невозможно. Это никак не укладывается в общий контекст всех Евангелий.

    Итак, проблема принципиально разных датировок на основании предположения Анни Жобер не снимается. Однако нельзя не обратить внимания на то, что во всем, что говорит Иисус, огромную смысловую нагрузку несет слово «ныне». Когда Закхей произносит свою знаменитую фразу «Половину имения моего я отдам нищим», Иисус говорит: «Ныне пришло спасение дому сему» (Лк. 19:8–9). На слова разбойника: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое» — Он отвечает: «Ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23:42—43). Можно привести десятки других фрагментов евангельского текста, где наречие «ныне» играет ключевую роль. Есть еще одно слово, которое постоянно звучит в Евангелиях, — «уже». Иисус говорит, что Царствие Божие не только приблизилось, но «достигло до вас», и ныне уже происходит все то, что обещал Бог. На это слово не всегда обращают внимание. Между тем в Евангелии постоянно утверждается: будущее уже наступило, оно уже здесь. Как в формуле: «Яко грядет час и ныне есмь» — «время приходит и уже пришло».

    Как религию уже наступившего будущего понимает христианство и святоотеческая традиция. В литургии Иоанна Златоуста мы, молясь, благодарим Бога за то, что Он «Царство… даровал еси будущее». Парадоксально: будущее Царство даровано нам уже сегодня. Да, о христианстве можно говорить как о религии уже дарованного, уже наступившего будущего. Царство Божие, о котором учит все ветхозаветное предание, мыслилось иудеями как нечто, что наступит когда-то потом. Иисус же говорит, что оно уже наступило и задача христианина, каждого Его ученика, заключается в том, чтобы увидеть это уже наступившее завтра. Этот момент очень важен для понимания того, что же произошло в дни Страстной седмицы.

    Иисус прекрасно понимал, что еще до наступления праздника Пасхи будет схвачен и, возможно, убит. Он знал, что не только дни, но и часы Его сочтены. Когда ученики спрашивают Его, где им приготовить пасху, Он отвечает: «Вот, при входе вашем в город, встретится с вами человек, несущий кувшин воды; последуйте за ним в дом, в который войдет он, и скажите хозяину дома: «Учитель говорит тебе: где комната, в которой бы Мне есть пасху с учениками Моими?» И он покажет вам горницу большую устланную; там приготовьте» (Лк. 22:10—12). Иисус говорит готовящим пасху ученикам: «Желанием возжелех сию пасху ясти с вами прежде даже не прииму мук». Славянский перевод в высшей степени точно воспроизводит греческий вариант. «Желанием возжелех» значит «очень захотел», «сильно возжелал». Здесь важно то, что славянский перевод сохранил арамеизм, это подтверждает подлинность текста. Значит, этот текст восходит к тому арамейскому «протоевангелию», которое до нас не дошло.

    Итак, Иисус говорит: «Очень желал Я есть с вами пасху прежде Моего страдания; ибо сказываю вам, что уже не буду есть ее, пока не совершится в Царствии Божием» (Лк. 22:15—16). Представляется, что это место все объясняет. Иисус дерзновенно совершает Пасху заранее, и в этом смысле Анни Жобер права. Действительно, Тайная Вечеря совершается прежде, чем за пасхальную трапезу возлегли все остальные жители Иерусалима. Но совсем не потому, что Иисус руководствовался ессейским календарем.

    Уверенный в том, что будущее уже наступило, Он совершает Пасху заранее, зная, что в тот момент, когда ее должно было бы совершить по обычаю, Его уже не будет с учениками. Они же, участвуя в этой трапезе, видят, что это, с одной стороны, пасхальная трапеза, но с другой — нечто необъяснимое, и по этой причине запоминают каждый миг, каждую самую малую деталь происходящего. Именно поэтому синоптики рассказывают буквально о каждой минуте этого вечера. Вот в чем причина расхождений в датировке событий у Иоанна и у синоптиков.

    Рассказ о страстях Христовых в Евангелии от Иоанна местами отличается, и довольно существенно, от того же рассказа в синоптических Евангелиях. У Иоанна есть то, что отсутствует у синоптиков. Например, в сцене, когда Иисуса хватают в саду и один из учеников отрубает ухо рабу первосвященника, Иоанн указывает имя раба — Малх; кроме того, только он сообщает, что ударившим его был не просто «один из бывших с Иисусом», но апостол Петр. В трех других Евангелиях имя раба не упоминается. О том, что Иисуса ведут сначала к первосвященнику, потом к Анне, а затем к Каиафе, опять-таки сказано только у Иоанна. (И оказывается, что все события, о которых у синоптиков рассказано как о происходящих во дворе первосвященника, на самом деле начинаются у Анны и продолжаются у Каиафы.)

    Наконец в рассказе Иоанна есть детали допроса у Пилата, которых нет у синоптиков. Только в Евангелии от Иоанна Пилат восклицает: «Что есть истина?» — и нам становится ясно, о чем идет разговор между ним и Иисусом. Иисус говорит о Себе как о Том, Кто свидетельствует об истине. Далее, только из Евангелия Иоанна мы узнаем, что надпись на Кресте была сделана на трех языках — еврейском, греческом и латинском, хотя о надписи упоминают все евангелисты. В Евангелии от Луки этот стих, где также говорится о том, что надпись на Кресте была сделана на трех языках, попал в текст достаточно поздно; в древнейших рукописях он здесь отсутствует. Наконец только у Иоанна рассказано, что иудеи из окружения первосвященника возмущались тем, что Пилат написал на кресте, и говорили ему: «Не пиши: «Царь Иудейский», но что Он говорил: «Я Царь Иудейский»»; на что Пилат отвечал знаменитой фразой: «Что я написал, то написал»… Опыт исследования текста показывает, что наличие такого рода деталей всегда подтверждает аутотопсию — личный опыт, личное свидетельство пишущего, надежность традиции. Так, о том, что хитон Иисуса, о котором воины бросают жребий, был не сшитый, а весь тканый, тоже говорится только в Евангелии от Иоанна.

    И еще, только из четвертого Евангелия мы узнаем, каким образом первосвященникам удалось вынудить Пилата принять решение о смертном приговоре. Из всех других Евангелий ясно, что Пилат не хочет этого, он всячески подчеркивает, что не находит никакой вины в этом Человеке. Ему было предпочтительнее просто отпустить Иисуса, но это почему-то не получается. Почему-то он вынужден умыть руки (об этом говорится в Евангелии от Матфея) и сказать: «Невиновен я в крови Праведника сего», но тем не менее утвердить приговор. Мы видим, что Пилату очень трудно дается это решение, он сочувствует Иисусу, но положение его безвыходно. Из синоптических Евангелий не ясно, почему он оказывается в тупике, почему он вынужден уступить толпе и так далее. Причины этого становятся понятны только из Евангелия от Иоанна.

    Иудеи из окружения первосвященника подчеркивают, что Иисус называет Себя царем Иудейским, а всякий, называющий себя так, противится кесарю. И когда Пилат восклицает: «Царя ли вашего распну?» — они заявляют: «Нет у нас царя кроме кесаря». Иудеями ситуация представляется прокуратору как политическая проблема, и Пилат вынужден приговорить Иисуса к смерти как бунтовщика против римского императора Тиберия, как Человека, претендующего на царскую власть.

    Из истории хорошо известно, что в Римской империи чиновники на местах почти ничего не боялись. Они брали взятки, принимали несправедливые, порой жестокие решения и т. п. Они боялись лишь одного — обвинений в действиях против императора, т. к. в этом государстве каралось, в сущности, только то, что наносило моральный урон императору. В этом отношении показательна история, которая произошла в Египте незадолго до евангельских событий. После того как Антоний и Клеопатра покончили с собой (30 г. до Р. X.) и Египет окончательно стал частью Римской империи, Август назначил управлять Египтом в должности префекта известного поэта Корнелия Галла, своего школьного друга.

    Став важной персоной, Галл, как напишет потом историк Дион Кассий, начал устанавливать повсюду свои статуи и даже делать на пирамидах надписи о своих подвигах. Долгое время считалось, что эти надписи — выдумка каких-то римских историков, сообщениями которых Дион Кассий некритически воспользовался. Но в конце XIX в. в Египте была обнаружена надпись на трех языках, текст которой содержал приблизительно следующее заявление: «Я, Корнелий Галл, усмирил царей, которые отпали от меня в верховьях Нила, и сделал то, чего не удавалось ни египетским фараонам, ни греческим полководцам, установив свое единое правление над всем Египтом». Скорее всего, эта случайно дошедшая до нас надпись не была единственной. А согласно идеологическим установкам эпохи Августа, подвиги мог совершать только один человек — сам Август. Все остальные могли быть только простыми исполнителями его замыслов.

    Поэтому, как только Август получил донос (об этом факте рассказывает Дион Кассий), где сообщалось о том, что префект Египта занимается самовозвеличиванием, Корнелий Галл, несмотря на то что он с детства дружил с принцепсом, был вынужден просто покончить с собой. Пилат, защищая Человека, Который называет Себя царем и Которого все вокруг тоже называют царем, попадает именно в такую ситуацию. При этом верноподданные принцепса из числа первосвященников и старцев мгновенно, как и положено настоящим подданным Рима, кричат: «Нет у нас царя кроме кесаря», чем загоняют Пилата в тупик. У него нет выхода, потому что если он помилует Иисуса, то в ближайшие полгода, как только информация о происходящем достигнет Рима и станет известной Августу, ему придется принять яд. Эта потрясающая историческая деталь, которая становится понятной в свете знания римской истории того времени, сохранена только в Евангелии от Иоанна. Не слишком значимая на первый взгляд с точки зрения евангельской проповеди, она чрезвычайно важна, потому что сразу вписывает допрос у Пилата в контекст политической ситуации того времени.

    В рассказе евангелиста Иоанна есть и другие детали, которые отсутствуют у синоптиков. Иисус, видя стоящих у креста Свою Мать и ученика, «которого любил», говорит Матери: «Жено! се, сын Твой», а затем ученику: «Се, Матерь твоя». С этого дня, добавляет Иоанн, «ученик сей взял Ее к себе» (19:25—27). Очевидно, что любимый ученик Иисуса — это не только Иоанн, но всякий ученик, который встает у Его Креста. Именно этот текст играет принципиально важную роль, если говорить о восприятии Пречистой Девы как нашей общей Матери.

    И еще один текст, который присутствует только в Евангелии от Иоанна. Когда один из воинов пронзил копьем ребра Умершего, из раны истекли кровь и вода. «И видевший засвидетельствовал, и истинно свидетельство его». Современные патологоанатомы говорят, что такая картина наблюдается, когда человек умирает от разрыва сердца. Тогда становится понятно, почему Пилат, по сообщению евангелиста Марка, удивился, узнав, что Иисус уже мертв. Иоанн говорит, что воины перебили голени у остальных казненных, Иисусу же перебивать не стали, потому что Он был уже мертв. Сравнивая свидетельство Иоанна со свидетельством Марка, можно понять, что Иисус действительно умер гораздо быстрее, чем обычно умирают распятые, — у Него не выдержало сердце.

    Подобные детали в Евангелии от Иоанна чрезвычайно значимы, потому что они очень точно восстанавливают обстановку, в которой происходили события Страстной седмицы. С другой стороны, некоторые факты, известные из других Евангелий, у Иоанна опущены. Так, все синоптики говорят о Симоне Киринеянине, который нес Крест Иисуса. Евангелист Марк сообщает даже имена сыновей Симона — Александр и Руф, вероятно, эти имена о чем-то говорили его читателям. Возможно, отсутствие в повествовании Иоанна имени Симона — результат одной из последних редакций текста этого Евангелия, когда все, что касалось Симона, было исключено по очень простой причине.

    На рубеже I–II вв. появились докеты (от греческого слова «казаться»), которые понимали смерть Иисуса на Кресте как своего рода античную драму, как историю страдания героя, напоминающего одного из античных богов. Бог страдать не может, он бесстрастен, поэтому, по их версии, в последний момент Иисуса на кресте заменили двойником, роль которого выполнил Симон Киринеянин. С точки зрения докетов, распятие Иисуса — своего рода мистерия, священное действо, устроенное Богом специально для людей, в духе религий поздней античности. Вот почему в Евангелии от Иоанна вообще исключена тема Симона Киринеянина — чтобы подчеркнуть человеческий, а не мистериальный характер голгофской драмы.

    Евангелие от Иоанна показывает (не просто рассказывает, но именно показывает читателю), что Иисус Сам умирает на Кресте. Мы видим Его мертвое тело с раной на боку, из которого вытекают кровь и вода. Здесь нет никакой мистерии, никакого ритуала или религиозной драмы — это прежде всего просто человеческие страдания и просто смерть. Это тоже очень важный момент, отражающий не просто какой-то «механизм» действия Бога среди людей, но по-настоящему страшное событие. Иоанн в своем Евангелии полемизирует с ересями, которые во времена создания Евангелия уже начали распространяться. С докетами, которые, утверждая Божественность Иисуса, сводили на нет Его человеческую природу. Это страшно, потому что, когда Иисус перестает быть Человеком, христианство в целом теряет свой человеческий характер и становится не чем-то уникальным, а всего лишь одной из бесчисленных религий. Учение докетов разрушительно, потому что лишает нашу веру уникальности.

    В повествовании Иоанна нет и некоторых других деталей, известных нам из синоптических Евангелий. Например, Иоанн не упоминает о тьме, которая была «от часа шестого до часа девятого», и о землетрясении, которое произошло в момент смерти Иисуса. Очевидно, детали, придающие голгофской драме необычный характер в чисто внешнем плане, и черты, заимствованные из ветхозаветных апокрифов, евангелиста не интересуют. Он пишет реальную историю и потому не обращается к языку библейских образов и библейской поэзии; он не изображает сверхчеловеческий характер происходящего, а подчеркивает именно человеческий характер событий Страстной пятницы.

    Сравним еще некоторые моменты в разных евангельских повествованиях. Так, у Марка есть две детали, отсутствующие у других евангелистов (о них уже сказано выше): имена сыновей Симона Киринеянина и удивление Пилата, узнавшего, что Иисус уже умер. Только у Луки сказано, что Пилат, узнав, что Иисус из Галилеи, посылает Его к Ироду-тетрарху; только у Луки описано все, что происходит у Ирода. Эта деталь вроде бы не имеет особой значимости в плане того, чему учит и к чему зовет нас Иисус, но она довольно колоритна, и Лука как историк ее подчеркивает. Только он сообщает о предсмертной молитве Иисуса: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой». В Евангелии от Иоанна Иисус говорит: «Свершилось!» У Марка и Матфея Он произносит слова из 22-го псалма, которые сохранены здесь в арамейском варианте: «Или, Или! лама савахфани?», то есть: «Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?»

    Современные библеисты, комментируя молитву, которую Иисус произносит в Евангелии от Луки, говорят, что Он, умирая, обращается к Богу с той первой молитвой, какою маленьких детей учили молиться перед сном. Наконец только Лука передает еще две чисто психологические детали. Жены иерусалимские, видя идущего на Голгофу Иисуса, плачут. Он обращается к ним: «Дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и о детях ваших». Только у Луки появляется и разбойник благоразумный, хотя о двух разбойниках, распятых вместе с Иисусом, упоминают все евангелисты.

    В Евангелии от Матфея, которое передает факты более лаконично, чем другие Евангелия, большую роль играют логии или ipsissima verba — собственные слова Иисуса: Нагорная проповедь, притчи, рассказ о Страшном суде и т. д. Иными словами, в этом Евангелии доминирует прямая речь Иисуса, а повествовательная часть сокращена. Вместе с тем только у Матфея сказано, что Пилат умывает руки, но понять, почему он это делает, мы можем только благодаря Евангелию от Иоанна. От Матфея мы узнаем, что жена Пилата послала сказать ему, чтобы он ничего не делал «Праведнику Тому». Из Евангелия от Иоанна — что Пилат сомневается, как ему поступить, еще и потому, что не знает, Кто перед ним — может быть, это какой-то языческий бог? Но его остаточная религиозность (как вообще была остаточной религиозность у римлян его времени) оказывается побежденной политическими мотивами, опасением за свою карьеру.

    О том, что именно таким было отношение к религии у большинства образованных римлян того времени, мы знаем из произведений римских поэтов — Овидия, Альбия Тибулла, Лукреция и других, где отражены реальная жизнь, реальные взгляды римлян I в. на богов, на благочестие. Женщины еще религиозны, они совершают какие-то обряды, постятся, молятся и так далее; мужчины же в богах разуверились, правда, вспоминают о них, когда чего-то испугаются, но затем забывают. Именно это мы видим в Евангелии от Иоанна. При сопоставлении Евангелий от Матфея и от Иоанна картина получается полной, а Пилат выглядит типичным римлянином, представителем своей эпохи. Наконец только у Матфея рассказывается о том, что Пилат разрешает архиереям запечатать гроб и поставить стражу.

    Очень по-разному, разным языком, с упоминанием разных деталей рассказывают о Страстной седмице четыре евангелиста. Но из сопоставления их текстов вырисовывается абсолютно целостная картина. Ничто в Евангелии не «прописано» так точно, потрясающе достоверно, как рассказы о Страстной седмице. И чем больше вчитываешься в евангельские строки, чем больше сравниваешь свидетельства четырех евангелистов, тем сильнее выявляется предельная достоверность евангельского текста. Каждое новое поколение экзегетов открывает все новые и новые, не замеченные их предшественниками, детали — так насыщено информацией евангельское повествование. Можно смело говорить, что Евангелия еще не прочитаны до конца, и, видимо, и в дальнейшем при параллельном чтении четырех Евангелий будет обнаруживаться все новый и новый материал.


    Глава 21.
    ВОСКРЕСШИЙ

    После Своего Воскресения Иисус начинает появляться среди учеников, причем всегда неожиданно. Об этом повествуют две последние главы Евангелия от Иоанна. Он появляется в комнате, которая заперта, и затем исчезает, оставляя учеников в состоянии недоумения. Грань между Его присутствием и отсутствием теперь стёрта — нельзя сказать, что Он здесь, но и нельзя сказать, что Его нет. При этом ученики, увидев Учителя, то радуются, то смущаются, то пугаются, то просто не понимают, кто этот явившийся, и потому не сразу Его узнают. Присутствие Иисуса, к которому они привыкли в последние годы и месяцы, сменяется Его явлением.

    В эпилоге Евангелия от Марка, где тоже рассказывается о явлениях Иисуса, ключевыми становятся слова «явился» и «не поверили».

    «Воскреснув рано в первый день недели, Иисус явился сперва Марии Магдалине… Она пошла и возвестила бывшим с Ним, плачущим и рыдающим. Но они, услышав, что Он жив и она видела Его, не поверили. После сего явился в ином образе двум из них на дороге, когда они шли в селение. И те, возвратившись, возвестили прочим; но и им не поверили. Наконец явился самим одиннадцати, возлежавшим на вечери, и упрекал их за неверие и жестокосердие, что видевшим Его воскресшего не поверили» (Мк. 16:9—14).

    Как видим, рассказ евангелиста Марка строится на этих двух ключевых словах. В Евангелии от Иоанна описано пять явлений Воскресшего, но, если иметь в виду свидетельство апостола Павла в Первом послании к Коринфянам, этих явлений было значительно больше.

    Первое явление Иисуса было Марии Магдалине. Встретив Воскресшего у гроба, Мария принимает Его за садовника. Он окликает её по имени, и в этот момент Мария вдруг понимает, что перед ней — Учитель. Иисус восклицает: «Не прикасайся ко Мне» — так переводят обычно эти слова. Но в греческом языке эта фраза означает запрет делать что-то, приказ прервать начатое, поэтому слова Иисуса можно было бы перевести так: «Не хватайся за Меня, отпусти Меня». Марии проще вернуть прежние отношения с Учителем, чем устанавливать новые. Она готова плакать над телом Усопшего, но пока не готова встретить Воскресшего и идти за Ним.

    Существует принципиальное различие между Воскресением Иисуса и воскрешением Лазаря. Лазарь возвращается к прежней жизни, Иисус же делает шаг в новое бытие, не известное нам по нашему опыту. Его Воскресение — это не шаг назад, как у Лазаря, а шаг куда-то вперед, в жизнь, которая нам недоступна и непонятна.

    Иисус говорит Марии: «Я… восхожу к Отцу Моему и Отцу вашему, и к Богу Моему и Богу вашему» (Ин. 20:17). Он напоминает о тех уникальных отношениях между Ним и Богом, о которых говорил прежде, например в Нагорной проповеди.

    Важно понять: всё Евангелие посвящено именно теме уникальности отношений между Богом как Отцом и Иисусом, Который открывает их нам через Свою проповедь и Свою жизнь, через всё то, что говорит и делает. Эти отношения Сына с Отцом, оставаясь уникальными, становятся также отношениями с Богом и Его учеников. Теперь Бог — это не только Его Отец, но и Отец тех учеников, к которым Он обращается, Он — Отец и Бог всякого ученика Иисуса.

    Второе явление Иисуса — это вновь Его появление в закрытой комнате. Его ученики заперли двери, видимо боясь, что их схватят, побьют или сделают им еще что-то плохое. И вдруг является Иисус и показывает им на язвы Свои (см. Ин. 20:19—20). Об этом практически в тех же словах говорится в Евангелии от Луки. Воскресший предстаёт перед ними Тем Самым, Каким был на Кресте. Язвы на Его руках и ногах, кровь, запекшаяся на рёбрах, напоминают о Его страданиях. Он говорит: «Мир вам». Вспоминается 14-я глава Евангелия от Иоанна, где Иисус говорит: «Мир оставляю вам, мир Мой даю вам; не так как мир даёт, Я даю вам. Да не смущается сердце ваше и да не устрашается» (ст. 27). Слово «мир» (по-древнееврейски шалом) означает не тот мир, о котором говорит греческая литература, это не антоним к слову «война». Шалом — это открытость друг другу, исполнение заповеди любви к врагам, это молитва за тех, кто нас проклинает. Слова Иисуса «Мир вам» напоминают не только прощальную беседу, но и Нагорную проповедь с её словами: «Любите врагов ваших».

    Эта тема мира как чего-то очень глубокого, не просто состояния без войны, но состояния полной открытости навстречу друг другу присутствует уже в Ветхом Завете.

    «Если найдешь вола врага твоего, или осла его, заблудившегося, приведи его к нему. Если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его; развьючь вместе с ним» (Исх. 23:4—5).

    Значит, призыв вернуть врагу потерявшееся животное или помочь развьючить его — это то зерно, из которого вырастают новые отношения между людьми. Когда дружба или вражда отходят на второй план, то обнаруживается нечто гораздо более важное — необходимость в уважительном отношении к другому человеку, в оказании ему помощи — то, что можно назвать богословием протянутой руки, руки, поданной не только другу, но и врагу.

    Эта тема, одна из магистральных в Евангелии, находит свое завершение во втором явлении Иисуса в Евангелии от Иоанна. Иисус напоминает здесь о том, о чем говорил в Нагорной проповеди. Появившись в книге Исход, эта тема переживает ряд трансформаций в книгах Премудрости и у пророков, пока не выливается наконец в Нагорной проповеди в формулу о любви к врагам.

    Конечно, это очень трудно, почти невозможно — любить врага. Но Иисус не предлагает мораль запретов и разрешений, как это было до Него и как это бывает теперь: это запрещено, а это разрешено. Иисус дает нам мораль направления, мораль идеала, к которому важно стремиться, по дороге к которому нужно идти, но который, подобно вершинам Гималаев, для большинства остается недоступным. И, тем не менее, ориентиром, вне которого христианство невозможно.

    Эта мораль во многом связана со словом шалом. Иисус говорит: «Как послал Меня Отец, так и Я посылаю вас» (Ин. 20:21). Но об этом уже говорилось в 17-й главе, в прощальной беседе. Мир, который Иисус оставляет ученикам, уникальность отношений между Ним и Отцом — основные темы прощальной беседы. Первосвященническая молитва Иисуса содержит в себе тему посланничества.

    Об этом же речь идёт в Евангелии от Матфея. Дело в том, что в Евангелии посланный — по-гречески апостолос — равен пославшему его, в фигуре посланника присутствует полнота пославшего, поэтому к посланнику нужно относиться как к пославшему его. Иисус оставляет учеников Своими заместителями, посланниками. И коль скоро каждый из учеников является Его заместителем, то и отношения начинают складываться между ними (а следовательно, и между людьми вообще) совсем иначе, чем они складывались прежде. Мы должны помнить: любой человек оставлен Иисусом в качестве Его заместителя — кем бы он ни был. Это, наверное, очень трудно понять и ещё труднее принять, но в этом смысл того, о чем говорит нам Христос.

    Воскресший преподает ученикам дар Святого Духа. «Примите Духа Святаго», — говорит Он (Ин. 20:22). В Деяниях апостольских речь пойдет об аналогичном событии. Ученики собрались в комнате, и на них нисходят языки пламени — им преподается дар Святого Духа (гл. 1). О разных событиях или об одном и том же говорят Деяния святых апостолов и Евангелие от Иоанна? В Деяниях ничего не говорится о том, что в этот момент Иисус является ученикам, а в Евангелии от Иоанна ничего не сказано о языках пламени. Но тем не менее ситуация одна и та же: ученики собраны вместе, и им преподается дар Духа Святого. Причина различий в рассказах заключается, скорее всего, в том, что повествователь касается здесь чего-то почти невыразимого, поэтому, хотя обстановка нарисована одна и та же — комната, где собрались ученики, — прикосновение Божие передано по-разному.

    Здесь мы сталкиваемся с очень важным, но недостаточно хорошо описанным в литературе явлением действия Божия. Оно зачастую бывает таким, что в словах о нем не расскажешь, слова оказываются бессильными. Апостол Павел свидетельствует, что слышал глаголы, которые, как говорится в русском переводе, «человеку нельзя пересказать», в оригинале — «пересказать невозможно» (2 Кор. 12:4). Когда в Деяниях мы читаем, как по дороге в Дамаск апостолу Павлу явился Иисус, то в одном месте говорится, что ученики «стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя» (9:7), а в другом — что видели явление, но не слышали голоса (22:9): «Свет видели и пришли в страх, но голоса Говорившего не слыхали». Конечно, возникает вопрос: в каком случае допущена ошибка?

    Ошибки, однако, нет ни в первом, ни во втором случаях, просто явление, которое переживают Павел и находящиеся рядом с ним люди, таково, что передать его в словах невозможно. Литургическая традиция и Предание решают этот вопрос определенно: речь идет об одном событии, по-разному рассказанном. Этим кажущимся противоречием Евангелие говорит нам о том, что главное из опыта встречи человека с Богом в словах выразить невозможно.

    Наконец здесь же Иисус произносит слова: «Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся» (Ин. 20:23). Эти слова повторяют мысль, дважды выраженную в Евангелии от Матфея — в главах 13-й и 18-й. Из всего того, что есть в Евангелии, эти слова, пожалуй, более всего смутят ортодоксального иудея, которому ясно, что прощать грехи может только Бог либо тот, против кого совершен грех, но не кто-то третий. Конечно, прощая человека, мы не освобождаем его от ответственности за содеянное. Мы снимаем с его сердца ту тяжесть, которая возникает после того, как он ощутил себя виноватым, грешником, которому необходимо покаяние. И ему дается сила для преодоления последствий этого греха. Опыт показывает, что грех может раздавить человека. Именно от такой раздавленности Иисус освобождает расслабленного.

    Покаяние освобождает человека от раздавленности грехом, но не от ответственности за совершённое. Мы же зачастую воспринимаем отпущение грехов как акт освобождения от ответственности. Поэтому иной раз оказываются правы те критики христианства, которые говорят, что христианин может сколько угодно грешить, а потом покаяться — и всё ему простится. Разумеется, суть покаяния заключается в другом. Оно освобождает человека от тяжести, способной его раздавить. В таинстве покаяния человеку как бы дается возможность вспахать ту самую землю, что он некогда выжег, вспахать, чтобы вернуть ей прежнюю красоту. К сожалению, это не всегда получается, особенно если осознаны грехи против умерших. В этом случае долги по отношению к умершим нужно возвращать живым. Для того, кто не успел помочь своей бабушке, остаются чужие бабушки. В этом спасительность таинства покаяния — в его направленности не на прошлое, а на будущее.

    Третья встреча Иисуса с учениками происходит через неделю. Неожиданно появившись перед ними, Иисус обращается к Фоме — апостолу, который в прошлый раз отсутствовал и который отказывался верить, что Учитель воскрес, пока сам не увидит ран на Его теле. Это ещё одно свидетельство недоверия, за которое Иисус упрекает учеников в Евангелии от Марка; здесь это изображено как недоверие Фомы. Иисус обращается к Фоме и показывает ему Свои раны на руках, ногах и рёбрах, то есть предъявляет ученику Себя Распятого. И Фома узнаёт в Распятом Воскресшего, узнаёт, прикоснувшись к реальности Его страданий, к той бесконечной боли, которую Он претерпел на Кресте.

    В этом смысле опыт Фомы сравним с опытом жён-мироносиц. Женщины увидели Воскресшего, потому что шли к Умершему. Они не отреклись от Него, осмеянного и казненного, и поэтому первыми встретили Воскресшего. Фома, прикоснувшись к ранам Иисуса, понимает, что Иисус воскрес. Говорить о Воскресшем, забывая о Кресте, невозможно, хотя мы иногда пытаемся это делать. Пустая гробница неотделима от Креста, на котором Он был распят; одно без другого теряет смысл.

    Четвертый раз Иисус является ученикам на море Тивериадском, и они снова не сразу узнают Его. Но когда узнают, хотя и не смеют в это поверить, Иисус берёт хлеб (в греческом тексте употреблен тот же глагол ламбано — «беру», что и в рассказе о Тайной Вечере и в рассказе об умножении хлебов) и говорит им: «Приидите и ядите», то есть совершает таинство Евхаристии (Ин. 21:12—13). В описании этого, четвертого явления о Евхаристии говорится как о центре духовной жизни христиан.

    Явившись ученикам в последний, пятый раз, Иисус спрашивает Петра: «Любишь ли ты Меня?» — причем трижды задаёт, казалось бы, один и тот же вопрос. Но из греческого текста становится ясно, что сначала Иисус спрашивает, употребив глагол агапао, — любишь ли ты Меня той возвышенной любовью, которой можно любить только Бога? Затем Он употребляет глагол филео — любишь ли ты Меня как Друга? Значит, читая по-гречески, можно понять, что Иисус ждет от Своих учеников не поклонения, а любви к Нему как к Другу, любви деятельной, воплощённой в реальных делах. Услышав ответ, которого ждал: «Ты знаешь, что я люблю Тебя», — Он говорит: «Иди за Мною». Итак, оказывается: чтобы быть христианином, нужно следовать за Христом по той дороге, по которой Он уже прошёл.

    Взглянув на другого ученика, «которого любил Иисус», Петр спрашивает: «Господи! а он что?» — и на это Иисус отвечает: «Что тебе до того? ты иди за Мною» (Ин. 21:21— 22). Из этого текста также можно извлечь очень важный урок: задача христианина заключается не в том, чтобы задумываться о пути другого, а в том, чтобы быть честным на собственном пути за Христом. Путь другого — это результат его личных отношений с Христом, его личной веры в Бога. Задача же христианина — изжить в себе ненависть, зависть и всякие дурные чувства по отношению к другому человеку и стараться помочь, если тому плохо, но не пытаться переделать тот путь, по которому он идёт. И в этом отношении мы постоянно оказываемся в ситуации людей, не услышавших ответ Иисуса Петру.

    Итак, во время пяти явлений Иисуса, о которых рассказывают нам 20-я и 21-я главы Евангелия от Иоанна, Иисус касается самых важных тем, связанных с жизнью христиан, — тех, кто поверил в Него.

    Он говорит о погружении в уникальные отношения между человеком и Богом как Отцом;

    о том, что Его отношения с Богом становятся, не теряя своей уникальности, характерными и необходимыми также и для Его учеников;

    Он говорит о мире, вне которого нет христианства, о полноте открытости друг другу;

    показывая Свои раны, Он возвращает нас к Кресту, к той человеческой боли, которой куплена наша свобода и жизнь во Христе, — это дается непросто, через Его язвы;

    Он говорит о любви, которая должна царить в мире, центром которого оказывается Он;

    Иисус говорит о следовании за Ним, без чего нет христианства;

    о прощении грехов и даре Святого Духа, о посланничестве христианина и его миссии в мире,

    о Тайной Вечери и таким образом о таинстве Евхаристии.

    Таким образом, нет ни одной темы из отраженных в Евангелии, которые так или иначе не прозвучали бы в этих последних главах. Из этих тем складывается всё Евангелие.

    Пять раз является Иисус ученикам в Евангелии от Иоанна, и при этом они зачастую не могут сказать, действительно ли минуту назад Он был здесь, а в тот самый момент, когда Он является, как бы не видят того, что Он рядом. Что это такое, очень хорошо почувствовал Данте, который вспомнил в XXI песни «Чистилища» о том, что, «как рассказывает Лука, Христос явился (apparve) двум, которые были в пути, уже восставший (surto) из проёма Своей гробницы». Поэт, разумеется, имевший в виду встречу учеников с Воскресшим Иисусом в Эммаусе, сумел показать, что Иисус был сначала не только не узнан, но и словно вообще не замечен учениками, которые действительно продолжали говорить друг с другом, будто вообще не видя Путника, который, «приблизившись, пошел с ними» (Лк. 24:15).

    Данте вспоминает об этом моменте, рассказывая о том, как он с Вергилием встретили тень римского поэта Папиния Стация; когда он приблизился, говорит Данте, «его мы не заметили, он сам к нам обратился». Именно так было, и это подчёркивает автор «Божественной комедии», и с Клеопой и другим учеником, возможно самим евангелистом, по дороге в Эммаус — они обратили внимание на своего спутника только в то мгновение, когда Он Сам заговорил с ними. Можно только поразиться тому, насколько тонко и глубоко понял и осмыслил Данте этот евангельский текст, но, вероятно, такова уж природа гениальности, что настоящий гений каким-то шестым чувством видит то, чего не замечают другие.

    Иисус всегда является либо в полутёмной комнате, либо в утреннем тумане, либо в лучах восходящего солнца, является одной Марии Магдалине или ученикам, когда их несколько, но никогда — при большом стечении народа. Явление Воскресшего — всегда тайна. Из этих явлений — таких странных, необъяснимых — постепенно вырастает то чувство жизни в присутствии Иисуса как Друга, о котором будет рассказано в Деяниях Святых Апостолов.

    В этой книге говорится лишь об одном явлении Иисуса ученикам, после чего Он уходит (гл. 1-я). С другой стороны, в Деяниях нет ни одного места, где бы Его присутствие как Друга не ощущалось. Тот период, о котором рассказывают две последние главы Евангелия от Иоанна, заканчивается. Ученики оказываются в совершенно ином мире. Зримо Учителя с ними больше нет, но теперь они живут в Его присутствии как Друга, они видят Его, но уже не глазами, а только сердцем, которое любит и горит (ср. Лк. 24:32) от этой любви. Поэтому очень важны последние слова Христа, обращенные к Петру: «Любишь ли ты Меня?» — и ответ Петра: «Господи, Ты всё знаешь, Ты знаешь, что Я люблю Тебя».

    В знаменитом «Маленьком принце» у А. Сент-Экзюпери Лис, обращаясь к главному герою, произносит удивительные слова: «Вот мой секрет. Он очень прост: зорко одно лишь сердце (on ne voit bien qu'avec le coeur). Самое главное невидимо (invisible) для глаз». Только сердцем можно увидеть, но не просто почувствовать, а именно увидеть или даже разглядеть (voir bien) самое главное (essen-tiel) — Воскресшего. Невидимое для глаз (invisible pour les yeux) становится видимым для сердца. Секрет Лиса из сказки Сент-Экзюпери оказывается главным открытием христианства.

    Христианство — не сумма истин, которые можно выучить или усвоить, но сама наша жизнь, сама реальность. Поэтому очень важно, чтобы и наша собственная жизнь выстраивалась согласно церковному преданию, основную часть которого составляет текст Нового Завета. Когда-то святитель Иларий из Пуатье сказал, что сила Писания заключается не только в том, чтобы оно было прочитано, но в том, чтобы было понято (эту фразу любил цитировать отец Георгий Флоровский). Личная задача каждого христианина заключается в том, чтобы за сохраненными для нас в тексте Евангелия картинами, которые порой кажутся разрозненными, увидеть то единое Послание, с каким Христос обращается к каждому из нас и ко всем нам вместе.

    Scimus Christum surrexisse de mortuis vere, то есть «мы знаем, что Христос воистину восстал от мертвых», — говорится в знаменитой средневековой секвенции, которая и ныне поётся в день Воскресения Христова на Западе. Слово scimus означает «мы знаем»; и это действительно так, ибо в основе христианства лежит личное знание христианина о том, что Иисус воскрес из мёртвых. Однако в отличие от научного знания оно не передается от одного человека другому, это знание приобретается каждым из нас самостоятельно в тот момент, когда вопреки очевидности мы сами встречаем Воскресшего на своем жизненном пути, как встретила Его некогда Мария Магдалина.


    Глава 22.
    ХРИСТОС ПОСРЕДИ НАС


    Подводя итоги размышлениям над текстом Евангелия от Иоанна, нельзя не подчеркнуть, что, говоря «Матфей пишет» или «Марк сообщает», мало кто сегодня имеет в виду, что апостол Матфей или Иоанн Марк являются авторами этих текстов. Так говорится исключительно для краткости. Определить авторство Евангелий, входящих в Новый Завет, весьма непросто. Если всего лишь задуматься над самим заглавием того или иного Евангелия на греческом языке, то выражение «ката Матфеон» или «ката Маркой» и так далее на русский язык должно переводиться как «согласно Матфею» или «согласно Марку». Следовательно, это не сочинение самого Марка (или Луки, или Матфея, или Иоанна), а текст, написанный или, вернее, записанный согласно проповеди этого евангелиста. Текст, что, возможно, содержит только какие-то отдельные принципы, слова, элементы концепции проповеди того или иного евангелиста. Каждое из четырех Евангелий «вырастало» постепенно, передавалось из уст в уста, возглашалось во время богослужений, постепенно дополняемое новой информацией, новыми деталями.

    Нетрудно заметить, что, например, в Евангелиях от Марка и от Матфея очень многое повторяется. Возникает вопрос: какое было написано раньше? Предание (довольно позднее) утверждает, что сначала было написано Евангелие от Матфея для евреев, потом Евангелие от Марка для римлян, затем Евангелие от Луки для греков, и, наконец, достигший глубокой старости евангелист Иоанн, прочитав все эти Евангелия, дополнил их тем, что было упущено тремя евангелистами, — так возникло четвертое Евангелие, от Иоанна. Евсевий Кесарийский, изложивший такую точку зрения и, возможно, бывший автором этой теории, скорее всего, сам никогда не сопоставлял между собою тексты Евангелий. Сравнение повествований от Марка и от Матфея показывает, что Евангелие от Марка не могло быть записано позже, казалось бы, первого Евангелия — от Матфея, ибо то, о чем у Марка рассказано подробно, у Матфея присутствует, но в явно сокращенном виде (в частности, рассказы о совершенных Иисусом чудесах).

    Вместе с тем у Матфея есть значительные части, которых просто нет у Марка: Нагорная проповедь, притчи о Страшном суде, о десяти девах и др. Замечаешь, что Евангелие от Матфея словно бы состоит из двух частей: к тексту, очень напоминающему Евангелие от Марка, добавлена прямая речь Иисуса: Нагорная проповедь, притчи, наставления двенадцати апостолам и т. д. Вероятно, этот текст — прямая речь Иисуса — и составлял первоначальное Евангелие от Матфея, оригинал которого написан на арамейском языке. Не случайно же Нагорная проповедь, притчи, наставления с легкостью поддаются обратному переводу с греческого на арамейский язык, что дает возможность говорить об их принадлежности к арамейскому протоевангелию от Матфея. Впоследствии к этому тексту, переведенному с арамейского на греческий, был добавлен материал, взятый из того же источника, которым пользовались авторы Евангелия от Марка. Так появились два очень похожих текста — современные Евангелия от Матфея и от Марка. Если авторы Евангелия от Марка хотели показать Иисуса в действии, то задача авторов Евангелия от Матфея — показать Его как Учителя: рассказать о том, что Он говорит и как Он учит. Это одно из принципиальных различий между первыми двумя Евангелиями.

    И все же — почему каждое каноническое Евангелие во всех без исключения рукописях носит название «от Матфея», «от Марка» и так далее? Прежде всего, конечно, потому, что в древности чрезвычайно важную роль играл авторитет автора. Именно поэтому имели хождение так называемые псевдоэпиграфы — когда тот или иной текст подписывался именем известного человека, что сообщало тексту особую авторитетность. Но Евангелие — это не псевдоэпиграф (в отличие, например, от Евангелия Никодима, не имеющего к упоминающемуся в Евангелии от Иоанна Никодиму никакого отношения).

    Почему каждое из четырех Евангелий поименовано именно так, а не иначе? Не в последнюю очередь по той причине, что в каждом из них содержится портрет предполагаемого автора. Так, в Евангелии от Марка говорится о юноше, который был схвачен стражниками, но вырвался от них, при этом покрывало, в которое юноша был одет, осталось у них в руках, а он убежал голым. Древнее предание увидело в этом юноше самого евангелиста. В Евангелии от Луки рассказано, что двое учеников Иисуса — один по имени Клеопа, имя второго не названо — шли из Иерусалима в Эммаус и по дороге встретили путника, который оказался воскресшим Иисусом. В не названном по имени ученике предание видит евангелиста Луку. Согласно преданию, человек, сидящий за мытницей (ящиком для сбора денег) в Евангелии от Матфея, — сам Матфей, это Евангелие представляет как бы автопортрет евангелиста. В Евангелии от Иоанна неоднократно упоминается ученик, которого любил Иисус, по преданию, это Иоанн.

    Можно было бы предположить, что те общины, что дали Евангелиям наименования, хотели этим придать им больший вес, однако (и это важнее всего остального!) каноническими они признаны не потому, что приписываются Марку, Матфею, Луке или Иоанну. Ведь евангелия от Петра, от Никодима, от Фомы, от Иакова и другие в канон не вошли — выходит, те, кто приписывал тексты самому апостолу Петру или апостолу Иакову, несмотря на блестящие псевдоэпиграфы, цели не достигли.

    Евангелия, вошедшие в церковный канон и составившие основу Нового Завета, признаны подлинными не потому, что подписаны именем того или иного евангелиста, а исключительно в силу своего содержания. Сравнивая четыре канонических Евангелия с многочисленными апокрифическими, мы видим, что, во-первых, в канонических значительно меньше рассказов о чудесах. В них нет невероятных, сверхъестественных чудес, которыми наполнены все остальные евангелия.

    Во-вторых, ни в одном каноническом Евангелии нет какой-либо «основной идеи», в то время как евангелия, отвергнутые Священным Преданием, всегда пронизывает какая-то идея, доктрина; как правило, они представляют собой философско-богословские трактаты, цель которых — что-то доказать. Главной задачей авторов апокрифических евангелий было провести ту или иную мысль, а не изобразить Иисуса. Напротив, все четыре Евангелия, вошедшие в Новый Завет, отличает то, что они представляют собой словесные иконы Иисуса, и признак их каноничности — не авторство (авторство всегда доказуемо с трудом, если доказуемо вообще), а в содержании, в том, с какой целью они написаны. Нетрудно заметить: канонические Евангелия создавались, чтобы сохранить образ Иисуса.

    В каждом из четырех Евангелий есть трудные места, с которыми зачастую связаны самые важные, принципиальные проблемы. Над многими из них исследователи бьются до сих пор. Остановимся на некоторых. В Евангелии от Марка Иисус не хочет, чтобы о Его чудесах шла молва, поэтому запрещает о них рассказывать. Экзегеты называют эту черту второго Евангелия мессианской тайной. Тот факт, что Иисус — это Христос, Мессия, остается тайной для окружающих Его людей вплоть до того момента, когда Петр восклицает: «Ты Христос» (Мк. 8:29). Иисус хочет, чтобы Его проповедь звучала не как проповедь Мессии, а как слова простого учителя, каких в то время в Палестине было много.

    Достаточно открыть Талмуд или книги о Талмуде, чтобы узнать, что в каждом городе были десятки авторитетных раввинов, вокруг которых собирались ученики. В Евангелии от Марка Иисус хочет быть одним из многих, тех, кто живет с Ним в одно время, а не получить славу Мессии. Это очень важный момент. Ведь современники Иисуса — как, впрочем, и люди последующих веков — ждут от Мессии, что Он придет и все устроит, даст точные указания, что, как и при каких обстоятельствах делать, а главное — решит все их проблемы. Иисус же именно этого и не хочет. Он стремится быть не прославленным, а услышанным. Он хочет не власти, не подчинения, а внутреннего обновления всякого человека, к которому Он обращается.

    Как только начинает распространяться слава о Нем как о Мессии, о таком внутреннем обновлении речи уже быть не может. Перед Ним начинают трепетать, благоговеть, от Него ждут чудес, проявления власти, но слушать Его перестают… Именно поэтому Иисус всячески препятствует распространению слухов о Себе как о Мессии, в отличие от многочисленных лжемессий, возглашавших на всех площадях: я Мессия, я Христос! Такова логика любого лжемессии: ему нужно прежде всего заявить о себе, занять пустующее место Божьего Помазанника и привлечь к себе людей.

    В Евангелии от Матфея атмосфера тайны вокруг Иисуса не так заметна. Он предстает здесь как Учитель, а не как Тот, Кто обладает какой-то особой властью. Не случайно, поэтому, слова «Дана Мне всякая власть на небе и на земле» появляются только в самом конце, в заключительной фразе Евангелия от Матфея.

    Итак, сначала Иисус обращается к людям как один из учителей. Только усвоив и, главное, приняв в свое сердце Его учение, человек может понять, что оно уникально. Проповедуя то, что завещал нам Иисус, мы очень часто начинаем с заявлений об уникальности Его учения. У Иисуса же другая задача. Он хочет, чтобы Его слушатель сам (без чужой подсказки!) понял, что сказанное Им не похоже ни на что ранее слышанное. Наверное, потому и была такая вера у мучеников, умиравших за Христа и Его Благую весть, что каждый из них сам открыл для себя уникальность учения Христа, а не понял это из первой катехизической беседы. Иначе они вряд ли отдали бы жизнь за Иисуса, скорее всего, в условиях гонений они просто отошли бы от Него, на этом их христианство и закончилось бы. Иисус идет путем трудным, но удивительным. Он говорит со Своими учениками (а через евангельский текст — и с нами), и в конце концов каждый открывает для себя уникальность Его учения. Так было не только в апостольские времена, так бывает и сейчас.

    Мы просто начинаем читать о том, что делал и говорил Иисус, и в какой-то момент открываем для себя, что больше нам не к кому идти после того, как они услышали Его слово. Как в Евангелии от Иоанна, когда Иисус спрашивает учеников: «Не хотите ли и вы отойти?» — на что Петр отвечает Ему: «Господи! к кому нам идти? Ты имеешь глаголы вечной жизни» (Ин. 6:67—68). Ученики Иисуса поняли, что им идти некуда, что тот путь, который им открыт, — единственный, по которому они теперь пойдут. Эта очень важная черта евангельской проповеди Иисуса раскрывается в Евангелии от Марка и некоторых частях Евангелия от Матфея.

    В первом Евангелии есть еще один момент, на который не всегда обращают внимание: Иисус выглядит здесь как новый Моисей. Как Моисей спускается с горы со скрижалями, на которых начертаны десять заповедей, так и Иисус обращается к слушателям с горы со Своею Нагорной проповедью. Между Пятикнижием и Евангелием от Матфея вообще можно провести множество параллелей. Например, как и Пятикнижие, Евангелие от Матфея состоит из пяти частей. Иисус выступает здесь как Учитель, подобно Моисею в Пятикнижии.

    Читая Евангелие от Марка, явственно видишь, что люди, окружающие Иисуса, включая Его близких — братьев, родных, — не понимают Его (в Евангелии от Матфея это не заметно). Им кажется, что Он говорит что-то несуразное, опасное, что Его проповедь добром не кончится, поэтому Его нужно взять под руки и увести. «Приходят в дом… И, услышав, ближние Его пошли взять Его; ибо говорили, что Он вышел из себя» (Мк. 3:20—21). Об этом же дважды сказано в 6-й главе: «Не плотник ли Он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона? не здесь ли, между нами, Его сестры? И соблазнялись о Нем. Иисус же сказал им: не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и у сродников в доме своем. И не мог совершить там никакого чуда…» (Мк. 6:3—5).

    Иисус уходит, не понятый Своими ближними. В конце главы евангелист замечает: «…потому что сердце их было окаменено» (ст. 52). Окружающие считают, что Иисус совершает какие-то ошибочные шаги, и по-своему они оказались правы, потому что эти шаги привели Его на Голгофу. Как некогда ученики Сократа хотели, чтобы он о чем-то умолчал и тем самым избежал печального конца (это была чаша с ядом), так и ученикам и родным Иисуса хочется, чтобы их Учитель и брат о чем-то не говорил, чтобы избежал печальной участи. Но Он сознательно идет ей навстречу.

    В Евангелии от Луки, по сравнению с двумя первыми, очень много нового материала. Прежде всего, здесь развивается мысль, кратко выраженная у Марка и Матфея: Бог есть Тот, Кто дарует прощение, в сущности, Бог есть само прощение. Об этом повествуют истории о Закхее, который, встретившись с Иисусом, получает прошение, и о грешнице, которая приходит в дом Симона-фарисея, чтобы помазать ноги Иисусовы драгоценным миром, и слышит от Него, что прощены ей многие грехи, потому что она много возлюбила. Об этом же рассказано в притче о блудном сыне, которую святой Амвросий Медиоланский назовет позже Evangelium evangeliorum — «Евангелие внутри Евангелия» или «самое евангельское Евангелие», «сердцевина Евангелия». Об этом же, но в других словах, рассказывается в притче о мытаре и фарисее; к этому же подводят притча о милосердном самарянине и другие тексты. Тема прощения — общая для всего Четвероевангелия, для всех преданий, донесших до нас евангельскую весть, но ярче всего она проявилась именно в Евангелии от Луки.

    И наконец, Евангелие от Иоанна. Его приписывают апостолу Иоанну Богослову, начиная со второй половины II в. Первым, кто назвал этот текст именем Иоанна, был святой Ириней Лионский (около 130 — 202 н. э.). С точки зрения Евсевия Кесарийского, оно было написано позже других, но современные исследователи именно у Иоанна обнаружили пласты, значительно более древние, чем даже в Евангелии от Марка. Таким образом, можно говорить о том, что древнейшие тексты, составлявшие протоевангелие от Иоанна, были записаны уже в 50-е годы I в., через 15—20 лет после Голгофы и того пасхального утра, когда Магдалина услышала обращенные к ней слова Воскресшего.

    Ценнейший материал содержится в Евангелии от Иоанна, в частности в 5-й главе, где рассказывается об исцелении расслабленного, в 4-й — беседа о самарянке, в 9-й — рассказ об исцелении слепорожденного и в некоторых других местах. Это древнейшая часть Нового Завета. Трудно, однако, сказать, где родина этого текста. Некоторые исследователи утверждают, что это Евангелие самарянское, в отличие от галилейского протоевангелия от Марка и иерусалимского, то есть иудейского, происхождения Евангелия от Матфея.

    …Утром на третий день после того, как Иисус был распят и умер, Мария Магдалина приходит ко Гробу Господню — эта сцена, вероятно, присутствовала в первой редакции Евангелия от Иоанна. Но очевидно, там сначала не было тех частей, которые в нашем сознании прочно связаны с Евангелием от Иоанна, — притчи о добром пастыре, прощальной беседы, образа виноградной лозы. Почти не было и прямой речи. В середине 60-х гг., через 10—15 лет после первой редакции, появилась вторая, в которую были включены элементы синоптической традиции. Происходило срастание материала, который был в протоевангелии от Иоанна, с материалом, составившим затем Евангелия от Марка, Матфея и Луки.

    На третьем этапе своего формирования Евангелие от Иоанна впитывает в себя ту лексику, те богословские термины, которые характерны для посланий апостола Павла и Евангелия от Луки. Лингвистический анализ, максимально облегченный сегодня компьютерной техникой, показывает, как именно входили новые элементы в Евангелие от Иоанна. На этом этапе складывались тексты тех больших речей Иисуса, которые, можно сказать, составляют для нас главное содержание Евангелия от Иоанна. На последнем, четвертом, этапе, в начале II в., Евангелие от Иоанна приобретает свои окончательные черты. В нем появляются пролог — первые 18 стихов 1-й главы и 21-я глава — она целиком относится к четвертой редакции.

    Возникает вопрос, а не следует ли реконструировать первую редакцию, объявить ее канонической и отвергнуть тот материал, который был включен в текст позднее? Наверное, все-таки нет. И хорошим примером тут служит начало 8-й главы — история о прощении грешницы, женщины, схваченной во время свидания с любовником. Этот текст по языку и стилю достаточно явно выпадает из Евангелия от Иоанна, он органичен, скорее, для Евангелия от Луки — здесь даже можно найти место, куда можно было бы его вставить. Да, казалось бы, этот текст, начало 8-й главы, противоречит внутреннему единству четвертого Евангелия. Но он не противоречит всему остальному в Евангелиях, не представляется чем-то инородным, вставным, не выделяется из всего корпуса Нового Завета. Поэтому задача современного читателя — сохранить, воспринять, осмыслить его внутри всей полноты новозаветного повествования. Можно спорить о происхождении этого текста, но о его принадлежности к новозаветному преданию спорить невозможно. И поэтому имеет смысл оставить его в составе Евангелия от Иоанна, которое (как и любое другое каноническое Евангелие) давно уже не существует само по себе, но является органичной частью Нового Завета.

    Новозаветное предание сохранялось в устной форме, видоизменялось и мало-помалу включалось в тексты. Так из небольших первоначальных евангелий вырастали тексты, которые мы имеем сегодня, — включавшие элементы устной традиции, апостольского предания, которое жило в христианской общине во второй половине I в. и в первые годы II в. н. э. Закономерно возникает вопрос: а может быть, Евангелия рассказывают нам не об Иисусе из Назарета, а о том Его образе, который сложился в первой Церкви?

    Замечательный ученый, человек огромной личной веры Рудольф Бультман (1884—1976) считал, что об историческом Иисусе мы практически ничего не знаем, а знаем лишь Иисуса из проповеди второй половины I — начала II в. Это была точка зрения отнюдь не безбожника и не человека, стремившегося взорвать христианство. Это было убеждение, личное исповедание ученого и христианина, горящего своей верой. Теория Бультмана сыграла очень важную роль в развитии дальнейших исследований в области Нового Завета, ибо именно на базе этой теории, на базе здорового скептицизма родились новые методы прочтения Евангелия.

    Вообще, какой-то скептицизм в том, что связано с верой, необходим. В тех областях, где данные можно проверить экспериментальным путем, в этом нужды нет. Когда же мы утверждаем что-то, относящееся к вере, необходимо здоровое недоверие — недоверие апостола Фомы, о котором мы читаем в последней главе Евангелия от Иоанна. Апостол Фома выступает не как неверный (как неправильно аттестует его русский фразеологизм, называя Фомой Неверным), а как нелегковерный или же боящийся поверить молве, ибо отвергает он то, что ему говорят, считая возможным верить лишь в то, в чем может каким-то образом убедиться на собственном опыте. И этот опыт ему дается.

    Вероятно, и мы должны идти путем апостола Фомы, иначе нас непременно застигнут в пути катастрофы, как это случилось в России в начале XX в., когда отсутствие здорового скептицизма привело многих к потере веры. Если вспомнить кампанию по вскрытию мощей святых, развернувшуюся в 1918—1923 гг., то нельзя не признать, что большевики провели ее очень «грамотно»: никто из красноармейцев, чекистов, партийных работников, которые организовали это мероприятие, к мощам не прикасался, раки вскрывались руками священнослужителей. Поднимая крышки саркофагов и покровы, которыми были закрыты мощи, священнослужители либо вынимали куклы, либо обнаруживали, что там вообще ничего нет. Иногда под куклами находили отдельные кости святых угодников — останки, которые, как мы теперь знаем, собственно, и были мощами.

    Произошло же это по той причине, что в России с XVII в. был распространен взгляд, согласно которому святой после смерти должен непременно остаться нетленным. До XVII в. так не считали. Более того, если анализировать слово «мощи», то можно понять, что оно означало «кости», потому что именно кости придают крепость телу. Летописец, рассказывающий, как были взяты из земли мощи преподобного Феодосия Печерского, пишет, что святой был «не в телесе, а в мощах», — понятно, что найдены были только его кости. Таким образом, до XVII в. как на Востоке, так и в России мощами святых считались кости. Однако в двух монастырях — Киево-Печерской и Псково-Печерской лаврах в силу особых природных условий тела усопших не подвергались тлению, поэтому распространилась точка зрения, что такими, сохранившимися целиком, и должны быть мощи святых. В начале XIX в., вероятно, чтобы как-то польстить мнению простых людей, в монастырях в раки святых стали помещать (по примеру христианского Запада) урны с останками в виде нетленных фигур тех или иных угодников.

    Можно представить, какое потрясение испытывали люди, собравшиеся в храме, чтобы защитить святыню от поругания, когда из саркофага, перед которым они благоговейно склоняли колени, извлекалась такая урна. Для них это была катастрофа. Люди, считавшие себя верующими, столкнувшись, как им казалось, с «обманом», вообще отказывались от Бога.

    Не случайно поэтому афонские монахи учат, что к чудесам нужно относиться крайне осторожно, а рассказывать о них следует только на исповеди духовнику. Они вообще не рекомендуют произносить слово «чудо», потому что, говорят они, в поисках чуда легко соскользнуть в язычество. Однажды мне принесли газету со статьей об иконе Божией Матери, у которой люди исцеляются от онкологических заболеваний. Автор писал, что дети, облысевшие во время болезни, лобызали икону, и спустя какое-то время у них, по свидетельству матерей, волосы вновь начинали расти. Это действительно так. Но общеизвестно и то, что волосы выпадают не из-за болезни, а после определенных методов лечения. Как только курс лечения прекращается, волосы снова начинают расти. И в том случае, если болезнь продолжает развиваться. Таким образом, автор этой статьи продемонстрировал вопиющую безграмотность и безнравственность. Подобные «свидетельства» о чудесах приводят не к вере, а к безверию.

    Стремление привлечь людей к вере с помощью сенсации — это путь, отвергнутый Самим Иисусом. В Евангелии от Матфея искуситель предлагает Ему спрыгнуть с крыши храма, — мол, увидев Его невредимым, народ пойдет за Ним? Иисус отвергает этот путь. Разумеется, и мы должны его отвергнуть.

    Читая Евангелие, мы сегодня можем увидеть в нем настоящего Иисуса (как и разглядеть на иконе настоящего подвижника, а не просто его стилизованное изображение). Но для этого нужно научиться читать Новый Завет. Евангелие — это икона Христа, писавшаяся десятилетиями. Как увидеть Того, Кто на ней изображен, или, как говорили в эпоху Вселенских Соборов, как «от образа дойти до первообраза»?

    Есть несколько критериев, позволяющих говорить о достоверности текста, его надежности. Во-первых, наличие арамеизмов, когда в греческом тексте проступает арамейский оригинал. Во-вторых, непохожесть текста на то, что говорят фарисеи, ессеи, на то, что сказано в Талмуде, и т. д. Эта непохожесть подчас бывает шокирующей. В Евангелии от Марка, например, есть фраза, которая многих повергает в смущение. Иисус говорит: «Небо и земля прейдут; но слова Мои не прейдут. О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, ни Сын, но только Отец» (Мк. 13:31—32). В Евангелиях от Матфея и от Луки слово «Сын» убрано, потому что авторам, видимо, казалось, что эта фраза принижает Иисуса. Третье. Новый Завет включает разные предания. И когда что-то в Евангелии повторяется, и, может быть, даже не один раз, можно быть уверенным: это слово восходит к тому, что говорил Иисус.

    К текстам Нового Завета необходимо относиться бережно, их нужно учиться читать, вглядываясь вглубь, как современные иконописцы всматриваются в древние иконы. Всякий раз, когда прикасаешься к евангельскому слову, которое через два тысячелетия сохранило свою свежесть, от которого исходит дыхание уст Иисуса, произнесших его, понимаешь, что это чудо. Чудо, с которым не сравнится никакое другое. Это — чудо всепроникающего присутствия Божия. Оно раздвигает границы тысячелетий, и в результате Иисус, абсолютно реально входя в нашу жизнь, действительно оказывается здесь, среди Нас.

    Страх Божий. Что это значит?
    1996 г., газета "Русская мысль"
    Избавление от страха

    Без сомнения, страх перед смертью и перед тем наказанием, которое вслед за нею последует, – это форма веры, но только чисто средневековая. Художники тогда изображали на фресках и картинах Страшный суд, адское пламя, чертей, которые мучают грешников и с гнусным смехом влекут их в преисподнюю и проч. Такого рода изображения можно найти практически в любом средневековом храме как на Востоке, так и на Западе. Именно тогда появилось и отсутствующее в Священном писании выражение Страшный (!) суд – в Евангелии такого выражения нет, не знали его и христиане первых веков. Да и мы теперь понимаем, что страшен этот суд только одним – тем, до какой степени он прост. У нас не спросит Судия, как мы постились или как вычитывали правило, не спросит Он и о том, к какой Церкви мы принадлежали, какой символ веры исповедовали и как понимали тот или иной догмат. Он скажет просто: "Я был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня" или наоборот: "Я был наг, и вы не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня" (Мф 25.36 и след.).


    Однако в Средние века религия большинства (разумеется, не вера преп. Сергия, но многих его современников) была основана именно на страхе перед посмертным или даже прижизненным наказанием. "Страх создал богов", – воскликнул один римский поэт и был по-своему прав, ибо говорил не о нашей вере, не о Боге, а о богах, и, следовательно, о языческих религиях. От язычников этот страх унаследовали христиане, особенно те, для которых вера была основана не на Евангелии, а на естественном для человека стремлении обезопасить себя перед лицом непонятного и, в общем, враждебного мира, где каждого на каждом шагу подстерегает какая-то неприятность.


    В XVIII-XIX веках под влиянием бурного развития естественных наук и в результате того, что человек в течение этих двух столетий мало-помалу начал осознавать, что такое права человека, и чувствовать потребность не быть рабом в социальном смысле, страх этот стал проходить. В результате человек, освободившись от страха (чему можно только радоваться, так как страх – это всегда рабство, подавленность и зажатость, а Господь наш зовет нас к свободе), одновременно начал терять веру (а это уже беда!), но только по той причине, что эта вера была перемешана с чисто языческим по своей природе страхом. Страх этот еще в IV веке принесли в церковные стены те номинальные христиане, о которых говорит блаж. Августин, люди, крестившиеся и внешне ставшие христианами, но по сути оставшиеся язычниками.


    Отсюда французский атеизм эпохи Вольтера, Дидро и Даламбера и наш – Писарева, Добролюбова и др. Люди почувствовали себя свободными от страха перед наказанием и из своей жизни удалили Бога. Трагедия людей этого времени и в их числе блестящих мыслителей, ученых и поэтов заключается в том, что они отказались от Бога в тот самый момент, когда появились удивительные возможности Его почувствовать, открыть Его для себя и для будущего. Все случилось как в пословице: вместе с водой выплеснули ребенка, вместе со средневековыми предрассудками, которые неминуемо должны были уйти (и слава Богу, во многом уже ушли из жизни), человечество потеряло веру. Выплеснутым ребенком оказался Младенец, родившийся в Вифлееме.


    Дети, которых учат бояться Бога и того, как Он накажет, в какой-то период своей жизни переживают то же самое, что пришлось пережить во времена Д.Дидро всей нашей цивилизации. Они перестают бояться, становятся безбожниками и отказываются в результате от какой бы то ни было нравственности. Ж.-П.Сартр рассказывает, как в детстве он прожег, играя спичками, ковер; сначала он ждал, что Бог, Который видит все, накажет его за это, а потом, когда наказания не последовало, понял, что бояться Его не нужно, а значит, как говорил Достоевский, "все позволено". Так в сердце будущего философа начали прорастать первые ростки неверия.

    Три дороги к Богу

    В "Откровенных рассказах странника" говорится, что к Богу ведут три дороги: раба, наемника и сына. Когда человек воздерживается от грехов "страха ради мук", это безуспешно и неплодно, таков путь раба, которым руководит страх перед наказанием. Путь наемника связан с желанием заработать себе награду. "Даже и желания ради Царства Небесного если кто станет совершать подвиги, – восклицает странник, – то и это святые отцы называют делом наемническим. Но Бог хочет, чтоб мы шли к Нему путем сыновним, то есть из любви и усердия к Нему вели себя честно и наслаждались бы спасительным соединением с Ним в душе и сердце". В прошлом к Богу, быть может, вели три дороги, теперь, к концу ХХ века, стало ясно, что первая и вторая – тупиковые; идя по ним, можно прийти только к нервному срыву, погубить и себя, и многих вокруг себя людей.

    И тем не менее даже мы сами иногда пугаем друг друга тем, что Бог за что-то накажет. "Бог наказал", – говорим мы о людях, у которых что-то случилось, если считаем, что они заслуживают наказания. Получается, что мы боимся Бога, как греки – Зевса, египтяне – Амона, а римляне – Юпитера. И при этом не замечаем, как сами становимся язычниками.


    И тем не менее без страха Божьего нельзя! Это выражение встречается в Библии множество раз, и, разумеется, не случайно. Только надо понять, что такое этот страх, который учит мудрости (Притч 15.33), отводит от зла (там же, 16.6) и ведет к жизни (там же, 19.23), он чист (Пс 18.10) и, кроме всего прочего, заключается в том, чтобы ненавидеть зло (Притч 8.13). Однако это не ужас перед Богом и не страх перед наказанием. Бог не следит и не наблюдает за нами, но мы можем легко причинить Ему боль.


    На вопрос, что такое страх Божий, исчерпывающий ответ дает Библия на латинском языке – Вульгата. За тысячу лет истории в языке Горация, Тибулла, Овидия и других величайших поэтов человечества накопился огромный словарный запас, латинские слова передают тончайшие оттенки смысла там, где почти всякий другой язык будет бессилен. Одно греческое слово "фобос" (страх) по-латыни это и "pavor", и "metus", и "terror", но есть еще слово "timor", и именно этим последним переводится слово "фобос", когда речь идет о страхе Божьем. "Timor" (отсюда французское "timide" и "timidement") – это радостное робение или же страх причинить боль, обидеть, страх потерять. Это очень важно понять, чтобы наша духовная жизнь и наша жизнь в целом стала нормальной.


    Я боюсь волка или носорога, но я, когда вижу птиц в саду, тоже боюсь, но боюсь спугнуть их громким голосом или резкими движениями. Кто-то боится маму, потому что она может выпороть, а кто-то другой боится свою маму огорчить или расстроить. Вот где кроется разница между чисто человеческим страхом перед чем-то страшным и тем страхом Божьим, который есть для нас всех сокровище драгоценнейшее.


    Те сердитые православные молодые люди 90-х годов, для которых религия связана прежде всего со страхом перед Уставом, перед тем, как бы не нарушить пост или не совершить какого другого греха, мрачные, суровые, внешне похожие на иноков и монашек, выбрали сегодня путь раба. Понятно, почему – мы в советское время слишком долго были рабами, поэтому теперь избавиться от рабской психологии нам трудно, даже почти невозможно. Но это необходимо, иначе и мы потеряем веру, как потеряли ее наши прадеды и деды, отказавшиеся от Бога, ибо в Боге видели несвободу. Понять их можно. Отказываясь от Бога умом, они продирались к Нему сердцем; отвергая несвободу, они рвались именно к Богу, но только не знали, что тот, кто им так нужен, кого им так не хватает, – это именно Он, а не кто-то другой.

    Безбожники конца прошлого века, которые уезжали в глубинку, становились там земскими врачами, акушерками и учителями, были в тысячу раз ближе к Иисусу, чем надутые охотнорядцы и чиновники, не пропускавшие ни одной обедни. Но эти чудные юноши и девушки нашего прошлого, которые могли бы стать настоящими святыми, в сердце горя Богом, увы, отвергали Его умом, не только не принимали Его, но презирали и даже ненавидели. А ведь на самом деле отвергали они не Бога, а только рабский к Нему путь. Так зачем же мы теперь снова сворачиваем на эту тупиковую дорогу?

    Рабы (?) Божии

    Считая, что мы ходим в Церковь именно из-за страха перед наказанием, неверующие люди полагают, что религиозность унижает человека, подавляет его "я" и вообще делает нас рабами. Это действительно так, если видеть в страхе Божьем страх перед карой, наказанием или возмездием. Тех, кто так его понимает, религия на самом деле закабаляет и превращает в рабов. Мы знаем тому множество примеров, ходить за которыми далеко не надо. Однако, если мы понимаем, что страх Божий – это не pavor или metus, а timor, вера наша дает нам крылья, открывает перед нами новые возможности и новые горизонты, дает новые силы. Именно в христианстве невозможное становится возможным. По слову Иисусову: "Человекам это невозможно, но не Богу; ибо все возможно Богу" (Мк 10.27).


    В связи с этим уместно будет вспомнить и то. что слово "эвед", что значит служитель или соработник Божий и одновременно отрок, то есть ребенок, который уже вырос, но еще не совсем. С ним уже можно общаться как со взрослым, но при этом еще можно заботиться о нем как о ребенке – вот что такое "раб Божий"!


    Один американский физик, прочитав в "Русской мысли" мою статью "Вера или идея", прислал мне письмо, в котором высказывает недоумение по поводу моих слов о том, что христианство начинается с коленопреклонения. Слова эти и стоящий за ними тезис мне очень дороги. Но… прочитав его письмо, я постарался взглянуть на эту фразу его глазами, взглядом образованного, умного и даже доброго ученого, который, однако, ничего не знает ни о христианстве, ни о богослужении, ни о мистическом опыте в христианстве. Взглянул и увидел, что эта фраза для человека, который ничего не знает о христианстве изнутри, а все только снаружи, изображает человека, задавленного или рабски склоняющего колени перед иконой в темном храме.


    Да, именно так может быть понято коленопреклонение христианина, если смотреть на него снаружи. На самом деле, однако, в нем выражается не рабская зависимость, покорность или страх, а совсем другое чувство – восторг: "Яко возвеличишася дела Твоя, Господи, вся премудростию сотворил еси" (Пс 103).

    Это то чувство, которое удивительно полно выражено в прокимне, поющемся на вечерне в субботу "Господь воцарися, в лепоту облечеся" и далее.


    Это чувство пережил всякий врач, который видел безнадежного ребенка выздоровевшим, всякая мать, встретившая своего сына после войны живым, да в конце концов – всякий ребенок, обнаруживший утром в день своего рождения у постели игрушки или книжки, о которых долго мечтал. И любовь, и благодарность, и счастье, и ощущение Его присутствия рядом, в общем, полнота, – вот что такое наше коленопреклонение, и ничто другое, во всяком случае – не страх. "Мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее… В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх" (1Ин 4.16-18).

    Богословие страха

    И тем не менее религия, основанная на страхе, чем-то привлекательна. Недавно вышла книжечка под названием "Рассказы сельских священников" (увы, анонимная, без имени составителя), в которой в извлечениях напечатаны заметки из журнала "Странник" за 1866 год.


    На обложке чудная церковь, утопающая в купах деревьев, сельская дорога, изгородь, одним словом – русская идиллия. А внутри?


    Рассказывается, как на Ильин день одна женщина, лишь только заблаговестили к обедне, отправилась в поле на свою ниву вязать снопы. На другой день вечером ехала она в телеге, лошадь чего-то испугалась, бросилась изо всей силы бежать. Женщина упала, и колесо телеги так сломало ее, что "страшно было взглянуть: кожа с ноги была содрана, кость переломлена, грудь истерзана, лицо, руки, одним словом – все изувечено". И умерла без покаяния.


    Молодой мужик, уже женатый, не слушался родителей, пил и проч.; отец стал журить его, тот хотел ответить что-то резкое, но не успел, оперся рукою на окно, "от сильного натиска стекло лопнуло, разбилось и обрезало руку Алексею повыше кисти; кровь ручьем полила". Прошло шесть дней – несчастный скончался.


    У одной бедной вдовы был сын, в день Покрова поехал он работать, и его "во время работы завалило глиной до смерти".


    Бедная чиновница мучалась без средств к существованию с семерыми детишками и однажды в сердцах прокляла свою любимую дочку, та пошла с подругой на речку и утонула, причем подругу удалось спасти, а дочку несчастной вынули из воды умершей.


    И т.д., и т.д.


    Что хочет сказать нам составитель? Зачем еще раз нам предлагается путь раба?

    Если в религию добавлена изрядная доля страха, ее можно с успехом использовать как инструмент, в первую очередь в целях удержания общества под пятой той или иной власти. При ее помощи можно манипулировать общественным сознанием, удерживать людей от нежелательных шагов и т.п.

    Первое время этот инструмент работает великолепно, но затем непременно обнаруживается, что он никуда не годится.


    Использование религии в качестве инструмента оборачивается трагедией для всех. И для тех, кто ее так использует, и для народа, которым таким образом пытаются управлять, и для самой религии. Это всегда приводит к развитию сначала полной религиозной индифферентности, затем к взрыву безбожия и тут же к появлению новых исповеданий и новых религий. Именно такой новой религией стал к концу XIX века марксизм, занявший в сердцах не худших людей России место Бога, вытесненного оттуда обязательностью говения, справочками об исповеди, которые надо было представлять по месту работы, и той атмосферой страха, которая нагнеталась при помощи статеек из журнала "Странник", переизданных непонятно почему в 1996 году.


    Разумно было бы предположить, что указания издавать такие книги и вообще насаждать в православном народе атмосферу страха сегодня исходят от руководства КПРФ и даются, чтобы сделать нас более послушными, покорными и забитыми и одновременно с целью ослабить влияние Церкви на людей, дискредитировать ее в глазах населения и т.д. Однако это не так. Книги эти издаются вполне честными людьми и без каких бы то ни было дурных замыслов. Не в том беда, что их издатели кем-то наняты, а в том, что и они, а зачастую и мы сами хотим быть рабами.


    Мы все выросли в эпоху рабства и с пеленок были рабами, уже в 3-4 года мы усвоили общеобязательную истину и до такой степени привыкли к своему рабскому состоянию, что на дороге к Богу тоже выбираем путь раба. Евреи в пустыне увидели в Моисее врага именно потому, что он освободил их от рабства (Исх 16.2-3), мы тоже видим врага в каждом, кто напоминает нам о том, что мы призваны к свободе (Гал 5.13), причем только по той причине, что к несвободе мы просто привыкли, она нам психологически ближе. Но именно несвобода, сковывающая наши сердца, мешает нам почувствовать Иисуса, в Церкви мы видим установления, требования, запреты и не чувствуем Его опаляющего присутствия и той радости, о которой так замечательно говорит автор "Откровенных рассказов странника".

    ***

    В советской школе детей учили знаниям, ориентировали на факты, развивали их память. Учили быстрому чтению, а надо бы учить чтению медленному, но вдумчивому. Но никто не развивал их чувства. И вот теперь, придя в Церковь, они тоже хотят все знать и о Боге, и об истине, и о православной вере. И не понимают, что главное здесь не знать, а чувствовать. И эта ориентированность на знание делает нас какими-то неживыми, нас с нашей рабской психологией превращает еще и в рабов нашего собственного ума и его неминуемо ограниченных возможностей, а поэтому мы все еще не в силах погрузиться в Бога как в Океан подобно автору "Откровенных рассказов…".


    Мы все время и везде ищем врагов, еретиков, проверяем нашу веру по правилам, как ученик сверяется с ответом в задачнике, друг друга пугаем Богом, видя в Нем, быть может, и доброго, но рабовладельца, ибо мы – рабы.

    Нам кажется, что все вокруг плохо, ужасно, так плохо, как не было никогда раньше. Именно так пишут сегодня во многих душеспасительных книгах: "Россия никогда не знала таких преступлений, которые сегодня терзают наше общество" (А при Ленине? А при Сталине? Нет, как бы ни было трудно сейчас, при них преступления были много чудовищней!). И поэтому мы до сих пор не в силах воскликнуть вместе с архиепископом Иоанном (Шаховским): "Земля в солнечном дыму от любви Господней". А ведь это действительно так.

    Церковь и Империя. Ситуация на рубеже XX И XXI веков


    С того дня, когда религия в России была выпущена за пределы «гетто», в котором она находилась в течение всего «советского» периода нашей истории, прошло почти 15 лет. До этого момента официально разрешен­ная религия существовала под жестким контролем вла­сти, что заключалось в следующем:

    Церкви были открыты, но далеко не все (в Москве в пределах МКАД из приблизительно тысячи храмов от­крытыми оставались 44, в Ленинграде - десять, в об­ластных центрах от одного до трех и т.п. Были, однако, и такие областные центры, где храма не было вообще), при этом монастыри практически не существовали - за исключением Троице-Сергиевой лавры.

    О крещении каждого младенца сообщалось на место работы его родителей с тем, чтобы они были наказаны и, возможно, уволены с работы. Священники, практико­вавшие крещение по домам у верующих, наказывались, а нередко и лишались регистрации в Совете по делам религий, а следовательно, уже не могли служить на сво­ем приходе и становились безработными. Никакая про­поведь за стенами церкви, даже на частных квартирах, не дозволялась и сразу же приравнивалась к антисовет­ской деятельности. Однако и в храмах священники по большей части старались не проповедовать. Молчали все, за исключением нескольких человек, среди кото­рых выделялся отец Александр Мень.

    При этом официально Церковь находилась под по­кровительством советской власти. Патриарх Пимен, ныне покойный, лечился в той же больнице, где и чле­ны Политбюро, и отдыхал в санатории ЦК КПСС, а так­же присутствовал на официальных приемах в Кремле.

    Сегодня по всей России восстанавливаются тысячи старых и строятся сотни новых церквей, а епископ в каждой области не просто окружен почетом, но вос­принимается как второй после губернатора человек. Высшие должностные лица государства участвуют в бо­гослужениях и т.д. Везде продаются иконы, крестики и т.д., а также книги - молитвенники и жизнеописания святых. Эти книги имеются повсюду в огромных коли­чествах. Библия и даже просто Новый Завет есть далеко не везде, хотя Российское Библейское общество рас­пространяет ее по всей стране. Остро ощущается не­хватка книг для изучения и углубленного или духовного чтения Библии.

    Однако за этой идиллической оболочкой скрывается достаточно сложное содержание. Богослужение повсю­ду совершается на средневековом славянском языке, ко­торый почти непонятен подавляющему большинству прихожан. Прекрасный сам по себе, славянский язык - этот аналог католической латыни - сегодня, по сути дела, является препятствием на пути религиозных иска­ний современного человека. Он делает и без того дол­гие службы византийского чина недоступными для боль­шинства людей, что оказываются не в состоянии понять их содержание и разобраться в том, что именно читает­ся и поется во время богослужения, - выражаясь фигу­рально, подключиться к той духовной волне, на которой ведется богослужение.

    По этой причине подавляющее большинство прихо­жан в церкви привлекает не содержание службы, а какие- то отдельные и чисто ритуальные моменты. Они прихо­дят сюда, чтобы взять домой святой воды, облобызать почитаемую икону или взять освященного перед ней масла, облобызать мощи святого, причаститься, но не более. Люди чувствуют (именно чувствуют) присутствие какой-то высшей силы в церкви, но при этом смысл евангельского призыва Иисуса вытесняется из их созна­ния (иногда полностью) приверженностью к обрядовой стороне православия. Последнее приводит к тому, что огромным числом людей вера в Бога начинает воспри­ниматься как магия.

    В такой религиозности играют основную роль не лич­ные отношения верующего с Богом, но тот материаль­ный объект, своего рода фетиш, без которого религия для этих людей теряет смысл. С таким религиозным «ма­териализмом» связана и позиция священника, который начинает видеть в себе не пастыря, задача которого со­стоит в том, чтобы помогать людям на дороге к Богу, a sui generis хранителя святыни, стража, чья функция заключа­ется в том, чтобы не подпустить к святыне «непосвящен­ного», то есть неготового или так или иначе не очищен­ного от греха. Если Иисус призывает к Себе всех словами «приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные», то такой священник рассуждает по принципу profani, procul ite-«идите прочь, непосвященные».

    Нередко он обращается с прихожанами крайне резко и грубо, может не допустить до причастия, так как счи­тает, что человек недостаточно хорошо подготовился. Может и заявить, что пришедший к нему на исповедь так виноват, что ему нельзя даже исповедаться, а может и начать задавать вопросы, относящиеся к интимной сфере и т.п. Таким образом, евангельское учение пре­вращается в систему запретов и запугивания прихожан. Так, например, считается большим грехом, если женщи­на или девушка придет в церковь в брюках или не наде­нет на голову платка. О злоупотреблениях в духовниче- ской практике, негативно сказывающихся на состоянии церковной жизни, говорилось 28 декабря 1998 г. на за­седании Священного Синода.

    Необходимо понимать, что одной из основных черт церковного сообщества сегодня является преобладание в нем неофитов - людей, ставших верующими в течение последнего десятилетия и до начала перестройки не имевших к православию и церковной жизни никакого отношения. У наблюдателя может создаться впечатле­ние, что пожилые женщины 60-75 лет, составляющие, как правило, большинство постоянных прихожан каж­дого, особенно не городского, а сельского прихода, всегда были верующими. Однако всего лишь 15 лет на­зад, когда старшим из них было не более 60-ти, они во­обще ничего не знали о вере и пришли к ней в тот мо­мент, когда начала изменяться государственная полити­ка в отношении религии.

    При этом образцом для поведения они естественно избрали имитацию того стиля, который был присущ по­колению их матерей и бабушек, то есть тем людям, что сохранили православие как исповедание и образ жизни в эпоху советской власти. Имитация - не только в пове­дении простых верующих, но и в целом - становится одной из ведущих черт религиозного сознания сегодня, при этом за образец берется Россия второй половины XIX века и охранительные тенденции (в широком смыс­ле этого слова, то есть от поздних славянофилов и К. Леонтьева до К.П. Победоносцева и «Черной сот­ни»), присущие в ту эпоху церковному сознанию. Именно идеализация прошлого (не эпохи апостолов и проповеди Евангелия или времени великих святых типа Сергия Радонежского, но XIX и начала XX века!) привела к тому, что вопрос о канонизации Николая II и членов его семьи, убитых в 1918 году, стал в середине 90-х годов главным для значительной части верующих и тех, кто отождествил с православием свои политиче­ские взгляды и мировоззрение в целом.

    Многие из ревнителей скорейшей канонизации царя Николая II и его семьи требовали, чтобы убийство царя рассматривалось как ритуальное, то есть совершенное иудеями в ритуальных целях, а сам он был прославлен

    как «царь-мученик», «помазанник Божий» и «хранитель православия», «от жидов умученный». Если же взять со­ставленные ему молитвы, в частности, акафист, то там он прямо уподоблялся Христу в словах «яко овца на за- коление ведом», которые относятся только к Иисусу, и далее в формуле «яко агнец непорочный полагаешися во искупление грех наших, да вси непрестанно тя сла­вим: Радуйся, боголюбезная жертво». Здесь опять-таки присутствует недопустимое с точки зрения верующего христианина (а на языке религии просто-напросто ко­щунственное) уподобление фигуры Николая II Христу- Спасителю и, в сущности, осуществляется подмена: Искупителем и Ангцем Божиим, что вземлет грех мира, оказывается не Иисус, а царь Николай И.

    Разумеется, такого рода богословские новации свиде­тельствуют только об одном - о крайне низком интел­лектуальном уровне и полной богословской неграмот­ности тех, кто эти тексты составляет, однако этот ака­фист имеет широкое хождение среди православных верующих и издается (без благословения Патриарха!) достаточно большими тиражами. Именно по этой при­чине митрополит Ювеналий (Поярков), возглавляю­щий синодальную комиссию по канонизации, долгое время тормозил прославление Николая и его семьи, не­смотря на безусловное почитание их верующими. В те годы митрополитом было многократно повторено, что канонизация царской семьи не должна была иметь по­литического или экстремистского подтекста и, конеч­но, не означает канонизации самой монархии. Вот по­чему царь был прославлен как страстотерпец только летом 2000 г. вместе с собором из 900 новомучеников.

    Святым «игуменом земли Русской» объявляется и царь Иоанн Грозный. «Как некогда богатырство, - пи­шет митрополит Иоанн (Снычев) в своей книге «Самодержавие духа», - опричное служение стало фор­мой церковного послушания - борьбы за воцерковление всей русской жизни». Далее покойный иерарх говорит о том, что вся жизнь царя Ивана IV «имела подвижниче­ский характер», и заключает тем, что, «приняв на себя по необходимости работу самую неблагодарную, царь, как хирург, отсекал от тела России гниющие, бесполез­ные члены». Казалось бы, такое переосмысление оприч­нины и самого феномена святости, с точки зрения пра­вославия, должно казаться кощунством, однако оно вполне принимается многочисленными поклонниками петербургского архиерея.

    В связи со всеми приведенными выше фактами остро встает вопрос о самоидентификации православного со­знания. Не укорененное в богослужебной, молитвенной и вообще мистической жизни восточного христианства, современное религиозное сообщество в России начина­ет самоидентифицироваться, не углубляя свое видение православия, но противопоставляя (что всегда легче!) себя христианам других традиций, католикам и проте­стантам, представляющим к тому же нероссийскую - Западную, а в коммунистической парадигме (которая не­смотря на отказ от коммунистической идеологии про­должает «работать» в сознании большинства россиян) «буржуазную, враждебную и противоположную нашей» - цивилизацию. Православное сознание быстро становит­ся ксенофобным, закрытым и в высшей степени нетоле­рантным по отношению как к инаковерующим, так и к Западу в целом. Образ врага, характерный для советско­го сознания, становится одним из краеугольных камней той стихийной идеологии, что складывается в середине 90-х годов в православном сообществе.

    Духовных семинарий и Академий в непосредственном окружении Синода. Иереи из иудеев чаще всего отрица­ют историческое, то есть каноническое Православие, обозначая его ярлыком "черносотенства"».

    В речи на съезде Союза «Христианское возрождение» В. Осипов выдвинул следующий тезис: «В Православии - душа Русского народа. Поэтому проникновение заведо­мо противоканонической струи в Вероучение - это вползание в самую душу нации. Не имея ничего против некоторых отдельных, истово преданных Православию иереев еврейского происхождения, полностью пере­шедших в стан Святой Руси, мы вместе с тем не можем не проявить беспокойства в отношении массы чуждых Святой Руси иереев». Нельзя не заметить, что тезис о «вползании в душу нации» евреев уже прямо напоми­нает тексты из «Майн кампф». Как и указание В. Осипова на то, что священник-еврей не может исповедывать рус­ского: «другая психология - другой менталитет».

    Этого мало. В Москве и Петербурге, почему-то по бла­гословению недавно умершего Пермского архиепископа Афанасия (Кудюка), казалось бы, достойного и умерен­ных взглядов человека, была многократно переиздана (последний тираж 7 500 экз.) и продается во многих пра­вославных храмах и киосках в московском метро извест­ная книга Сергея Нилуса «Близ есть, при дверех», в кото­рой были напечатаны печально знаменитые «Протоколы сионских мудрецов», антисемитскими текстами которых широко пользовался Гитлер в «Майн кампф».

    Другой автор «Царского опричника», Александр Елисеев, проповедует «волевое христианство, религию Средневековья, которая охотно допускает насилие по отношению к супостатам и богоборцам». «Истинное православие, - по мнению Елисеева, - не имеет ничего общего с морализаторством, гуманизмом, пацифиз­мом». «Надо отнять христианство, - пишет Елисеев в статье, которая так и называется "Волевое христиан­ство", - у слюнтяев и фарисеев. Это - наша религия - ре­лигия белых мужчин, воинов, подвижников». «До каких пор, - спрашивает Елисеев, - мы будем игнорировать кшатрийское, орденское измерение христианства? До каких пор будем воспринимать его как нечто женствен­ное, старушечье, приторно-слезливое? Не пора ли отка­заться от абстрактно-гуманистического, космополити­ческого по сути восприятия цельного и сурового учения Христова?»

    Термин «кшатрийское измерение христианства» уже говорит о многом. Он напоминает об арийской теории, которую, безусловно, исповедует видящий в христиан­стве религию белых мужчин и воинов публицист. Далее следуют цитаты из Библии, но главным образом из Книги Иисуса Навина. Христос с Его «цельным и суро­вым учением», как выражается Елисеев, отсутствует тут начисто. По сути дела, нам предлагается брутальная и маскулинная и к тому же основанная на расовой тео­рии, если так можно выразиться, ницшеанская идеоло­гия, основанная на групповом нарциссизме (термин Эриха Фромма). От христианства и от православия здесь остается только внешняя оболочка, внутри тут можно найти только чистой воды язычество и неверо­ятную агрессивность.

    Крест» пишет: «Накануне же Первого Причастия отец должен вручить сыну меч. Первое Причастие должно иметь привкус стали» (нельзя не заметить в скобках, что «первое причастие» - это чисто римско-католическое явление, поскольку в православной традиции младен­цев причащают с самого раннего возраста. Лавриненко, вероятно, этого просто не знает. - Г.Ч.). Его тему про­должает цитировавшийся выше Анатолий Макеев, ко­торый говорит об эстетике войны и о «величественном исповедании воинствующего Православия». При этом он цитирует Маринетти, который, как известно, был одним из идеологов режима Муссолини. «Демократия и Православие несовместимы», - говорится в «цитатни­ке» православного хоругвеносца. Об этом же говорит и митрополит Иоанн (Снычев) в заключительной части своей книги «Самодержавие духа»: «Бессовестная демо­кратия собирается терзать ее (Россию), паразитируя на древних вечевых соборных обычаях Руси... Полити­ческая основа демократии - всеобщее прямое избира­тельное право - явление аморальное и разрушительное, ибо развивает политический цинизм до невероятных размеров, делает народ объектом бесчестных манипуля­ций... почему-то никому не приходит в голову выбирать при помощи всеобщего голосования хирурга или следо­вателя, шофера или летчика».

    Возникает вопрос: а почему, в отличие от Гитлера, ко­торый, следуя Ницше, в своей теории полностью отка­зался от христианства, хоругвеносцы, братчики и сорат­ники вкладывают свою идеологию в форму безупречного с внешней стороны православия? Вероятно, причина этого заключается в том, что, в отличие от Германии, пропитанной лютеранской культурой чтения Писания, в России православие для подавляющего большинства связано только с ритуалом и с ностальгией по царскому времени и богатырскому (одно из любимых слов митро­полита Иоанна!) прошлому. И, тогда как Гитлеру было абсолютно ясно, что его теории с христианством несо­вместимы, для Платонова, Осипова, Елисеева и проч. православие как «отеческая вера» и, главное, религия им­перии оказывается единственно возможной формой, в ко­торой может быть сформулирована русская идеология.

    Трудно сказать, насколько многочисленны сегодня сторонники «православныххоругвеносцев», Платонова, В. Осипова и проч., почитатели Сергея Нилуса и после­дователи митрополита Иоанна. Ясно лишь то, что они хорошо представлены в интернете и обладают доста­точно мощными финансовыми возможностями, а также устраивают достаточно многочисленные митинги. Однако президентские выборы во Франции - в отличие от России, вполне благополучной и процветающей - в апреле-мае 2002 г. и 17 % голосов, набранные в их вто­ром туре Ле-Пеном, заставляют задуматься о том, что и Россия не застрахована от чего-то похожего. Тем бо­лее, что «хоругвеносцы» и лидеры аналогичных братств и организаций распространяют свои взгляды и ведут ак­тивную агитацию среди учащихся ПТУ, техникумов и студентов.

    Именно так поступает руководитель «Русского дей­ствия» Константин Касимовский, выходец из «Памяти» Д. Васильева, прославившийся тем, что он «очищал мо­сковские улицы от сектантов и зарвавшихся кавказских хулиганов, вел работу по спортивному воспитанию рус­ской молодежи. Союз выпускал популярнейшую среди молодых радикалов газету "Штурмовик" и серьезный теоретический журнал "Нация"». Касимовский, - гово­рится в его биографии, - считает, что его структура должна «органически сочетать в себе черты духовно- мистического ордена, политической партии и военно- спортивной организации». Касимовский - «перспектив­ный и энергичный лидер, настоящий вожак русской ра­дикальной молодежи. Он прекрасно эрудирован и великолепно разбирается в общественных дисципли­нах, хорошо знаком с компьютерной техникой и новей­шими технологиями ведения информационных войн».

    Сегодня епископат видит в «православных» полити­ках людей, которые «на самом деле ничего общего с пра­вославием не имеют». «Я встречался, - говорит митро­полит Сергий (Фомин) в интервью игумену (теперь епи­скопу) Илариону (Алфееву), - с лидерами таких партий: они не имеют никакого понятия не то что о правосла­вии - о Боге». Однако, и это уже гораздо серьезнее, их взгляды в РПЦ, как показывает опыт, разделяют сегод­ня многие священнослужители и миряне.

    Авторы сетевых журналов «Русский партизан» и «Царский опричник» публикуют материалы, в кото­рых демонстрируют приверженность расовой теории и почти всем пунктам программы Гитлера, при этом они на достаточно высоком уровне владеют православным материалом (в этом плане митрополит Сергий не со­всем прав, когда говорит, что они не имеют ни малейше­го представления о православии) и неплохо умеют соз­давать суггестивные тексты. «Волевое христианство» (термин А. Елисеева), и это надо осознавать со всею от­ветственностью, - очень опасный феномен сегодняш­ней молодежной культуры в России.

    Так весна 2002 г. прошла под знаком борьбы с католи­чеством. Так 28 апреля, когда праздновался день Входа Господня в Иерусалим или так называемое Вербное вос­кресенье, казалось бы, один из самых светлых и в то же время печальных дней в году, в Москве и в ряде других городов состоялись антикатолические митинги или «стояния», во время которых говорилось, что главным врагом российской государственности является Вати­кан, а «католицизм разрушителен для всего строя и нрав­ственного сознания российских граждан». Один из ор­ганизаторов этого митинга в Москве депутат Государ­ственной Думы Геннадий Райков сравнил «наступление Ватикана» с экспансией НАТО на Восток и с угрозой ядерного нападения на Россию, а участники стояния держали в руках лозунги типа «Ватикан - вон!». Имеет смысл указать на то, что во время крестных ходов, орга­низуемых Московской Патриархией, всегда находятся активисты, выходящие на улицу с подобными плаката­ми. Однако благочинные и другие священнослужители, ответственные за проведение крестно