Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ГЕРМАНСКИЙ ГЕНЕРАЛЬНЫЙ ШТАБ · ИСТОРИЯ И СТРУКТУРА · 1657-1945 ·
    В. ГЁРЛИЦ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Глава 1 . ИСТОКИ
  • Глава 2 . ОТЦЫ-ОСНОВАТЕЛИ . Шарнхорст и Гнейзенау, идеалисты
  • Глава 3 . ФИЛОСОФ ВОЙНЫ . Генеральный штаб в эпоху Клаузевица
  • Глава 4 . ЧЕЛОВЕК-ТАЙНА . Гельмут фон Мольтке
  • Глава 5 . ПРЕВЕНТИВНАЯ ВОЙНА ИЛИ COUP D'ETAT . Вальдерзе
  • Глава 6 . ВЫДАЮЩИЙСЯ ПЛАН . Шлифен
  • Глава 7 . ВОЙНА БЕЗ ГЕНЕРАЛОВ . Мольтке-младший и Фалькенхайн. 1906–1916
  • Глава 8 . БЕСШУМНАЯ ДИКТАТУРА . Гинденбург и Людендорф. 1916–1918
  • Глава 9 . ЧЕЛОВЕК-ЗАГАДКА . Сект и «Truppenamt»
  • Глава 10 . «ДЕЛАТЕЛЬ» КОРОЛЕЙ . Курт фон Шлейхер – Гаммерштейн-Экворд
  • Глава 11 . НЕНАДЕЖНОЕ ПАРТНЕРСТВО . Людвиг фон Бек – Рейхенау
  • Глава 12 . БОРЬБА ПРОТИВ ВОЙНЫ . Фрич – Бломберг – Браухич
  • Глава 13 . ТРИУМФАТОР
  • Глава 14 . НАЧАЛО ПОРАБОЩЕНИЯ
  • Глава 15 . МЯТЕЖ
  • Глава 16 . СУМЕРКИ БОГОВ

    Глава 1
    ИСТОКИ

    I

    Прусский Генеральный штаб – плод конкретной стадии европейского развития, порожденный сочетанием абсолютной монархии с регулярной армией, ставшей неотъемлемой частью государства после Тридцатилетней войны.

    В 1525 году Великий магистр Пруссии Альбрехт Бранденбург-Ансбахский передал в светское пользование последние территории бывшего орденского государства. Он перешел в протестантскую веру и принял от своего дяди, короля Сигизмунда, Восточную Пруссию. Военный историк фон Беренхорст уже в конце XVIII века утверждал, что не прусская монархия была страной, имевшей армию, а у армии была страна, которую она использовала в качестве территории дислокации. «Национальной профессией Пруссии является война», – писал Мирабо, а современники язвили, что если во всех странах армия существует для государства, то в Пруссии государство существует для армии. В сущности, это не так уж далеко от истины; история Пруссии является, по сути, историей прусской армии.

    Во время Тридцатилетней войны спекулятивная торговля наемниками превратилась чуть ли не в основную отрасль экономики. Добровольной вербовки было уже недостаточно. Вербовщики хватали людей где попало и принуждали записываться в армию. Дело было поставлено на поток. Любой вербовщик за солидный выкуп отпускал пойманных людей и тут же был готов перекупить у другого вербовщика излишний «улов». Так Великий магистр заложил основы регулярной прусской армии и, соответственно, Пруссии. Династия Гогенцоллернов расширяла свои владения, наследуя и завоевывая новые земли; армия железным кольцом окружала эти территории. Строго говоря, никогда не существовало прусской нации, но была прусская армия и прусское государство.

    Помимо армии опорой абсолютной монархии Гогенцоллернов являлся протестантизм со специфическим прусским оттенком и патриархальная система землевладения в лице крупных землевладельцев, юнкеров. В зависимости от решения короля находились, несомненно, все вопросы церковного управления; что же касается землевладельцев, то посягательства монарха на некоторые привилегии, которые они имели благодаря своему положению, компенсировались личной юрисдикцией и правом распоряжаться своими крепостными.

    Трудно вообразить прусскую армию без юнкеров Восточной Эльбы, без этой прусской аристократии, которая на протяжении двух столетий снабжала армию и прусский Генеральный штаб офицерским составом. Фактически история Генерального штаба неразрывно связана со сравнительно небольшим количеством знатных семейств. Юнкеры заметно отличались от остального прусского дворянства, однако следует заметить, что зачастую их владения не приносили прибыли. Они были освобождены от поборов, не считая ничтожно малого налога, сохранившегося еще с феодальных времен и регулировавшего отношения между феодалом и сюзереном. В случае войны крестьяне, присягнувшие на верность, были обязаны предоставить лошадей, а дворяне лошадь и всадника; вместо лошади разрешалось внести сопоставимую сумму.

    С генетической точки зрения юнкерство являло собой невероятную смесь. Можно сказать, что своего рода основу составляли такие фамилии, как Вендиш, Кассубиан, Зитенс, Манштейн, Йорк, имевшие «прусские корни». В гугенотских поселениях преобладали французы. Объединение Силезии и польских территорий привело к наплыву поляков; обедневшее польское дворянство активно стремилось служить прусскому монарху. До 1806 года поляки составляли приблизительно одну пятую высшей и одну четверть низшей аристократии. Хотя поляки полностью онемечились и их привычки и мировоззрение ничем не отличались от германцев, придирчивый наблюдатель отмечал свойственное полякам непомерное высокомерие и склонность к необузданной расточительности.

    II

    Зарождение службы Генерального штаба (Generalstabsdienst) относится примерно к 60-м годам XVIII века, периоду формирования прусско-бранденбургской армии. В то время заслуженной славой пользовалась шведская армия, и великий курфюрст выбрал ее в качестве образца для создания так называемого штаба генерал-квартирмейстеров. В ведении штаба находились все инженерные службы. Штаб осуществлял контроль за передвижением войск, занимался выбором мест для палаточных лагерей и укрепленных районов. Первое упоминание о Генеральном штабе появляется в 1657 году в записях бранденбургского генерал-квартирмейстера, обер-лейтенанта инженера Герхарда фон Белликума. Судя по записям, его помощником был обер-лейтенант инженер Якоб Хольстен, называвшийся заместителем генерал-квартирмейстера.

    Представление о начальной структуре Генерального штаба можно получить из платежных ведомостей того времени. Одним из первых упоминается генерал-интендант, отвечавший за обмундирование, вооружение, продовольствие и размещение. В распоряжении этого офицера находился главный сержант, звание, перешедшее из армии нового образца Кромвеля.

    Далее идут: два генерал-адьютанта; генерал, отвечавший за продовольствие; генерал-аудитор (инспектор), занимавшийся вопросами, связанными с военным правом; генерал, ведавший транспортными делами, и «силовой», который курировал проблемы правопорядка. Фактически, ни генерал-квартирмейстер, ни «силовой» генерал не считались старшими офицерами Генерального штаба. Подобная честь выпала генералу артиллерии, Фрейхеру фон Спару, одному из по-настоящему великих генералов.

    В 1670–1673 годах среди подчиненных Белликума мы находим некоего Филиппа де Чиезе, или Чиеза, известного скорее как создателя потсдамской крепости и берлинского монетного двора, нежели солдата, и, кроме того, как строителя подвесной почтовой дороги, так называемой «берлинки». До 1699 года дела Чиеза, как и таких французских офицеров, де Майстре, дю Пюи и де Бриона, шли весьма успешно. Что касается личного состава квартирмейстерской службы, то он, согласно старшинству, выглядел следующим образом: старший квартирмейстер, квартирмейстер Генерального штаба и квартирмейстер штаба. Перечисленные должностные лица составляли технико-административную часть штаба, которая, по правде говоря, никогда не создавалась на постоянной основе. Стоило разразиться войне, и генеральный военный комиссариат, как поначалу назывался Генеральный штаб, собирался заново.

    В Австрии, чьим правителям не хватало военного опыта, развивался несколько иной институт, так называемый Королевский военный совет, который включал правителя и группу людей с опытом действительной военной службы. Этот совет разрабатывал оперативные планы, то есть занимался тем, чем в сегодняшнем нашем понимании занимается Генеральный штаб.

    Однако в Пруссии великий курфюрст сам был генералиссимусом и начальником штаба. Его внук, король Фридрих-Вильгельм I, заложил традицию, по которой король ipso facto[1] являлся Верховным главнокомандующим, руководящим армией на полях сражений.

    При нем форма стала официальным нарядом правителя, и, тем самым, самой изысканной одеждой. Офицерская служба была привилегией аристократии. Офицер привык рассматривать себя в качестве слуги монарха, олицетворявшего собой государство, и воинская присяга, которой юнкер присягал на верность своему суверену, приобрела новую, глубокую значимость. Понимание личной преданности являлось реальной моральной основой армии. Действительно, прусских, а позже германских офицеров отличал высочайший моральный дух.

    Новое государство, подобно Австрии и России, получилось милитаристским. Даже гражданская администрация перенимала военные манеры, и красноречивое тому доказательство наименование вышестоящих правительственных чинов – член военного совета (Kriegsrat). За исключением Академии наук, все образовательные учреждения служили исключительно военным целям. К примеру, кадетские школы (Ritterakademie) и Военная академия (Militärakademie) предназначались для обучения дворян. Инженерная академия (Ingenieurakademie) выпускала военных инженеров, а медицинская школа (так называемая Pepiniere) готовила полковых врачей.

    При Фридрихе-Вильгельме I концепция так называемого «прусского повиновения и подчинения» стала основополагающим принципом поведения прусского офицерства, однако в те дни это не было слепым повиновением. Командир кавалерии фон Седлиц писал в мемуарах, что, когда в 1758 году в битве при Цорндорфе Фридрих Великий приказал атаковать русских пехотинцев, он ответил: «Скажите его величеству, что после битвы моя жизнь будет в его распоряжении, но пока продолжается бой, я намереваюсь использовать ее в своих интересах».

    III

    Великий курфюрст завещал тридцатитысячную армию своему преемнику. Фридрих I увеличил ее до сорока тысяч, а армия Фридриха-Вильгельма I составляла уже восемьдесят тысяч человек. К 1786 году, после смерти Фридриха Великого, армия насчитывала двести тысяч человек. Эти данные свидетельствуют о выходе Пруссии к концу XVIII века на уровень великой державы. Три победы, одержанные в Силезских войнах, и раздел Польши в 1772 году прибавили к владениям Фридриха Западную Пруссию и Силезию, а его победы в Семилетней войне упрочили репутацию прусской армии в Европе. Однако не военное искусство Фридриха уберегло Пруссию от уничтожения более мощными соседями.

    Подобно предшественникам, Фридрих Великий являлся начальником штаба. Его квартирмейстерская служба была схожа с ранее описанной и включала около двадцати пяти офицеров. Правда, теперь в штаб входил корпус связных и ординарцев, и появился институт начальников оперативно-разведывательного отделения штаба. Эти офицеры перемещались с места на место и оказывали помощь генералам, поставляя необходимую информацию, разведывательные данные и тому подобное. Естественно, эти службы должны были действовать в непосредственном контакте с королем. Фридрих Великий лично занимался подготовкой штабных офицеров, и ежегодно двенадцать блестящих офицеров с академическим образованием (лучших выпускников Academie des Nobles) пополняли ряды оперативно-разведывательного отделения штаба. Но, несмотря на это, пока и речи не было о Генеральном штабе в нашем понимании этого слова. Король еще не имел авторитетного штата военных советников.

    По нашему мнению, необходимо отметить зарождение института, с которым у военно-хозяйственного управления с течением времени развилась острая борьба. Речь идет о генерал-адъютантской службе, исходной ячейки наиболее характерной прусской особенности – военного кабинета прусских королей. При первых прусских королях эта служба была преимущественно занята документацией. Фридрих Великий несколько расширил сферу ее деятельности в связи с новой системой «директив», необходимость которых диктовалась исключительностью момента.

    Известно, что во время Семилетней войны театры военных действий были разбросаны по значительной территории, и от командующих большими группами армий ожидалось большей самостоятельности действий. Соответственно офицерам следовало дать определенную свободу для принятия решений. В подобных случаях король предпочитал, помимо штабных офицеров, прикомандировывать к полевым командирам генерал-адъютанта или личного адъютанта, чьи обязанности, по сути, сводились к роли королевского комиссара. Во время Семилетней войны пять таких адъютантов были прикомандированы к пехоте, два к кавалерии и самый известный из адъютантов, Ганс фон Винтерфельд, один из ближайших друзей короля, служил под его непосредственным началом.

    С 1758 года Генрих Вильгельм фон Анхальт единственный из генерал-адъютантов имел секретаря. Он был незаконнорожденным сыном принца Вильгельма фон Анхальт-Дессау и славившейся красотой дочери священника. Этот человек вступил в прусскую армию под именем Густавсон и служил в квартирмейстерской службе. В 1761 году Фридрих пожаловал ему дворянское звание, и с 1765-го по 1781 год в ранге полковника он занимал посты первого генерал-адъютанта и начальника квартирмейстерской службы. Особый интерес представляет тот факт, что в период раздела Польши и в войне за баварское престолонаследие в 1778 году этот человек сыграл такую большую роль в решении задач, касающихся различных отрядов войск, что о нем можно говорить как о начальнике штаба Фридриха. Он вряд ли относился к разряду приятных людей, напротив, за ним закрепилась репутация грубого солдафона. Но одна характерная черта объединяла его с будущими начальниками Генерального штаба: по большей части его деятельность держалась в секрете, и он оставался практически неизвестен широкой публике.

    IV

    В XVIII столетии войны велись по своим собственным правилам. Экономическое и даже политическое могущество государств, сторонников абсолютизма, было ограниченным, а это, соответственно, сказывалось на военных нуждах. Профессиональные армии Гогенцоллернов, Габсбургов и Бурбонов требовали больших затрат. Финансовая проблема решалась благодаря отработанной системе налогообложения и рациональному и интенсивному использованию наследственных земель. В жертву дисциплине было принесено абсолютно все: в прусской армии не существовало таких понятий, как гуманность, права личности, частные интересы. Пехота вступала в бой развернутым, математически выверенным строем. Солдаты выполняли все по команде, действуя абсолютно синхронно. Цель состояла в том, чтобы солдаты перемещались и вели огонь как нечто единое целое, словно хорошо отлаженный механизм. Личность как таковая в расчет не принималась. Фридрих Великий отмечал, что солдат должен бояться палки унтер-офицера больше, чем вражеских пуль; если солдаты начнут думать, то ни один из них не останется в армии. Следует учитывать только два момента: скорость передвижения и огневую мощь. Использование железного шомпола, введенного в обиход прусской армии герцогом Леопольдом Анхальт-Дессау, оказало значительную помощь в решении этой задачи, поскольку деревянный шомпол имел склонность быстро приходить в негодность.

    В те годы командирам не требовались специальные приборы, чтобы следить за ходом сражения. Достаточно было просто расположиться на небольшой возвышенности, поскольку малая дальность действия оружия ограничивала размеры поля битвы, и отдавать команды голосом. Цели, преследуемые войнами, были столь же скромными, как масштабы военных операций. Войны велись за овладение крепостью или областью. Еще не было и в помине смертельной борьбы между народами, не говоря уже о войнах на идеологической почве.

    Военная стратегия того времени, напоминавшая шахматную стратегию, концентрировалась на разумном маневрировании и, насколько возможно, избегала принятия трудных решений, связанных с прямым столкновением. Граф Вильгельм фон Шаумберг-Липпе, один из наиболее значимых военных историков того времени, писал в своих воспоминаниях, что военное искусство должно состоять в том, чтобы избежать войны, или, по крайней мере, постараться уменьшить причиняемое ею зло. Одной из наиболее типичных войн XVIII века была война за баварское наследство, когда в 1778 году Фридрих Великий повел борьбу с целью воспрепятствовать объединению Австрии и Баварии. В данном случае король и его брат, принц Генрих, каждый во главе восьмидесятитысячной армии, двинулись из Силезии и Лозницы в Богемию, в то время как австрийцы укрепили свои позиции на Верхней Эльбе. Однако проблема была урегулирована не с помощью военных действий, а путем дипломатических переговоров. Пока понятие войны на уничтожение проявлялось только в турецких войнах против Габсбургов на Балканах; Османская империя свято чтила традиции Тимура и Чингисхана. Но эти войны происходили на территориях, располагавшихся в какой-то степени на периферии внимания Европы XVIII столетия.

    Однако уже наступали перемены. В середине века в изысканный мир рококо ворвались два события: индустриальная революция и просвещение. С наибольшей очевидностью это произошло в Англии и Франции. Спекулянты скупали родовые имения, и это было знамением времени. Деловая активность буржуазии и ее способность «делать деньги» начали ощутимо прорывать заколдованный феодальный круг. Эти изменения тут же нашли отражение в сфере военной деятельности. Техническая компетентность стала представлять опасность традиционной табели о рангах, особенно в артиллерии, которая теперь, по существу, стала оружием государства. Герхард Иоганн Шарнхорст, сын фермера-арендатора, начал карьеру в качестве офицера артиллерии в ганноверской армии. Даже Пруссии не удалось устоять против скрытой классовой войны, которая была вызвана стабильным притоком офицеров из среднего класса в артиллерию и инженерные части.

    Тем временем военная мысль XVIII века занималась тем, что называется reductio ad absurdum[2]. В неких умах возникла убежденность, что военное искусство, по сути, является предметом математических вычислений. Этого мнения придерживались фон Темплехоф, прусский полковник артиллерии, и Дитрих Генрих фон Бюлов, барон, гвардейский офицер. Теории Бюлова страдали метафизичностью; он чрезвычайно увлекался формальными моментами. В квартирмейстерском штабе самым известным представителем «математического» направления был полковник Кристиан фон Массенбах. Вне всякого сомнения, измышления подобного рода привели к исчезновению эффективных форм борьбы. После чего фон Салдерн, один из генералов времен Фридриха Великого, заявил, что суть всей военной подготовки лежит всего лишь в преобразовании учебного плаца.

    V

    Застой военной системы Фридриха Великого привел к бюрократизации армейского командования. При Фридрихе-Вильгельме II, преемнике Фридриха Великого, стало ясно, что для управления всеми делами монархии сил одного человека слишком мало, в особенности если этот человек предается радостям жизни, как это делал монарх. Вот почему в 1787 году был образован Высший военный совет (Ober-Kriegs-Kollegium), под руководством двух фельдмаршалов, графа Брунсвика и фон Меллендорфа, совет, исполнявший роль верховного военного органа. В совет входили три ведомства: одно занималось вопросами мобилизации и снабжения, другое – оснащением армии, а третье патронировало инвалидов войны. Кроме того, по крайней мере теоретически, под контролем совета находились генерал-адъютантское и квартирмейстерское ведомства. Генерал-адъютант пехоты, кем бы он ни был, подчинялся генерал-адъютантскому департаменту, который занимался вопросами, связанными с офицерским составом, гарнизонами, вооружением и всеми правовыми и уставными вопросами. В состав квартирмейстерского штаба входило от двадцати до двадцати четырех человек; теперь у них появилась собственная форма. В пехоте форма штабных офицеров состояла из бледно-голубого мундира с красной обшивкой и темно-желтого жилета и брюк; у артиллерийских офицеров мундир был белым. Помимо уже перечисленных обязанностей этот департамент в 1796 году попросил разрешения заняться типичной для Генерального штаба деятельностью, а именно составлением военных карт. С этой целью к квартирмейстерскому штабу были прикомандированы тринадцать инженеров-географов, топографов, местом расположения для которых был избран королевский замок в Потсдаме. По большей части эти «инженеры-географы» являлись представителями среднего класса, буржуазии; юнкеры считали ниже своего достоинства возиться с цветными карандашами и циркулями.

    В дальнейшем время от времени происходил кадровый обмен между генерал-адъютантским и квартирмейстерским департаментами. Первый пехотный генерал-адъютант полковник фон Гессау впоследствии возглавил квартирмейстерский департамент. Но даже в этом случае департаменты продолжали соперничество. В конечном итоге генерал-адъютантская служба добилась господствующего положения не только по отношению к генерал-квартирмейстерской службе, которой так и не удалось подняться выше уровня обычной технической службы, но и над Высшим военным советом, который, имея весьма смутные представления о круге своих обязанностей, в значительной мере пострадал от этих разногласий. В результате генерал-адъютантская служба превратилась во всемогущий военный кабинет прусских королей, государство в государстве. По крайней мере одна из причин активных призывов Штейна к реформированию военного кабинета заключалась в способности кабинета с помощью секретной информации оказывать влияние на короля. Однако, несмотря на недостатки, генерал-адъютантская служба, как показало время, была наиболее близка к современному Генеральному штабу.

    VI

    Как ни странно, прусская армия продолжала оставаться признанным образцом для Европы, причем настолько, что непосредственно перед французской революцией французский военный министр подумывал о переносе во Францию военной структуры и строевого устава Пруссии. Французская революция явилась поворотным моментом во всех сферах жизни, включая военную, и в очередной раз продемонстрировала жизнестойкость Франции.

    Ничто в то время не представляло большего контраста, чем настроения, царившие в Германии и Франции. После изнурительной Семилетней войны Германия истосковалась по миру. Это стремление к миру нашло свое отражение в трактате Канта «К прочному миру», в котором война обличается как разрушитель добра и источник всяческого зла; подобные рассуждения встречаются у Шиллера и в работах Гердера. Во Франции торжествовали иные чувства. Французская революция несла не только идею свободы и равенства, она породила национальное государство, которое, в свою очередь, создало феномен вооруженного государства, да и в целом продемонстрировала новые потенциальные возможности. Развитие Пруссией этой концепции стало одним из непредвиденных следствий революции, которое, по примеру Германии, в свое время подхватили восточные славяне.

    Французы постепенно стали разочаровываться в существующем положении, и умеренные лидеры Национального собрания, искренне стремившиеся примирить старорежимных офицеров с революцией, неожиданно столкнулись со следующей проблемой. Высказывалась мысль предложить командование революционной армией графу Брунсвику или гессенскому генералу и министру графу Эрнсту Генриху фон Шлифену, последователям школы Фридриха Великого. В 1791 году строевой устав французской армии практически не отличался от устава королевской армии.

    Борьба со старыми порядками в армии началась в то время, когда к власти пришли наиболее радикальные элементы революции, якобинцы. Многих офицеров казнили только по причине их благородного происхождения; казармы, парадные плацы и все то, что напоминало о прежней железной муштре, стало вызывающими отвращение символами старого порядка. Во многих полках были сформированы «солдатские комитеты», прообразы «солдатских советов» 1918 года. В то время как в Страсбурге проходил съезд полковых делегатов, двадцать тысяч моряков подняли мятеж в приморском Бресте.

    Национальная гвардия, организованная с целью защиты имущих классов, постепенно превратилась в исходную ячейку народной армии. Когда в 1792 году Пруссия, Австрия, Англия и Испания создали коалицию против французской революции, лидеры революции взывали к патриотизму широких масс, и депутат Дюбои-Кранч внес в Национальное собрание законопроект о всеобщей воинской повинности. Этот законопроект тут же обрел силу закона, и с легкой руки Бара началось прославление ставшего под ружье народа.

    VII

    Кампания 1792 года, этот крестовый поход королей, потерпела неудачу. Французская народная армия, полностью опрокинув традиции, продемонстрировала новую манеру боя, что-то вроде наступления разомкнутым строем огромной массы людей. Французов не отличало особое мастерство, но действовали они чрезвычайно эффективно. Мало того, революционные французские войска, имея мало общего со стоящей особняком властью, не рассматривали войну как какое-то исключительное событие. Этим, вероятно, объясняется их беспрецедентная жизнеспособность. В ситуациях, когда с вышколенными, хорошо вооруженными войсками было бы уже покончено навсегда, они умудрялись оправиться от поражений.

    Существовал и экономический момент. Дешевого пушечного мяса с появлением народной армии стало в изобилии. Теперь не требовалось силой загонять народ в армию, а значит, не было необходимости иметь дорогостоящий мобилизационный аппарат. Старый феодальный порядок рухнул. Появилась новая народная армия. С Францией следовало заключить мир, поскольку, как заметил князь Гогенлоэ, нельзя взять верх над сумасшедшими.

    Уроки пошли на пользу. Кант, Шиллер, Гельдерлин и Гердер были не единственными, кто с энтузиазмом приветствовал революцию. Ряд молодых офицеров, вроде майора генерал-квартирмейстерского штаба фон дер Кнезебека и лейтенанта фон Бойена (в то время простого пехотного офицера из Восточной Пруссии), продемонстрировали заметное расположение к новым тенденциям, пришедшим с Запада. Военные писатели, такие, как Георг Генрих фон Беренхорст, теперь отказались от математической концепции войны и принялись объяснять военную тактику с точки зрения политических переворотов. Беренхорст пришел к заключению, что следует заменить профессиональную армию кадровой армией на основе местной милиции (ландмилиции). Фон Бюлов активно поддерживал его точку зрения и в особенности настаивал на значении новой тактики перестрелки.

    Однако новая «доктрина ползания по-пластунски» не нашла отклика в Высшем военном совете и в генерал-адъютантском штабе, а к ее сторонникам отнеслись с насмешкой и презрением. Особому остракизму подвергся фон Бюлов. Только горстка генералов во главе с генерал-лейтенантом фон Рюхелем и генерал-лейтенантом Курбье, который возглавлял прусскую гвардию в последней кампании, настаивала на всеобщей воинской повинности и неожиданно получила поддержку со стороны штабных офицеров, близких Кнезебеку. К сожалению, их взгляды вошли в столкновение с принципами юнкеров Восточной Эльбы, поскольку затрагивали права землевладельцев в отношении крестьян и личной собственности. Последствия французской революции отозвались в сердце Пруссии. По Силезии, отличавшейся особенно деспотичной системой, прокатились крестьянские восстания. Целые деревни испытали на себе самое варварское обращение со стороны командиров.

    Тем не менее французская революция опрокинула прежний порядок вещей, приведя к изменениям во всем мире. Прусская армия не могла не признать этого факта. Изменения привели к беспрецедентному расширению театра и целей войны; борьба стала ожесточеннее и бесчеловечнее. Довольно интересно, что рождение народных армий совпало по времени не только с французской и английской промышленной революциями, но и с биологической фазой, связанной с увеличением народонаселения в странах Европы.

    Революционные массы опрокинули существовавшее в XVIII веке мнение, что война является занятием аристократов. Теперь Франция воевала на Рейне, в Южной Германии, Бельгии, Северной Италии, Египте, Сирии, на своих южных и западных окраинах. Она сражалась с армиями Пруссии, Австрии, Испании, Англии, России, Турции и против собственных контрреволюционеров. В 1794 году Франция имела миллионную армию.

    Теперь один командующий не мог руководить огромным войском. Столь же невероятным представлялось одновременно осуществлять руководство на нескольких театрах войны, расположенных на большом расстоянии друг от друга. Стало ясно, что новое положение дел требует радикальных изменений в стратегии и тактике войны: требовалось точно определить такие понятия, как армия, дивизия, корпус. При Фридрихе Великом существовало понятие групп, но эти группы не представляли конкретную функциональную модель. Их состав менялся по ходу возникающей ситуации. Теперь все изменилось: появилось новое войсковое соединение – дивизия.

    VIII

    В связи с этим возникла новая проблема: как осуществлять связь между командованием и дивизиями? Штабные офицеры, прикомандированные к дивизиям, обеспечивали доставку и разъясняли приказы, направляемые сверху. По всей видимости, эти офицеры должны были иметь высокую профессиональную подготовку. Ведомство военного министра Карно играло роль своего рода поставщика таких офицеров. Хотя оно являлось скорее организацией, связанной с вопросами пополнения и снабжения армии, и не имело никакой власти, однако готовило специалистов в соответствии с требованием времени. В связи с этим хочется отметить одну характерную особенность этого ведомства: его работа отличалась стремлением к анонимности. Сегодня это является практически сутью штабной работы. Как однажды заметил генерал фон Сект, у штабных офицеров нет имен.

    Таким образом, процесс ведения войны постепенно оказывался в руках специалистов. Этот процесс, ведущий свой отсчет с французских революционных войн, ускорился благодаря техническому прогрессу XIX века. Никто более офицеров Генерального штаба не ощутил на себе воздействие деперсонализации. Две диаметрально противоположные силы оказали влияние на процесс формирования германского Генерального штаба: расслоение феодального общества старой Пруссии и новый национализм французской революции. Великому реформатору Шарнхорсту была предоставлена возможность примирить эти противоречивые силы и тем самым совместить старое с новым.

    Глава 2 ОТЦЫ-ОСНОВАТЕЛИ Шарнхорст и Гнейзенау, идеалисты

    I

    В 1801 году Герхард Иоганн Шарнхорст обратился к королю Пруссии с просьбой принять его на службу в прусскую армию. Его желание было понятно: в то время служба в прусской армии сулила большие возможности для продвижения, чем в датской армии, где ему предлагалась соответствующая должность. Заявление Шарнхорста сопровождалось тремя любопытными просьбами. Он просил присвоить ему звание подполковника, пожаловать дворянский титул и позволить провести реформу прусской армии. По всей видимости, как доказательство профессионального уровня, к заявлению были приложены три проекта реформирования различных направлений военной науки.

    Безусловно, подобное заявление в случае Шарнхорста носило необычный характер. Не было никаких видимых причин, подтолкнувших бы его к избранию карьеры военного. Он родился в 1755 году в Боденау в семье крестьянина-арендатора, бывшего сержанта ганноверской артиллерии. Мать Шарнхорста была племянницей одного из придворных поставщиков. Брат отца поставлял рыбу к столу ганноверского курфюрста. Шурин был мельником. Мало того, у Шарнхорста отсутствовало то, что пруссаки обозначают словом stramm[3], а его лицо с мясистым носом и саркастически изогнутыми губами ни в коей мере не подходило кадровому прусскому офицеру.

    Он производил жалкое впечатление на парадах; его приказы не выполнялись неукоснительно, и он не обладал тем особым искусством красноречия, которое способно вдохновить рядовых солдат.

    Однако к чести прусской армии следует сказать, что, несмотря на всю необычность ситуации, заявление Шарнхорста было принято. Шарнхорст учился в знаменитой военной школе графа Вильгельма фон Шамбург-Липпе, реорганизатора португальской армии и сторонника революционной идеи всеобщей воинской повинности. Шарнхорст приобрел известность в период революционных войн в Бельгии. Будучи начальником штаба генерала фон Гаммерштейна, коменданта крепости Менин, Шарнхорст руководил вылазкой из осажденной крепости. После чего Шарнхорст был назначен начальником штаба графа Вальмодена, командующего ганноверскими войсками. К этому времени Шарнхорст был уже на весьма хорошем счету, но скорее производил впечатление рассеянного ученого, чем бравого офицера. Кроме того, он блестяще владел пером и редактировал серьезный военный журнал.

    II

    Вступление Шарнхорста в прусскую армию совпало с разногласиями во второй антифранцузской коалиции между Россией и Англией и захватом неограниченной власти после переворота 18 брюмера Наполеоном (он фактически стал диктатором). В это время Пруссия переживала одну из наиболее закрытых стадий своей богатой событиями истории. Действительно, она не была больше Пруссией Фридриха-Вильгельма II, который находил удовольствие в обманчивом, но восхитительном закате старого режима. Исчезли толпы ярких любовниц. Произошли и другие благотворные изменения, но, хотя возмутительные явления исчезли из прусской жизни, на их месте образовалась пустота. В области дипломатии, обороны, администрирования и в социальной сфере государственная машина работала с самодовольной некомпетентностью, удивительной даже по стандартам XVIII столетия. Большинство признавало необходимость реформы, но почти никто не отваживался на действия. Таким образом, не осталось ничего от прусской политики, отмеченной осторожным консерватизмом. В это время Наполеон установил власть над Южной и Западной Германией, Бельгией, Швейцарией и Италией. Из Египта он угрожал британскому владычеству в Индии. Однако Пруссия, насытившись территориями, полученными после второго раздела Польши, всеми силами старалась сохранить нейтралитет, что было не политикой, а скорее отсутствием вообще какой-либо политики.

    Внутреннее положение было ничем не лучше. Дворянство, повязанное кровным родством, упрямое, амбициозное и жадное, удерживало все ключевые посты в своих руках. В особенности в армии. Только в артиллерии можно было обнаружить полковника, имевшего недворянское происхождение. По правде сказать, юнкерству, которое таким людям, как Штейн, казалось пародией на истинное дворянство, уже пора было отказаться от всегдашней тупоумной самоуверенности и упрямства, с которым оно цеплялось за старую жизнь.

    Между тем именно под руководством юнкерства армия, главная опора этого государства воинов и колонизаторов, двигалась от плохого к еще более худшему. Устаревшие приемы муштры, издевательские методы поддержания дисциплины, наказания плетьми и прогон сквозь строй делали армию чем-то сродни огромной средневековой тюрьме. Довольно часто в небольших гарнизонных городах Восточной Эльбы мирные бюргеры вздрагивали от доносящихся из темноты резких залпов сигнальной пушки, сообщавшей, что солдат или группа солдат дезертировали из армии.

    Требовалась более сильная личность, чем правящий монарх Фридрих-Вильгельм III, чтобы держать в повиновении это расшатанное хозяйство. Но в любом случае Фридрих-Вильгельм прекрасно осознавал существующее положение, даже если и был не в состоянии что-то изменить. Какое-то время он носился с идеей освобождения крестьян, хотя это так ни во что и не вылилось, и, безусловно, осознавал, что необходимо что-то делать с армией. В меморандуме 1795 года он ссылался на этот институт как на больной организм, которому необходимо оказать помощь в оздоровлении. Весьма меткое замечание!

    III

    Несмотря на вышесказанное, в случае с Шарнхорстом Пруссия сдержала свое слово, и его необычное требование о получении дворянского титула было выполнено вскоре после зачисления в прусскую армию. Более того, зачисленному в штаб квартирмейстерской службы, ему поручили руководство военными школами, а уже в июле 1801 года Шарнхорст основал в Берлине Военное общество (Militärische Gesellschaft), поставившее перед собой цель реформировать армию.

    Президентом этого общества стал генерал-лейтенант фон Рюхель, губернатор Потсдама и инспектор гвардии. Адъютант Рюхеля, майор фон Кнезебек, с энтузиазмом относился к идее 1789 года относительно укрепления армии с помощью местной милиции. Приблизительно в то же время Шарнхорсту пришла мысль использовать национальную милицию при создании народной армии.

    Общество пополнили молодые офицеры, лейтенанты и капитаны, в их числе были Бойен, Грольман, Клаузевиц и Рюхле фон Лилиенштерн, горячие сторонники Шарнхорста. Однако приверженцы старой школы сдерживали пыл этих энтузиастов, проявляя определенный научный интерес к новым тенденциям, но и внося критический дух, желая сдержать излишний пыл молодых офицеров. К старой гвардии относились полковник фон Пфуль, сотрудник штаба, и полковник Ганс фон Йорк, в то время командир стрелкового полка. Из этих двоих фон Йорк отличался особой придирчивостью и критиканством. Он служил в иностранном легионе на Яве и в Кейптауне и во время службы ознакомился с нововведениями, касающимися структуры армии. Будучи непреклонным старым прусским традиционалистом, он, естественно, отказывался признать, что новая тактика предполагает изменение социального строя. Кроме того, он заявлял, что в обществе ведется слишком много «заумных» разговоров, гораздо больше, чем могут переварить «честные прусские» умы.

    Большинство генералов сомневалось в успешности применения французской модели массовой народной армии, предлагаемой для пересмотра системы Фридриха Великого. Рюхель имел обыкновение говорить, что в прусской армии есть ряд генералов, обладающих качествами «господина Бонапарта». Однако Шарнхорст, изучая Наполеоновские войны, ни на минуту не сомневался в том, что французская революция привела в движение мировую систему, вызвала серьезные изменения в мире. Шарнхорст видел военное значение происшедших изменений. Наполеон с помощью всеобщей воинской повинности в полной мере использовал людские ресурсы; создал новую тактику построения пехоты на поле боя; произвел деление армии на дивизии, укомплектованные всеми видами вооружения; и последнее, но отнюдь не менее важное, создал Генеральный штаб армии. Авторитета Шарнхорста и силы его убежденности было вполне достаточно, чтобы доказать необходимость использования новых идей для проведения реформ в прусской армии.

    Однако следует заметить, что Шарнхорст отнюдь не был революционером. Он стремился, сохраняя ценные традиции прошлого, органично перейти от старой системы к новой. В этом отношении он был своего рода копией Штейна, который рассматривал реформирование гражданского общества как естественное развитие исторического процесса. Кроме того, Шарнхорст ясно представлял, что создание милиции, введение всеобщей воинской повинности неизбежно повлекут за собой ослабление крепостной зависимости. Освобождение крестьян и принятие всеобщей воинской повинности – два взаимосвязанных условия. Гегель, ставший впоследствии философом всемогущего государства, уже предавался мыслям об идеальном немецком устройстве. Для Шарнхорста была очевидна зависимость между всеобщей воинской повинностью и освобождением народа, и он требовал и того и другого.

    Возглавив Военную академию, Шарнхорст взялся за обучение нового поколения офицеров, которые должны были сыграть важную роль в последующие десятилетия. Это поколение отличалось высоким чувством ответственности и идеализмом. Среди учеников Шарнхорста были молодые люди, впоследствии завоевавшие известность. Лейтенант Карл фон Клаузевиц, выходец из обедневшей семьи теологов-протестантов; штаб-капитан Карл Вильгельм фон Грольман, сын высокопоставленного судейского чиновника; лейтенант Август фон Лилиенштерн, сын возведенного в дворянское достоинство прусского офицера из Франкфурта; штаб-капитан Герман фон Бойен. Показательно, что все эти люди, так же как Штейн и Гарденберг, вели свое происхождение не от юнкеров Померании, а совсем из других областей и слоев общества. Ученики Шарнхорста, впоследствии сформировавшие ядро прусского Генерального штаба, получили достойную нравственную и интеллектуальную подготовку. Не напрасно программа элитной военной школы 1790 года включала философию Канта; категорический императив (принцип этики Канта, основанной на понятии долга) воодушевлял этих людей.

    Шарнхорст, человек повышенной восприимчивости, искренне верующий христианин, полностью осознавал все неприятные аспекты военной профессии. Он понимал, какую серьезную ответственность влечет за собой ведение войны. Шарнхорст вырастил поколение людей, которым нельзя отказать в уважении, и воспитал их в уверенности, что война как способ решения политических проблем допустима только в экстраординарных обстоятельствах, когда нет уже другого выхода. Снова и снова Шарнхорст предостерегал против кабинетной политики, ведущейся тайно и недозволенными методами, в которой преобладала военная точка зрения.

    Наполеон, сам того не желая, стал учителем немецких государств в сфере военной деятельности. Но в одном отношении его подражатели превзошли учителя. Наполеон стремился сам исполнять функции начальника штаба и составлять оперативные планы. Французский Генеральный штаб был не что иное, как обычный Генеральный штаб армии. Его штаб ничем не напоминал тот многофункциональный Генеральный штаб, который в конечном итоге появился в Германии. Начальник штаба французского императора, маршал Бертье, который в чине французского полковника принимал участие в американской Войне за независимость, был, строго говоря, всего лишь начальником военного управления, в чьи функции входило издавать и передавать приказы и распоряжения.

    Следует отдать должное деятельности Шарнхорста в том, что Пруссия выбрала свой собственный курс в развитии военной отрасли. Кроме того, надо отметить изобретательность и организаторские способности такой несколько спорной личности, как полковник фон Массенбах, сотрудник генерал-квартирмейстерского штаба, один из наиболее активных членов Военного общества. Массенбах во многих отношениях был удивительной личностью. Отпрыск благородной семьи из Вюртемберга, невысокого роста, приземистый, лысый, с живым взглядом, он был человеком беспокойного ума, снедаемым честолюбием, и, между прочим, горячим поклонником Наполеона. Массенбах, безусловно, был более яркой личностью, чем Шарнхорст, но излишне взрывной, неуравновешенный, он страдал от своего дурного характера.

    В 1801 году фон Массенбах уже составлял инструкции и распоряжения, относящиеся к генерал-квартирмейстерскому штабу. В двух важных документах, датированных январем и ноябрем 1802 года, Массенбах подчеркивал необходимость создания постоянного Генерального штаба, который должен работать даже в мирное время в качестве планирующего органа. Он предложил (его предложение является сутью всей концепции) и в мирное время составлять оперативные планы с учетом возникновения различных ситуаций военного времени. Массенбах рассматривал три возможных театра военных действий: с Австрией, Россией и Францией. Следовательно, предлагаемый им Генеральный штаб должен состоять из трех отделов-бригад. Он предвидел войну с Пруссией и Россией, но отбрасывал мысль о войне с Францией, которой так восхищался.

    Далее. Массенбах настаивал (крайне важное предложение) на том, что с разведывательной целью в мирное время должна регулярно проводиться рекогносцировка предполагаемых театров военных действий. Другие новшества были связаны с регулярной сменой места службы в Генеральном штабе и в войсках и с тем, что должно стать наиболее важным правом каждого будущего начальника штаба, – возможностью личного доклада королю, то есть абсолютным правом беспрепятственно общаться с Верховным главнокомандующим, оказывать влияние на решения монарха. Последнее предложение часто повторялось, но сравнительно поздно было проведено в жизнь.

    Фридрих-Вильгельм III посчитал меморандум Массенбаха настолько важным, что разослал его генералам с целью получить их мнение об этом документе. Откровенно высказался только Рюхель; большинство дало неясные ответы. Фельдмаршал фон Моллендорф считал, что бессмысленно заранее готовить оперативные планы. Генерал фон Цастров сомневался в целесообразности рассматривать Генеральный штаб в качестве тренировочной базы. Теперь все генералы, считал Цастров, станут демонстрировать способность к руководству и ни один не пожелает выполнять приказы другого.

    Тем не менее в 1803 году король, действуя в соответствии с предложениями Массенбаха, приказал генерал-майору фон Граверту провести реорганизацию генерал-квартирмейстерского штаба. Генерал-лейтенант фон Гесау был назначен начальником штаба. Одновременно на него было возложено руководство военным ведомством, Высшим военным советом и инженерным корпусом – значительное расширение сферы деятельности генерал-квартирмейстерского штаба.

    Штат генерал-квартирмейстерского штаба состоял из двадцати одного офицера; они все, кроме Шарнхорста, были из титулованных семейств. Трое были генерал-квартирмейстерами, что равносильно полковнику или, в отдельных случаях, генерал-майору; шестеро квартирмейстерами, то есть майорами; шестеро лейтенант-квартирмейстерами, то есть капитанами, и еще шестеро – адъютантами. В штаб входили также шесть «офицеров-географов» вместе с небольшим штатом клерков и связных. В соответствии с планом Массенбаха служба была разделена на три бригады, каждая под началом одного из генерал-лейтенантов-квартирмейстеров (Generalquartiermeisterleutnants); бригады отвечали за один из трех театров военных действий. Назначены были генерал-майор фон Пфуль, сын вюртембергского генерала, Массенбах и Шарнхорст. Первая, или восточная, бригада приняла на себя территорию, охватывающую правый берег Вислы; вторая, южная, бригада – территорию Центральной и Южной Германии, включая Силезию, а третья, западная, бригада – Западную Германию.

    В некоторых отношениях обстоятельства, при которых начал действовать новый институт, были не слишком благоприятны. Начальник штаба и три бригадных командира существенно отличались друг от друга. Генерал-лейтенант фон Гесау был старым; его сообразительность до некоторой степени сменилась тугодумием, и он потерял способность с легкостью удерживаться на волнах бюрократического океана. Пфуль был попросту раздражительным педантом, хотя у него и случались проблески озарения, и, по крайней мере, он понимал необходимость реформ. Массенбах, bel esprit[4], к сожалению, был совершенно не способен адекватно оценивать собственное красноречие.

    Кроме того, Массенбах, как уже говорилось, оставался последователем математического направления и неизменно возвращался к навязчивой идее, будто всеобщая постановка на военный учет в мирное время равносильна директиве на победу. Но главным препятствием служила его неуравновешенность, которая однажды едва не стоила ему жизни. Только Шарнхорст, которого Пфуль и Массенбах называли педантичным наставником, удачно сочетал интеллектуальные возможности и эмоциональное равновесие, отлично понимая истинное значение детища Массенбаха.

    Однако, несмотря на все странности руководства, у Пруссии теперь был настоящий Генеральный штаб. Единственная трудность заключалась в том, что никто не понимал практической пользы этой части государственной машины и весьма смутно вырисовывался круг ее обязанностей и реальная власть в организационном беспорядке военной иерархии. Рядом с генерал-квартирмейстерским штабом – теоретически над ним – Высший военный совет под началом фельдмаршала фон Моллендорфа и герцога Брунсвика; первому было к восьмидесяти, а второму к семидесяти. Однако не они, а генерал-адъютантская служба приобрела большое влияние на ведение военных дел. Как мы уже знаем, генерал-адъютантская служба функционировала как секретный военный кабинет и своего рода личный штаб короля. В то время его возглавлял генерал-адъютант от инфантерии, генерал-майор фон Кокритц, типичный представитель «монашеского смирения» потсдамского гарнизона, из тех, чей мир составляли карты, выпивка и табак. Он не задумывался, как в случае чрезвычайных обстоятельств будут согласовываться действия этих разнородных военных ведомств.

    Пока ответственность за деятельность генерал-квартирмейстерского штаба была целиком возложена на Шарнхорста, но он был противником грубых методов. Шарнхорст отстаивал необходимость реализации новых идей, правильность которых была признана в последнее время, таких, как укрепление армии с помощью милиции, создание смешанных дивизий, представленных всеми родами войск, под руководством собственных штабов (Шарнхорст занимался подготовкой офицеров для службы в таких штабах) и корректировка боевых методик в соответствии с нуждами времени.

    Стратегия Наполеона была нацелена на полное безжалостное уничтожение врага. Шарнхорст представлял себе иной тип войны. Растущая численность армий привела его к выводу о необходимости дробления сил на марше. Шарнхорст предвосхитил мысль Мольтке, сформулировав принцип: «Всегда вести военные действия, сконцентрировав войска, но никогда не стоять сконцентрировавшись». Отсюда вытекает мысль о создании «оперативного» штаба.

    IV

    В 1805 году Россия, Австрия и Британия сформировали третью коалицию против Наполеона. К альянсу присоединилась Швеция, и стало ясно, что в критический момент присоединится и Пруссия. Предположение графа Кристиана фон Хаугвитца, прусского министра иностранных дел, что Пруссия могла стоять в стороне как tertius gaudens[5] и получать выгоду от борьбы великих держав, оказалось несостоятельным.

    Появилось опасение, что за просьбой царя пройти через территорию Пруссии стоит желание аннексировать государство. Но царь, по крайней мере, попросил разрешения вступить на прусскую территорию, тогда как Франция, обойдя подобную формальность, не раздумывая вторглась в Пруссию. Результатом явилось поражение Хаугвитца и его сторонников. Пруссия вошла в антинаполеоновскую коалицию, хотя сохранила прежнюю осмотрительность, предпочитая вооруженную медиацию (т. е. состояние посредничества. – Примеч. ред.) статусу воюющего государства (если удастся выйти из этого положения с честью).

    Такая неуверенность со стороны короля понятна и достойна всяческих похвал, поскольку Фридрих-Вильгельм не был уверен ни в собственных способностях, ни в своей армии. Однако Шарнхорст знал, что не удастся избежать столкновения с наполеоновской Францией, и, пользуясь моментом, сделал важный шаг. Он направил Гарденбергу, сменившему Хаугвитца на посту министра иностранных дел, меморандум. Это событие интересно тем, что впервые старший офицер генерал-квартирмейстерского штаба попытался сыграть роль советника в решении политического вопроса.

    Тем временем прусская армия была приведена в состояние боевой готовности, и летом 1805 года, душная атмосфера которого была насыщена ощущением надвигающейся опасности, Шарнхорст, приняв решение произвести рекогносцировку некоторых территорий, отдал распоряжение офицерам своей бригады провести первые штабные тренировочные разведывательные действия, составлявшие важную часть предложений Массенбаха. Позже эти так называемые разведывательные поездки Генерального штаба стали одной из важнейших составляющих действий прусского Генерального штаба.

    В октябре австрийская армия под командованием Мака была окружена в Ульме. Армия Наполеона двинулась в Моравию, где в декабре австро-русская коалиция понесла полное поражение в битве при Аустерлице. Прусская идея сохранить вооруженный нейтралитет умерла, так и не реализовавшись. Австрия заключила мир с Францией. Наполеон объединил пятнадцать германских княжеств в Рейнский союз и очень ловко, чтобы оторвать Пруссию от Англии, предложил Пруссии в качестве приманки Ганновер.

    Пруссия фактически оказалась в изоляции, а ее собственное неумение вести дипломатические переговоры завершило этот процесс. На стороне Пруссии остались только Саксония и Гессен-Кассель. В случае войны вряд ли можно было рассчитывать на помощь со стороны России. Теперь не приходилось возлагать больших надежд на прусско-австро-российское сотрудничество, и, кроме того, мобилизация преждевременно исчерпала прусские финансы.

    Штейн, находившийся с 1804 года на посту министра финансов, понял, что наступил решающий момент. Он отчаянно боролся за проведение радикальной реформы и отстранение безответственного правительства. Штейн практически подготовил нечто вроде дворцового переворота, рассчитывая на поддержку со стороны генералов и министров. К сожалению, только Рюхель, Блюхер и Пфуль приняли его сторону. Шарнхорст считал, что время для подобных действий упущено, поскольку, если можно так выразиться, в двери Пруссии стучится война. Возможно, он был умным и здравомыслящим человеком, хотя трудно представить, каким образом реформы могли привести к худшим последствиям, чем это произошло в действительности.

    V

    В августе 1806 года в Пруссии вновь была объявлена мобилизация. На скорую руку формировались дивизии. Однако генерал-квартирмейстерский штаб не имел реальной власти, а армия и дивизионные штабы страдали от нехватки практического опыта. Шарнхорст планировал сосредоточение сил, которые могли бы перейти в наступление против французской армии на Рейне или Майне, рассчитывая нанести упреждающий удар. Подобная стратегия, вероятно, была единственно возможной, поскольку давала выигрыш во времени, и появлялась вероятность дождаться союзников. План Шарнхорста не получил поддержки. Было решено действовать испытанным «дедовским» способом, используя главную и две вспомогательные армии, которые должны были защищать Тюрингию и Гессен, территории союзников. Получилось, что и без того незначительные прусские силы были понапрасну растянуты и практически молниеносно рассеяны во время наступления. Когда Наполеон начал разворачивать силы на территории между рекой Зиг и Верхним Палатинатом (княжество в Германии), Шарнхорст вновь выступил с предложением перейти в наступление и быстрым ударом прорвать фронт противника. И опять он не смог отстоять свою точку зрения; виной тому красноречие Массенбаха. «Я знаю, что мы должны делать, – писал Шарнхорст 7 октября 1806 года своей дочери. – Но что мы будем делать – известно только Господу Богу». Итак, война, предпринятая в самых неблагоприятных условиях, велась самым неподобающим образом, и в конечном счете на данном историческом этапе дебют прусского Генерального штаба закончился провалом. По сути, в этом не было его вины, поскольку с самого начала высший офицерский состав разъехался по армиям, тем самым оголив штаб. Фон Гесау и фон Пфуль были прикомандированы к королевскому штабу, в котором генерал-квартирмейстерский штаб играл роль своего рода секретного отдела. Фон Массенбах стал начальником штаба у герцога Гогенлоэ, командующего одной из двух прусских армий в Тюрингии. Шарнхорста назначили начальником штаба у герцога Брунсвика, командующего второй прусской армией. Таким образом, фактически имелось три Генеральных штаба, ставка главнокомандующего, два командующих армиями, не говоря уже о генерал-адъютантском департаменте, который не считался ни с чьим, кроме собственного, мнением.

    Большинство командующего состава отличалось непомерным самомнением. Мы с легкостью погоним из страны этих беспородных французов, писал Блюхеру Рюхель. Прусская армия берет с собой на войну ружья и сабли, сожалел он, но, чтобы прогнать французов, было бы достаточно одних дубин. Однако Блюхеру, видевшему неразбериху, царящую в рядах командного состава, было не по себе.

    По общему признанию в битвах при Йене и Ауэрштедте пруссаки имели численное превосходство, и было совершенно ясно, что причиной разгрома прусской армии является неправильная стратегия руководства. Прусские войска располагались растянутой линией; бивуаки находились на большом расстоянии друг от друга. По замыслу Наполеона, его армия должна была выйти к Эльбе в тыл пруссакам с целью отрезать им путь к отступлению через реку. Принц Луи, разгадав стратегию Наполеона, начал мощную атаку. Пруссаки наступали по всем правилам устаревшей линейной тактики: подойдя к неприятелю на определенное расстояние, они открывали массированный огонь без прицеливания. Тактика оказалась ошибочной, пруссаки потерпели поражение. Тем не менее даже Наполеон отдал должное принцу, принявшему героическую смерть на поле боя.

    Но причина катастрофы заключалась не только в устаревшей тактике ведения боя. В основе полного разгрома прусской армии лежат три составляющие. Первое. Имея определенный шанс на успех, Гогенлоэ, стоявший у Йены лицом к лицу с главными силами противника, по непонятной причине не подготовился как следует к наступлению. Некоторым оправданием Гогенлоэ служит тот факт, что находившийся у него в тылу Брунсвик отдал приказ стоять в обороне. Отсюда плавно вытекает вторая составляющая. Брунсвик слишком долго не мог решить, то ли оставаться на месте, то ли переправляться через Эльбу. В результате оборонительная система Гогенлоэ сыграла роль заслона по отношению к главной армии, находящейся в тылу. Она была слишком обессилена, чтобы воспользоваться предоставленной возможностью и спастись бегством. А третья составляющая поражения связана с Рюхелем, который слишком поздно появился на поле боя. Задержка была связана с тем, против чего так яростно боролся Шарнхорст, – с излишней растянутостью прусских армий.

    И вот что интересно. Наполеон считал, что основные прусские силы сосредоточены под началом Гогенлоэ у Йены, а не в окрестностях Ауэрштедта. Таким образом, маршал Даву, направленный Наполеоном к Ауэрштедту, столкнулся с главной прусской армией, но одержал победу, наголову разбив не только армию герцога Брауншвейгского, но часть армии Гогенлоэ, сбежавшей из-под Йены в надежде соединиться с армией герцога Брауншвейгского. Таким образом, два поражения, у Йены и Ауэрштедта, слились в одно. Шарнхорст был ранен, но остался в строю.

    Унылый осенний вечер стал свидетелем бегства прусской армии. Среди солдат из Южной Пруссии и новых восточных прусских провинций, еще недавно бывших Польшей, были отмечены случаи мародерства. То тут, то там офицеры, вызывавшие особую ненависть, подвергались актам насилия.

    В тот вечер Шарнхорст скакал на особенно непокорном коне. В темноте он отстал от королевского штаба. Судьбе было угодно, чтобы он встретился с Блюхером, который с остатками кавалерии пытался спасти тяжелую артиллерию. Грубый, необразованный, однако наделенный природным умом Блюхер первым оценил высокую подготовку и профессиональные качества начальника штаба. Блюхер отступал через Гарц к Мекленбургу. Армия Блюхера во время отступления отвлекла значительные силы французов, не позволив им решить основную задачу по оккупации восточных прусских территорий, но что, пожалуй, самое главное, во время этого перехода Шарнхорст превратился в незаменимого советника Блюхера. Это был первый пример плодотворного сотрудничества, который вновь и вновь повторялся в истории прусской и германской армий, – сотрудничество между одаренным от природы командующим и получившим специальное образование начальником штаба. Финальную стадию развития этого процесса представляют Гинденбург и Люден – дорф, Макензен и Сект. В конце концов, в связи с нехваткой боеприпасов и продовольствия, Блюхер и Шарнхорст были вынуждены сдаться. Это произошло в Ракау, недалеко от Любека. Они были практически единственными, кто в горький час поражения сумел сохранить честь прусской армии.

    В остальном же история была в равной степени и жалкой, и позорной. В Магдебурге капитулировал генерал Клейст с двадцатичетырехтысячной армией, а бывший реформатор, генерал Лекок, сдался в Гамлине. Укрепленные крепости Кюстрин и Штеттин[6] сдались без боя.

    Князь Гогенлоэ с остатками армии в двенадцать тысяч человек сложил оружие в Пренцлау. На этот шаг его толкнул фон Массенбах, к тому моменту окончательно потерявший голову.

    Когда известие о разгроме прусской армии дошло до Берлина, министр фон дер Шуленбург не нашел ничего лучшего, как официально объявить, что его величество потерпел поражение и первейший долг граждан сохранять спокойствие. Дитрих фон Бюлов, узнав о двойном разгроме, позволил себе следующее высказывание. Это, заявил он, естественное следствие некомпетентности и закрытости генералитета. Он был не так уж не прав, но в те времена в Пруссии было слишком опасно оказаться правым в оценке подобных проблем. За критику не прусской монархии, а короля, который, как утверждал Бюлов, в битве при Аустерлице не сделал всего, что требовалось, Бюлов пришел к неизбежному концу. Его заключили в тюрьму, а вскоре по требованию монарха подвергли экстрадиции. Он умер по пути в Сибирь вследствие жестокого обращения со стороны казаков.

    VI

    Старый порядок продемонстрировал полнейшую несостоятельность. Выяснилось, что он не способен ни принимать решения, ни осуществлять руководство. Теперь он растерял остатки уважения со стороны рядовых граждан. Создалось положение, при котором рядовой пруссак зачастую получал удовольствие от ниспровержения властных структур. В Силезии дворянство больше опасалось негодования своих угнетенных крестьян, чем французского вторжения.

    Наступил мрачный час прусской истории. Двор сбежал в Восточную Пруссию. Французские армии наводнили прусские доминионы. Штейн на основе английской модели составил план формирования достойного, отвечающего за свои действия правительства. По всей видимости, многие считали, что наступил момент согласовать абсолютную монархию Гогенцоллернов, которая поднялась как воинствующая сила, вскормленная на бесплодной почве восточных равнин, с армией и германским духом. Но даже теперь нерешительная монархия не могла набраться решимости и развязать Штейну руки для улаживания внутренних дел. Поскольку Штейн продолжал настаивать на своих требованиях, его предпочли уволить.

    Внешние дела выглядели не менее безнадежно. Поддержки, обещанной монархом, оказалось недостаточно. Польские области были охвачены восстанием, и, несмотря на зиму, во время которой обычно прекращались боевые действия, французские армии готовились к наступлению на Кенигсберг.

    В военной сфере царил полнейший хаос. Поскольку никто до конца не понимал функций генерал-квартирмейстерского штаба, он, фактически, оказался не у дел. Гесау был временно отстранен от командования. Массенбах находился во французском плену. Пфуль поступил на службу к русским. Начальник штаба, генерал фон Лоуренс, бессмысленно сидел в Кенингсберге. Генерал-адъютант фон Кокритц, старый и недалекий (если не сказать – туповатый), был единственным человеком, чьи советы король согласился выслушивать.

    Произошел обмен военнопленными. Вернулся Шарнхорст, и его направили служить к генералу Лестоку, командующему специальным корпусом в Восточной Пруссии. Однако Шарнхорста назначили не начальником штаба, а военным «помощником» (Assistent), хотя до этого момента подобная должность без ясно очерченного круга обязанностей не была известна. Шарнхорст приобрел известность благодаря прекрасным личным качествам. Когда Беннигсен попытался приостановить продвижение французов в Эйлау, Шарнхорст выступил с прусским корпусом. Он провел войска сквозь буран и с фланга атаковал врага. Этот маневр решил исход битвы. Несмотря на серьезные потери, пруссаки и русские не отступили, но русский командующий не смог воспользоваться полученным преимуществом. Поражение при Фридланде летом 1807 года окончательно решило судьбу государства Гогенцоллернов. Русский царь оставил в беде прусского союзника и подписал Тильзитский мир. Большая часть прусской территории была оккупирована французскими войсками, а период оккупации был поставлен в зависимость от уплаты контрибуции, размеры которой не были определены.

    Сложившееся положение было невероятно унизительным, но в то же время явилось поворотной точкой, послужило обновлению общественной атмосферы, а именно – появлению партий, до того момента беспрецедентного события в истории Пруссии. Их формирование имело скорее военно-бюрократическую, нежели политическую подоплеку, что было естественно для Пруссии. Вернувшись из плена, Массенбах, вместе с известным членом военного совета, Фредериком фон Колином, занял положение своего рода руководителя направления, критикующего систему, в отличие от тех, кто поддерживал нововведения, таких, как Шарнхорст, Бойен, Грольман, Клаузевиц и, в первую очередь, лейтенант-полковник фон Гнейзенау, создавший имя храброй защитой Кольберга.

    Массенбаху было не дано почувствовать себя триумфатором в деле, с которым он в значительной степени, даже если и не всегда удачно, отождествлялся. Он рано вышел в отставку, навсегда покончив с военной карьерой. Массенбаха погубило собственное непостоянство. Даже возглавляя реформаторскую партию, клеветническими выпадами он в значительной степени наносил вред собственному делу. Его откровенно ненавидели за невыносимый догматизм. Кроме того, во время последней кампании его поведение явно не внушало доверия. Он отошел в тень истории. Патетическая фигура, которой потомки, возможно, не в полной мере воздали по заслугам за роль, правда, весьма незначительную, в планировании грандиозной системы.

    Тем временем, хотя Наполеон настоял на увольнении из армии Гарденберга, группа реформаторов смогла заставить короля вернуть на службу Штейна. Это произошло в июле 1807 года, и в том же месяце была сформирована комиссия по реформированию армии, в которую были приглашены Шарнхорст, Гнейзенау, Массенбах, генерал-лейтенант фон Брониковский и недавно назначенный на должность генерал-адъютанта князь фон Лоттум.

    В задачу комиссии входило устранение из армии так называемых «недостойных элементов» и создание боеспособных войск, удовлетворяющих требованиям современной войны. Со временем эта цель в значительной степени была достигнута, причем имел место беспрецедентный в истории армии случай самоочищения офицерского корпуса. Было рассмотрено поведение всего высшего офицерского состава во время войны. Часть офицеров была подвергнута дисциплинарным взысканиям, некоторых уволили из армии, а кто-то по приговору суда отбывал срок наказания в крепости.

    Шарнхорст разработал детальную программу реформирования. Он планировал заменить сверхсрочную армию постоянной, на основе всеобщей воинской повинности, ввести для офицеров возрастной и образовательный ценз, позволить выходцам из буржуазии получать офицерские звания, причем не в порядке исключения, как это было во времена Фридриха Великого. Реформа предусматривала отмену телесных наказаний. Офицерам было предложено человечнее обращаться с солдатами, не пренебрегать приличиями и уважением по отношению к гражданским лицам. Армия Шарнхорста должна была, прежде всего, служить народу, а не королю. Следовало разбудить патриотизм и чувство национальной ответственности, а этого, по мнению Шарнхорста, можно было добиться только с помощью введения всеобщей воинской повинности.

    В планы Шарнхорста входило создание Генерального штаба армии, имеющего четыре отделения. Первое предназначалось для выработки стратегии и тактики, второе – для решения внутренних вопросов, третье – для решения вопросов, связанных с пополнением, четвертое – для обеспечения военным снаряжением. Штабы дивизий также должны были состоять из четырех отделений. Можно сказать, что эта модель послужила основой для формирования Большого Генерального штаба (Abteilungen), включавшего различные отделения. Далее. Королевский картографический отдел, занимавшийся составлением военных карт, должен был отойти в подчинение Генерального штаба. Фактически, высшей властью должно было стать военное министерство, которому бы подчинялись генерал-квартирмейстерский штаб и генерал-адъютантский департамент.

    Понятно, что королю не пришлось по вкусу подобное посягательство на его права, но отсутствие энтузиазма со стороны короля было всего лишь одним из числа препятствий, стоящих на пути внедрения в жизнь новых предложений. В число препятствий входили сложное географическое положение страны, сомнительное состояние ее финансов, разоренное сельское хозяйство, составляющее основу прусской экономики, и, главное, полная неопределенность относительно будущего: в любой момент Наполеон мог одним росчерком пера покончить с прусским государством. Кроме того, проведению реформ всячески препятствовали старые прусские юнкеры, нашедшие сторонников в лице генерала фон Йорка и особенно в лице дворянина из Бранденбурга Фридриха Августа Людвига фон дер Марвиц ауф Фридерсдорфа. Эти твердолобые консерваторы придерживались идеи, что первейшая функция армии состоит в решении задачи обеспечения средствами к существованию сыновей обедневшего прусского дворянства, которым король по-прежнему должен предоставлять возможность получения образования в военных школах. Офицерский корпус должен оставаться закрытым обществом, чья исключительность не должна подвергаться опасности внедрения буржуазно-либеральной системы образования. Борьба в армии между этими двумя течениями заняла все XIX столетие.

    Реакционеры, рассматривая вопрос реформирования армии под собственным углом зрения, продемонстрировали особую враждебность в отношении функций предложенного Шарнхорстом Генерального штаба. В программе Шарнхорста эти люди усматривали особый акцент на образовании и культуре, что было глубоко чуждо прусским офицерам старой школы. Кроме того, дворянство Померании протестовало против введения всеобщей воинской повинности, называя ее «революционным равенством торгашей». Реакционеры считали, что вооруженные подданные поднимут революцию, и, вообще говоря, король разделял эту точку зрения. На Шарнхорста и Гнейзенау навесили ярлык «якобинцев».

    Но это были только цветочки на пути к достижению либерализации и созданию действительно конституционной монархии, которая могла бы послужить моделью для германских государств. Но кое-что все-таки удалось сделать. Штейн смог добиться отмены крепостного права, но представительное правительство осталось на уровне мечты, впрочем, как и оплот старого прусского феодализма, судебная власть юнкеров, и их право содержать собственную полицию. В военной сфере Шарнхорст умудрился получить одобрение на реконструкцию офицерского корпуса. После Йены исчезла глубокая пропасть, разделявшая простых граждан и офицеров. В старые «гармоничные» времена общество, к которому принадлежали богатые и образованные круги Магдебурга, взяло за правило «собак и офицеров не впускать». Теперь, когда сыновья незнатных людей могли стать офицерами в любых родах войск, рухнул барьер недоверия. Получение офицерского звания стало зависеть от способностей конкретного человека, а не от его происхождения, и могло показаться, что в обществе прежнее чувство кастовой принадлежности уступит место идеям равенства. Для поколений германской буржуазии получение офицерского звания превратилось в символ повышения социального статуса, и они ставили его намного выше предоставления политических прав и политической власти. Способы, которые использовала буржуазия для возрождения армии, не всегда были безукоризненными; она создала свой миф и настойчиво отстаивала свои права. Экспансионистские идеи, вроде современных пангерманских, оказывали гораздо меньшее воздействие на офицерский корпус, чем считают многие иностранцы; причина крылась, по всей видимости, в буржуазном происхождении.

    Шарнхорсту приходилось бороться не только с традиционалистами. Будучи реформатором, он в то же время являлся спасителем старого офицерства. Шарнхорст решительно противился всем планам радикальной демократизации армии. Было время, когда Шарнхорст не столь решительно выступал против идеи выборности офицерского состава. Однако стоило Гарденбергу выдвинуть идею о выборных должностях в армии (солдаты избирают унтер-офицеров, а те, в свою очередь, младших офицеров), как Шарнхорст увидел в этом опасность для основных принципов построения армии и убедил комиссию по реформированию армии отклонить данное предложение. Шарнхорст страстно отстаивал точку зрения, что для каждого гражданина ношение оружия является делом чести, и именно это убеждение подвигло его к отмене позорных телесных наказаний в армии. Он был твердо уверен, что гарантия прочной нравственности армии заключается не в принятии выборной системы, а в обеспечении жесткой дисциплины.

    Сущность плана Шарнхорста состояла в разумном сочетании постоянной армии с всеобщей воинской повинностью. Армия, основанная на принципе строгого подчинения законной власти, должна была стать общегосударственной школой, но, хотя в конечном итоге была принята концепция Шарнхорста, идея о менее авторитарной организации полностью не исчезла. Во время освободительных войн предпринималось несколько попыток ввести избирательную систему в прусский ландвер (Landwehr). Впоследствии основным пунктом Эрфуртской программы германской социал-демократической партии стал пункт о преобразовании постоянной армии в ландштурм. Само собой разумеется, что на протяжении всего времени Генеральный штаб, употребив всю силу своего влияния, настаивал на дисциплинированной постоянной армии.

    Шарнхорст четко сформулировал понятие об армии мирного времени, состоящей из дивизий, представленных всеми родами войск. Поскольку финансовое положение Пруссии не позволяло содержать большую армию, были созданы подразделения сокращенной численности под названием бригады. Каждой области придавалась одна из таких бригад, а офицеры Генерального штаба прикомандировывались к бригадным штабам. Так были заложены основы оперативного Генерального штаба (Truppengeneralstab), не имевшего аналогии и работавшего в действующих армиях.

    Король, исходя из соображений внешней и внутренней политики, по-прежнему возражал против введения всеобщей воинской повинности. Перед Шарнхорстом встала проблема резерва. Он попытался сформировать резерв из добровольцев, прошедших краткосрочную службу в армии, – «крюмперов» (Krümpers)[7]. Они предшественники временных добровольцев (Zeitfrewillige) периода рейхсвера и заложили основу территориальной армии, которая, в свою очередь, явилась черновым наброском для создания постоянной армии.

    Мы уже упоминали о борьбе Штейна с королевским консультационным кабинетом и генерал-адъютантским департаментом. Мы помним, что он пытался заменить их сформированным на основе английской модели правительством, несущим ответственность за свои действия, и разработал план по созданию трех департаментов, которые должны были функционировать в рамках этой системы. По требованию Наполеона Штейна отправили в отставку, но Шарнхорст был в состоянии продолжить процесс преобразования бесполезного Высшего военного совета в военное министерство. Это было важное дело, и он уделял ему серьезное внимание. Если сначала Наполеон, считая, что разоренная страна не будет представлять никакой опасности, не ограничил численность прусской армии, то теперь у него возникли подозрения, что все не так просто, и он настоял на сокращении армии до сорока двух тысяч человек. Предполагалось, что новый министр сыграет решающую роль, поскольку будет выходцем из высшего офицерского состава типа Грольмана, Гнейзенау, Бойена или Шарнхорста, то есть из тех, кто поддерживал идею радикального реформирования армии.

    В новое министерство входило два ведомства: главный военный департамент, осуществлявший общее руководство армией, и экономический департамент, решавший административно-хозяйственные вопросы. Военный департамент состоял из трех «отделов». Первый, под руководством Грольмана, принял на себя функции прежнего военного кабинета и генерал-адъютантского отдела, и в частности все дела, связанные с офицерским составом. Второй отдел, сформировавший Генеральный штаб, оказался в руках Бойена. Старый генерал-квартирмейстерский штаб упразднили. Шарнхорст отводил второму отделу особое место, поскольку видел в нем интеллектуальный центр армии и место обучения высшего офицерского состава. Гнейзенау, руководивший инженерным корпусом, возглавил третий отдел. Как ни странно, но Шарнхорста не сделали военным министром, хотя это было бы весьма разумно, и сам Шарнхорст наверняка этого ожидал. Однако министерский пост занял князь Лоттум, доверенное лицо короля. Возглавив главный военный департамент, Шарнхорст испытал сильное разочарование, поскольку военный министр фактически стал начальником Генерального штаба.

    Назначив капитана фон Клаузевица начальником своей канцелярии, Шарнхорст энергично взялся за решение собственной задачи. Его цель оставалась неизменной, и следует отметить, что на протяжении всего времени военная и политическая реформы были просто двумя аспектами одной проблемы, неотделимыми одна от другой. Ему виделось слияние армии с народом, превращение субъекта в гражданина, который не только должен защищать страну, но может с помощью выборных представителей решать ее судьбу. Шарнхорст преследовал великие цели. Гнейзенау и Бойен настаивали на создании представительной ассамблеи, и делали это со всей страстью, на какую были способны. Они руководствовались не только внутриполитическими соображениями, мечтая обрести источник духовных сил для борьбы против тирании Наполеона. Символично, что Грольман стал активным членом тайного общества «Союз добродетелей» («Тугенбунд»), созданного с целью возрождения «национального духа» после разгрома Пруссии Наполеоном.

    У разных людей были разные представления относительно характера будущих событий. Кто-то считал, что успех кроется во всеобщей мобилизации населения по типу французской, успешно использованной против коалиции в 1792 году. Некоторые вспоминали Вандею как центр контрреволюционных выступлений в период французской революции. Внимание наиболее многочисленной группы было приковано к борьбе испанцев в 1808 году против оккупации Наполеона, которая велась с помощью добровольцев и массированного налогообложения.

    В отличие от Гнейзенау Шарнхорст целиком посвятил себя образовательной деятельности. Теперь три военные школы выпускали высококлассных офицеров. По его предложению в Берлине была открыта Военная академия. И вновь руководство этими образовательными учреждениями и ответственность за военное образование в целом было возложено не на «якобинца» Шарнхорста, а на представителя старой школы, генерал-майора фон Дерке. Довольно любопытно, что лучший класс Военной академии, основанной в 1810 году, получил название «Генеральный штаб», несмотря на то что в действительности подобные вопросы относились к компетенции второго отдела военного департамента. Шарнхорст был просто обязан лично руководить этим лучшим классом, или «избранными».

    VII

    Настоящие либералы вроде Бойена и Гнейзенау остро воспринимали социально-нравственное значение реформ и столь энергично взялись претворять их в жизнь, что на начальном этапе вошли в конфликт с королем. Трезвомыслящий, неэмоциональный, лишенный воображения король с большим недоверием относился к идеям реформаторов поднять народную войну против Наполеона. У короля была единственная цель – сохранить династию.

    Когда в 1809 году Австрия, посчитав невыносимыми мирные условия, принятые в Прессбурге (Братислава), начала новую войну против Наполеона, Шарнхорст и Гнейзенау решили, что пора приступать к активным действиям. Король категорически отказался разделить их точку зрения. Тогда Грольман ушел в отставку и уехал сначала в Австрию, а позднее в Испанию, где сражался против Наполеона в иностранном легионе. Гнейзенау тоже ушел в отставку, но остался в Пруссии в качестве секретного агента; в Лондоне и Санкт-Петербурге он собирал информацию относительно возможностей наполеоновской армии. Король полагал (беспристрастный критик вряд ли найдет в этом состав преступления), что попытка Пруссии оказать поддержку Австрии, в то время как французы по-прежнему занимают прусские территории, будет означать политическое и военное самоубийство.

    Конечно, прусские патриоты были не правы в своей поспешности. Еще не пришло время для решительных действий. Однако, хотя реформаторы зачастую были близки к тому, чтобы потерять терпение, слухи о предполагаемом восстании (считалось, что Шарнхорст имеет к этому отношение) были беспочвенными. Известно, что некий майор фон Шилль, командуя полком бранденбургских гусар, по собственной инициативе выступил из Берлина. Рискованное предприятие закончилось плачевно. Не получив ожидаемой поддержки, он нашел смерть в Штральзунде. Но это единичный случай. Нет необходимости придавать слишком большое значение неоднократным заявлениям Гнейзенау, что, если король упорно отвергает требования реформаторов, его должен сменить младший брат, принц Вильгельм. Подобные взрывы негодования обычно не оправдывали ожиданий. Любая мысль о военном перевороте была не утопической, а невообразимой. Прусские офицеры были верны присяге, данной королю, каким бы ни было их личное мнение относительно его действий. Пруссия это вам не Испания.

    Однако вся эта болтовня о якобинской революции имела печальные последствия для Шарнхорста. Его влияние резко уменьшилось, и в результате он был смещен с поста начальника главного военного департамента. Но даже в этом случае граф Хаке, его преемник, преданный и исполнительный чиновник, снискавший особую благосклонность короля, получил приказ держать Шарнхорста в курсе всех важных дел.

    Следующий 1811 год явился переломным. Русский царь отказался от политики континентальной блокады, и Наполеон принял решение о завоевании его империи. Итальянцы, португальцы, датчане, германцы были объединены под французским флагом в этом крестовом походе против России. На тот момент европейская история не знала более масштабного военного предприятия, чем затеянное Наполеоном выступление против огромной северной страны. В 1810 году Гарденберг опять занял место канцлера и столкнулся с требованием Наполеона о заключении союза и предоставлении армейского корпуса.

    Вместо этого Шарнхорст отправился в Санкт-Петербург для проведения переговоров о союзе с Россией. Пруссия занялась секретными приготовлениями. Король впервые объявил, что в связи со сложившимся международным положением он готов согласиться на введение всеобщей воинской повинности. Тем временем Австрия после поражения при Ваграме и Асперне вновь стала союзницей Франции (была вынуждена заключить мир с Францией) и обратилась к Пруссии с просьбой о предоставлении армейского корпуса, а также налаживании его снабжения. Пруссии ничего не оставалось, как отступить перед лицом превосходящей силы. Король с Гарденбергом решили временно согласиться с требованиями французов, поэтому, когда Шарнхорст, достигший блестящих успехов на переговорах в России, вернулся в Пруссию, он был поставлен перед fait accompli:[8] отказом признать его заслуги. Выразивший несогласие с подобной постановкой вопроса Бойен ушел в отставку. Клаузевиц и значительная часть офицерского корпуса отказались сражаться под французским флагом и поступили на службу в русскую армию. Шарнхорста фактически отстранили от выполнения служебных обязанностей и в конечном итоге отправили в Силезию инспектировать крепости. По стечению обстоятельств он встретился там с Блюхером, по требованию Наполеона снятым с должности командующего войсками в Померании, поскольку он якобы тайно занимался перевооружением армии. Начальником штаба был назначен полковник фон Раух.

    Генерал Йорк, типичный представитель старых прусских традиций, отвечал за отправку во Францию прусского армейского корпуса. После неудач, постигших Наполеона в России, когда в последние дни 1812 года его могущественная армия, не выдержав лютых морозов, обратилась в беспорядочное бегство, Йорк принял историческое решение. Он заключил соглашение с вражеским командующим фон Дибицем (его адъютантом был не кто иной, как Клаузевиц), тем самым взяв на себя ответственность за разрыв отношений с Францией, и предоставил войска в распоряжение русского царя. Так зародилось прусско-русское сотрудничество, которое на протяжении трех поколений определяло методы европейской политики и заложило основы политики рейхсвера после Первой мировой войны.

    Действия Йорка открыли путь для подъема Пруссии. Теперь, когда Йорк навел мосты и гарантировал сотрудничество с русскими, король прекратил бесполезное сопротивление. Он лично прибыл в Бреслау, место пребывания патриотов и реформаторов, будучи готовым уступить их требованиям. Успех Шарнхорста измерялся принятием в марте всеобщей воинской повинности и созданием ландвера.

    Тем временем был создан и Генеральный штаб, подтвердивший в 1813 году, во время освободительных войн, свою действенность. Командующие прусскими армиями в Бранденбурге и Силезии впервые стали получать надежную информацию от начальника штаба. Характерной особенностью новой организации являлось то, что, пока командование армией осуществлял сильный, надеющийся исключительно на собственные силы человек, штабные офицеры оставались в тени. Шарнхорст страстно желал выступать в роли главнокомандующего на полях сражений, однако с тяжелым сердцем подчинялся этому неписаному закону анонимности. Пренебрегая собственными эмоциями, он предложил Блюхеру занять место командующего в Силезии. Блюхер благодаря манерам «человека из народа» пользовался значительно большей популярностью, чем Шарнхорст. К тому же он был талантливым командиром. Шарнхорст довольствовался должностью начальника штаба, а вот Гнейзенау, вернувшись из Лондона, принял пост первого офицера Генерального штаба. Удивительный контраст составляла эта пара: непосредственный, энергичный, порывистый Блюхер и Шарнхорст, сдержанный, эрудированный, идеальный пример для подражания в деле воспитания начальников штабов. Он, главным образом оставаясь в тени, давал советы, информировал и направлял.

    В тесном сотрудничестве с Гнейзенау Шарнхорст составил оперативный план для прусско-русских армий на весну 1813 года. План предусматривал наличие главной армии и двух фланговых подразделений. Одна из фланговых армий под командованием русского генерала, князя Петра Витгенштейна, должна была выступить из Померании через Берлин на Магдебург, а вторая – из Силезии через Лаузиц в Саксонию, чтобы занять Дрезден. Находящаяся в центре главная армия должна была отставать от фланговых армий приблизительно на трехдневный марш. В этом случае одна или другая армия, по ситуации, могла прийти на помощь главной армии. План осенней кампании, составленный Гнейзенау, тоже был основан на принципе разделения армии на составные части во время концентрического наступления для проведения общевойсковых боев. Надо было отличаться особой смелостью, чтобы использовать подобный принцип в сложившихся на данный момент условиях. Отвратительные дороги, недостаток транспортных средств делали любое предприятие невероятно опасным. Только появление железнодорожного транспорта позволило Мольтке в полной мере обратиться в своих планах к принципу «разделения на марше, объединения в бою».

    Крупные сражения в период весенней кампании у Лютцена и Бауцена показали, что пока объединенных усилий прусских и русских армий не достаточно для того, чтобы победить непревзойденного мастера военного искусства. Шарнхорст понимал, что для решения проблемы необходимо заставить Австрию принять участие в войне. Не обращая внимания на ранение в ногу, в мае 1813 года он отправился в Вену для ведения переговоров. По распоряжению Меттерниха Шарнхорст был задержан в Праге. Меттерних, строго придерживавшийся принципа европейского равновесия сил, понимал, насколько большую опасность, чем существование империи Наполеона, представляет для монархии Габсбургов усиление Пруссии и России. Меттерних выразил желание выступить посредником между воюющими сторонами, и в настоящий момент Наполеон был готов пойти на уступки. Наполеон нуждался в передышке для восстановления и перевооружения армии. Вот почему после сражения у Бауцена он согласился на перемирие.

    Состояние здоровья Шарнхорста резко ухудшилось; у него начался сепсис. Шарнхорст умер 28 июня в Праге, всеми забытый. На протяжении всей жизни он испытывал чувство одиночества; может, виной тому его нижнесаксонское происхождение. Ему было не дано увидеть воплощение своих замыслов, но он указал путь, по которому следовало идти. Благодаря присущим ему качествам: справедливости, неподкупности, скромности, самоотверженности, храбрости – Шарнхорст сильно отличался от многих пришедших ему на смену.

    VIII

    В августе после окончания сроков перемирия вновь возобновились военные действия. На этот раз к коалиции, в состав которой входили Россия, Пруссия, Англия, примкнула и Австрия. Теперь на пост начальника Генерального штаба заступил Август Вильгельм фон Гнейзенау, человек совершенно не похожий на Шарнхорста. В отличие от молчаливого, эрудированного Шарнхорста («книжный червь из Ганновера», называли его прусские офицеры) Гнейзенау имел вспыльчивый, можно даже сказать, буйный характер. Этот человек, одаренный большими способностями, прекрасный стратег, обладал острым умом и сильной волей. От франкских и австрийских предков он унаследовал круглую голову, толстые щеки, решительный рот и настороженный взгляд. Как-то он написал, что был св. Петром Шарнхорста (Клаузевиц утверждал, что был Иоанном Крестителем Шарнхорста). Хотя Гнейзенау говорил, что по отношению к Шарнхорсту испытывал те же чувства, что пигмей по отношению к великану, он великолепно осознавал собственные способности и тяжело переживал анонимность офицеров Генерального штаба.

    Новое поколение офицеров Генерального штаба внесло изменения в прусскую армию. Гнейзенау являлся начальником прусского Генерального штаба и советником Блюхера. Бойен был начальником штаба у генерала фон Бюлова (брата незадачливого Дитриха Генриха фон Бюлова), командующего войсками северной армии. Грольман стал начальником штаба у генерала фон Клейста, командующего главной армией в Богемии. Люди подобные им олицетворяли новое поколение штабных офицеров. Гнейзенау разработал концепцию коллективной ответственности начальников штабов за любые решения, принимаемые командующими армиями. Он преследовал цель (и это имело первостепенное значение) обеспечить духовное единство Генерального штаба, тем самым давая ему возможность выступать как единый организм против армейских начальников, упрямых и несговорчивых. В случае возникновения разногласий между начальником штаба и командующим армией начальник штаба мог обратиться напрямую к начальнику Генерального штаба.

    Гнейзенау создал типично прусскую, безупречную систему руководства армией. Он разработал серию директив, которые давали возможность подчиненным проявлять личную инициативу. Способность быстро осваиваться в любой обстановке, гибкость ума в сочетании с непреклонной решимостью и упорство в достижении главной цели – все это, фактически, были составляющие системы Фридриха Великого, ведь, как мы помним, эпоха массовых армий потребовала деления на корпусы и дивизии и, соответственно, культивирования перечисленных выше качеств.

    Школа мысли Гнейзенау оказала большое влияние на развитие союзнической русской армии. Уже при Екатерине Великой главный штаб приобрел важное значение. В основном штаб состоял из офицеров германского происхождения и образования, и его растущее значение было обусловлено тем обстоятельством, что женщина не могла вести военные действия. В 1813 году великолепно обученные в Пруссии офицеры Генерального штаба оказывали неоценимую услугу русской армии. Среди них были такие личности, как полковник Хофман, начальник штаба князя Вюртембергского, полковник фон Лютцов, начальник штаба кавалерийского корпуса графа фон дер Палена, и Клаузевиц, офицер связи в штабе Блюхера.

    Грубо говоря, стратегия Гнейзенау, имевшая серьезное политическое значение, заключалась в следующем: безжалостное использование национального потенциала (Гнейзенау пытался применить этот принцип при формировании ландвера в период перемирия); поиск всех доступных средств для полного уничтожения вражеских сил; использование во всех оперативных планах стратегии окружения. Отсюда становится ясно, что Гнейзенау не только решил проблему, связанную с наступательной тактикой армии Наполеона, но и стал духовным отцом тактики, связанной с окружением армии противника.

    Однако Гнейзенау, Бойен, Грольман и Раух не были ограниченными людьми, компетентными только в военных вопросах. Высокоодаренные, можно сказать, талантливые люди, они были тесно связаны с духовной жизнью своего времени. В их глазах война, принявшая новую форму народной войны, могла быть оправдана только в том случае, если она приводила народ к духовной и политической свободе. Гнейзенау намеренно проводил различие между кабинетной войной, которую вели монархи в XVIII веке, и современной войной государств. Не случайно он причислял Штейна к своим друзьям. Необходимо, считал он, чтобы современная война стала освободительной войной для всех европейских государств, что приведет их к дальнейшему развитию. Его идеи относительно парламентаризма Гогенцоллернов были гораздо более радикальными, чем у Штейна, который пока еще до некоторой степени находился в плену старых порядков, и даже Шарнхорста, который никогда не испытывал особого интереса к внутренней политике. Гнейзенау наверняка вызывал у Фридриха-Вильгельма III некоторое раздражение.

    История Гнейзенау довольно любопытна. Он происходил из благородного, но обедневшего рода, носившего фамилию, полученную по названию замка Гнейзенау, недалеко от Эфердинга в Верхней Австрии. Его отец был лейтенантом в саксонской артиллерии. Мать, дочь артиллерийского офицера (человека незнатного происхождения), сопровождала мужа во время Семилетней войны и во время отступления из Торгау умерла сразу после рождения сына. Отец Гнейзенау перебрал множество профессий, в том числе был топографом и архитектором. Он вновь женился и последние годы жизни работал инспектором по строительству в Эрфурте. Осиротевший мальчик, без средств к существованию, рос в жалкой нищете среди простолюдинов, пока богатые родственники из Вюрцбурга не взяли его под свое крыло. После краткосрочной службы в гусарском полку в Австрии в 1782 году он прибыл в Канаду. Однако Версальский мирный договор завершил Войну за независимость в Северной Америке прежде, чем лейтенант Гнейзенау получил возможность принять участие в боевых действиях.

    Тогда Гнейзенау поступил на службу в прусскую армию, в надежде получить пост в генерал-квартирмейстерском штабе. Но его надежды не оправдались. На протяжении двадцати лет Гнейзенау служил младшим офицером в маленьких гарнизонах в Силезии. Только в 1807 году успешная оборона Кольберга явилась стартовой площадкой для его продвижения по службе. Спустя какое-то время мы находим Гнейзенау в комиссии по реорганизации армии и в военном ведомстве, сражающемся с ветряными мельницами прусской реакции. Затем он был отправлен в Англию, откуда вернулся с твердой верой в английский либерализм и в принципы конституционной монархии, добавив военный опыт к имевшимся у него большим способностям к военному делу и политической интуиции.

    IX

    Генеральные стратегические планы осенней кампании 1813 года и зимней кампании 1814 года в значительной степени являлись плодом деятельности Гнейзенау. Оперативный план осенней кампании с наибольшей очевидностью отразил его способности к решению стратегических задач. Проблема, с которой столкнулись союзники, заключалась в следующем. Наполеон занял позицию на Эльбе; с правого фланга до крепости Кенигштайн и гор Северной Богемии, а с левого фланга через крепости Магдебург и Виттенбург до Гамбурга. В центре находился укрепленный Дрезден. Наполеон, имея полумиллионную армию, словно огромным щитом укрылся этим бесконечным развернутым строем от смертельных ударов, которые могли быть направлены в сторону Вены и Берлина.

    Фронт был слишком растянут, и маршалы убеждали Наполеона выстроиться не вдоль Эльбы, а по Саару или Рейну. Но Наполеон рассудил, что невозможно обойти четырехсоттысячную армию, занявшую опорные пункты на такой реке, как Эльба. Действительно, линия фронта была настолько протяженной (и укрепленной), что враги не могли обойти ее с фланга, не подвергнув себя огромному риску излишне рассредоточить войска.

    Наполеон прекрасно представлял, какую сложную проблему он поставил перед врагом. Союзникам пришлось растянуться по длинной дуге, и Наполеон разумно предположил, что рано или поздно они совершат неверный шаг и он сможет их постепенно уничтожить.

    Силы союзников были сгруппированы в составе трех армий: северной – под началом шведского наследного принца, состоявшей из прусских и шведских войск и базировавшейся в Бранденбурге и Померании; силезской, состоящей из пруссаков и русских, под командованием Блюхера, и главной армии под командованием Шварценберга – прусско-русско-австрийской, базировавшейся в Богемии.

    Командующие армиями коалиции зачастую не могли прийти к общему знаменателю. Шведский наследный принц, по политическим соображениям, не испытывал желания двигаться вперед; австрийский командующий был приверженцем стратегии старой школы. Это весьма устраивало Гнейзенау, поскольку силезская армия получала значительную оперативную свободу. Несмотря на явное противодействие со стороны штабов союзных монархов и тот факт, что царь и фон Шварценберг считали, что имеют законное право осуществлять руководство ключевыми операциями, Гнейзенау настоял на своем. Блюхер и Гнейзенау получили возможность действовать сообразно обстановке.

    Союзники преследовали единую стратегию, и следует отдать должное гению Гнейзенау, что его понимание этой стратегии выражалось в каждом сделанном им шаге. Союзники надеялись, что им удастся в какой-то момент заставить Наполеона открыться, и тогда они нанесут решающий удар. Но до того, как это произойдет, неизбежен период ложных атак и маневрирования, период, в течение которого им придется уклоняться от вражеских ударов, однако врагу эти удары должны доставаться, по возможности, дорогой ценой.

    Блюхер четко придерживался данной стратегии. Когда Наполеон атаковал его в Ловенберге, Блюхер отступил в Силезию, а затем блестяще нанес ответный удар по Кацбаху, находившемуся на значительном расстоянии от вражеской базы. На протяжении августа союзники настолько успешно следовали выработанной тактике, что на периферии Наполеон даже потерпел ряд поражений. Однако он прочно удерживался в центре и наносил больше ударов, чем терпел поражений. Наполеон отбил атаку Шварценберга на Дрезден с помощью быстрого сосредоточения сил.

    Далее последовали два события. В Кульме прусские силы под командованием Клейста, продемонстрировав блестящие тактические действия, спасли Шварценберга от полного поражения и сдержали натиск Наполеона. Второе событие было связано с предложенной Гнейзенау передислокацией южной армии, двинувшейся через правый фланг Наполеона к Лейпцигу, в то время как силезская армия под командованием Блюхера пересекла Эльбу у Виттенберга. Наполеон немедленно отреагировал на действия со стороны врага, которого он не сумел полностью уничтожить и теперь получившего поддержку. Наполеон отступил к Лейпцигу, где союзники, получившие подкрепление из Баварии, практически окружили его.

    X

    Фридриха-Вильгельма устраивал вариант освобождения Германии до Рейна. Меттерних вновь ухватился за идею о балансе европейских сил, неотъемлемой частью которой должна оставаться Франция. Война несла угрозу этой концепции. Теперь Гнейзенау (несмотря на яростное сопротивление со стороны Блюхера) выступал ярым сторонником полного уничтожения Наполеона, то есть проводником политики, при которой на первый план выдвигалась оккупация Франции. Шварценберг, по-прежнему строго придерживавшийся традиционных взглядов на войну, считал, что Францию можно и должно принудить к капитуляции, захватив важные стратегические объекты. Однако Гнейзенау требовал двигаться на Париж для полного уничтожения наполеоновского режима. Благодаря поддержке царя (Штейн выступал в роли его консультанта) победила точка зрения Гнейзенау. Прусские войска вошли в Париж в марте 1814 года. Наполеон отрекся от престола. Это была не только победа прусской непреклонности, но и, вне всякого сомнения, неотложная необходимость. Гнейзенау рассматривал войну как поход в защиту европейской свободы; Наполеон должен предстать перед мировым судом и быть расстрелян за преступления против законности и правопорядка. Парижу должен быть продиктован мир, требовал Гнейзенау. Но его требования вступали в противоречие с принципами солидарности между коронованными особами.

    В октябре 1814 года в Вене открылся конгресс представителей европейских государств, которому предстояло перекроить политическую карту Европы. Наполеон был сослан на остров Эльба. Оттуда он сделал еще одну попытку захвата власти. Ему удалось продержаться у власти сто дней, после чего он был вынужден вновь отказаться от престола, чему в немалой степени способствовали действия со стороны Гнейзенау. Он опять стал начальником штаба у Блюхера и очень сетовал, что согласился на это. В бою у Линьи Блюхер сильно пострадал. Его лошадь была убита, а сам он получил серьезные ранения. Именно Гнейзенау принял эпохальное решение, отдав приказ прусской армии отойти к Льежу. Несмотря на кровопролитный бой, пруссаки были разбиты, но не уничтожены. Наполеон, стремившийся вбить клин между Блюхером и Веллингтоном, потерпел неудачу. Побежденная армия должна была двинуться прямо на восток, но Гнейзенау не считал себя побежденным. Ему в голову пришла оригинальная мысль, как поддержать британцев. В соответствии с планом Гнейзенау корпус Блюхера, когда Веллингтон скомандовал общее наступление, неожиданно вышел с правого фланга французов. План Гнейзенау дал возможность Блюхеру решить исход битвы при Ватерлоо, сделал возможной победу и разгром Наполеона.

    Вновь прусская армия двинулась в Париж. А вместе с тем самого Гнейзенау постигло самое тяжелое разочарование в жизни. Его политическая программа, как и у Штейна, предусматривала создание германского федерального государства, управляемого с помощью централизованной власти. Венский конгресс, созванный в июне 1815 года, отклонил программу Гнейзенау и сохранил политическую раздробленность Германии. Следует ослабить Францию, считал Гнейзенау, отрезав от нее Эльзас-Лотарингию, и, укрепив Бельгию, создать буферное государство на севере. Эти требования были продиктованы беспокойством, связанным с особенностью географического положения Пруссии, окруженной более сильными государствами. Но подобные взгляды шли вразрез с политикой Австрии и России, которые рассматривали прусско-французский антагонизм как средство ослабления этих государств.

    Гнейзенау рассчитывал, что в результате победы над Наполеоном прусский народ освободится от иноземного владычества и получит, наконец, возможность обрести государственное единство и политическую свободу. По решению Венского конгресса к Пруссии отошли Вестфалия и западная часть Саксонии, и, по мнению Гнейзенау, было необходимо произвести объединение всех территорий. Энтузиазм, с которым в 1813 году молодежь из всех слоев общества по призыву короля устремилась на военную службу, был вызван не только патриотическим порывом, но и определенными надеждами. Студенты, к примеру, лелеяли надежду, что наступивший после войны мир даст им возможность принимать участие в общественных делах и решении политических вопросов. Именно с этой точки зрения образованный средний класс рассматривал освободительные войны. После объявления всеобщей воинской повинности в Померании, Восточной Пруссии и Бранденбурге крестьяне, совсем недавно получившие свободу, в силу сложившейся традиции последовали примеру помещиков. А вот ткачей и другой рабочий люд из самых нищих частей Силезии полиция зачастую тащила в армию на аркане. Рабочие просто не понимали, в чем смысл войны. В мае 1815 года король торжественно пообещал ввести конституционную монархию и создать народное собрание.

    XI

    После второго падения Парижа Гнейзенау решил, что наступило время для выполнения этих обещаний. Но время шло, и, вместо долгожданного либерализма, наступила реакция. После войны начальником Генерального штаба стал Грольман. По мнению двора, Гнейзенау был излишне либерален – и слишком упрям. Его отправили в Кобленц в качестве командующего в звании генерала. Время от времени из Нассау к нему приезжал Штейн, и они вспоминали о замечательных планах по реформированию армии. Штейн тоже впал в немилость, и в Берлине кто с тревогой, а кто с удивлением говорили о круге друзей Гнейзенау как о «лагере Валленштейна». Тайный страх в отношении этих людей был не более чем ребячеством. Было нелепым полагать, что Гнейзенау двинется на Берлин. По всей вероятности, Гнейзенау и Штейн обсуждали реформы в отношении дворянства. Гнейзенау мечтал застать то время, когда на смену старому, обнищавшему юнкерству придут помещики, использующие английскую модель хозяйствования. В отличие от Гнейзенау Фридрих фон дер Марвиц, выразитель идей старой Пруссии, настаивал на превращении дворянства в касту воинов. Все физически неполноценные или лица, имеющие склонность к научной и культурной деятельности, должны были лишиться дворянского звания.

    Неудачи ожесточили Гнейзенау, и в 1816 году он вышел в отставку. Он, как Йорк, Бюлов и Клейст, получил графский титул и в качестве награды поместье Зоммершенбург. В 1825 году, в честь годовщины битвы при Ватерлоо, Гнейзенау был возведен в ранг фельдмаршала. Он не принимал никакого участия в общественной жизни, и только в 1831 году, когда вспыхнувшая в Польше революция, направленная против России, стала угрожать прусским владениям в Польше, о Гнейзенау вспомнили и назначили его командующим армией, охранявшей восточные границы. Он пригласил Клаузевица на должность начальника штаба, разместившегося в Посене. 21 августа Гнейзенау умер от холеры, пришедшей в Европу с востока. В душе он был либералом, поэтому, как и Шарнхорст, оставил о себе не слишком добрую славу. Пруссия, после победного участия в освободительных войнах, оставалась реакционным государством. В ней пропагандировался культ насилия, презрения к низшим сословиям, прославлялась война. От людей поколения Штейна избавлялись по той простой причине, что их действия были порождены странной смесью из воинственности и рабской приверженности.

    Прусский Генеральный штаб выдержал первое серьезное испытание благодаря военному таланту Гнейзенау. Следует помнить, что в период формирования Генерального штаба важную роль сыграли независимость взглядов Гнейзенау и его уверенность в собственных силах. Генеральный штаб стал превосходным инструментом в руках руководства войсками. Однако даже теперь его структура, функции и в особенности отношения с военным министром, генерал-адъютантским департаментом и возобновившим деятельность королевским военным кабинетом вызывали споры и недоумение. При всем том даже в мирное время Генеральный штаб оставался в военном министерстве.

    По своей природе человеку свойственно стремиться к экспансии и увеличению сфер влияния. В мирное время Генеральный штаб занимался подготовкой к следующей войне. Воспитывал и обучал высокоразвитых в умственном и моральном отношении офицеров, составлял военные карты, изучал армии соседних государств. Помимо этого, независимо от международной обстановки Генеральный штаб подготавливал планы нападения и обороны с учетом различных ситуаций, которые могут возникать в военное время. Подобная деятельность не является исключительной прерогативой прусского Генерального штаба; во всем мире Генеральные штабы заняты такой же работой. И только в период потрясений, возникновения напряженности в отношениях между великими державами деятельность Генерального штаба обретает особый смысл.

    Однако на тот момент у Генерального штаба еще не было точного места в официальной структуре, хотя и определен круг обязанностей. Вполне естественно, что он не оставался в стороне и от политических и общегосударственных проблем.

    Своим рождением прусский Генеральный штаб в значительной степени был обязан политическому кризису. Однако, со временем «забыв» об обстоятельствах своего появления, Генеральный штаб превратился в высокоэффективный и абсолютно аполитичный инструмент.

    Глава 3 ФИЛОСОФ ВОЙНЫ Генеральный штаб в эпоху Клаузевица

    I

    После поражения Наполеона в 1814 году можно было ожидать, что реформированием Пруссии озаботится генерал-майор фон Бойен, в то время военный министр. Сын прусского лейтенанта, горячий поклонник Канта, Бойен придерживался гораздо более радикальных взглядов, чем Носке, единственный социал-демократ на посту военного министра (военный комиссар правительства).

    Бойен наметил широкомасштабный план социально-политического реформирования, и армия должна была проникнуться духом этих реформ. По мнению Бойена, следовало покончить с такими анахронизмами, как королевская гвардия и военный кабинет, поскольку они вступали в противоречие с ролью, отведенной армии, ролью защитника и борца за интересы народа. Рост промышленного производства неизбежно вел к изменениям в жизни нации, и Бойен настаивал на принятии мер, способных защитить промышленных рабочих. Он разработал программу переселения крестьян. Все это было, конечно, несерьезно. А вот что в действительности было серьезным, так это его мнение, что военный министр новой эпохи в первую очередь должен нести ответственность перед народом, а уже потом перед королем.

    Затем вопрос всеобщей воинской повинности. Последующие поколения были склонны рассматривать всеобщую воинскую повинность как символ прусской воинственности в наиболее оскорбительном смысле этого слова. И король и юнкеры категорически противились введению всеобщей воинской повинности, которая, по их мнению, могла привести к революционным процессам. Крестьяне, с формальной точки зрения в соответствии с декретом получившие свободу, по-прежнему оставались несвободны. 3 сентября 1814 года был принят закон о всеобщей военной повинности (Wehrgesetz). Ландвер и ландштурм были не чем иным, как военными организациями в общенародном масштабе, и нет ничего удивительного в том, что Бойен испытывал определенные трудности, добиваясь утверждения закона о всеобщей воинской повинности. Ландвер, в особенности дорогой сердцу Бойена, был основным камнем преткновения. Он являлся чем-то вроде милиции, резервным формированием второй очереди, составленным из военнообязанных запаса. Считалось, что в подобном формировании будет трудно поддерживать дисциплину. Кроме того, офицеры, по большей части представители среднего класса, зачастую имели крайне либеральные убеждения. Однако следует признать, что опасения оказались абсолютно необоснованными. Единственными формированиями, проигнорировавшими приказ о мобилизации во время беспорядков 1848 года, были формирования ландвера.

    Если ландвер являлся просто спорным вопросом, то проблема объединения различных отделов военного министерства, Генерального штаба и генерал-адъютантского департамента была источником особого беспокойства. Король продолжал рассматривать армию как личный инструмент королевской власти. Когда король издал указ об учреждении караульной бригады (достигавшей размеров армейского корпуса) и потребовал того, что полагалось ему по праву, – назначения собственного генерал-адъютанта, Бойен потерпел первое поражение. Бойен в одиночку вел борьбу против династической защиты своих прав. Князь Гарденберг, государственный канцлер Пруссии, либерал, был слишком стар и далек от мысли затевать борьбу с королем и его камарильей. Вскоре третий департамент военного министерства, который принял на себя руководство военным кабинетом, продемонстрировал явные симптомы возрождения прежнего военного кабинета в качестве личного штаба короля, в то время как второй департамент, подхватив эту инфекцию, проявил незаурядный аппетит в отношении административного самоопределения.

    Все это усугублялось тем обстоятельством, что совершалось с молчаливого одобрения полковых офицеров, которые яростно противились конституционному правлению. Несмотря на реформирование армии, офицеры были в основном выходцами из юнкеров.

    Незадолго до освободительных войн в армии было сорок процентов нетитулованных офицеров, с которыми зачастую не считались, относясь к ним как к «некачественным офицерским кадрам». Офицеры из юнкеров не могли смириться с вторжением «инородных элементов» в свое закрытое сообщество; в кадетских школах сыновья высшего офицерства находились на особом положении. Таким образом, постепенно дело дошло до того, что между словами «офицерский корпус» и «реакция» можно было смело ставить знак равенства.

    Россия многое позаимствовала у своего прусского партнера, да это и неудивительно. Начиная с 1813 года король Пруссии и русский царь обменивались полномочными представителями. Зачастую эти официальные лица, явные предвестники тайной дипломатии, следовали собственным путем. У русского царя, как и у прусского короля, был свой военный кабинет. Брат и преемник царя, Николай I, взяв за образец прусский Генеральный штаб, основал Академию Генерального штаба. Между армиями были настолько близкие отношения, что генерал фон Раух, инспектор крепостей, а позже военный министр Пруссии, совмещал инспектирование русских крепостей с аналогичной деятельностью в Пруссии. Главный штаб в России, как и прусский Генеральный штаб, находился на привилегированном положении до появления военного министра, князя Чернышева, установившего главенствование военного министерства. В последующие десятилетия в мирное время не назначали начальника штаба. А вот во Франции, хотя в 1818 году маршал Гувьон Сен-Сир создал Академию Генерального штаба, никогда не вставал вопрос о приоритетности военного министерства.

    II

    Казалось бы, генерал-адъютантский департамент и Генеральный штаб решали разные проблемы, но, по сути, являлись соперниками. Генеральный штаб, как и его конкурент, стремился оказывать влияние не только на армию, но и на политику короля. Особенно усердствовал начальник второго департамента в военном министерстве Бойена, Грольман, человек с четко выраженным мнением. Карл Вильгельм фон Грольман, новый начальник Генерального штаба, был сыном высокопоставленного судейского чиновника (президента тайного высшего трибунала), дворянином из Вестфалии. В 1813 году Грольман был принят майором в Генеральный штаб, а в 1815 году занимал в штабе Блюхера пост генерал-квартирмейстера. Высокий, крепкого телосложения, с мужественным лицом, этот человек невольно обращал на себя внимание. Грольман отличался гордым, решительным и независимым нравом. Он, как и Бойен, был горячим сторонником реформирования армии. Под его руководством Генеральный штаб достиг интеллектуальных и научных высот, став явным антифеодальным элементом феодальной Пруссии. Его педагогическая деятельность шла вразрез со старыми традициями прусского офицерства. Где, гневно вопрошали противники, обедневшее дворянство найдет средства, чтобы дать своим сыновьям необходимое образование, если теперь подготовка, получаемая в кадетских школах, признается недостаточной? От офицера требовался высокий уровень культуры и научно-технические знания, то, что являлось характерными признаками надвигающегося буржуазно-промышленного века. Но солдат пока еще поклонялся другим богам.

    По Грольману, задача Генерального штаба заключалась в воспитании грамотных, образованных военачальников, сочетающих высокий профессионализм с независимым, сильным характером. Грольман считал, что каждый офицер Генерального штаба должен периодически проходить стажировку в войсках на различных должностях, совершенствоваться в искусстве ведения войск. У офицера Генерального штаба должны быть в высшей степени развиты профессиональные качества, присущие солдату и офицеру: мужество, решительность, готовность взять на себя ответственность, находчивость, физическая выносливость, выдержка.

    Ради удобства мы все время говорим «Генеральный штаб». Однако такое название второй департамент получил только в 1817 году; прежде была проведена некоторая реорганизация. В 1816 году Грольман разбивает второй департамент на три театра военных действий и военно-исторический сектор, который теперь стал играть важную роль в работе Генерального штаба и использовался как средство профессионального обучения. По мнению Грольмана, важнейшей функцией Генерального штаба является сбор информации об армиях соседних государств, военной обстановке, мобилизации и подготовка развернутых планов с учетом всех непредвиденных обстоятельств.

    Кроме того, Грольман придавал большое значение развитию транспортной системы. Использование высококачественных коммуникаций, «внутренних линий», для отражения нападений сразу по нескольким направлениям могло решить проблему, связанную с невыгодным географическим положением Пруссии и отсутствием естественных границ. На этом основывались все оперативные планы и планы развертывания. В подобных обстоятельствах было просто необходимо иметь хорошие дороги.

    Деятельность Грольмана, тесно связанная с деятельностью Бойена, продолжалась под несчастливой звездой. Когда в 1819 году король выступил против дальнейшего расширения ландвера, Бойен ушел в отставку, и Грольман последовал его примеру. Это был год карлсбадских постановлений; германские государства под давлением Меттерниха приняли меры против растущего духа либерализма, ввели жесткую цензуру в школах и университетах.

    III

    С уходом в отставку Бойена и Грольмана оборвалась последняя связующая нить либерализма с прусской армией. Впредь армия оставалась реликтом абсолютистской эпохи, находившимся вне пределов влияния общественного мнения. Любопытно, что в прежние времена основной целью либерализма в Пруссии был контроль за деятельностью армии и расходованием средств на ее содержание. Кроме того, пруссаки не могли и помыслить, чтобы гражданский чин стал военным министром. Только солдаты могли управлять королевской армией, этим символом веры, каким она оставалась вплоть до революции 1918 года. Бойен и Грольман были последними представителями идеализма в отношении освободительных войн. Постепенно образованные пруссаки разделились на две группы. Одну составляли неявные либералы, другую консерваторы в мыслях. Теперь либерализм предполагал германский, антипрусский взгляд на вещи. Национальные либералы времен Бисмарка придавали большее значение экспансионистской внешней политике, чем либеральным идеям отцов-основателей.

    Из прусского офицерского корпуса исчезли «якобинцы». Лишь немногие отдельные личности симпатизировали великим идеям того времени. Молодых прусских лейтенантов, высказывавших еретические мысли, признали чуждыми элементами и убрали из армии. После провала революции большая часть из них эмигрировала, некоторые уехали в Америку и приняли участие в гражданской войне. Большой оригинал, но при этом самый бестолковый из инакомыслящих Август фон Виллих, сменивший оружие прусского артиллерийского офицера на плотницкую пилу, уехал в Лондон, примкнул к социалистическим и коммунистическим кругам и выдвинул идею о военной диктатуре на социалистической основе. В один «прекрасный» день претворение в жизнь концепции Виллиха привело к катастрофическим последствиям.

    Прусский офицерский корпус был похож на небольшую аристократическую республику. Формально назначением офицеров занимался король. Фактически, офицерский корпус опять превратился в то, чем он был при Фридрихе Великом, – в закрытую касту, куда не было доступа людям из средних слоев общества. Никоим образом нельзя провести параллелей между изменениями в положении гражданских служащих (от личных слуг монарха до служащих конституционного государства) и рангами прусских офицеров. Офицеры давали клятву королю, но не конституции или народу, даже в те дни, когда конституция была фактически принята.

    Экономика оказалась одним из самых решающих факторов, повлиявших на формирование мировоззрения офицерской касты. Кризис в сельском хозяйстве, последовавший за освободительными войнами, вкупе с проникновением капитализма в сферу экономики привели к еще большему обнищанию юнкеров, положение которых и так не отличалось особой экономической стабильностью. Земельная собственность составляла основу благосостояния прусского дворянства, которое на протяжении XIX века в буквальном смысле теряло эту основу. В Берлине в начале 40-х Вильгельмштрассе и Вильгельмплац все еще были символами власти таких знаменитых семей, как Арнимы, Блюхеры, Радзивиллы, Шлиппенбахи, имевших здесь дворцы. Затем там поселились чиновники различных министерств и ведомств. В 1857 году часть знаменитых семейств все еще владела огромными состояниями. Клейсты были владельцами пятидесяти трех поместий, Веделы сорока четырех, Виндерфельды двадцати. В прусской армии в 1857 году служили двадцать четыре офицера из семьи Виндерфельда.

    В основном это были небольшие поместья. В воспоминаниях фельдмаршал фон дер Гольц пишет о Фабиансфельде, поместье в Восточной Пруссии, в котором он родился, и перед нашим мысленным взором предстает типичное поместье обедневшей семьи юнкеров. Мы видим квадратный двор фермы в окружении выкрашенных в белый цвет строений, покрытых соломенными крышами, пруд. Главная гордость семьи – дом (тоже крытый соломой) с каминами. Добавьте к этому домик для прислуги, жалкий сад с несколькими дубами и дикорастущими грушами, и вы получите полную картину. Мать фон дер Гольца не смогла сберечь даже это убогое поместье и была вынуждена его продать. Денег было так мало, что мать подумывала отдать сына в обучение к бондарю.

    Естественно, что в период кризиса больше всего пострадали мелкие, нерентабельные поместья. Мольтке, Гинденбург, Гольц, Сект, входившие в руководство прусской армии и Генерального штаба в период с 1820-го по 1920 год, были выходцами из таких обедневших, безземельных дворянских семей. Исключение составлял Шлифен, чьи родители относительно долго сохраняли собственность. Это обедневшее дворянство избрало военную карьеру, поскольку армия давала им то, что им хотелось получить от жизни. Они были большими националистами, чем, скажем, члены богатейших семей силезской знати или некоторых известных южногерманских фамилий с их потускневшим великолепием и международными связями.

    Юношеские воспоминания Гинденбурга дают наиболее точное представление о спартанских идеалах старых прусских офицерских семей. Настоящее богатство прусского офицерства, с гордостью пишет Гинденбург, в его непритязательности. Воины во все времена отличались спартанской выдержкой. Воспитание сыновей из дворянских семей в кадетских школах в значительной степени способствовало развитию стремления к простому образу жизни. Повиновение, самопожертвование и служба! Но служба на благо правящего дома, а не народа.

    Итак, накануне революции 1848 года армия превратилась в символ реакции. В 1817 году в Вартбурге, во время первой серьезной революционной демонстрации, германские студенты сожгли ненавистную палку унтер-офицера. Этот символический акт имел определенные последствия. Бездушный формализм раз и навсегда заведенных порядков вынуждал горячие головы вроде Отто фон Корвина прибегнуть к открытому неповиновению. Однако это были исключительные случаи.

    IV

    После отставки Грольмана временное руководство Генеральным штабом принял генерал-майор Август фон Лилиенштерн, некогда любимец Шарнхорста, а в 1814 году советник Штейна по вопросам ландвера. Его сменил стойкий консерватор, генерал-лейтенант фон Мюффлинг.

    Фридрих Карл Фрейхер фон Мюффлинг в 1813 году был генерал-квартирмейстером у Блюхера, а впоследствии командовал прусскими оккупационными войсками, оставленными во Франции. Он был доверенным лицом короля и невероятно придирчивым начальником. Другим доверенным лицом был преемник Бойена на посту военного министра граф Хаке, противник реформирования. Мюффлинг приспособился к реакционной камарилье, задававшей тон при дворе, и вскоре после назначения, состоявшегося 11 января 1821 года, значительно расширил полномочия Генерального штаба. Начальник Генерального штаба армии теперь не подчинялся военному министру. Начальник штаба не мог действовать против воли военного министра, но в соответствии с новыми правилами должен был консультироваться с военным министром, что предполагало возможность будущего выхода из-под опеки военного министерства. Гнейзенау был среди сторонников подобного курса, который совпадал с предложениями, сделанными Массенбахом королю.

    В 1825 году был официально расформирован второй департамент, тем самым положив конец подчинению Генерального штаба военному министру. Незначительные причины зачастую приводят к значительным последствиям. Мюффлинг, начальник Генерального штаба армии, был выше по должности фон Лилиенштерна, начальника второго департамента, и не мог получать приказы от нижестоящего.

    С этого момента Генеральный штаб существовал на равных с военным министерством. Правда, начальник штаба пока еще не был официальным советником Верховного главнокомандующего, как об этом мечтали Массенбах, Шарнхорст и Гнейзенау, а только советником военного министра. Мало того, его советами редко пользовались в мирное время, и штаб оставался не более чем проектной организацией. Подобная история произошла и с третьим департаментом, генерал-адъютантским. В 1824 году был вновь создан военный кабинет под названием «Отдел по личным делам» под руководством генерал-адъютанта, генерал-майора фон Витцлебена, умного, трудолюбивого, придерживавшегося консервативных взглядов, одного из ближайший друзей короля. Этот департамент в скором времени достиг огромного влияния. Витцлебен, ставший в 1833 году военным министром, был советником короля даже по таким вопросам, как мобилизация, хотя фактически они входили в компетенцию Генерального штаба. Таким образом, сформировался триумвират (военный кабинет, военный министр и Генеральный штаб), который воздействовал на военную политику Гогенцоллернов вплоть до 1918 года.

    Под давлением военного кабинета и Генерального штаба влияние министерства как конституционного органа постепенно сходило на нет. С течением времени стало казаться, что зять Витцлебена, всесильный и крайне честолюбивый генерал-адъютант Эдвин фон Мантейфель, одержит победу в борьбе двух неконституционных дворцовых сил и обеспечит доминирующее влияние военного кабинета. Позднее, в эпоху Мольтке, благодаря победам в датской, австрийской и франко-германской войнах, пальма первенства, казалось, перешла Генеральному штабу.

    Мюффлинг провел реорганизацию Генерального штаба, который теперь состоял из трех «главных отделов». Первый отдел занимался вопросами личного состава (предшественник Главного управления), второй занимался вопросами, связанными с подготовкой, маневрами, дислокацией и мобилизационными планами, а третий – всеми техническими вопросами, включая артиллерию.

    Изменения коснулись и военной формы, которая стала необыкновенно красивой. Синий мундир с пунцово-красным воротником и отделкой по обшлагам, расшитым серебром; белые брюки, серебряные эполеты и шляпа с белыми перьями. На полевой форме пунцово-красная отделка являлась отличительным знаком офицеров Генерального штаба. Согласно записям от 1821 года Генеральный штаб в составе восемнадцати офицеров (два генерал-майора, девять майоров, три капитана и четыре лейтенанта) базировался в Берлине. Пять офицеров были людьми незнатного происхождения. Во взаимодействии с Генеральным штабом работали тригонометрическое бюро (три офицера) и топографическое бюро (тридцать пять офицеров). Более половины штата топографического бюро составляли люди незнатного происхождения. Напрашивается вывод: для среднего класса технические службы являлись входной дверью в армию. Двадцать семь офицеров Генерального штаба служили в штабах армейских корпусов, двадцать в дивизионных штабах и шесть в качестве военных атташе за границей.

    Мюффлинг возобновил принятые при Шарнхорсте поездки офицеров Генерального штаба с целью проведения рекогносцировки. Кроме того, он ввел собственные новшества. Например, военные игры (Kriegsspiel), в ходе которых оперативные ситуации разыгрывались на карте или в «песочнице».

    Рассказывали, что как-то прусский военный атташе князь Карл фон Гогенлоэ описывал эти методы группе высокопоставленных австрийских офицеров. Они слушали его с неприкрытым удивлением. Наконец один из офицеров поинтересовался, как они ведут счет в ходе игры. Пруссак ответил, что никто не вел счета, ведь, в конце концов, они же не играли на деньги. «В чем же тогда смысл игры?» В 1866 году прусский Генеральный штаб равнодушно и беспощадно разделался с людьми подобного психического склада.

    Мюффлинг, разрабатывая штабные поездки, находился под влиянием поражения 1806 года и считал, что расположенная среди равнин Пруссия может быть опять атакована коалицией, которая может прийти, как в Семилетней войне, с запада, юга и востока. Мюффлинга одолевали те же проблемы, связанные с географическим положением Пруссии, которые толкнули Фридриха Великого на превентивную войну с Саксонией. Придуманные Мюффлингом ситуации были связаны с вторжением врага с запада, из Вестфалии и Рура, с войной против австро-саксонского альянса (вполне реальное предположение, учитывая, что в 1815 году Пруссия приобрела значительные территории) и организацией обороны против вторжения с востока. Его мысли были строго ограничены оборонительными войнами. Ему была чужда, и с моральной, и с практической точки зрения, идея о превентивной войне.

    Главное, что отличает эпоху Мюффлинга, это сосредоточение на военном образовании и возникновение связей между Генеральным штабом и знаменитым берлинским издательским домом «Эрнст Зигфрид Миттлер и сын» («Ernst Siegfried Mittler & Son»). На протяжении ста двадцати пяти лет этот издательский дом оставался постоянным издателем Генерального штаба; в нем печаталось большинство военных писателей. Именно в эти годы фон Лилиенштерн и Клаузевиц заслужили право называться духовными отцами прусского офицерского корпуса. Сам Мюффлинг всячески содействовал созданию военных школ и составил первый устав для офицеров Генерального штаба армии. Кроме того, ему принадлежит подробный отчет о кампании 1813–1815 годов.

    V

    При Мюффлинге Клаузевиц написал свой классический трактат «О войне», труд, ставший основополагающим документом для офицеров Генерального штаба. Клаузевиц служил в Генеральном штабе в 1808 году, затем с 1813-го по 1815 год и в 1831 году, однако его по праву можно причислить к самым выдающимся личностям, когда-либо служившим в Генеральном штабе.

    Карл фон Клаузевиц родился 1 июня 1780 года в одной из тех обедневших семей низшего дворянства, столь характерных для Пруссии. Прадед Клаузевица был протестантским пастором в Лейпциге, дед – профессором теологии в Галле. Отец, Фридрих Габриэль Клаузевиц, во время Семилетней войны служил лейтенантом в гарнизонном полку; был тяжело ранен, в связи с инвалидностью вышел в отставку и получил низкооплачиваемую должность акцизного чиновника в Бреге, где женился на дочери городского чиновника из Мерсебурга.

    Сын, стройный, приятный юноша, лицом и прической напоминавший Гете, уже в двенадцатилетнем возрасте был зачислен в прусскую армию юнкером и позже стал одним из любимейших учеников Шарнхорста. Король считал Клаузевица «якобинцем», и только Бойену удалось добиться повторного назначения Клаузевица в Генеральный штаб. В период Бельгийской кампании Клаузевиц был начальником штаба второго армейского корпуса. В 1818 году, находясь в звании генерал-майора, он был назначен директором Всеобщего военного училища (Kriegsakademie) в Берлине. В 1831 году Гнейзенау пригласил Клаузевица в свою армию на должность начальника штаба. В конце лета 1831 года Клаузевиц, как и Гнейзенау, умер в Польше от холеры.

    «Моя жизнь – это существование, которое не оставляет следов», – написал Клаузевиц после катастрофы 1806 года. Его опасения оказались необоснованными, хотя это стало известно лишь после его смерти. Снедаемый честолюбием, Клаузевиц производил впечатление застенчивого человека. Он не стремился увидеть прижизненное издание своих трудов. И только после смерти Клаузевица его вдова позволила опубликовать трактат «О войне». В своей работе автор рассматривает пять войн, в которых он принимал участие (война 1792–1795 годов, кампании 1806, 1812, 1813–1814 и 1815 годов), и сто тридцать две более ранние кампании. Автор ставил своей целью заложить основу философии войны и дать войне нравственную оценку.

    Какие-то черты характера Клаузевиц унаследовал от предков, протестантских пасторов. Подобно им, Клаузевиц основывался на философии христианства. Однако по сути он был сыном эпохи идеализма; человеком высокого интеллекта, чувствительным, временами доходящим до фанатизма, который плохо согласовывался с его кантианским воспитанием. Философия Клаузевица вобрала в себя особенности переходного периода между распадом института абсолютизма и эрой растущего национализма. Война, учил Клаузевиц, инструмент деспотов, возвращенный народу. Отказ ограничить средства, использовать огромные территории (как в русской кампании 1812 года) и всю народную мощь с помощью всеобщей воинской повинности, эти непременные действия человека на войне, ближе всего к его истинной природе и абсолютному совершенству. Стратегия и тактика всегда определяются характером эпохи.

    В век баланса сил, «шахматных войн» и «кабинетных войн» существовали свои способы урегулирования международных разногласий. Новый век потребовал новых форм ведения войны. Теперь не стоял вопрос о владении крепостью, провинцией или стратегической точкой, как это было в дни династических войн. Теперь даже не стоял вопрос о поражении или выводе из строя армии врага. Теперь народы сражались за право жить. Следовательно, заявляет Клаузевиц, военное руководство должно решить, как максимально быстро и наиболее жестоким образом достигнуть поставленной цели – разрушить существующий строй вражеского государства. В XIX веке война связана с принятием решений и направлена на полное уничтожение.

    Чем грандиознее и мощнее мотивы войны, пишет Клаузевиц, тем глубже они охватывают все бытие народов, чем сильнее натянутость отношений, предшествовавших войне, тем ближе война к своей абстрактной форме. Весь вопрос сводится к тому, чтобы сокрушить врага; военная цель и политическая цель совпадут, и сама война представится нам чисто военной, менее политической акцией. Чем слабее мотивы войны и напряжение, тем меньше естественное направление военного элемента (насилия) будет совпадать с линией, которая диктуется политикой, и, следовательно, тем значительнее война будет отклоняться от своего естественного направления. Чем сильнее политическая цель разойдется с целью идеальной войны, тем больше будет казаться, что война становится политической.

    Бесконечные военные приготовления, которыми занимался Генеральный штаб, строились на этом законе «напряженности». Концепция Клаузевица о войне решений и полного уничтожения, благодаря неблагоприятному расположению Пруссии (а позже Германии), оказала влияние на всех известных стратегов, начиная с Мольтке, Шлифена, Людендорфа и до Гитлера.

    Между рассуждениями Клаузевица и Людендорфа существовало одно коренное отличие. Клаузевиц был современником Гегеля. Не существует доказательств, что философия Гегеля оказала на него влияние или что он читал труды Гегеля, но частенько его идеи, если можно так сказать, витают в воздухе. По Гегелю, государство есть Божье проявление в мире. Клаузевиц рассматривал государство как сверхличность, которая раскрывает себя по ходу разворачивания истории. Для прусского офицера, а не для человека государство было абсолютной реальностью, а политика олицетворяла ум государства. Путем сложных доказательств Клаузевиц приходит к своему знаменитому заключению: «Война есть продолжение политики, только иными средствами».

    Основной составляющей войны и политики является борьба как творческий принцип жизни, а поскольку война является продолжением рационального процесса, то человек должен быть хозяином войны. Ведение войны не является исключительно делом военных. Война затрагивает политиков, государственных деятелей. Клаузевиц отдает дань не воинственности, а мужеству, храбрости, отваге.

    Война, писал Клаузевиц, последнее средство государственного деятеля. Как опасно, если вероломная политика надеется с помощью воинственных средств добиться цели, противоречащей природе. По мнению Клаузевица, во время войны командующий должен входить в кабинет министров, однако не должен иметь неограниченной власти. Государственные деятели просто должны опираться на его суждения и советы для выработки правильных решений. Высочайший уровень согласованности государственной системы является основным условием при принятии решения о войне на полное уничтожение.

    В концепции войны как инструмента политики неявно просматривается идея, что в какой-то момент этот инструмент окажется ненужным. С течением времени Клаузевиц счел ее утопической. Когда в жизни народов будет расчищен путь для справедливости, можно будет создать общие правила для европейского сообщества. Но пока это не так, мечта о прочном мире остается грехом, поскольку противоречит божественному упорядочению человеческих дел, и война будет для людей ultima ratio[9].

    Из рассуждений Клаузевица следует, что единственными факторами, играющими роль, являются государство и армия. Свобода, справедливость, личность отодвигаются на задний план, а ведь изначально Клаузевиц был среди радикальных реформаторов. Однако в период разгрома Пруссии мысль, что армия составляет суть государства, помогла задвинуть старые идеалы на задний план. В безвыходной ситуации, так теперь учил Клаузевиц, существование армии становится приоритетным по отношению к существованию самого государства. Типично прусское мнение, ведь армия была объединяющей силой монархии Гогенцоллернов. Сознательно или бессознательно, но этим принципом с 1918-го по 1933 год руководствовался рейхсвер. Пропасть между армией и либерализмом, возникшая после 1815 года, превратила Клаузевица в консерватора. Демократия для него была сродни катастрофе. Его идеал воплощался в «сильном государстве», гарантирующем народу военное образование. Государство создает народ. Эта мысль впоследствии оказала влияние на философов итальянского фашизма.

    А вот какими были представления Клаузевица относительно внешней политики. Франция – главный организатор беспорядков. Единение Германии, которое по замыслу Штейна могло произойти в результате естественных исторических процессов, по мнению Клаузевица, могло осуществиться только силой оружия. Одно государство должно было подчинить все остальные. И этим государством должна стать только Пруссия со своей мощной армией. Пока еще не наступило это время, но Клаузевиц был уверен, что оно наступит. Вот почему в 1815 году он требовал усиления Пруссии за счет уничтожения Саксонии, Тюрингии и Гессена. Это было преддверие политики Бисмарка.

    Доктрина Клаузевица получила подтверждение только после его смерти; создание неограниченного военного потенциала было напрямую связано с развитием науки и техники. Правда, еще при жизни Клаузевица Альфред Крупп основал в Эссене ружейный завод, превратив кузницу, унаследованную от отца, в один из ведущих арсеналов Европы. В 1846 году Крупп впервые изготовил нарезное ружье с дальностью стрельбы, намного превышающей показатели гладкоствольного оружия. В 60-х годах он начал производство казнозарядных ружей, помимо прочего обладавших еще и повышенной скорострельностью. Пруссия, Австрия, Италия и Россия использовали артиллерийские орудия, изготовленные на заводе Круппа. В 1870 году у Круппа работали десять тысяч рабочих.

    В 1838 году в Пруссии между Постдамом и Берлином была построена первая железная дорога. Паровой двигатель произвел революцию на транспорте, а электрический телеграф коренным образом изменил систему связи. В 1840 году Пруссия вооружила свою пехоту казнозарядными ружьями с игольчатым ударным механизмом Дрейзе, обладавшими еще более высокой скорострельностью. Таким образом, промышленная революция создала новый тип войны по Клаузевицу – войну с привлечением огромных масс народа и современных технических достижений. Маркс, первый интерпретатор идеи о том, что экономический фактор формирует судьбы масс, был учеником Гегеля. С точки зрения Пруссии государство и история были двумя единственными реальностями, и эта точка зрения совпадала с марксистской теорией, рассматривавшей классовую борьбу как единственно возможную форму социальной борьбы, а экономический процесс как единственный двигатель хода истории. Это не простая случайность, что Маркс, сын еврейского раввина, женившегося на прусской аристократке, родился в Пруссии. Растущая численность и энергия масс, развитие прикладных наук привели к исчезновению германского гуманистического идеала. Наука создала специалиста. В военной сфере это означало победу анонимного офицера Генерального штаба, олицетворение военной специализации высочайшего потенциала.

    VI

    В 1829 году Мюффлинг ушел из Генерального штаба и был назначен чрезвычайным послом Пруссии, посредником в русско-турецкой войне. Его преемником стал генерал Вильгельм фон Краузенек, сын нетитулованного чиновника. Краузенек начал карьеру в прусской армии в должности инженера-географа. Затем был произведен в офицеры, служил в стрелковом батальоне и получил дворянский титул. При Шарнхорсте принимал участие в составлении нового прусского устава. Впоследствии стал командующим шестым армейским корпусом. Краузенек был начальником Генерального штаба, когда в июле 1830 года произошла революция во Франции и следом восстание в Польше. В тот момент казалось, будет трудно избежать вооруженного столкновения с Францией, и именно тогда на правый, немецкий берег Рейна вышли караульные части. Эти события подвигли Краузенека на создание плана защиты западных границ с помощью системы крепостей, своего рода «западной стены».

    Как раз при Краузенеке в Генеральном штабе появились вдохновители великих войн 60-х и 70-х годов. В 1833 году в Генеральный штаб вошел премьер-лейтенант Гельмут фон Мольтке, в 1836 году капитан Альбрехт фон Роон, железный военный министр времен Бисмарка. Произошло еще одно примечательное событие: установление отношений с турецкой армией. По просьбе турецкого султана Мольтке вместе с другими офицерами Генерального штаба выступали в качестве инструкторов турецкой армии.

    Эти были первые аккорды великой симфонии, однако эпоха Краузенека все еще испытывала влияние реакции. Даже возвращение Бойена, приглашенного Фридрихом-Вильгельмом III, мало что изменило. Краузенек, имевший до некоторой степени либерально-прогрессивные взгляды, не мог, даже если бы захотел, повлиять на ход событий. В 1848 году он с удовольствием воспринял известие о революции во Франции, но, когда революция докатилась до Берлина, он в испуге стал молиться о возвращении старого порядка. Когда в марте 1848 года в Берлине началось восстание, армия после тяжелых уличных боев ухитрилась остаться целой и невредимой. Казалось, победа гарантирована, но король отдал приказ войскам покинуть столицу. Офицерскому корпусу было нанесено оскорбление, о котором помнили спустя десятилетия. Для рабочих и представителей среднего класса, которые боролись за равенство в правах, армия превратилась в оплот реакции. Только ландвер в какой-то мере разделял чувства восставших.

    Армия повела себя не самым лучшим образом. Для офицеров слово «демократ», писал Вальдерзе, ставший впоследствии начальником Генерального штаба, стало сродни словам «негодяй», «темная личность». Бисмарк, представитель юнкерства, заявил, что войска являются единственным ответом на демократию. «Жалкая клика вынашивала идею восстания» – такой была реакция знаменитого прусского гусарского полка. Когда некий лейтенант-инженер Рустов посмел опубликовать статью, в которой подверг критике армию, это государство в государстве, его по приказу военного министра арестовали. Позже он сбежал в Швейцарию и стал одним из наиболее известных военных писателей своего времени.

    Армия холодно отнеслась к идее нового германского союза и франкфуртскому парламенту. Когда военный министр, сам некогда офицер прусского Генерального штаба, потребовал, чтобы войска принесли присягу конституционной монархии, и настоял на назначении члена династии Габсбургов на пост временного правителя Германии, офицерский корпус выразил бурный протест; преданность государству означает преданность королю, ничему и никому, кроме как королю. В 1849 году прусская армия подавила последние вспышки восстания в Саксонии и Южной Германии. Восстановился союз между королем, офицерским корпусом и протестантизмом. Возникла та особая атмосфера, которую мы связываем с Вандерзе.

    В этой обстановке пост начальника Генерального штаба занял генерал-лейтенант фон Рейхер. Он был сыном органиста из маленькой бранденбургской деревушки. В юности пас овец. Поступил на службу в прусский пехотный полк в качестве клерка. Благодаря выдающимся способностям был произведен в офицеры, служил в уланском полку. В 1815 году был переведен в Генеральный штаб. Пользовался доверием брата короля, принца Вильгельма Прусского, человека, который в марте 1848 года сбежал в Англию. Во время мартовских беспорядков 1848 года Рейхер занимал пост военного министра.

    Рейхер был простым человеком, но он был офицером, был возведен в дворянство и разделял точку зрения прусского офицерства. Он с отвращением наблюдал за революцией, поскольку она поставила под угрозу существующий порядок. Рейхер придерживался тех же простых убеждений, как бранденбургские крестьяне, которые в 1848 году отказались принимать участие в выборах в Национальное собрание, заявив, что король так долго управлял страной, что и теперь обойдется без их помощи. Все усилия Рейхера были направлены на поддержание особой позиции Генерального штаба в условиях, в которых осуществить это было особенно трудно. Как военный министр, он пытался сдержать власть военного кабинета. Однако в период реакции, последовавший после 1848 года, король, несмотря на парламент и конституцию, попытался превратить военный кабинет в личную канцелярию, занимающуюся делами армии, и дать ему исключительное право ведения всех военных вопросов. В период с апреля 1848-го по декабрь 1851 года сменилось более шести военных министров. Назревал конфликт. Неожиданно при Мантейфеле военный кабинет захватил власть, и возникла идея поглощения Генерального штаба военным кабинетом. Рейхер испытал огромнейшие трудности, пытаясь воспрепятствовать этой идее.

    По сути, революция 1848 года была буржуазной. Но как либерализм периода Штейна – Гнейзенау в основном сопрягался с духовной и политической свободой образованных классов, так и революция 1848 года сопрягалась с классовой войной. Развитие промышленности вызвало появление новой сильной буржуазии, которая требовала полнейшего равенства не только в политической, но и в социальной сфере. Стремление к национализму, охватившее верхние слои среднего класса, привело к постепенному исчезновению прежних понятий о преданности правящей династии. Эта тенденция наблюдалась и в России, третьей по счету огромной реакционной державе. Экономический подъем в сочетании с растущим национализмом в конечном итоге привел к милитаризму.

    Наступил момент, когда в ведение войны вмешалась наука. В Генеральном штабе возросло число офицеров, выходцев из среднего класса, занявших технические должности. Рыцарские традиции и топот кавалерии отошли на задний план. Наступило время специалистов, узких специалистов, людей ограниченных, более податливых к восприятию националистических идей, чем старое поколение офицеров, которым были ближе великие идеи их времени. Они жили в век Гете и германского гуманизма, который давал ясное и всестороннее представление о жизни. Но прежде чем говорить о смене обстановки, следует остановиться на личности Мольтке-старшего, на которого еще упали лучи заходящего солнца гуманизма.

    Глава 4 ЧЕЛОВЕК-ТАЙНА Гельмут фон Мольтке

    I

    Интересно, что именно Мантейфель предложил кандидатуру Мольтке как преемника Рейхера на должность начальника Генерального штаба, тот Мантейфель, который сохранил ведомство, первоначально называвшееся военным кабинетом (затем получившее название департамент по личным делам), которое заняло приоритетное положение по отношению к своему сопернику, Генеральному штабу. Однако не кто иной, как Мольтке, его собственный кандидат, круто изменил положение и решительно повел с ним тайную борьбу.

    Фон Мантейфель очень напоминал Рюхеля, и Клаузевиц мог бы сказать о нем то же, что говорил о Рюхеле: в этой личности словно сосредоточился дух прусской воинственности. Грубый, малокультурный человек, испытывавший отвращение к «писакам» (к тем, кого Теккерей в своих романах называет «литераторами»).

    Снедаемый честолюбием Мантейфель, тем не менее, придерживался несколько старомодного понятия о благородстве и отваге. Основной движущей силой практически всех его действий была ярость от того унижения, которое он испытал в 1848 году, когда высшее руководство армии отдало приказ отступить перед чернью. Больше всего ему бы хотелось, как-то заявил Мантейфель, растоптать революцию. Пруссия ассоциировалась у него с армией, а все то, что не было связано с армией, вызывало у него не просто непонимание, а неприкрытую ненависть. Его совершенно не интересовал тот факт, что промышленная революция изменила облик Пруссии, введя в действие огромные потенциалы и поставив массу новых проблем.

    Пятидесятисемилетний генерал-майор фон Мольтке был полной противоположностью всемогущему генерал-адъютанту. На тот момент Мольтке был практически неизвестен в армии. С 1855-го по 1858 год он был адъютантом принца Фридриха Прусского (впоследствии императора Фридриха III). Он никогда не командовал не то что дивизией, а даже полком. Изящный, с тонкими чертами лица, высоким лбом, тонкими губами, он не производил впечатления сильного и здорового человека, но его спокойная, взвешенная манера поведения выдавала в нем истинного пруссака. Говорят, что умение разбираться в музыке и в табаке характеризует мужчину с положительной точки зрения. Мольтке предпочитал Моцарта и любил в одиночестве выкурить хорошую сигару. Читал серьезную литературу и относился к тому типу эрудированных офицеров, последними представителями которого были Сект и Бек.

    Гельмут Карл фон Мольтке родился 26 октября 1800 года в Мекленбурге в семье обедневшего дворянина. Отец Мольтке, на удивление неугомонный и непостоянный, умудрился спустить унаследованное состояние и стать первым прусским, а затем датским офицером. Мать Мольтке, происходившая из старинной любекской семьи, была более значимой личностью. Безусловно, именно от матери Мольтке унаследовал выдержку, самообладание, изысканный вкус и возвышенные чувства и мысли.

    Мольтке, закончив обучение в королевском кадетском корпусе в Копенгагене, поступил на службу в чине лейтенанта в пехотный полк датской армии. Его юношеские годы были омрачены бедностью, безысходностью, отчаянием, в общем, обычными безрадостными спутниками обедневшей старинной фамилии. Его чувствительная душа долго помнила обиды и оскорбления, нанесенные в годы учебы в кадетском корпусе. Вдобавок ко всему он отличался слабым здоровьем.

    В 1821 году, после поездки в Берлин, Мольтке сменил датскую форму на темно-синий мундир прусского офицера; прусская армия сулила большие возможности. Таким образом, Мольке начал восхождение по профессиональной лестнице с расположенного в тихом провинциальном Франкфурте-на-Одере лейб-гренадерского полка.

    Семья не могла оказывать материальную поддержку молодому лейтенанту, и Мольтке, в надежде заработать хоть какие-то деньги, решил попробовать себя в качестве писателя. Его труды издавались в основном без указания имени автора. Одна из работ была посвящена исследованию внутреннего положения Польши в период революции 1830 года. Он не пренебрегал и переводами. Когда предприимчивый издатель предложил ему перевести на немецкий язык «Историю упадка и разрушения Римской империи» Гиббона (в двенадцати томах), он с готовностью принял это предложение.

    Мольтке, безусловно, имел художественную жилку, но, несмотря на восприимчивый ум, он был абсолютно равнодушен к политике. Он был солдатом и служил государству. Тому государству, которое, как ему казалось, находилось в процессе плодотворного развития. Реформы Штейна – Гарденберга сделали все необходимое для плавного протекания этого процесса. Пруссия, с подкупающим простодушием писал он в 40-х годах, находилась на переднем крае реформирования, была инициатором «обоснованных свобод».

    Проработав несколько лет в топографическом бюро, где пригодились его способности к черчению, в 1833 году Мольтке был переведен в Генеральный штаб в чине премьер-лейтенанта. В 1835 году он был направлен в Турцию, где султан Махмуд II пытался привить западные приемы в своем государстве, находящемся на стадии упадка. Огромный опыт, приобретенный Мольтке в Турции, существенным образом повлиял на его дальнейшую жизнь.

    Поездка была предпринята в момент, когда в Турции сложилась критическая ситуация. После ожесточенной борьбы Греция отвоевала независимость. Вице-король Египта стал фактически независимым правителем. Прошли времена, когда янычары и сипахи наводили ужас на врага. Теперь султан задумал заменить их армией, реорганизованной на европейский лад. Прусские офицеры считались лучшими со времен Фридриха Великого. Руководствуясь этими соображениями, Махмуд обратился к прусскому королю с просьбой направить в Турцию военных инструкторов. Так было положено начало отношений между Пруссией и Турцией, которые впоследствии имели важное значение.

    Мольтке должен был отчитываться перед непосредственным начальником, фон Краузенеком, но формально он вместе с несколькими офицерами поступил на службу в турецкую армию. В 1839 году в качестве советника Мольтке сопровождал турецкого командующего Хафиз-пашу в походах на курдов, в Сирию и Египет. К сожалению, турецкий командующий советам военных экспертов предпочитал предсказания астрологов, и решающий бой при Нисибе выиграли египтяне. По возвращении в Пруссию Мольтке написал книгу, в форме писем, о поездке в Турцию. Книга, отличавшаяся мягким юмором, прекрасными описаниями страны и людей, имела большой успех, принесла известность автору и заняла достойное место в германской эпистолярной литературе.

    В 1842 году Мольтке женился. Невеста была падчерицей его сестры, вышедшей замуж за английского землевладельца Джона Барта. Мольтке, несмотря на отсутствие детей, был счастлив в браке. В 1855 году Мольтке получил назначение в Рим на должность первого адъютанта принца Генриха Прусского. Это странное назначение – ведь потомок Гогенцоллернов на протяжении двадцати лет был фактически отрезан от мира – предоставило возможность совершить путешествие в Рим. Таким образом, литературные изыски Мольтке получили продолжение.

    Однако не только литературная деятельность Мольтке может вызвать интерес читателя. В гораздо большей степени нас интересует проблема, связанная с людьми, создавшими мощную культуру, продемонстрировавшими большие способности во всех видах искусств, но оказавшихся практически незащищенными.

    Эта была беда Германии, а может, и всеобщая беда. Германия должна была осознать эту проблему еще в то время, когда национализм пошел в наступление, когда соображениям престижа придавалось большее значение, чем сегодня, когда войны внушали гораздо меньший ужас, чем современные войны, и, следовательно, вызывали меньший протест и воспринимались как обычные человеческие дела. Надо было заниматься проблемой безопасности, проблемой, о которой никогда не забывали германцы.

    Мольтке, естественно, был озабочен проблемой безопасности, хотя его опасения не носили патологический характер. Он, как и многие, никогда не забывал, что Пруссия окружена сильными соседями, которые могут относиться к ее подъему со смешанными чувствами, а некоторые, к примеру Австрия (не забывшая Фридриха Великого), и затаить обиду. Эта мысль проходит красной нитью в статье 1841 года по проблеме германских западных границ. В статье Мольтке, исходя из чисто военных соображений, ратует за общегерманский союз и высказывает мнение, что даже в мирное время Пруссия должна рассматривать себя как армию, разбившую лагерь перед лицом могущественного врага. Но вернемся в 1848 год.

    В то время Мольтке был штабным офицером, и в революции он в первую очередь видел угрозу для боевой готовности Пруссии. Кроме того, будучи аристократом-консерватором, Мольтке верил, что прогресс возможен только в рамках закона. Как бы там ни было, но порядок был политическим кредо Мольтке. Демократические иллюзии, словно холера, охватили Европу, пишет Мольтке жене, любая власть лучше, чем управление страной юристами, литераторами или офицерами, уволенными со службы.

    Его враждебность имеет еще одну причину. Как мы помним, Мольтке верил в объединение Германии и считал, поверьте на слово, что объединение может быть достигнуто только с помощью силы (безусловно, он читал Клаузевица). Он никогда не рассматривал другие способы достижения германского националистического идеала, никогда не испытывал доверия к франкфуртскому парламенту, чья усердная деятельность вызывала у него невыносимое презрение.

    II

    Октябрь 1848 года ознаменовался победой реакции. Виндишгрец захватил Вену. В Пруссии графом Бранденбургом были предприняты «жесткие меры», которых настоятельно требовал Мольтке. 10 ноября во главе пятнадцатитысячной армии фельдмаршал Врангель вступил в Берлин, разоружил отряды вооруженной гражданской самообороны и ликвидировал Национальное собрание.

    Правда, были сделаны уступки. Была принята конституция. Законодательная власть перешла двухпалатному правительству (рейхстагу). Реакции удалось одержать существенную победу, хотя на протяжении последующих пятнадцати лет не только Мольтке, но и все прусское офицерство опасалось нового революционного всплеска. В 1850 году Мольтке написал брату, что наступил конец самого злейшего врага Пруссии, демократии.

    Однако становилось ясно, что реакция (да-да, даже прусская реакция) не лишена изъянов. Мольтке находил особое утешение в мысли, что революция не смогла существенно поколебать основы прусского полицейского государства.

    Однако события показали, как трудно устоять полицейскому государству под напором других государств.

    Но вернемся в тот период, когда Мольтке являлся адъютантом принца Фридриха. В этом качестве он объездил Европу, посетил Виндзор (в скором времени Фридрих должен был стать зятем королевы Виктории), побывал в Тюильри, Кремле и Зимнем дворце. Императрица, с той глубиной, которая иногда отличает восприятие царственных особ, отмечала, что Мольтке был немногословен, но не производил впечатления мечтателя. Он показался ей человеком в высшей степени проницательным, мучимым внутренними противоречиями.

    Таким был офицер, которого в 1857 году временно назначили на должность начальника Генерального штаба, а 18 сентября 1858 года официально утвердили на этой должности. Прямо скажем, момент был не слишком благоприятный. В отличие от департамента персональных дел под руководством Мантейфеля, который стремился командовать всей армией, влияние Генерального штаба при Краузенеке и Рейхере неуклонно снижалось. Особое положение, которого Генеральный штаб добился при Мюффлинге, является исключительно личной заслугой начальника штаба.

    Но не стоит заблуждаться. Более подходящего времени для человека, обладающего такими качествами, как у Мольтке, трудно было придумать. Техническая революция уже достигла того уровня, при котором армия не могла оставаться в стороне. Но пока еще не все до конца осознали значение технической революции. Перевооружение пехоты на казнозарядные ружья с игольчатым ударным механизмом продолжалось до 1848 года, и только в 1861 году очередь дошла до артиллерии.

    Что, прежде всего, отличало Мольтке, так это стремление использовать технические нововведения, и главное – железную дорогу. Мольтке мгновенно оценил тактическое и стратегическое значение железной дороги.

    Наполеону приходилось прибегать к различным уловкам, чтобы сконцентрировать большие массы для нанесения сильного удара. Учитывая неудовлетворительное состояние дорог и ограниченность средств связи, задача была, прямо скажем, трудноразрешимой. Теперь ситуация изменилась. Новые средства связи в сочетании с новыми транспортными средствами открывали огромные возможности. Мольтке разработал новый метод развертывания в решающий момент находящихся на большом расстоянии друг от друга подразделений.

    Использование данного метода предполагало наличие у командиров «умственных способностей» и умение принимать собственные решения. Маршалы Наполеона были орудиями в руках деспота, который требовал слепого повиновения. Там, где подчиненные Наполеона действовали в одиночку, они терпели неудачу. Подчиненные Мольтке были приучены думать и действовать по собственному разумению. Некоторые писатели придают этому факту глубокое философское значение и связывают эту «духовную свободу личности» с мало понятной областью германской метафизики. Традиция ответственности подчиненных стала определяющим фактором прусской армии, и в особенности Генерального штаба. Принц Карл Прусский как-то высказал мнение о прусской концепции рабского повиновения штабных офицеров. Король, заявил он, направил меня в штаб, рассчитывая, что таким образом будет осведомлен о случаях неповиновения.

    В свете этой идеи Мольтке вывел из системы основных директив руководящий принцип. Преимущество, которого, как думает командующий, он может достигнуть с помощью постоянного личного вмешательства, в значительной степени иллюзорно, позже писал Мольтке. Он выполняет задачу, которую на самом деле должны выполнять другие, и тем самым расстраивает их планы. Кроме того, он настолько перегружает себя работой, что уже не в состоянии решать весь объем свалившихся на него задач. Сам Мольтке не допускал подобной ошибки. Он был уверен в себе и доверял другим. Свое чувство ответственности он передавал подчиненным. Мольтке воспитал поколение офицеров Генерального штаба, отличавшихся высоким интеллектуальным развитием, принципиальностью, скромностью, непритязательностью. Эти люди оказывали большое влияние на армию, поскольку практически все командование прошло через школу Генерального штаба. В военной сфере школа добилась выдающихся успехов, но беда заключалась в том, что она полностью отгородилась от интеллектуальной и политической жизни.

    Однако вернемся к вопросу, связанному с появлением железной дороги. Мольтке понял, что благодаря железной дороге Пруссия впервые получила возможность быстрой переброски войск. Основываясь на этом, Мольтке заявил, что развитие железнодорожной системы намного важнее, чем строительство фортификационных сооружений на границе.

    При Мольтке была проведена структурная реорганизация Генерального штаба. Прежние отделы большого Генерального штаба были заменены тремя департаментами (поначалу они назывались «театры военных действий»), окончательно сформировавшими принципиальную основу всей системы. Первый департамент занимался Швецией, Россией, Турцией и Австрией; второй, впоследствии известный как «германский отдел», Германией, Данией, Италией и Швейцарией, а третий, «французский отдел», Францией, Англией, Голландией, Бельгией, Испанией и Соединенными Штатами.

    Ввиду постоянного использования железных дорог для мобилизации и переброски войск создали департамент железных дорог. Мольтке был убежден, что решающее условие оперативного успеха в будущей войне – быстрота переброски войск по железной дороге, поэтому требовал тщательно отработать расписание движения поездов. Этим занимался отдел Генерального штаба в сотрудничестве с министерством торговли, которое в то время отвечало за железнодорожную систему. Учитывая возможный конфликт с Данией, первые большие учения были проведены в 1862 году на перегоне Гамбург – Любек.

    III

    С 1858 года реформирование армии стало самым животрепещущим вопросом. Конфликт, возникший между парламентом, армией и королем, омрачил Мольтке первый год пребывания в должности начальника Генерального штаба. Предполагалось, что двадцать пять процентов государственных доходов будут уходить на проведение реформирования армии: введение трехлетнего срока службы, перегруппировку армии (теперь она состояла из тридцати девяти пехотных и десяти кавалерийских дивизий) и проведение других реформ. Сторонники прогресса, левые и так называемое прогрессивное большинство парламента, продолжали видеть в армии инструмент старого режима и категорически возражали против увеличения расходов на нее. Они относились к армии как к реакционной силе, враждебной по отношению к парламенту.

    И это вполне объяснимо. Парламент практически не имел власти над армией. Ему досталась лишь весьма сомнительная честь проголосовать за увеличение ассигнований. Военный министр не являлся членом парламента, а на органы, подобные военному кабинету, парламент не имел никакого влияния.

    Итак, разногласия по поводу увеличения ассигнований стали основной прусской проблемой. Мы уже говорили о том, что имущие классы обладали приоритетным правом при голосовании. Теперь они полностью осознали собственную значимость и боролись за право реально участвовать в делах государства.

    Мольтке избегал вмешиваться в этот конфликт. Прогрессисты с невероятной энергией обрушивались на департамент личных дел, и Генеральный штаб просто не мог оставаться в стороне. Мольтке имел вполне определенное мнение. Народный протест соответствовал духу времени, но никогда нельзя позволять затрагивать армию, являющуюся основой государства.

    К сожалению, многие из тех, кто разделял мысли Мольтке, не обладали его хладнокровием. Офицеры испытывали нечто похожее на ту ярость, которая охватывала офицерский корпус при воспоминаниях об оскорблении, нанесенном им в марте 1848 года; многих бы очень устроила возможность уладить вопросы с помощью небольшого кровопролития. Так что, когда в 1861 году на престол вступил король Вильгельм I, обстановка была, прямо скажем, накаленной.

    Монарх, при условии сохранения королевской власти над армией, продемонстрировал откровенное желание сотрудничать с парламентом. Ряд министров, в том числе друг Мольтке фон Патов, министр финансов, не возражали против компромисса. В высших сферах имелись и другие признаки примиренческих настроений. Принцесса Фредерик, истинная дочь принца-консорта, еще годом ранее составила документ относительно прусского парламентаризма, и ее муж, безусловно, придерживался прогрессивных взглядов. Но все это было пустое. Армия Вильгельма не только не собиралась сдаваться, но и была готова поплатиться за собственную непримиримость. В тяжелые моменты Мольтке рисовал мрачные картины. Его вполне могли отстранить от должности, или, что еще страшнее, его могла постигнуть участь английского Чарльза I. Но уже ничто не могло остановить упрямого начальника Генерального штаба. Армия была опорой монархии. Следовательно, о компромиссе не могло быть и речи.

    Тремя годами ранее произошло событие, которое в некотором роде должно было оказать влияние на будущее. В политику неожиданно ринулась такая впечатляющая личность, как генерал фон Роон. В то время генерал командовал 14-й пехотной дивизией, расположенной в Дюссельдорфе. Это был человек-гора, темноглазый, с кустистыми бровями и вызывающе вздернутыми кверху усами; типичный прусский сержант. Он сам любил называть себя «королевским сержантом». Однако другие, умышленно стараясь провести различие между ним и остальными членами его семьи, называли его «негодяй Роон».

    В 1858 году Роон создал документ под названием «Конституция Отечества». Этот любопытный документ предусматривал трехлетний срок службы, увеличение численности армии и слияние подразделений, в которые входили молодые члены ландвера, с основной армией.

    Этот документ привлек внимание Вильгельма, в то время еще принца-регента, и в результате в 1859 году Роон оказался на посту военного министра. Теперь Роон стал высказываться еще более решительно. Армия, считал он, является профессиональной школой аристократии, и во главе ее, естественно, должен стоять король. Роон был в основном озабочен тем, чтобы, как он любил говорить, «в путанице конституционных идей» сохранить позицию монарха в качестве Верховного главнокомандующего. Нет ничего удивительного, что Вальдек, лидер прогрессистов, имел прямо противоположное мнение.

    В 1861 году, помимо вступления на престол Вильгельма, произошел еще ряд интересных событий. В июле студент русско-германского происхождения предпринял неудачную попытку покушения на прусского монарха в Баден-Бадене. Мантейфель бросил вызов члену парламента Твестену, который сравнил Майтенфеля со всесильным австрийским генералом, в значительной степени ответственным за недавние беды, постигшие Австрию. В гуще событий неизменными оставались лишь парламент и Роон. Первый по-прежнему отказывался утвердить увеличение расходной сметы на армию, второй продолжал оставаться военным министром.

    Хотя внешне все обстояло относительно спокойно, Мантейфель и Роон были уверены, что их противники из парламента в один прекрасный день выйдут с призывами на улицы. Роон считал, что непременно будет предпринята попытка революции. По мнению Мантейфеля, пробил час, когда следовало принять меры по предупреждению возможной попытки. В результате был создан план военного coup d'etat[10], направленный против парламента.

    Генерал фон Гаертринген получил приказ разработать детальный план наступления на Берлин. Любопытный факт. Когда план наступления был готов, Генеральный штаб начал препятствовать его выполнению. Десятью годами раньше подобный поворот событий был просто невозможен.

    Данный план предусматривал захват Берлина войском численностью около тридцати пяти тысяч человек. Они должны были занять укрепленную позицию у дворца, расположенного в центре города, и ждать подхода воинских подразделений из других частей страны; между дворцом и казармами была установлена телеграфная связь. В случае сопротивления со стороны масс перед захватом следовало провести артиллерийский обстрел. Командующие в Штеттине, Бреслау и Кенигсберге получили секретные приказы, содержавшие план, с указанием: вскрыть конверты после получения телеграфной шифрограммы.

    Руководить смелым предприятием Мантейфель и Роон доверили старому фельдмаршалу Врангелю. Король, ознакомившись с планом операции, лично подписал секретные приказы. Позже, когда король потерял самообладание и вновь заговорил об отречении, произошел интересный случай с фельдмаршалом Блюхером, который заявил, что не может идти речи об отречении. Секретные приказы угрожают военным судом любому офицеру, идущему на уступки народу. Король не может предстать перед военным судом, но перед Божьим судом предстает даже король.

    В данный момент король решил, что у него нет оснований опасаться Страшного суда. План избавления от парламента насильственным путем допускал, что парламент обратится к массам с призывом выйти на улицы. К сожалению, парламенту этого не удалось. Лассаль, который весной 1862 года предпринял первую попытку формирования социал-демократической рабочей партии, посоветовал прогрессивным лидерам прибегнуть к пассивному сопротивлению и отказаться от какого-либо сотрудничества с государством. Прогрессисты, конечно, догадывались, что армия только и ждет момента, когда они нарушат закон, чтобы тут же решительно вцепиться в букву закона. Таким образом, борьба свелась к парламентским дискуссиям, и 6 марта 1862 года Адольф Хаген вышел с требованием составить перечень всех расходных статей, в том числе и ассигнования на армию.

    Парламент был распущен. Либеральные министры уволены. Однако в результате новых выборов вновь победило прогрессивное большинство. В соответствии с действующими правилами Мольтке с галереи наблюдал за парламентскими сессиями, чтобы «посмотреть на тех, кто, по мнению народа, будет руководить лучше, чем его величество». 25 сентября парламент принял решение запретить расходовать средства на реформирование армии. Король вновь вернулся к мысли о сложении полномочий. Мантейфель и Роон опять носились с идеей о coup d'etat. Но в этот момент в роли спасителя выступил человек, обладавший острым умом и в то время занимавший должность прусского посла во Франции. Им был Отто фон Бисмарк.

    Бисмарк был достаточно проницателен, чтобы распознать слабость прогрессистов. С полной уверенностью он сказал, что будет поддерживать проведение реформирования армии. Он выполнил данное обещание, подчеркнув, что обстоятельства вынуждают его признать необходимость расходов на армию и он готов пренебречь формальным конституционным одобрением.

    3 сентября он произнес знаменитую речь, в которой заявил, что насущные вопросы не были улажены, поскольку в 1848–1849 годах люди думали о речах и парламентских резолюциях, а не о крови и непреклонности. Не самое удачное из его высказываний. Позже он старался объяснить, что имел в виду. Возможно потому, что он сказал именно то, что имел в виду.

    Секретные приказы оставались в силе до 1864 года и не изымались до окончания датской войны. События приняли новый оборот. Появился великий триумвират – Бисмарк, Мольтке, Роон.

    IV

    До 1862 года Мольтке испытал все неудобства нахождения во властном вакууме, и вполне естественно, что новые армейские законы должны были вызвать у него чувство облегчения. Текущие планы 1857–1858 годов предусматривали создание стратегических укреплений; Франция открыто демонстрировала враждебность по отношению к Пруссии.

    Когда в 1859 году во время франко-австрийской войны в Италии появилась реальная угроза войны с Францией, фон Бонин, военный министр, одним из первых признавший Мольтке, выяснил его точку зрения и, как бы между прочим, распорядился, чтобы начальник штаба в дальнейшем отчитывался непосредственно перед ним, минуя каналы главного военного департамента. В данном случае Мольтке был на стороне Австрии. В конечном итоге Пруссия провела мобилизацию и штабные переговоры с Саксонией и Ганновером. Сомнительно, чтобы Мольтке воспринимал опасность с особым энтузиазмом.

    Сложившаяся ситуация заставила Мольтке пересмотреть планы развертывания на западе. Результаты его соображений особенно интересны, поскольку теперь он считал, что Голландия и Бельгия примут участие в любой будущей войне с Францией на той или другой стороне. Если это произойдет, то Мольтке планировал двинуться через Бельгию к бассейну Сены и нанести удар по Парижу. Он предвосхитил план, впоследствии разработанный Шлифеном и оказавший серьезное влияние на историю человечества. Однако Мольтке не собирался осуществлять этот план, если Бельгия не пожелает вступить в войну.

    Одно совершенно ясно. Мольтке не давал покоя извечный немецкий вопрос и в страшных снах представлялась перспектива войны с Францией. Мольтке предвидел, что Франция обязательно отреагирует на внезапное сосредоточение германских сил в Центральной Европе. Ко всему прочему война в Италии тоже усилила напряженность. Проникновение Франции на «романские территории» вполне могло возбудить у французов аппетит. Так почему бы им было не захватить Рейн? Что бы произошло, если бы Франция смогла договориться с другой державой? В конце концов, Наполеон способен нажить капитал и в случае трехстороннего конфликта.

    Чем больше Мольтке рассуждал на эту тему, тем мрачнее становился. В меморандуме, написанном в конце 1859-го – начале 1960 года, он в красках рисует картину возможного объединения романских и славянских народов, то есть Франции и России, против германской Центральной Европы, хотя и не верил, что скоро наступит время для такой «битвы титанов». В 1862 году возросла его уверенность в могуществе Пруссии, и, когда в том же году Пруссия с целью восстановления правопорядка вмешалась в дела Гессен-Касселя и нависла угроза австро-баварско-французской коалиции, Мольтке был за принятие решительных мер в духе Фридриха Великого. К счастью, во всяком случае, в данной ситуации, благодаря благоразумию Бисмарка удалось избежать крайних мер.

    Как удачно, что Мольтке был последователем Клаузевица! Профессиональные военные редко бывают милитаристами, но иногда они склонны недооценивать трудности, связанные с адаптацией военных средств применительно к обеспечению политических целей. Клаузевиц ясно дает понять (по крайней мере, это подразумевается в его доктрине), что выбор цели лежит вне пределов компетенции солдата. Мольтке, являясь продолжателем идей Клаузевица, в основном подчинялся Бисмарку, хотя личные отношения между ними были более чем прохладные. Трагедия Германии заключалась в том, что эта звездная пара, состоявшая из великого солдата и великого государственного деятеля, была уникальной и никогда больше за всю историю государства не повторилась.

    V

    В 1864 году старая проблема с герцогствами Шлезвиг и Голыитейн обернулась открытой войной, в которую были втянуты Дания, Пруссия, Австрия и объединенная Германия. При этом положение Генерального штаба мало чем отличалось от положения генерал-квартирмейстерского штаба в 1806 году. Никто не понимал, как его следует использовать. Старик Врангель, назначенный Верховным главнокомандующим, заявил, что Генеральный штаб совершенно бесполезен и прусскому королевскому фельдмаршалу не просто стыдно, а позорно использовать этих «чертовых клерков».

    Но постепенно Генеральный штаб освобождался от славы беспомощного, недееспособного органа. В начале войны деятельность Мольтке все еще была ограничена. Он только вносил предложения военному министру, в то время как директивные указания по ведению кампании исходили от короля и, пройдя военное министерство, поступали к Верховному главнокомандующему. К Мольтке не приходили даже отчеты о ходе кампании. На ранней стадии войны он пользовался исключительно информацией, получаемой в частном порядке от генерала фон Блюменталя, начальника штаба принца Карла-Фридриха. Мольтке удалось посетить ставку Верховного главнокомандующего, только когда наступление шло уже полным ходом.

    В истории с выдвижением Мольтке рассказчик, как в хорошей детской сказке, нашел элемент счастливой случайности. После того как датчане отошли на укрепленные позиции и встал вопрос о наступлении на их позиции, Роон попросил короля привлечь к обсуждению Мольтке. Даже в том случае, когда король начинал военные действия, Мольтке оставался в Берлине. Основная причина продвижения Мольтке по служебной лестнице скорее связана не с объективным признанием его достоинств, а с тем фактом, что следовало уволить начальника штаба Врангеля генерала фон Фалькенштейна, неуживчивого, невероятно упрямого человека. Потребовался преемник, и Мольтке был временно назначен на эту должность.

    Первой крупной прусской победой был штурм Дюппеля. Когда вмешательство Англии и Швеции привело к перемирию и Врангель был смещен с поста главнокомандующего, принц Карл-Фридрих попросил Мольтке остаться. После возобновления военных действий прусские войска заняли остров Алсен и всю Ютландию. Осенью был заключен мир.

    Эти успехи впервые принесли Мольтке широкую известность и привлекли к нему внимание короля. Мольтке терпеливо ждал момента, когда его деятельность будет подтверждена успехом, и теперь, сославшись на возраст, можно будет уйти в отставку. Но король, как и Роон, признал заслуги Мольтке. Роон предпринял важный шаг. Он добился отставки Мантейфеля и заменил его на посту руководителя департамента личных дел генерал-майором фон Тресковом, выдержанным, объективным человеком, во многих отношениях близким по духу Мольтке. Это назначение имело далеко идущие последствия. Именно Тресков убедил короля приглашать Мольтке на все министерские заседания, где обсуждались вопросы Генерального штаба. Это было началом важнейших событий, но ни в коем случае не означало конец истории.

    В вопросе герцогств Габсбург и Гогенцоллерн выступали как союзники; больше не требовался ответ на вопрос – кто из двоих должен занимать первенствующее положение в Германии. Мысль о войне против Австрии вызывала у Мольтке искреннюю неприязнь, и в этом он был не одинок; католики Силезии и Рейна активно выражали свой протест. Однако Бисмарк уже видел австрийцев на подходах к Берлину.

    Можно было не сомневаться в направлении политики Бисмарка, и зимой 1865/66 года Мольтке анализировал положение исключительно с военной точки зрения. Он предвидел, что Франция и Россия будут сохранять нейтралитет, в то время как Саксония и государства Южной Германии останутся союзниками Австрии. Он не был уверен в отношении Курхессена и Ганновера, но не сомневался, что общие интересы сделают потенциального прусского союзника из Италии. Мольтке считал, что австрийцы перейдут в наступление и пройдут на Берлин через Саксонию. Поэтому внес предложение, двинувшись в Богемию из Саксонии и Силезии, нанести встречный удар.

    Несмотря на поддержку Трескова, положение Мольтке как советника короля и посредника между королем и военным министром было все еще крайне ненадежно. Король предпочитал обсуждать военные вопросы с генерал-адъютантом фон Альвеншлебеном. Мольтке было трудно отстаивать свою позицию. Однако, несмотря на все сложности и протесты со стороны консервативных теоретиков вроде Альвеншлебена и полковника Доринга из Генерального штаба, Мольтке планировал нанести удар по основной австрийской армии с помощью четырех отдельных армейских подразделений, которые должны были сойтись в Богемии. Пруссия, имевшая в своем распоряжении пять железнодорожных линий, находилась в более выгодном положении, чем Австрия, имевшая всего одну железнодорожную ветку.

    Мольтке составил план развертывания на дистанции около трехсот километров, от Саксонии до Нижней Силезии. По его замыслу армии, наступавшие по огромной дуге, должны были сойтись, только находясь в непосредственной близости от врага, можно даже сказать, фактически на поле боя. В этой операции должно было быть задействовано шесть седьмых всех прусских сил; никого не интересовала, к примеру, судьба Силезии, лишившейся защиты. В Центральной Германии слабая армия под командованием генерала фон Фалькенштейна должна была маскировать Ганновер, поскольку он решил присоединиться к государствам, находящимся в состоянии войны. На последней стадии эта армия, заявив о поддержке австрийцев, двинулась в направлении Рейна против контингента государств Южной Германии.

    Безусловно, стратегия Мольтке была разумной. Однако стратегические принципы (по сути, простые) в основном не находили понимания, а может, те, с кем требовалось проводить консультации, были излишне осмотрительны. Тем не менее, Мольтке, успешно поборов дорингов и альвенштейнов, столкнулся с внушительной и труднопреодолимой преградой в лице кронпринца. Последний настаивал, и весьма успешно, на необходимости оставить в Силезии часть армии. Мольтке энергично протестовал. Защита и спасение Силезии, утверждал Мольтке, произойдет в Богемии.

    Количество армий было сокращено до трех. Следует отметить, что, когда Бисмарк, не без помощи Роона, но в основном силой собственной власти приказал 8-му армейскому корпусу остаться в Кобленце для защиты Рейнской области, Мольтке, заручившись поддержкой короля, добился противоположного решения.

    Теперь король формально поддерживал позицию Мольтке. Согласно приказу кабинета от 2 июня 1866 года, начальник штаба получил право издавать приказы. До последнего времени Мольтке занимался только составлением оперативных планов, но не их приведением в жизнь. Приказ кабинета отметил первый шаг Генерального штаба на пути к освобождению от зависимости.

    VI

    К сожалению, принадлежность к королевской фамилии не гарантирует наличия тактических способностей. Действительно, две из трех прусских армий под руководством принцев крови скорее препятствовали, чем способствовали успеху операции. Но Мольтке, как никогда, был уверен в себе и в безупречности своих планов.

    Часть планов Мольтке состояла в следующем. Ограничить роль итальянской армии и свести ее к удерживающим боям в Южных Альпах; более честолюбивый план, который включал наступление на Вену, был (пожалуй, разумно) отвергнут. Учитывая роль, отведенную итальянцам, австрийцам пришлось бы попусту растратить лучшие силы. Именно так и произошло. Эрцгерцог Альбрехт, наиболее видный кандидат из членов династии на командование войсками, поспешил устроиться на спокойный итальянский фронт под тем предлогом, что нельзя ставить репутацию династии под угрозу поражения от какой-то Пруссии.

    Самое плохое, что могло бы произойти с Мольтке, так это то, что ему помешали бы в каких-то частностях, а лучшее, на что он мог надеяться, была победа, не имевшая решающего значения, которой он действительно добился. Командование богемской армией император передал генералу фон Бенедеку, прекрасному знатоку Италии, но совершенно незнакомому с Богемией. Бенедек умолял использовать его там, где бы он мог принести больше пользы. Франц-Иосиф категорически отмел его возражения. После войны Бенедеку, проигравшему битву, пришлось с почтительным вниманием выслушивать недовольство со стороны императора.

    12 мая в Пруссии была объявлена мобилизация. В целом развертывание прошло согласно плану, несмотря на некоторые ошибки со стороны командиров и неуместную оригинальность, продемонстрированную фон Фалькенштейном. Прусские колонны ворвались в Богемию с трех сторон. Австрийская пехота, вся в белом, все еще вооруженная оружием, заряжаемым с дула, словно в старые времена, шла в штыковую атаку. Смертоносный огонь игольчатых ружей помог одержать победу в боях при Сооре, Скалице, Мюнгенграце, Тратенау и Швейнхаделе. 3 июня три прусские армии сошлись на поле боя, как это и было запланировано Мольтке, и провели невиданный по размаху бой на окружение (охватывающий бой).

    Однако когда в Кенигграце гремели орудийные залпы, Мольтке все еще оставался неизвестен большинству генералов. «Все в полном порядке, – отмечал дивизионный командир, получая приказы от начальника штаба, – но кто такой генерал фон Мольтке?» И все-таки Кенигграц был сражением Мольтке и его триумфом. Размытые дороги задержали прибытие армии кронпринца. С утра положение казалось критическим. Мольтке вместе с королем и Бисмарком прибыли в деревню Садова. Один из командиров, сражавшихся на реке Быстрица, вновь и вновь взывал о помощи, но Мольтке оставался глух к его призывам. Он упорно следовал заранее разработанному плану. Мольтке не торопясь выбрал лучшую из сигар, предложенных Бисмарком, и заметил, обращаясь к королю: «Ваше высочество сегодня не выиграет сражение. Вы выиграете всю кампанию».

    Так и произошло. Армия кронпринца, как и предсказывал Мольтке, нанесла удар в центр австрийцев. Перед прусской армией открылась Вена. Но Бисмарк преследовал конкретные политические цели, и захват Вены не входил в его планы.

    Тем временем в замке Николсбург, недалеко от театра военных действий, шел бой, имевший не меньшее значение, чем сражение в Кенигграце. В этой битве впервые Генеральный штаб, невзирая на опасность, продемонстрировал невероятную преданность своему делу. Никто больше, чем Мольтке, не боялся, что кто-то будет рассматривать войну как конечную цель (он был слишком хорошим учеником Клаузевица, чтобы думать иначе).

    Генеральный штаб настаивал на использовании в своих интересах военных успехов; многие офицеры мечтали пройти парадным маршем по Вене. Король встал на сторону генералов, настаивая на аннексии Саксонии (сражавшейся на стороне Австрии) и австрийской Силезии. Бисмарк проявлял большую дальновидность. Рано или поздно наступит момент заключения соглашения с Францией, а она ни за что не допустит прусской гегемонии в германских делах.

    Борьба была ожесточенной. Генералы осыпали Бисмарка упреками, обвиняли в том, что он легкомысленно делился военными секретами с женой, которая с тем же легкомыслием заявила, что на приемах делилась ими с иностранными дипломатами. Однако Бисмарку удалось справиться и с королем, и с генералами. Мир, подписанный с Австрией, был разумным миром. Пруссия довольствовалась аннексиями в Северной Германии, Ганновером, Гессен-Касселем, Франкфуртом и Нассау. Северные и центральные германские государства объединились в северо-германский союз под гегемонией Пруссии.

    Когда-то Штейн мечтал об объединении Германии и думал, что прусская модель послужит основой для реформирования всех государств. Теперь Бисмарк подчинил стремление к единству прусскому стремлению к власти. Показательно, что северо-германский союз не признал федерального военного министра. В федеральном собрании прусский военный министр выступал в качестве представителя не только прусской армии, но и группы членов федерации, связанных с прусской армией военными соглашениями. Трудно найти аналогию подобной конституционной аномалии.

    Что касается Мольтке, то победа принесла ему славу. Прусские короли никогда не скупились, награждая за военные успехи. На полученные деньги Мольтке купил поместье в Крейсау. Времена изменились, и Мольтке стал членом федерального собрания.

    Теперь он был известной личностью. После Кенигграца его узнали в Европе, а Генеральные штабы южногерманских государств, подобно Бадену и Вюртембергу, зондировали почву в Пруссии. Прусский Генеральный штаб неожиданно приобрел влияние в международной политике.

    VII

    Пруссия вершила историю без согласия Франции, а Франция вряд ли бы простила подобную дерзость и молча согласилась с рождением новой власти в центре Европы. На этот счет Бисмарк не испытывал никаких иллюзий. Он считал, что проблему удастся решить только силой оружия. Он был достаточно расчетлив, чтобы повернуть проблему к собственной выгоде.

    Франция делала попытки установить контакты с Австрией. Эрцгерцог Альбрехт поехал в Париж для ведения переговоров с французскими генералами и военным министром. Обговорили план, согласно которому французская армия должна была пробиться к Майну и объединиться с австрийцами для решающей битвы у Лейпцига. В то время у Франции уже были первые магазинные винтовки и скорострельное оружие. Все это было замечательно, но беда в том, что переговоры так и застыли на стадии обсуждения.

    В начале 1867 года, когда Мольтке уже собирался начать наступление, Наполеон предъявил права на Люксембург. Бисмарк дожидался возможности поставить Францию в затруднительное положение, и Франция попалась в ловушку. Когда Гогенцоллерны выдвинули кандидата на освободившийся испанский трон, Франция действовала в лучших традициях мелодрамы, но едва ли предполагала, что в дело ради достижения политических целей вмешался такой изощренный политик, как Бисмарк. Хотя Наполеон, уже до смерти уставший, в целом не стремился к борьбе, а прусский король не интересовался объединением Германии, Бисмарк, сделавший ход конем, добился войны.

    В ночь на 16 июля в Пруссии прошла третья за декаду мобилизация. Мольтке отлично провел подготовительную работу. Генеральный штаб теперь работал в полную силу с точностью часового механизма. На театр военных действий были отправлены три мобильные группы. Кроме начальника, двух его адъютантов и трех подполковников, которые стояли во главе групп, в состав штаба входили девять офицеров, три майора, шесть капитанов и один премьер-лейтенант, скромная цифра, если учесть недавно обретенную значимость и ответственность, возложенную на Генеральный штаб.

    В создании планов Мольтке исходил из учета двух моментов: отставание Франции в развитии железнодорожной системы и общее разложение французской армии. Да, ядро армии составляли профессиональные солдаты, имевшие скорострельное оружие, но командующие французской армией не обладали ни высокими интеллектуальными способностями, ни гибкостью ума. И даже в этом случае пруссаки вполне могли попасть в невыгодное положение. В общих чертах план французов заключался в наступлении двумя армиями (в направлении Шварцвальда) с тем, чтобы разделить северные и южные государства. По мнению Мольтке, при самых неблагоприятных обстоятельствах французы могли пересечь Рейн 25 июля и прорвать прусскую оборону. С другой стороны, если французы затянут с наступлением до 4 августа, то можно поискать решение на левом берегу Рейна. Решение вопроса Мольтке намеревался осуществить на французской земле.

    Первоначально его план заключался в следующем. Три армии начинают наступление с территории, ограниченной Майнцем, Шпайером и Триром, выходят с фланга противника и уничтожают его на Саарской земле. Несмотря на то что французы действовали именно так, как предвидел Мольтке, первоначальный план подвергся изменениям, поскольку генерал фон Штейнмец, один из командующих армиями, слишком вырвался вперед во время наступления. Внеся коррективы, Мольтке отдал приказ развернуть прусские войска, пересечь реку Мозель с тем, чтобы отрезать французов от Парижа и прижать их к границе нейтральной Бельгии. Из-за ошибок, допущенных командующими армиями, вроде Штейнмеца, принца Фридриха-Карла, неуместного вмешательства короля и военного министра этот план также удалось осуществить лишь наполовину. Некоторые августовские сражения принесли неожиданный успех. Одна из французских армий под командованием маршала Базена оказалась запертой в Меце, где и капитулировала после длительной осады, а другая, в сопровождении императора, была окружена в Седане и, не устояв перед пруссаками, сдалась. Эта была самая большая победа прусского Генерального штаба, а главное, Мольтке и его сотрудники стали считаться в армии полубогами. Двое, в то время не получившие известность, а впоследствии ставшие командующими германской армией, стали свидетелями драматических событий в Седане. Одним из них был Август Макензен, в то время сержант 2-го лейб-гусарского полка, другим – батальонный адъютант 3-го полка Пауль фон Гинденбург.

    Несмотря на явный успех, Мольтке столкнулся с двумя силами, ограничивающими сферу его влияния. Главной из этих сил был опять же Бисмарк. Он, как и прежде, выступал выразителем идеи ограниченной войны. Мольтке был в корне не согласен с подобной концепцией. Осталась запись разговора Мольтке с кронпринцем, во время которого кронпринц поинтересовался, что произойдет после взятия Парижа. Мольтке ответил: «Мы двинемся на юг Франции, чтобы окончательно уничтожить врага».

    Кронпринц. А что случится, когда мы исчерпаем собственные силы, когда больше не сможем выигрывать сражения?

    Мольтке. Мы должны всегда выигрывать сражения. Мы должны полностью разгромить Францию.

    Кронпринц. А потом?

    Мольтке. Будем диктовать такой мир, какой захотим.

    Кронпринц. А если по ходу дела мы умрем от потери крови?

    Мольтке. Мы не должны умереть от потери крови. Если мы сделаем все, как надо, то в результате получим мир.

    Затем кронпринц спросил, может ли Мольтке проинформировать его о текущей политической ситуации. «Нет, я занимаюсь исключительно военными вопросами», – ответил Мольтке.

    Различия в точках зрения Бисмарка и Мольтке со всей очевидностью проступили во время обсуждений условий мирного договора. Война затягивалась, и Бисмарк, опасавшийся австрийского и британского вмешательства, хотел любой ценой закончить войну. Следовательно, обязательным условием является захват Парижа, и в этом случае не обойтись без артобстрела. Мольтке возразил, что они испытывают нехватку в тяжелой артиллерии и в первую очередь следует навести порядок в Германии. В ответ Бисмарк напомнил ему ряд случаев, в которых был виноват Мольтке, и заявил, что усмотрел личные мотивы там, где место было только техническим соображениям. И в самом деле, был момент, когда кронпринцесса, дочь королевы Виктории, высказалась против обстрела Парижа; к тому же Мольтке был женат на англичанке.

    Бисмарк обвинил Мольтке в том, что он попал под английское влияние. Защищаясь, Мольтке настаивал, что действовал исходя исключительно из военных соображений. Дело зашло так далеко, что Мольтке решил поставить короля перед выбором: или Бисмарк, или он. Мольтке изложил свои мотивы в докладной записке, но записка так никогда и не была отправлена; она была только зарегистрирована и подшита в дело. Думается, что Мольтке просто хотел выплеснуть накопившееся возмущение и обиду на бумагу.

    Но вот дело дошло до обсуждения мирных условий. Предложения Мольтке отражали чувства победителя. Он требовал объединить старые имперские территории Эльзаса-Лотарингии с новой германской империей; создать стратегический гласис на западе, состоящий из Западной Лотарингии, части Бургундии и таких важных пунктов, как Нанси, Люневиль, Бельфор, Монбельяр. Впоследствии именно они сформируют часть восточной оборонительной системы Франции. Он хотел закрепить победу и считал, что в следующей франко-германской войне с самого начала Франция должна оказаться в невыгодном положении. Бисмарк, руководствуясь скорее политическими, чем военными соображениями, требовал вернуть Эльзас и Лотарингию. Он не хотел слушать ни о каком стратегическом гласисе. Единственно чего удалось добиться Мольтке, так это крепости Мец.

    Второй силой, с которой столкнулся Мольтке, оказался Леон Гамбетта. Этот молодой юрист был лидером крайне левых буржуазных республиканцев во Франции. В его лице Мольтке впервые столкнулся с современной демократией. В правительстве национальной обороны Гамбетта совмещал должности военного министра, министра финансов и иностранных дел Франции. С невероятным фанатизмом он штамповал новые армии на севере и западе Франции и умышленно развязывал народную войну против прусских захватчиков.

    Для обороны Парижа были стянуты все свободные силы, которыми располагала Франция. Мольтке всегда рассматривал войну как противоборство регулярных армий. Само по себе достаточно плохо, писал он в то время брату Адольфу, что теперь, как никогда, война приобретает новый характер, замешенный на ненависти народов. Нельзя натравливать народы друг на друга. Такой путь ведет нас не к прогрессу, а возвращает обратно к варварству. Этот семидесятилетний человек, любимой книгой которого была Библия, уже вглядывался в очертания совершенно новый войны. Он, сам того не подозревая, участвовал в подготовке войны нового уровня. Любопытно, что Людендорф, представитель следующего поколения, заявил, что кампания 1870 года вообще не была войной.

    VIII

    Новая Германская империя представляла странную смесь из элементов конституционного государства и пережитков эпохи монархического абсолютизма. Империя имела рейхстаг, или имперский парламент, сформированный на основе всеобщего избирательного права, и канцлера вместе с горсткой государственных секретарей. Примечательно, что среди последних не было военного министра, но, как мы уже знаем, Бисмарк хотел возложить ответственность за решение военных вопросов на прусскую армию. В результате прусский Генеральный штаб стал высшей военной властью. Баварский Генеральный штаб был сохранен, но стал просто тенью, второстепенной властью. Зачастую государства империи направляли офицеров на службу в прусский Генеральный штаб. План создания федерального командного министерства так и остался на уровне обсуждения. Вообще говоря, возведение империи подгонялось под личную политику Бисмарка.

    Теперь Германская империя обладала лучшей в мире армией, а Генеральный штаб служил образцом для других государств. Кроме того, один из величайших государственных деятелей своего времени решал вопросы, связанные с внешней политикой. Однако не все было так уж благополучно. Как нельзя собрать ягоды с чертополоха, писала в то время кронпринцесса своей матери, королеве Виктории, так нельзя ожидать от Бисмарка того, чего страстно желает Германия, а именно мира между различными классами общества и разными народами, религиями и партиями, дружеских отношений с соседями, свободы и справедливости. Возможно, принцесса была пристрастной, но нельзя отмахнуться от ее слов.

    Отец принцессы, принц-консорт, когда-то мечтал о действительно свободной Германской империи. Еще живо было то поколение, которое являлось свидетелем больших социальных конфликтов. В нем был источник либерализма благородного кронпринца, а последовавший за войной экономический подъем, казалось, усилил его надежды. Однако приток новых денежных средств вызвал новые проблемы. Германия, как государство, поздно появилась на европейской сцене. По этой причине она боялась оказаться в отстающих. Вполне естественно, она испытывала чувство неудовлетворенности, которое выражалось в настойчивом отстаивании своих прав, принимавшем довольно грубые формы. Теперь высокомерный, презрительный тон, который так ненавидел Ницше, стал отличительным признаком типичного германского офицера. Сюда вписывалась и грубая демонстрация богатства со стороны новых деловых и промышленных магнатов. Дворец железнодорожного короля Страусберга в Берлине затмил старые дворцы землевладельцев. Мир Мольтке медленно приходил в упадок.

    В 1874 году Генрих фон Трейчке получил кафедру истории в Берлинском университете. Трейчке был сыном саксонского генерала чешского происхождения. Он начал карьеру как либерал, но впоследствии стал типичным представителем нового «национал-либерализма» и в конечном счете полностью избавился от либеральных настроений. Он был сторонником «Великой Пруссии» и родоначальником школы тех беснующихся милитаристских литераторов, которые добились, что для большинства европейцев Пруссия стала олицетворением не столько жестокости, сколько претенциозности и дурных манер. Только усталые, скучные и нежизнеспособные поколения, объявил Трейчке, мечтали о прочном мире; война – «превосходное лекарство для человеческой расы», из которой человечество в результате извлечет огромную выгоду.

    В этой «духовной» атмосфере Генеральный штаб приобрел над умами почти мистическую власть. Благодаря победам в 1866-м и 1870 годах он заслужил звание непобедимого, а крайняя сдержанность, которая проявлялась в отношении всех текущих вопросов, заставляла испытывать к нему глубокое почтение и страх. Так родилась легенда, что некая темная сила сплетает нити народных судеб согласно собственному страшному образцу.

    Тем временем Генеральный штаб занимался прозаическими делами. Именно в это время напротив рейхстага выстроили здание из красного кирпича, в котором расположился Генеральный штаб. Неуклонно росла численность персонала. В 1857 году штат Мольтке состоял из шестидесяти четырех офицеров. В 1871 году штаб насчитывал сто тридцать пять сотрудников. Когда в 1888 году Мольтке ушел в отставку, в штабе было уже двести тридцать девять сотрудников, из которых сто девяносто семь относились к прусской армии, двадцать пять к баварскому Генеральному штабу, десять к саксонскому и семь к вюртембергскому. В 1872 году одну треть офицеров Генерального штаба составляли нетитулованные лица. Был даже один еврей.

    Этот период отмечен дальнейшими организационными изменениями. Военная академия, основной центр подготовки офицерского корпуса, перешла в распоряжение Генерального штаба, тем самым значительно расширив его влияние. Железнодорожный отдел вошел во второй, «германский», департамент, который теперь отвечал за планы развертывания и оперативные планы. Сформированный для решения всех персональных вопросов центральный департамент подчинялся непосредственно начальнику штаба.

    Признание Генерального штаба повлекло за собой наплыв слушателей в Военную академию. Кандидаты подвергались строгому отбору. По окончании выпускных экзаменов офицеры проходили двухлетнюю стажировку в штабе. Кульминационным моментом в процессе обучения являлись ежегодные практические занятия, проходившие под личным контролем Мольтке.

    В 1871 году вышла статья Мольтке о стратегии, своего рода наследство, оставленное немцам. По сути, секрет его методы заключался в том, что не было никакого секрета. Во время войны все решают воля и энергия командира. Зачастую невозможно полностью предсказать различные ситуации. Стратегия – это не что иное, как система произвольных приемов, ценность которых определяется способностью достигнуть с их помощью поставленной цели.

    Мольтке серьезно относился к историческим исследованиям. Использование архивных материалов и оперативных данных позволяло ознакомить офицеров прусской армии с новыми направлениями в стратегии и тактике, с новыми принципами современной войны. Настаивая на полной исторической достоверности изложенного материала, Мольтке не забывал о чувстве патриотизма и уважительном отношении к традициям. При составлении официальной истории войны он руководствовался принципом «Правда, только правда, но не вся правда». В этом, в конце концов, не было ничего страшного. А вот система подготовки имела более серьезные погрешности. Знаменитый принцип Мольтке «Быть больше, чем кажешься» как нельзя лучше отражает его понимание образа штабного офицера. «Многого добиваться, но оставаться в тени», – говорил Шлифен. В результате сложился идеальный образ военного специалиста, который, несмотря на высокие моральные устои, был беспомощен и неуверен во всем, что не касалось сферы его профессиональной деятельности.

    Между тем Генеральный штаб пользовался все большим уважением. Офицеры из Греции, Румынии и Турции приехали в Берлин для изучения методов работы прусского Генерального штаба. В 1871 году генерал Мирибель организовал на основе прусской модели собственный Генеральный штаб, который состоял из четырех отделов, один из которых в основном занимался изучением германской армии. В 1882 году в Турцию отправилась военная миссия под руководством генерала фон Кехлера, а на следующий год Абдул-Гамид II пригласил в Константинополь фон дер Гольца на должность инспектора военных училищ. В скором времени Гольц возглавил комиссию по реорганизации турецкой армии. По прусской модели были организованы Генеральные штабы в Италии и Японии. В 1884 году генерал Меккель был приглашен инструктором в японскую армию.

    Вскоре последовали другие назначения. В 90-х годах в Китай в качестве военного советника отправился подполковник фон Фалькенхайн. Капитан Корнер уехал в Чили, где получил генеральский чин и возглавил чилийский Генеральный штаб. Сын фон дер Гольца, тоже офицер Генерального штаба, служил инструктором в высшей военной школе в Буэнос-Айресе.

    В 1833 году начальник Генерального штаба получил право прямого доступа (Immediatvortrag) к главнокомандующему, даже в мирное время. Логика событий заставила пойти на этот шаг, которого добивались в течение полувека. В 1872 году Франция ввела всеобщую воинскую повинность, и Мирибель стал создателем французской резервной армии. Россия тоже ввела всеобщую воинскую повинность. Генерал Драгомиров, один из главных военных теоретиков своего времени, участвовал в кампании 1866 года как военный представитель русского царя. Воспользовавшись прусской моделью, в Главном штабе России сформировали железнодорожный отдел.

    А над Германией тем временем нависла прежняя опасность. Бисмарк отчетливо понимал, что Франция лелеяла мечту о мести. Но опасность крылась в другом месте. Недавней победой Бисмарк был в значительной степени обязан нейтралитету двух держав, и он сильно сомневался, что они будут и впредь сохранять столь необходимый Германии нейтралитет. Скажем без преувеличений, что эти державы, Россия и Австрия, практически все время находились в состоянии конфликта. Однако Германия отчаянно нуждалась в добром отношении со стороны обоих государств.

    Пока Бисмарк действовал на дипломатическом фронте, Мольтке переживал тревожный период. Поражение серьезно сказалось на Франции; она была ослаблена. Русские гарнизоны были раскиданы по западной части своей огромной империи. Значит, сделал вывод Мольтке, в том случае, если Франция и Россия заключат союз, германская армия будет вынуждена начать наступление в двух направлениях. На тот момент между Берлином и Санкт-Петербургом были нормальные отношения. Кутузов, царский военный представитель при прусском дворе, с искренним удовольствием воспринял весть о победе под Седаном. Но Россию трудно понять. Как показала встреча в Берлине, недостаточный энтузиазм, который сосед проявил в отношении российских дел, был расценен как проявление откровенной враждебности.

    В 1827 году состоялась встреча императоров Германии, Австрии и России, а на следующий год была заключена русско-германская конвенция. Однако теперь Франция вновь обрела равновесие и стремилась максимально использовать свои людские ресурсы с помощью введения всеобщей воинской повинности. В свою очередь, Мольтке был вынужден максимально использовать свой человеческий потенциал. Он обратился с просьбой об увеличении резервных формирований, усилении полевой артиллерии, создании абсолютно автономных подразделений связи и увеличении железнодорожных подразделений. К сожалению, Бисмарк, желая оградить армию от изменчивых настроений рейхстага, взял за правило пересматривать ассигнования один раз в пять, а затем в семь лет. В результате германской армии было очень трудно угнаться за изменениями, происходящими в армиях соседей.

    Возможно, более гибкая и демократичная система вызывала бы большее доверие между законодательной и исполнительной властью и, не причиняя вреда армии, действовала в ее интересах.

    В период между 1872-м и 1876 годами Мольтке, на случай войны, планировал наступление на Францию из Лотарингии. Он не сомневался, что Швейцария будет сохранять нейтралитет и что Франция, опасаясь вмешательства Британии, откажется от наступления через Бельгию. Поскольку Франция постепенно накапливала силы, Мольтке временами оценивал теоретические преимущества от превентивной войны, но позиция Бисмарка по этому вопросу не вызывала сомнений, и все осталось на уровне теоретизирования.

    После встречи в Берлине Россия чувствовала обиду и неудовлетворение. В течение нескольких последующих лет она подтянула армии к западным границам. Одновременно Франция укрепила пограничные крепости Верден, Туль, Эпиналь и Бельфор, соединила их дополнительными внешними фортами, создав труднопроходимый барьер.

    В 1879 году император, благодаря сообщению Мольтке о передислокации русских сил, перестал сопротивляться и согласился с предложением Бисмарка об альянсе с Австрией.

    IX

    В 1879 году к Мольтке обратился крестьянин с просьбой уговорить императора немного уменьшить бремя военных расходов. Мольтке ответил, что любая война, даже победная, оборачивается горем для народа и даже император не в силах помешать этому. Это станет возможным, только когда народы научатся лучше понимать друг друга, а для этого надо воспитывать высоконравственных и верующих людей. Но нам не удастся дожить до такого времени. Примерно в том же духе Мольтке ответил профессору конституционного права из Гейдельберга, когда тот выступил в поддержку международной организации и международных законов. Вечный мир, написал Мольтке в ответ на полученные от профессора книги, это мечта, и далеко не прекрасная мечта, а война – это звено в Божьем упорядочении мира. Международные соглашения никогда не будут иметь законной силы, и лучшее, что может сделать война, так это как можно быстрее уладить споры всеми возможными законными способами.

    Как-то Гинденбург заметил, что, как старый солдат, он не верит, что существует какая-то реальная замена войны. То же самое мог бы сказать и Мольтке. Генеральный штаб признавал единственный принцип: si vis pacem, para bellum[11].

    В 1879 году Генеральный штаб приступил к разработке двух планов наступления, против Франции и России. Усиление Франции оставляло меньше шансов на быстрый успех. Быстрые решения и короткие войны – вот идеал, к которому всегда стремился Мольтке, слишком хорошо знакомый с ужасами войны. Поэтому план развертывания предусматривал оборонительные бои на востоке (в случае необходимости был возможен отход к правому берегу Рейна в районе Майнц – Франкфурт) и совместное с Австрией наступление на западе с пятисоттысячной армией. Тогда, если Франция двинется через Бельгию, предполагалось встретить ее удар в низовьях Рейна и оттеснить к датским границам. Теперь и Бельгия прибегла к всеобщей воинской повинности и принялась за строительство системы фортификационных сооружений. Мольтке рассчитывал на помощь со стороны Италии при отражении удара с запада. Шесть итальянских корпусов должны были быть переброшены через Альпы в верховья Рейна.

    В 1882 году армия получила первое серьезное пополнение. Были сформированы тридцать четыре новых батальона, сорок полевых батарей и два батальона тяжелой артиллерии. Спустя шесть лет армия пополнилась пехотными батальонами и двадцатью тремя батареями. Появилось два новых армейских корпуса, 16-й и 17-й, а в 1884 году, по примеру французов, были сделаны первые аэростаты, которые располагались прямо над Генеральным штабом.

    В 1887 году Мольтке внес предложение совместно с Австрией выступить против России. Бисмарк счел это предложение «преждевременным». Канцлер полагал, что желание Генерального штаба начать превентивную войну вытекает из атмосферы, которой пропитано это учреждение, и со своей стороны посчитал такой шаг слишком опасным для Германии. Вставал единственный вопрос: что же произойдет, когда у вас будет энергичный начальник штаба в сочетании со слабым, некомпетентным монархом и канцлером без политических перспектив и без властных полномочий?

    Когда Бисмарк писал эти строки, уже был заложен фундамент для подобного развития событий.

    Начиная с 1882 года стареющий Мольтке, неоднократно обращавшийся с просьбой об увольнении, зачислил на службу в качестве генерал-адъютанта и заместителя генерала Вальдерзе. Однако Мольтке, этот морщинистый старик, ему уже было около девяноста лет, был все еще хозяином красного дома на Кенигсплац. Все, кто видели его идущим в Тиргартен в длинной генеральской шинели и фуражке, вполне могли принять его за какого-то философа древности. Он давно уже был одинок. В 1868 году умерла его жена, которую он любил больше всего на свете. Спустя двадцать лет он похоронил двух императоров, старого императора и несчастного, обреченного Фридриха, защитника германского либерализма.

    1 августа 1888 года новый император Вильгельм II удовлетворил просьбу Мольтке об отставке. Мольтке уехал в Крейсау, в поместье своего племянника Вильгельма фон Мольтке. Однажды, в самый мрачный для Германии час, внук Вильгельма скажет, что тот дух, которым были отмечены последние годы жизни Гельмута фон Мольтке, был духом мудрости, великодушия и здравого смысла.

    Эксцентричный, тщеславный и слабохарактерный новый император вызывал у Мольтке предчувствие, что Германию ждут тяжелые времена. В одной из последних речей в рейхстаге (он произнес ее в 1890 году) Мольтке вновь заговорил о неизбежности большой войны. Если вспыхнет война, повисшая словно дамоклов меч над головой немецкого народа, то трудно предсказать, каким будет конец, поскольку в ней примут участие самые сильные мировые державы. Ни одну из них нельзя уничтожить в одиночку. Война может продлиться семь, а может – двадцать лет. И горе тому, кто разожжет в Европе пожар. Картина короткой войны постепенно исчезала. Старик видел острее современников, хотя его глаза начали тускнеть.

    Весной следующего года Мольтке нанес визит в Берлин. Утром 24 апреля он посетил заседание верхней палаты, а вечером слушал музыку в компании гостей. Почувствовав усталость, он вышел в соседнюю комнату. Один из племянников, заметив, что дядя слишком долго не возвращается, пошел выяснить, в чем дело. Он нашел дядю сидящим в кресле. Тот еще дышал, но уже не мог говорить. Мольтке перенесли в его комнату и положили на кровать. Последний вздох, и его не стало.

    Глава 5 ПРЕВЕНТИВНАЯ ВОЙНА ИЛИ COUP D'ETAT Вальдерзе

    I

    На пороге нового столетия появился роман под названием «Йена или Седан»[12], написанный молодым малоизвестным автором Францем Адамом Бейерлейном. Книга затрагивала остросовременные вопросы и, хотя не обладала литературными достоинствами, вызвала значительный интерес.

    Шарнхорст, Гнейзенау и Бойен настаивали, что армия должна быть школой нации, но теперь люди начали отклоняться от многих постулатов, на которых строилась армия, и это, как показал в своей книге автор, не могло не сказаться на морали. Повествование представляет историю вымышленного 8-го полка полевой артиллерии, офицеры которого, по большей части карьеристы, не слишком задумывались об истинном характере своих обязанностях и относились к ним как к скучной, рутинной работе. Среди них были бездельники, пижоны и вольнодумцы. Командир полка, гуманностью и выдержкой напоминавший Мольтке, производил впечатление безнадежно устаревшего человека. Единственный полковой идеалист пустил себе пулю в голову. Человек, который вынашивал в сердце идею реформирования и понимал, что старая система образования ведет в никуда, вышел в отставку и занял пост в военной промышленности. Там, по крайней мере, знали, как следует использовать его профессионализм. И последний, не менее типичный пример. Высокомерие одного из молодых офицеров буквально загоняет младшего капрала Вогта в ряды социалистов.

    Книга, конечно, страдала преувеличениями (так случается во всех романах, написанных с определенной целью), но автор был искренне обеспокоен состоянием армии. Действительно, на протяжении сотен лет основы военной организации оставались неизменными. Предполагалось, что муштра и бесконечные построения воспитывают у рядовых чувство патриотизма, которого многие были полностью лишены, и являются основными средствами для поддержания дисциплины и дееспособности современной армии. Сродни безумию было предполагать, что армия всегда будет придерживаться системы полупатриархальных отношений и что крутые меры против всех, кто подозревался в симпатиях к социалистам, могут каким-то образом повлиять на этот процесс.

    Серьезные изменения, происходившие в социальной и экономической сферах, не затрагивали армию. Большинство старых генералов не хотели никаких изменений. Когда один из по-настоящему значительных реформаторов своего времени генерал фон Шлихтинг в 1888 году отметил, что старые уставные правила помогли одержать победу в трех войнах, фон Папе ехидно поинтересовался, зачем же тогда вводить новые правила. К сожалению, фон Папе был весьма влиятельной фигурой.

    Гениальная личность, захватившая в тот момент армию и имевшая полную свободу действий, вероятно, могла бы внести изменения, которые бы повлияли на будущее не только самой армии, но в целом Германии. Преемник Мольтке, Вальдерзе, не был гением, но был энергичным и высокоинтеллектуальным человеком. Кроме того, он обладал невероятным шармом.

    Эта особенность, безусловно, способствовала его карьерному росту, но сказывалось и происхождение. Мы уже упоминали о роде Анхальт-Дессау и знаем, что член этой семьи был одним из генерал-адъютантов Фридриха Великого, другой, фон Беренхорст, военным историком. Вальдерзе относились к боковой ветви этого великого рода и более столетия отличались достижениями в гражданской и военной сферах деятельности.

    Альфред фон Вандерзе родился в 1832 году. Его отец был прусским генералом, а мать дочерью генерала. Детство Вальдерзе прошло в Берлине, в котором господствующее положение занимала старая аристократия; их особняки располагались вдоль Вильгельмштрассе. Он, как положено, прошел курс обучения в кадетской школе и в 1830 году в чине лейтенанта поступил на службу в артиллерию. Во время кампании 1866 года Вальдерзе был адъютантом принца Карла Прусского. Летом следующего года его перевели в Генеральный штаб. Опыт, приобретенный в качестве адъютанта, во время службы в Генеральном штабе и в качестве военного атташе в Париже, определил его дальнейшую карьеру. Из застенчивого и нерешительного молодого человека он превратился в офицера, который чувствовал себя как дома при дворе и в дипломатических кругах. Природа подарила ему привлекательную внешность, способность быстрого и острого восприятия, временами граничившую с поверхностностью, и уступчивый характер. Вальдерзе пребывал в полной уверенности, что нет такой ситуации, из которой он не сможет найти выхода, и нет задачи, которая бы оказалась ему не по плечу. К сожалению, он был не способен взглянуть на себя со стороны и трезво оценить свои способности. Обидно, что, несмотря на его привлекательность, временами в силу невероятной наивности он выглядел, мягко говоря, смешным. Как-то король сказал Вандерзе, что по сути он «прислуга за все», и эта шутка наполнила его огромной гордостью. Однако штабные офицеры называли его иначе.

    Его депеши из Парижа, содержащие точные оценки сильных и слабых сторон французской армии, привлекли внимание Бисмарка, Мольтке и кайзера. Благодаря этим депешам Вальдерзе стал личным адъютантом кайзера. Сразу же после окончания военных действий Вальдерзе, как доверенное лицо Бисмарка, был назначен прусским поверенным в делах в Париже, а затем вернулся в армию.

    Казалось, что судьба благоволит к Вальдерзе. Он получал военные назначения, которые сулили ему политическое влияние. Короткое время командовал 13-м уланским полком, затем стал начальником штаба 10-го армейского корпуса, вновь оказавшись под началом лица королевского происхождения, а именно принца Альбрехта Прусского. В довершение всего он женился на богатой американке, в девичестве мисс Мэри Ли, бывшей жене принца Шлезвигского. Это имело важные последствия. Во время кризиса, последовавшего за освободительными войнами, семья Вальдерзе понесла финансовые потери, и женитьба помогла ему сохранить дом и жить на широкую ногу.

    Он сделал хорошую карьеру, но для историка интерес к Вальдерзе основывался на его дневнике. Привычка вести дневник зачастую связана с желанием человека, лишенного возможности высказаться, на бумаге изложить свои наблюдения и впечатления. Большинство наблюдений, заполнивших многострадальные тома дневника Вальдерзе, отмечены самодовольством и глупостью, и кажется маловероятным, чтобы кто-то захотел выслушать его; ему бы просто не дали говорить. Тем не менее, он пользовался большой популярностью, и нам ничего не остается, как полагать, что Вальдерзе, ведущий дневник, сильно отличался от Вальдерзе-офицера, обаятельного, светского человека.

    II

    Однако у Вандерзе были и врага. В одном из писем королеве Виктории кронпринцесса заметила, что Вальдерзе и вполовину не обладает военным талантом Мольтке, что он неискренний и не заслуживает доверия. Во-первых, нет нужды придавать слишком большое значение суждениям этой экзальтированной особы. Во-вторых, есть простое объяснение ее нападкам. Вальдерзе вел неустанную войну против либерализма дочери принца-консорта и его зятя, называя их «английскими демократами». Вальдерзе действительно питал страсть к интриганству, и некоторые новшества, которые он вводил, довольно безобидные по сегодняшним меркам, должны были поражать тех, кто был воспитан в старых традициях, своей неискренностью и лицемерием. Начальник штаба, который с помощью прессы нападал на своих противников, вполне мог казаться совершенно неуместной фигурой.

    Странная вещь. Ведь, по сути, Вальдерзе не наделен острым умом. Для него не существовало нюансов в политике и в морали. Он считал, что с революцией следует бороться предпочтительно с помощью силы. Угрозам с любой стороны следует противопоставить превентивную войну. Он не мог оценить по заслугам дипломатический артистизм Бисмарка; он называл это неустойчивой политикой. Подобная оценка вполне объяснима с точки зрения человека, не воспринимающего тонкие политические нюансы. Самое удивительное, что он был невероятно подвержен панике. Но это общая беда военных.

    Вальдерзе совсем не разбирался в людях. Он связывал надежды с принцем Вильгельмом, считая, что нашел в нем родственную душу. Никогда и никто не обманывался сильнее! Чувство неудовлетворенности и разочарования омрачили последние годы жизни Вальдерзе.

    Но безусловно, Вальдерзе обладал определенной привлекательностью. Бисмарк был о нем очень высокого мнения, а Мольтке считал человеком исключительных способностей. Вальдерзе завоевал любовь и привязанность многих людей. Казалось, от него исходили волны уверенности в этот измученный и нерешительный мир, и, как показывает его дневник, он сам заряжался этой уверенностью.

    В 1878 году его кандидатура рассматривалась на должность посла в Вене. Теперь, когда была предпринята попытка покушения на старого императора, Вальдерзе стремился занять пост начальника берлинской полиции. Он был уверен, что может раз и навсегда покончить с подрывной деятельностью. «Как я презираю банду либералов, захвативших парламент! – писал он в связи с одной из попыток покушения на короля. – Они пленники собственного многословия и с каждым годом отодвигают страну назад». Блаженны те, кто видит мир в черно-белых тонах, но им редко удается повлиять на людские судьбы.

    III

    В один прекрасный день генерал Альбедиль, сменивший Трескова на посту начальника военного кабинета, заметил Вальдерзе, что тот должен беречь здоровье в ожидании своего часа. Казалось, Вальдерзе не усмотрел ничего странного в этом замечании. Гораздо удивительнее это кажется тем, кто, оглядываясь назад, создает мнение об этом человеке. Мы помним, как в 1881 году Мольтке считал свою ношу все более и более невыносимой и просил дать ему заместителя, на которого он бы мог переложить часть работы. В этом смысле он возлагал большие надежды на Вальдерзе. Он ценил Вальдерзе за оригинальность, смелость и готовность принимать решения. Высшие военные круги одобрили выбор Мольтке. В 1882 году Вальдерзе был назначен на должность генерал-квартирмейстера в большой Генеральный штаб и, поскольку Мольтке предоставил ему полную свободу, взял на себя решение всех практических вопросов.

    Мольтке панически боялся всего, что было связано с политикой. Вальдерзе просто не мог держаться вне политики; не позволял характер. Он воспользовался возможностью, которую в полной мере предоставила ему новая должность. Теперь он мог говорить свободно. Его речь была непосредственной, наивной, но все же впечатляла. Ему, конечно, очень помог авторитет Мольтке, но, кроме того, он нашел союзника в лице генерала Альбедиля, который надеялся вместе с Вальдерзе освободиться от влияния военного министерства.

    Особенно болезненным был вопрос о доступе к императору, и именно здесь был нанесен первый главный удар. Начиная с 1883 года Вальдерзе получил право прямого доступа к императору, минуя военное министерство. Мольтке этого даже не приходило в голову. Если он понадобится императору, говорил Мольтке, то тот пошлет за ним. У Вальдерзе был другой взгляд на вещи.

    Начало было удачным, а дальше пошло еще лучше. Одним из первых действий, предпринятых Вальдерзе, опять же вместе с Альбедилем, стала замена Камеке более подходящим для должности военного министра генералом Паулем фон Шелендорфом, бывшим начальником оперативного отдела Генерального штаба. Новый министр был всецело за полнейшее использование прав прямого доступа и относился к тем, кто настаивал на избавлении Генерального штаба от опеки военного министерства. Но Вальдерзе целил еще дальше. Он стремился превратить военное министерство в обычную административную службу, а всю реальную власть передать Генеральному штабу. Ему не удалось достичь поставленной цели, однако в последующие годы (с подачи Вальдерзе) Генеральный штаб стал отвечать за разработку принципов военного искусства и проведение маневров. Но Вальдерзе был не из тех людей, которые замыкаются в узко ведомственной сфере. Он поддерживал контакт с министерством иностранных дел, в котором имел конфиденциальные отношения с Хольстеном. Кроме того, с помощью военного атташе он, неофициально, представляет собою наполовину военную, наполовину дипломатическую разведывательную службу. Вскоре посол в Санкт-Петербурге генерал фон Швейниц написал, что режим Вальдерзе – Альбедиля создал «весьма представительную дополнительную тиранию» в пределах режима Бисмарка.

    Достигнув выигрышной позиции, отважный офицер погружался в неизведанные моря публичной деятельности. Под началом майора Заха, начальника разведывательной службы, было открыто пресс-бюро, и ряд офицеров в отставке, отличавшихся бойким пером, были приняты на работу в качестве так называемых «газетных гусар». Среди них был майор Шейберт, бывший военный обозреватель в армии Роберта Е. Ли. В основном эти господа писали для ультраконсервативной «Kreuzzeitung», издатель которой, большой любитель развлечений и по гроб жизни обязанный фон Гаммерштейну, был во всех отношениях в долгу и перед Вальдерзе; издатель получил от Вальдерзе на газету сто тысяч марок. Вальдерзе не избегал и окольных путей. Он установил контакт с сомнительной личностью, Эрнстом Шуманом (одно время он был корреспондентом «New York Herald»), который вроде бы принимал участие в ритуальном убийстве. Прямо скажем, странная компания для одного из духовных наследников Гнейзенау.

    Такому неугомонному человеку, как Вальдерзе, было трудно удержаться от того, чтобы не влезать в вопросы высокой политики. Его высказывания были столь непосредственными, что должны были вызывать ужас у людей, воспитанных в традициях классической дипломатии. У империи, заявлял он с трогательной наивностью, слишком много врагов. Французы, славяне, католики – это все враги. Только большая война поможет избежать трудностей. В 1873 году ему хотелось сразиться с Францией, но, поскольку он разделял мнение Мольтке, что решающим является Восточный театр военных действий, Вальдерзе сосредоточил свое внимание на России. В 1878 году Вальдерзе хотел (с помощью Англии) воевать с Россией и охотно говорил о мобилизации Австрии, Италии и Турции.

    В 1882 году Вальдерзе познакомился с молодым Вильгельмом, сыном кронпринца, который, как он написал в своем дневнике, «произвел приятное впечатление». Вальдерзе опять задумался о нападении на Россию и установил тесные связи с фон Беком, начальником австрийского Генерального штаба. Одновременно он развернул кампанию в прессе против перевооружения России, преследуя двойную цель. Во-первых, оказать влияние на рейхстаг по вопросу перевооружения Германии и, во-вторых, понизить курс русских акций на фондовой бирже. Кроме того, он напряженно работал над мобилизационными планами и настаивал на дальнейшем укреплении вооруженных сил. Были установлены тесные отношения с военной промышленностью, и генерал Будде, глава железнодорожного отдела Генерального штаба, стал директором оружейного завода.

    Огромную проблему представляла позиция рейхстага. После победы во франко-германской войне народ, в отличие от Генерального штаба, испытывавшего серьезное беспокойство, почувствовал уверенность в завтрашнем дне. Военные же расходы тяжелым бременем ложились на плечи народа, и большинство людей считали излишним увеличивать расходы на укрепление армии.

    Оппозиция существовала и при дворе, и в армии. Одну из таких оппозиций возглавлял кронпринц. Вальдерзе незамедлительно начал строить козни против генерала Мичке и маршала фон Нормана, активных оппозиционеров из окружения кронпринца. В оппозиции находился и ряд генералов; особенно усердствовал Винтерфельд. Генералы не делали политики, но в данном случае было крайне важно, что эти люди, придерживавшиеся умеренных взглядов, считали Шлихтинга преемником Мольтке на посту начальника штаба. В ряде превосходных книг Шлихтинг выразил идеи Мольтке. Вальдерзе доверил своему дневнику, что он лучше и достойнее Шлихтинга. Судя по всему, преобладало именно такое мнение.

    Большие надежды Вальдерзе возлагал на внука императора, молодого принца Вильгельма, которого в 1884 году сопровождал к царю. В 1885 году он пишет в дневнике о тесной дружбе с этим тщеславным и неуравновешенным молодым человеком. Вальдерзе говорит о нем как о человеке непредубежденного ума, ярком, настоящем трудоголике. В те годы Вальдерзе полагал, что при принце Вильгельме ему удастся осуществить свои планы. Льстец поторопился. Он стремился выиграть больший приз, чем мог предложить принц с его неопределенным будущим.

    IV

    В 1886 году Вальдерзе повел наступление на проводимую Бисмарком политику и делал намеки на спад деловой активности старого канцлера. Он отчаянно стремился занять место канцлера, и последние годы его жизни были омрачены сознанием, что его не смогли оценить по достоинству. Его трагедия состояла в том, что, несмотря на внешний блеск, он, по сути, абсолютно не подходил на роль канцлеpa, и даже погрязшая в интригах Германия времен Вильгельма II оказалась достаточно разумной, чтобы понять это.

    Однако Вальдерзе упорно преследовал свою цель. Поводом к вражде послужил тот факт, что в рейхстаге Бисмарк полагался на национал-либералов, а Вальдерзе нашел поддержку у правого крыла консерваторов.

    В 1887 году, когда неожиданно выяснилось, что кронпринц болен раком, соперничество достигло критической отметки. Кронпринц умер, не прожив и года. Вальдерзе ждал чего-то подобного. Теперь открывался путь для молодого принца Вильгельма, чьим фаворитом был Вальдерзе. Появилась пища для интересных размышлений. Обстановка становилась все более напряженной. Первый тур борьбы развернулся вокруг Стокера, придворного капеллана. Стокер происходил из незнатного рода, работал репетитором в домах богатых землевладельцев и находился под впечатлением, возможно чрезмерным, той жизни, которую вели эти люди. Кроме того, будучи пастором в промышленных районах, он смог достаточно глубоко изучить социальные проблемы. Теперь он возглавлял берлинскую миссионерскую организацию и стремился развернуть массы от социализма к христианству. Вальдерзе заключил со Стокером союз. Хотя трудно сказать, насколько сильно он разделял энтузиазм Стокера.

    Стокер организовал социал-христианскую рабочую партию, которая с течением времени дала жизнь социал-христианскому движению. Вскоре это движение стало центром, вокруг которого объединились недовольные существующим положением мелкие буржуа, причем явной антисемитской направленности. Правда, в течение определенного промежутка времени Стокер сыграл отведенную ему Вальдерзе роль.

    Бисмарк следил за карьерой Стокера, поскольку опасался, что создание католической партии может привести к появлению ее евангелического двойника. Деятельность Стокера фактически вызвала кризис. В конце 1887 года в доме Вальдерзе собрались ультраконсервативные аристократы. Присутствовали министры, председатель рейхстага и принц Вильгельм Прусский вместе с молодой женой. Принц произнес речь (на встрече стоял вопрос о финансировании берлинской миссионерской организации), в которой подробно остановился на необходимости пробудить христианские чувства трудящихся масс. Бисмарк насторожился. Преемник на трон должен быть выше партии, заявил он Вальдерзе. Это был камешек в огород Вальдерзе, и он понял это. Вальдерзе сделал вид, что согласен с мнением Бисмарка, но с еще большей активностью повел тайную войну против канцлера. В этом раунде по очкам Бисмарк переиграл Вальдерзе, но разница была незначительной.

    В конце года Вальдерзе уже был уверен, что дни ненавистного кронпринца сочтены. Стоит императору уснуть навеки, и, не дожидаясь передачи скипетра принцу Вильгельму, начнется настоящая драка.

    Имея Альбедиля в военном кабинете и фон Шелендорфа в военном министерстве, Вальдерзе был готов к схватке. Против него выступали Бисмарки, отец и сын, кронпринцесса, «армейские либералы» и Каприви, в то время секретарь имперского военно-морского ведомства. До конца года Вальдерзе вступил в серьезное противоречие с Бисмарком. Он по собственной инициативе сообщил в Вену, что Австрии не следует опасаться нападения со стороны России. Бисмарк выразил недовольство, вполне обоснованное, подобным вмешательством Генерального штаба в дипломатические дела.

    Вместо того чтобы удержаться от отражения атаки, Вальдерзе с возросшей энергией принялся развивать собственный политический курс, благодаря которому всегда мог получить определенную поддержку со стороны военной партии в Вене и которая шла вразрез с политикой конкурента. В 1888 году он вновь стал настаивать на необходимости наступления на Восток. Прошли штабные переговоры с представителями Италии и Австрии, и Вальдерзе рассчитывал, что, стоит начаться стрельбе, Румыния тоже окажет ему поддержку.

    Вальдерзе не останавливался ни перед чем. В 1886 году генерал фон Лое написал Вальдерзе, что бисмарковская «политика умиротворения» потерпела неудачу и появились блестящие шансы для ведения «двойной войны». Следует настроить Англию, Турцию и Италию против России и направить британских офицеров в турецкую армию. Правда, британское военное министерство не изъявляло желания принимать участия в этом интереснейшем деле, да и турки не видели в нем никакого смысла.

    Вальдерзе и его друзьям казалось, что все идет как по маслу. Россия, и это действительно так, становилась все более сильной, но Германия фактически завершила перевооружение. С точки зрения Лое, как и Вальдерзе, наступил наилучший момент для начала «двойной войны», и, будь принц Вильгельм тем человеком, которого видел в нем Вальдерзе, война могла бы иметь место. Европу спас от Вальдерзе не гений Бисмарка, а счастливое обстоятельство.

    V

    Старый император умер в марте 1888 года, и его преемник встретил это известие в Сан-Ремо перед лицом собственной смерти. Имей новый император крепкое здоровье, и Вальдерзе пришлось бы уйти в отставку. Но Вальдерзе не задумывался об этом, и конфликт с канцлером вспыхнул с новой силой.

    Конечно, по сравнению с умирающим отцом Вильгельм был полон энергии. Он муштровал стражу на Темплехофер-Фелд и иногда привлекал к этому Вальдерзе. Затем кронпринц и генерал-квартирмейстер верхом во главе войска возвращались в Берлин. Играл оркестр, били барабаны, и толпы народа шумно приветствовали их на улицах. Все было так, словно они уже репетировали победное возвращение с той великой войны, о которой мечтал Вальдерзе.

    Вальдерзе напряженно ждал «своего момента». Бисмарк делал все возможное, чтобы его сын Герберт впоследствии стал канцлером, и Гаммерштейн умолял Вальдерзе спасти империю от династии Бисмарков. На страницах «Kreuzzeitung» майор Шейберт выступал в защиту войны на Востоке. Бисмарк подверг его яростным нападкам. В своем дневнике Вальдерзе с возмущением писал об этих «позорных нападках» и поносил «династию Бисмарков и их мамлюков».

    Мольтке пока еще поддерживал Вальдерзе. Когда Бисмарк поинтересовался, действительно ли Вальдерзе занимает свое место, Мольтке, не задумываясь, дал положительный ответ. Возможно, Мольтке был не способен разглядеть за деятельностью Вальдерзе страсть к интриганству, а может, просто в силу возраста он страшился перемен. Трудно сказать.

    Весной 1888 года в рейхстаге были уверены, что, если на трон взойдет принц Вильгельм, Вальдерзе станет начальником штаба. Даже Бисмарк находился под впечатлением желания Вильгельма развязать войну. Но ни Бисмарк, ни Вальдерзе не представляли, что Вильгельм играл роль, в том числе и Верховного главнокомандующего. Его предшественники участвовали в боях. Они вдыхали пороховой дым, слышали крики раненых и умирающих, грохот канонады. Они занимались настоящим мужским, правда довольно кровавым, делом. Роль, отведенная ему предками, была слишком трудна для человека, испытывавшего врожденное отвращение к кровопролитию, поэтому он восполнял отсутствие необходимых для главнокомандующего качеств шумными речами и бряцанием оружия.

    Согласно дневнику, Вальдерзе находил утешение в мысли, что сумел упрочить свое положение до смерти правителя. Вскоре после смерти несчастного мы находим такую запись в дневнике Вальдерзе: «Немногие смертные так же удачливы, как я. Вероятно, я в зените жизни». Как же он ошибался!

    Подул ветер перемен. Старых генералов отправили в отставку. 10 августа в отставку ушел и Мольтке. Вальдерзе стал начальником Генерального штаба. «Назначение не удивило меня, – пишет Вальдерзе в дневнике. – Я сделал блестящую карьеру, и на меня смотрит весь мир. В этом не только моя заслуга. На то воля Божья… Временами меня посещает мысль, что это не может продолжаться бесконечно и должны наступить перемены».

    Однако перемены коснулись других. Первым делом Вальдерзе нанес предательский удар по собственному окружению. Когда новый император выразил желание поставить во главе военного кабинета генерала фон Ханке, командующего 1-й пехотной бригадой, Вальдерзе, даже не опустившись до каких-либо объяснений, снял с поста старого друга Альбедиля. Аналогичным образом он повел себя в отношении смены военного министра. Выяснилось, что генерал Верди дю Вернуа больше подходит на должность военного министра, чем Шелендорф, и с помощью Вальдерзе Вернуа получил эту должность.

    Многие предлагали объединить Генеральный штаб и военное министерство под началом Вальдерзе. Он отклонил это предложение (тем более что Бисмарк никогда бы не дал своего согласия). Однако в положении Генерального штаба произошли заметные изменения; теперь он не был простым придатком военного министерства. В значительной степени благодаря Вальдерзе.

    VI

    У нового начальника штаба была обширнейшая программа. Он был всецело за проведение реформы в армии, но ратовал не за внутреннюю реорганизацию, а за изменение численности. Его совершенно не интересовали новые достижения в области техники, хотя в армиях других стран уже давно проявляли интерес в этой области. Впрочем, тут не было ничего странного; Вальдерзе был убежденным антимодернистом. Не техника, а храбрость и дисциплина принесли Пруссии победы в войнах. Однако Вальдерзе полностью не отвергал значения физического фактора, считая, что Всевышний на стороне крупных формирований.

    Вместе с военным министром он разработал новые, более жесткие принципы подхода к всеобщей воинской повинности. Каждый военнообязанный должен был пройти трехлетний курс обучения. Резко увеличился численный состав пехоты и артиллерии. Кроме того, Вальдерзе провел реорганизацию Генерального штаба. Все отделы были поделены между тремя обер-квартирмейстерами (Oberquartiermeisters). В ведении первого обер-квартирмейстера находился железнодорожный сектор и 2-й отдел («германский»); он отвечал за вопросы, связанные с организацией, мобилизацией и вооружением. Это был так называемый департамент развертывания. Другой обер-квартирмейстер занимался вопросами обучения, крепостями и картами. Третий обер-квартирмейстер, под началом которого находились бывшие 2-й и 3-й отделы, занимался вопросами, связанными с теми европейскими государствами, которые не входили в ведение «германского отдела». Центральный и военно-исторический отделы, как и топографическая служба, находились в непосредственном ведении начальника штаба.

    Однако в воздухе витал дух коренных изменений. Развитие промышленности поставило на повестку дня вопрос о колониях. Появилось стремление расширить колониальные завоевания в Африке, Азии. Деятельность Гольца в Турции заложила основы восточной политики.

    Генеральный штаб предстал в новом свете. Теперь на него смотрели как на организационно-технический аппарат, с помощью которого Германия будет удерживать положение в постоянно развивающемся мире. Вероятно, не случайно пятьдесят процентов офицеров Генерального штаба были теперь буржуазного происхождения. В Генеральном штабе никогда не чувствовалось сильное влияние пангерманизма, однако его сторонники были именно из буржуазной среды. В Генеральном штабе ими были такие нетитулованные офицеры, как капитан Кейм и майор Либерт, первыми установившие связь с флотской пропагандистской организацией Flottenverein и другими подобными организациями. Старые прусские юнкеры никогда не представляли, какой реальной силой обладает флот. Новый богатый класс коммерсантов настойчиво требовал защиты торговли и заморских владений Германии. Император клятвенно заверил, что однажды у него будет собственный, могущественный флот.

    Флот стал теперь новой путеводной звездой, показателем растущего благополучия Германии. Для простых людей он был камнем преткновения, а для настоящих мечтателей святой целью. В 1889 году в рейхстаге были рассмотрены первые планы относительно морского флота. Командование флота не подчинялось имперскому морскому министерству. Император создал собственный военно-морской кабинет, который вместе с военным кабинетом образовал имперский штаб под началом генерала фон Виттича. В течение какого-то времени шли разговоры о штабе Верховного главнокомандующего, имелось в виду что-то вроде высшего штаба или имперского Генерального штаба, и, хотя эти разговоры ничем не кончились, Вальдерзе понял, что столкнулся с новой проблемой, идущей вразрез с его собственными планами. При всех недостатках Вальдерзе в большинстве случаев трезво оценивал ситуацию. Германия, по сути, была континентальной державой. Перевооружение флота могло отразиться на сухопутной армии, являвшейся традиционным источником прусской мощи.

    В августе 1888 года, как только всерьез встал этот вопрос, между императором и Вальдерзе появились первые признаки расхождения во взглядах. Вальдерзе прекрасно понимал, что империя не может позволить себе роскошь вдобавок к перевооружению сухопутной армии содержать еще и мощный флот. Кроме того, Вальдерзе считал, что флот не сможет иметь решающего значения в войне с Францией или Россией. Вальдерзе впервые понял, что начинает разочаровываться в императоре. Он постепенно приходил к мысли, что если раньше ему казалось, что все ясно, то теперь он столкнулся с проблемами, в которых ничего не понимает.

    VII

    Гаммерштейн укреплял уверенность Вальдерзе, что он станет канцлером, которому отводится лидирующая роль в переводе империи на новую стадию развития (примерно в это время издатель «Kreuzzeitung» получил от Вальдерзе сто тысяч марок), но, когда оппозиционная пресса открыто упомянула о его честолюбивых планах, Вальдерзе превзошел сам себя в изображении праведного негодования. Он задавал себе вопрос, не слишком ли он запутался в собственных происках, сможет ли он уловить психологический момент, чтобы в открытую попытаться прийти к власти. Сомнений добавлял и тот факт, что Бисмарк имел огромное влияние и дома, и за рубежом. Официально Бисмарк и Вальдерзе обменивались взаимными заверениями в том, что они ни в коем случае не являются соперниками, однако Вальдерзе по-прежнему атаковал Бисмарка, правда, делал это чужими руками. Для подобных дел у него были Стокер и Гаммерштейн.

    Все было отнюдь не просто. Новые люди угрожали отнять у него расположение императора. Особенно усердствовал граф Филипп Эленбург, прусский посол в Мюнхене, мягкий, мечтательный человек, игравший на фортепьяно, сочинявший песни и стихи. У Вальдерзе хватило ума искать расположения Эленбурга. Еще один член большого восточнопрусского клана Эленбургов, граф Август Эленбург, был церемониймейстером, а граф Бозо Эленбург, бывший министр внутренних дел Пруссии, играл важную роль в качестве консервативного политика. Эта семья постепенно выдвинулась на передний план. Император стал частым гостем у родственников по боковой линии, с которыми любил поохотиться.

    15 апреля 1889 года Вальдерзе доверяет дневнику следующее соображение: репутацию и мастерство Бисмарка следует использовать до завершения перевооружения Германии. По окончании этого процесса следует развязать войну с Францией и Россией. «До тех пор с канцлером, а когда положение осложнится, без него – или даже против него». Когда Россия обратилась с просьбой одолжить вооружение, Вальдерзе уговорил императора отказать России. Бисмарк вел себя более чем осмотрительно. Через прессу он подверг критике действия Вальдерзе, хотя понятно, что на самом деле объектом атаки был император. Вальдерзе открыто обвинили в желании вести войну ради войны. Он в сердцах отмел все разговоры о «военной партии». Прусская армия, заявил Вальдерзе, не знает никаких партий. Однако это прозвучало неубедительно.

    Вальдерзе стал продумывать, как найти подходы к другим партиям, к «свободным консерваторам» и национал-либеральной партии. Но тут случилось непредвиденное. Стало очевидно, что император избрал примиренческую тактику в отношении социальных проблем, а в таком случае антагонизм между императором и канцлером мог перерасти в открытое противостояние. Вальдерзе сам был разочарован позицией императора. Борьба с рабочим классом была именно тем, чего он всегда хотел. Он хотел этого и теперь. К концу 1889 года появилась причина поверить, что Бисмарк подумывал о государственном перевороте. Рейхстаг был его детищем, но дети зачастую разочаровывают своих родителей. Суть государственного переворота заключалась в следующем. Всеобщее избирательное право заменить реакционной выборной системой. Трудно поверить, что социалисты согласятся с подобной заменой, и, следовательно, у армии появится возможность решить проблему с помощью силы. По мнению Бисмарка, такая политика силового принуждения принесет дивиденды не только дома, но и за границей. Бисмарк чувствовал, что русский царь, которого нигилисты со своими бомбами привели в состояние хронического ужаса, будет очень доволен таким поворотом событий.

    Вальдерзе мог только предполагать, что творится в голове Бисмарка, но он одобрительно относился к мысли о государственном перевороте и целиком поддерживал диагноз Бисмарка относительно всеобщего избирательного права. Конечно же это была злокачественная опухоль. Но как бы то ни было, а государственный переворот должен был стать делом его рук, а никак не Бисмарка.

    Но ни один из этих планов не воплотился в жизнь. В марте 1890 года произошел кризис, который привел к падению Бисмарка. «Произошел жуткий скандал», – поведал Вальдерзе 15 марта дневнику. В присутствии императора Вальдерзе яростно атаковал канцлера, обвинив его в полном провале внешней политики. Интриган, по всей видимости, решил, что наступил час его триумфа. Увы, триумф не состоялся. Отставка канцлера, по всей видимости, подействовала на Вальдерзе сильнее, чем он мог предположить. «Я действительно не жажду удовлетворить тщеславие с помощью звания канцлера», – пишет он в дневнике и добавляет, что если император прикажет ему, то, как солдат, он будет обязан подчиниться. Когда Вальдерзе, льстивый придворный, каким он оставался до конца, сказал императору, что молился, чтобы Господь позволил ему выбрать нужного преемника, император ответил: «О, я полагаю, мы справимся. Удачных поисков!»

    VIII

    Вальдерзе и Эленбург вбивали императору в голову мысль, что в данный момент самым подходящим преемником Бисмарка может быть только генерал. Говорили они одно, но цели у них были разные. В результате преемником Бисмарка стал Каприви, пехотный генерал, служивший в 60-х годах под началом Мольтке в Генеральном штабе. Он был действительно хорошим офицером, и Бисмарк сожалел, что такой хороший офицер должен идти в политику. Каприви отказался от политики, проводимой Бисмарком, заявив, что не владеет подобным искусством жонглирования. Какая ерунда! Он просто ничего не понимал в дипломатии.

    Последствия допущенной ошибки не замедлили сказаться. В 1890 году заместитель начальника французского Генерального штаба генерал Буадефре присутствовал на маневрах русских. В 1891 году на свет появилось франко-русское соглашение. Частично оно было направлено против Англии, чьи колониальные захваты в Африке и на Ближнем Востоке вызывали определенное беспокойство, но в основном против Германии. Какое-то время Вальдерзе одобрял мобилизацию Англии против России, но теперь Голыитейн направлял политику министерства иностранных дел и не хотел поддерживать крепкие отношения с этой страной. Навязчивая идея, что Англия может использовать Германию в качестве континентального меча против России, преследовала его до конца жизни. В результате Россия стала союзником Англии, тем самым признав явную несостоятельность тезиса Голыитейна: лев и медведь непримиримые враги и всегда будут находиться в оппозиции друг к другу. Таким образом, не возникло англо-германского понимания, хотя это было бы очевидным ответом на франко-русское соглашение.

    Однако Вальдерзе мучили другие проблемы. Сначала он приветствовал назначение Каприви. Но скоро со всей очевидностью понял, что «Der Biedermann» (серьезный гражданин, как он назвал его в своем дневнике) следует собственной политике. Вальдерзе никак не ожидал, что новая политика серьезным образом отразится в первую очередь на нем. Каприви сделал все для того, чтобы военные атташе подчинялись гражданским дипломатическим лицам, и тем самым фактически уничтожил созданную Вальдерзе личную разведывательную службу. Что касается реформирования армии, то планы Вальдерзе так и не были реализованы. Каприви решил сократить срок службы в армии.

    Осенью Верди дю Вернуа сложил с себя полномочия, и место военного министра занял генерал фон Кальтенборн. Вальдерзе стало не по себе. Флотские проблемы целиком захватили императора, и в довершение всего, во время разбора маневров Вальдерзе высказал мнение, идущее вразрез с мнением императора. Замечание Вальдерзе случайно оказалось справедливым, но ведь его высочество никогда не ошибался. Не правда ли, довольно странная ошибка для такого угодливого придворного, каким был Вальдерзе, если не сказать катастрофическая?

    Вальдерзе задавался вопросом, не ошибся ли он в отношении императора. Тщеславный и лихорадочно ищущий популярности Вальдерзе не переносил этих качеств в других. Осенью 1890 года император под нажимом Каприви предпринял попытку избавиться от своего упрямого, ставшего неудобным начальника штаба. Вальдерзе было предложено место командира 13-го армейского корпуса в Штутгарте. Вальдерзе отказался. Старый Мольтке, который относился к Вальдерзе с прежней пылкостью, попытался предостеречь императора, открыто заявив, что нельзя всякий раз, когда заблагорассудится, менять начальника штаба. Но кто теперь прислушивался к мнению старого Мольтке?

    Наконец-то Вальдерзе понял, что император слишком рано сел на трон. Его дни, заполненные поездками, парадами, маневрами, инспектированием и охотой, прерывались бравурными звуками произносимых им речей. Он был опьянен своей ролью и уже говорил: «Я поведу вас навстречу великолепным временам». Больше всего Вальдерзе покоробила речь императора, произнесенная во время приведения рекрутов к присяге. Император, временно помешавшийся на революции, заявил, что если он прикажет, то они должны будут стрелять в своих отцов и братьев. Как ни прискорбно, но ничего не поделаешь. Вальдерзе считал, что и речи не должно идти о неповиновении. Выступление императора задело его за живое. Он с каким-то жалким упорством продолжал преследовать идею о государственном перевороте, которую лелеял, как последнее средство в решении социальных вопросов, и успех планируемого им государственного переворота зависел от неукоснительного повиновения. Неудивительно, что речь Вильгельма произвела на Вальдерзе тягостное впечатление.

    IX

    К концу 1890 года император разработал план укрепления порта Мамель, чтобы использовать его в качестве морской базы. Вальдерзе был в принципе против фортификационных сооружений. Война, которую он планировал, была войной молниеносных атак. Наступательный бой был основным достоинством прусской пехоты. Примерно в это же время Вальдерзе вновь представил на обсуждение план нападения на Россию под тем предлогом, что она стремится к разделу Турции. Но Вильгельм не хотел войны. Он питал интерес к военным играм и маневрам, с кирасирами в белых мундирах и сверкающих нагрудниках.

    15 января 1891 года Вальдерзе, полный мрачных предчувствий, записал в дневнике, что его больше не приглашают на обеды к императору. На своем дне рождения император, улучив удобный момент, сообщил Вальдерзе, что хочет поручить ему командование армейским корпусом.

    Это был смертный приговор. После дня рождения императора на обеде с членами большого Генерального штаба у Вальдерзе состоялся разговор с генералами Шлифеном и Оберхоффером. Затем он подошел к императору и попросил разрешения выйти в отставку. Император был в превосходном настроении. «Я всего лишь хочу, чтобы мой начальник штаба был своего рода секретарем, – сказал он, – поэтому мне нужен более молодой человек». Он предложил Вальдерзе 9-й армейский корпус в Альтоне. Это прекрасное место; оттуда он сможет следить за Бисмарком, который после отставки жил во Фридрихсру. Кроме того, недалеко был Гамбург с десятками тысяч пролетариев. Вальдерзе был жутко потрясен и продолжал настаивать на просьбе об отставке. «Он сам хочет быть начальником штаба. Господи, помоги нашей стране». Настоящий cris de coeur[13], один из немногих в дневнике Вальдерзе.

    Однако император и письменно и устно продолжал отклонять просьбу об отставке. 31 января он принял Вальдерзе, и тот, воспользовавшись случаем, объяснил императору, что армия приходит в упадок. «Впервые слышу об этом!» – воскликнул пораженный император. На этот раз Вальдерзе подчинился и принял командование армейским корпусом. Шлифен сменил его на посту начальника Генерального штаба.

    С уходом Вальдерзе резко улучшилась атмосфера и в самом Генеральном штабе, и в армии. Политические интриги были чужды обычному офицеру. Солдаты выполняли свой долг и повиновались приказам. Армия не простила Вальдерзе излишних политических амбиций, впоследствии по той же причине пострадал Шлейхер. Только крайние консерваторы и милитаристы, как среди военных, так и среди политиков, видели в Вальдерзе великого человека.

    Он не был счастлив в Альтоне. Ходили слухи о скандалах, связанных с его именем. На офицеров Генерального штаба, майоров Заха и Либерта, бывших «газетных гусаров», было наложено дисциплинарное взыскание, а неподобающее с точки зрения офицера Генерального штаба сотрудничество с журналистами и парламентариями послужило причиной для снятия их с занимаемых должностей. Годом раньше расположения монарха лишился Стокер.

    X

    Стареющий Вальдерзе по-прежнему испытывал ностальгию по власти, но не впадал в отчаяние. Он все еще ждал знака, и время от времени казалось, люди манят его к себе. В период с 1892-го по 1894 год во Франции, Испании и Италии анархисты совершили ряд противоправных действий, завершившихся убийством президента Франции Карно. В ответ на эти события немецкий угольный магнат Фрейхер фон Штум начал кампанию по принятию энергичных контрмер. И вновь Вальдерзе решил, что пробил его час. Опять реакционеры бросали взгляды в сторону «сильного человека», находившегося в изгнании в Альтоне. Мудрый изгнанник из своего убежища Фридрихсру предостерегал соотечественников от бессмысленной политической эскапады. Но политики оставались вечными мальчиками, рассерженными романтиками, крестоносцами и прочими неисправимыми людьми.

    Каприви вел ожесточенную борьбу за увеличение ассигнований на армию. В конце концов император был вынужден заявить, что, если этот «полусумасшедший рейхстаг» будет и впредь тормозить решение вопроса, он пошлет его к черту. Обстановка нагнеталась. Молодой Мольтке посоветовал Вальдерзе оставаться в тени, поскольку его величество пошлет за ним. Гаммерштейн упорно настаивал, что существует единственно возможный путь – спровоцировать рабочих и открыть стрельбу.

    Вновь встал вопрос о военной диктатуре. Вальдерзе, похоже, воспринял эту ерунду достаточно серьезно. Гольштейн разволновался, забеспокоились и Эленбурги. Судя по всему, Филипп Эленбург боялся, что Франция и Россия могут воспользоваться внутренними разногласиями и задуматься относительно превентивной войны. Все действительно зашло довольно далеко. Французская пресса начала строить предположения относительно возможного распада империи, и некий капитан Молард из французского Генерального штаба издал книгу, в которой заявил о притязаниях Франции на левый берег Рейна.

    26 октября 1894 года император, под давлением землевладельцев Восточной Пруссии, уволил Каприви. По мнению Стокера, наступил момент для «активных действий». Вальдерзе должен стать канцлером. Следует покончить с рейхстагом и подрывными элементами; заменить всеобщее избирательное право системой выборов с участием профессиональных и классовых представителей. Однако император не нуждался в Вальдерзе. Приход Вальдерзе означал борьбу, а император никогда не стремился к борьбе. Он хотел быть со всеми в дружеских отношениях.

    Политика Каприви спровоцировала кризис у землевладельцев Восточной Эльбы, что, в свою очередь, привело к ввозу дешевого русского зерна. Ряд малопродуктивных фермерских хозяйств пошли с молотка. Появились очевидные признаки распада класса, который некогда снабжал германский народ лидерами. Придворный титулованный церемониймейстер по ложному анонимному заявлению был заключен в тюрьму; настоящий преступник, другой церемониймейстер, тоже был титулованной особой. Два берлинских журналиста и чиновник из политической полиции были привлечены к суду за распространение ложной информации. Вальдерзе не остался в стороне. Шуман, которого Вальдерзе использовал в качестве источника информации, был замешан в этом деле, и Вальдерзе помог ему тайно бежать в Италию. В этой атмосфере невольно рождались мысли о диктатуре, и многим казалось, что в этом единственное спасение. Вальдерзе пребывал в полной боевой готовности. Теперь можно и пострелять. Армия будет подчиняться офицерам и пойдет против социал-демократов. Но никто не испытывал особого стремления к братоубийственной войне, и не было никакой стрельбы.

    XI

    Над Вальдерзе нависли тучи. В 1895 году любовница Гаммерштейна, актриса, проговорилась, что издатель «Kreuzzeitung», чей лозунгом был «С Богом за короля и страну», получил взятку в размере двухсот тысяч марок и пустил их на собственные нужды. Гаммерштейн был политическим наставником Вальдерзе и его самым горячим поклонником. Он сбежал в Тироль, оттуда в Грецию, где был арестован. Его вернули домой и приговорили к трем годам тюремного заключения.

    Как это ни странно, но Вальдерзе все еще считался потенциальным военным лидером. Он мог оправдать себя, поскольку, если бы началась война, он командовал бы восточной армией. Вальдерзе отвергал новую теорию Шлифена, будто бы первый удар следует нанести по Франции. В 1897 году он вновь предлагает императору решить социальные вопросы с помощью силы, поскольку рассчитывать можно только на армию. Император с улыбкой отвечает Вальдерзе, что если дело дойдет до стрельбы, то он уверен, что Вальдерзе хорошо выполнит эту работу. В ответ Вальдерзе выражает надежду, что его величество не будет ждать, пока он слишком состарится. «Мы подумаем над этим», – по-прежнему улыбаясь, отвечает император. Вот так-то!

    Вальдерзе постепенно терял надежду. Приняв участие в новогодней праздничной церемонии в берлинском дворце в 1900 году, Вальдерзе задавался вопросом в своем невероятном, неповторимом, бесконечном дневнике, состоится ли подобный прием спустя сто лет. Его ответ был отрицательным. В 1900 году вспыхнуло боксерское восстание. В Пекине был убит немецкий посол. Вальдерзе был назначен командующим германской экспедиционной армией. Император заключил соглашение с другими державами, чьи армии поступили под начало Вальдерзе. Это послужило поводом присвоить Вальдерзе чин фельдмаршала. Правда, когда он появился в Пекине, город был уже оккупирован объединенными силами европейских государств. Либералы не упустили возможности посмеяться над новоявленным фельдмаршалом.

    До самой смерти, наступившей в 1904 году, он занимал должность инспектора 3-й армейской инспекционной зоны в Ганновере, должность, предполагавшую в случае войны командование одним из фронтов. «Я молю Бога, чтобы не стать свидетелем наступающих перемен», – произнес Вальдерзе незадолго до кончины.

    Эти слова, сказанные перед лицом смерти, могут означать, что Вальдерзе осознал неправильность выбранного пути, а может, он умер с убеждением, что близок конец страны, которая пренебрегла его советами.

    Вальдерзе умер. Этот несомненно способный человек, фактически, бессмысленно растратил свою жизнь. Из всех знаменитых личностей, имевших отношение к большому Генеральному штабу, он единственный, хотя и весьма приблизительно, подходил к известному стереотипу. Он испытывал просто болезненную склонность к борьбе по случаю и без случая; ведь далеко не во всех случаях действует принцип – не откладывай на завтра то, что можешь сделать сегодня. Именно это соображение, похоже, лежало в основе его теории превентивной войны. Вальдерзе не относился к типу грубых, придерживающихся репрессивных мер антидемократов, которые присутствовали в кошмарных видениях Вильсона, хотя некоторые из его высказываний заставляют предположить, что он находил удовольствие в грубости и жестокости.

    Если бы Вальдерзе удалось удовлетворить свои амбиции, для Германии это могло обернуться катастрофой. Но существовала ли реальная опасность? Вальдерзе никогда не ладил с современниками. Он был слишком наивен, чтобы его можно было принимать всерьез как государственного деятеля, и слишком прямолинеен, чтобы быть приспособленцем. В результате он оказался между двумя стульями. Он не понимал, что история двигалась не в том направлении, которое выбрал он. Вальдерзе проиграл.

    Глава 6 ВЫДАЮЩИЙСЯ ПЛАН Шлифен

    I

    Создатель рейхсвера генерал Сект часто отмечал, что задача Генерального штаба заключается не в том, чтобы поставлять гениев, а в том, чтобы сосредоточиться на обучении обычных людей, которые смогут проявить работоспособность и практический ум. По его мнению, идеальным было бы такое положение дел, когда один офицер Генерального штаба мог в любой момент принять на себя ведение дел другого офицера и оба они мыслили бы одними категориями. Он надеялся, что в результате обучения появится некий однотипный образ. Стремление воспитать своего рода ограниченных людей приобрело особый смысл с назначением на должность начальника Генерального штаба графа фон Шлифена.

    Шлифен сильно отличался от своих блестящих предшественников. Его семья не могла похвастаться высоким происхождением. Их предками были жители Кольберга, мэры и члены совета района. Знаменитый потомок имел привычку объяснять собственное трудолюбие традициями этого простого, исполненного сознанием долга рода. Семья приобрела землю и титул только при прусских королях.

    Граф Альфред фон Шлифен родился в 1833 году. Его отец в чине майора служил в гвардейской пехоте. Шлифен был высокообразованным, но до некоторой степени изнеженным аристократом. Надменно-отстраненное выражение его лица можно, вероятно, отнести за счет близорукости. Кстати, близорукость могла стать препятствием на пути к военной службе. После школы и берлинской гимназии он недолго изучал право. По всей видимости, школа оказала на него серьезное влияние, поскольку благочестие осталось с ним на всю жизнь. Шлифен был глубоко религиозен; к тому же он был скрытным человеком и не испытывал особого вкуса к жизни, поэтому крайне нуждался в утешении и поддержке.

    В 1854 году в чине лейтенанта он поступил на службу во 2-й уланский полк. На несколько лет Шлифен погрузился в полную развлечений жизнь молодых офицеров и заслужил прозвище «сумасшедший Шлифен». Невероятное сочетание: серьезный характер и более чем странное прозвище! Вероятно, эту безумную, можно сказать, безрассудную погоню за удовольствиями меньше всего следует относить за счет его личных качеств, скорее, это была дань времени. В 1865 году он получил назначение в Генеральный штаб. Женился на кузине, графине Анне Шлифен (она умерла спустя четыре года после свадьбы). Это были счастливейшие годы его жизни. Анна Шлифен была, по всей видимости, доброй и сердечной женщиной, поэтому после ее смерти муж не стремился возместить утрату.

    Первый военный опыт Шлифен получил в Кенигграце. Он находился там на положении штабного офицера при кавалерийском корпусе принца Альбрехта Прусского, и у него остались на всю жизнь неизгладимые впечатления. Заметим, что битва при Кенигграце велась путем окружения. Во время франко-германской войны Шлифен был штабным офицером при корпусе эрцгерцога Мекленбургского, который сражался с рекрутами Гамбетты на Луаре. В 1884 году Шлифен возглавил военно-исторический сектор Генерального штаба (в то время Гинденбург в чине капитана также служил в Генеральном штабе). В 1889 году Шлифен стал генералом, первым обер-квартирмейстером и заместителем Вальдерзе.

    Первый обер-квартирмейстер, поглощенный исключительно своими непосредственными обязанностями, являл полную противоположность начальнику штаба с его разнообразными интересами. Кроме того, если Вальдерзе стремился к войне, то Шлифен рассматривал войну как неотвратимое веление судьбы. Человек мог проявить свою волю только в борьбе малочисленной армии с превосходящими силами противника. А вот за кем останется победа, был вопрос. Этот вопрос рассматривал на страницах своих произведений один из офицеров Генерального штаба, который был к тому же довольно известным историко-политическим обозревателем, граф Йорк фон Вартенбург. Шлифен ясно видел слабость и несостоятельность германской политики.

    Шлифена абсолютно не интересовало все то, что лежало вне сферы его профессиональной деятельности. Как-то во время одной из штабных поездок, проведя утомительную ночь в пути между Кенигсбергом и Инстербургом, сопровождавший Шлифена адъютант обратил его внимание на живописную долину, лежащую в лучах утреннего солнца. «Ерундовое препятствие», – бросив мимолетный взгляд, заметил Шлифен и снова замолчал. Такое же равнодушие он проявлял и в отношениях с людьми. Один из ближайших сослуживцев Шлифена, генерал фон Куль, рассказывал, как в канун Рождества получил от Шлифена задание, которое должно было быть выполнено в первый день Рождества.

    Сердечный и доброжелательный Мольтке с уважением относился к своим сотрудникам. При нем штаб был, по сути, одной большой семьей. Шлифен был высокомерным, с подчиненными держался сухо, и люди часто страдали от его сарказма. Во время военных учений он старался запутать подчиненных, и, похоже, ему доставляло удовольствие видеть их замешательство при решении особенно трудных задач. Генерал фон Шлихтинг писал, что Шлифен обладал талантом стратега, но имел отвратительный характер. Самый существенный его недостаток заключался в том, что он не выносил соперников, никого, кто бы обладал оригинальным умом, самобытностью. Таких офицеров либо снимали с занимаемых должностей, либо обрекали на бездействие.

    Даже будучи полностью уверен в собственной правоте, Шлифен никогда не отстаивал свое мнение, даже в вопросах, касающихся проведения реформы в армии и планирования осенних маневров. Что касается последнего, то он предоставлял полную свободу действий императору, который с удовольствием брал инициативу в свои руки. Шлифен благодушно наблюдал за действиями Вильгельма. Это как-то не согласовывалось с холодностью и сдержанностью Шлифена. Те, кто знали его достаточно близко, вроде капитана Маккензи, который был его адъютантом в 90-х годах, в своих воспоминаниях пытались объяснить особое обаяние, исходившее от этого человека. Наши оценки обусловлены временем, в котором нам посчастливилось жить, а идеалом того времени был лишенный человеческих чувств специалист, поглощенный работой и не видящий ничего вокруг. Как мы видим, Шлифен идеально подходил для этой роли. Люди, стремясь понять крайнюю ограниченность Шлифена, тем не менее, восхищались ясностью его мысли.

    II

    Теперь Генеральному штабу стало абсолютно ясно, что Германии придется вести войну на два фронта. Находясь в безвыходном положении, военные разработчики должны были найти какой-нибудь обнадеживающий прецедент, и они, естественно, вновь обратили пристальный взгляд на Фридриха Великого.

    Действуя на внутренних линиях, Фридрих Великий успешно вел войну на нескольких фронтах. В ноябре 1757 года он разгромил французские и имперские армии, а затем во главе тридцатидвухтысячного войска спешным порядком отправился в Силезию и, благодаря блестяще проведенной операции, обошел противника с фланга, победив восьмидесятидвухтысячную австрийскую армию в Лейтене. Эти победы не явились причиной для окончания войны. Только спустя шесть лет в результате изменений в составе вражеской коалиции войне был положен конец. Шлифену не давала покоя одна мысль. Сравнивать две великие державы, Францию и Россию, своих вероятных противников, с ними же в ситуации, в которой находился Фридрих, было, с одной стороны, соблазнительно, а с другой – бесперспективно.

    Основная проблема заключалась в следующем. Требовалось сконцентрировать по возможности максимальные силы для нанесения удара по одному из противников, а затем молниеносно переключиться на другого. Мольтке гарантировал нанесение молниеносного удара, поскольку превратил железнодорожный транспорт в нечто вроде основного орудия. Это было на руку Шлифену, и он продолжал настаивать на дальнейшем укреплении армии. Он придерживался мнения, что должен давать советы и рекомендации, но не более того.

    Между тем в период с 1893-го по 1905 год было сформировано три новых армейских корпуса и проведено усиление армии за счет технического усовершенствования оружия. Несмотря на это, сотни тысяч военнообязанных не смогли пройти военную подготовку; рейхстаг был враждебно настроен к вопросу об увеличении военных ассигнований. Шлифен с интересом следил за развитием средств связи с помощью телеграфа, телефона и гелиографа. Он оценил потенциальные возможности двигателя внутреннего сгорания и, что самое важное, оснастил полевую армию мобильной тяжелой артиллерией калибра 150 и 210 мм.

    В 1896 году в Генеральном штабе были проведены структурные изменения. Теперь руководство Генерального штаба состояло из начальника, его заместителя, генерал-квартирмейстера, и четырех обер-квартирмейстеров. Однако, изо всех сил стараясь усовершенствовать административный аппарат, Шлифен допустил серьезную ошибку. Он считал, что увеличение численности армии потребует больших затрат, и никакая держава не сможет профинансировать затяжную войну. Он не осознавал, что многочисленная армия повлечет за собой мобилизацию промышленности и освободит скрытые до этого времени ресурсы.

    Главный вопрос заключался в том, чтобы определить, какой фронт, с большей вероятностью на успех, сможет нанести первый сокрушительный удар. Поначалу Шлифен придерживался планов Мольтке и Вальдерзе, которые предусматривали главное развертывание на востоке. Но мало-помалу он сменил приоритеты. Франция закончила строительство фортификационных сооружений на восточной границе. Россия сосредоточила многочисленные войска в Польше и взялась за строительство крепостей в Ивангороде, Брест-Литовске, Ковно и Варшаве. Район реки Нарев, где по замыслу Мольтке следовало нанести главный удар, оказался закрыт.

    В конечном итоге именно запад стал объектом пристального внимания Шлифена; Мольтке и Вальдерзе должны были ждать наступления французов в Лотарингии. Шлифену пришла идея обойти неприятеля с фланга, выйти в тыл французской фортификационной системы и заставить врага изменить направление наступления.

    Фортификационная система французов была устроена так, что одним концом доходила до границы со Швейцарией, а другим – до границы с Бельгией. Слабо укрепленная Швейцария не представляла никакой трудности для прохождения войск. Иначе обстояло с Бельгией. Здесь Шлифену следовало принимать во внимание, что французская армия может пройти через Бельгию, обойти с фланга развернутые вдоль Рейна войска и угрожать Руру.

    Примерно в 1892 году у Шлифена зародилась идея послать мощную армию через Люксембург, оставаясь в обороне в Лотарингии. Однако планируемая территория была слишком мала для развертывания армии и не имела достаточного количества дорог. Правда, Арденны были наиболее слабым местом французской оборонительной системы. «Люксембургскую брешь» прикрывали только две устаревшие крепости; сложный рельеф местности не позволил французам укрепить это «слабое звено».

    Когда Бельгия добилась независимости, Пруссия, подобно всем ведущим европейским державам, гарантировала ее нейтралитет. Четкое политическое руководство, каким оно было при Бисмарке, вероятно, отказалось бы нарушить обещание, но отношения Шлифена с канцлером Гогенлоэ и его преемником Бюловом были чисто поверхностными. По мнению Генерального штаба, ни Гогенлоэ, ни Бюлов не имели авторитета, сравнимого с авторитетом Бисмарка. Голыитейн (он информировал Шлифена о международных делах), узнав о планах нарушения нейтралитета Бельгии, предпочел не касаться неприятного вопроса, уповая на то, что не представится случая осуществить его на деле.

    Шлифен довольно хорошо знал историю, чтобы понимать, что нарушение обязательств по отношению к Бельгии может повлечь за собой интервенцию со стороны Британии. Он не придавал большого значения возможной высадке англичан в Дании или нападению на Кильский канал, будучи уверен, что здесь можно будет обойтись ничтожными силами.

    III

    Планы ежегодно подвергались переработке, но постепенно, под влиянием происходящих событий, идея начала приобретать конкретные очертания. В 1898, 1899 и 1901 годах Англия запускала пробные шары, чтобы понять, нельзя ли достигнуть соглашения между великой морской державой и великой сухопутной державой. Ни Бюлов, ни Голыитейн не одобряли жестких мер по отношению к Германии, которая в этом случае лишилась бы козырей и потеряла бы опору. В конечном счете Англия отказалась от поисков путей сближения с Германией. В 1904 году она уладила с Францией спорные вопросы и выстроила политику в соответствии с политикой своей соседки. Тем временем Бельгия, встревоженная упорно ходившими слухами о намерении Германии пройти через ее территорию, начала укреплять Льеж и Намюр.

    В начале века план Шлифена на западе предусматривал сосредоточение шести армий на линии Сен-Вит – Страсбург и фланговую армию, двигающуюся эшелонами из области Экс-ля-Шапель – Дюрен. В 1902 году штаб по-прежнему считал, что Германия не должна нарушать нейтралитет Бельгии и Люксембурга, если только этого не сделает Франция. Но даже в том случае, если французская армия будет наступать из Вогез, можно будет нанести фронтальное поражение, но вряд ли французы будут полностью уничтожены.

    Положение осложнялось следующим. Первый удар следовало нанести по Франции, пройдя через территорию нейтральной Бельгии. До полного уничтожения французов необходимо было ухитриться удерживать русские войска восточнее Вислы. Не факт, что Шлифен с легким сердцем принял решение нарушить нейтралитет Бельгии. Он мучительно обдумывал возникшую проблему, и чем больше размышлял, тем яснее становилось, что задача имеет одно-единственное решение.

    Наконец в 1905 году появился вошедший в историю план Шлифена. Основная часть западной армии (теоретически такая армия обычно состоит из девяти армейских корпусов, пяти кавалерийских дивизий и семи резервных корпусов) должна была собраться в районе Кельн – Дюссельдорф – Экс-ля-Шапель для наступления в направлении Бельгии. Семь армий, оставшихся в эшелоне, должны были двигаться в южном направлении к Саарбургу. Короче говоря, огромная армия должна была совершить колоссальный марш-бросок через Бельгию в направлении Меца, заставить противника сражаться в бассейне Сены и теснить до тех пор, пока французы не окажутся у своих приграничных крепостей или будут вынуждены отступить в Швейцарию. Верхний Рейн должна была удерживать итальянская армия из десяти пехотных и двух кавалерийских дивизий, хотя Шлифен вовсе не был против вражеского наступления через Верхний Рейн в Баден. В этом случае Франции пришлось бы оттянуть часть оборонительной армии.

    На востоке оставался слабый заслон из трех армейских корпусов, четырех резервных дивизий, четырех кавалерийских дивизий и нескольких подразделений ландвера. Австрийская армия в Галиции должна была заниматься диверсионной деятельностью. С австрийским Генеральным штабом никогда не проводилось детального обсуждения всего плана. Даже командование германского военно-морского флота не было проинформировано о плане Генерального штаба.

    План Шлифена (он настаивал, что каждый командир должен это понимать) требовал деперсонализации командиров. Только Фогель фон Фалькенштейн мог в определенных случаях проявлять собственную инициативу. Офицерам ничего не оставалось, как неукоснительно следовать этому условию. Когда один из молодых генштабистов решил высказать собственное предложение, касающееся стратегии, командующий корпусом тут же охладил его пыл. «Его величество признает только одного стратега, но это не вы и не я». Шлифен рассчитывал, что армии будут двигаться с точностью батальона на построение. План, казалось, исключал возможность появления такого понятия, как «помеха», то есть неожиданных побочных обстоятельств и непредвиденных ситуаций, которые, по мнению Клаузевица, характеризовали любую войну.

    Когда-то Грольман предостерегал против «большого плана», разработанного на несколько лет вперед. Теперь «план» был абсолютным выражением военного опыта. Главнокомандующий должен был обладать железными нервами и волей. Он не имел права терять голову даже в том случае, если британские войска проведут успешную операцию в Дании или русские перейдут в наступление на Висле.

    IV

    Шлифену было не дано увидеть воплощение своего плана в жизнь. Не может быть никаких сомнений, что, если бы первоначальный план был претворен в жизнь человеком, обладавшим такой неукротимой энергией, как, скажем, Людендорф, да еще с учетом превосходной имперской армии и высокого профессионализма Генерального штаба, в 1914 году можно было бы добиться огромного успеха. Франция была бы стерта в порошок. Но тогда встает вопрос: отказались бы Англия или Россия от борьбы? Теперь мы можем почти с уверенностью сказать, что они бы не отказались.

    К сожалению, этот факт не был в достаточной степени оценен. Самое опасное заблуждение того времени заключалось в уверенности, что победа в войне может быть достигнута с помощью политического урегулирования. Еще не пришло осознание, что современная война высвобождает все людские силы и, благодаря техническому и экономическому развитию и приросту населения, эти силы столь огромны, что придают даже народам, испытавшим серьезные неудачи, почти неограниченную способность к быстрому восстановлению. Правда, уже появлялись те, кто начинал осознавать существующую реальность. Кольмар фон дер Гольц, военный писатель, еще в 1877 году книгой «Леон Гамбетта и его армия» заложил основы своей будущей популярности. Позже он зачастую демонстрировал удивительную проницательность. Фон дер Гольц ясно видел, что будущая война, война Людендорфа, будет делом не просто армий, а целых народов, посвятивших себя задаче выжить. Решающее значение будут иметь не молниеносные победы в сражениях, а упадок физического и нравственного состояния одной из воюющих сторон. Гольц предвидел, что война массовых армий, все в большей степени использующих достижения науки и техники, неизбежно приведет к потере мобильности, а решающую роль в будущем сыграют мощные фортификационные сооружения. Вскоре пророчество сбылось.

    V

    С течением времени похвалы, расточаемые в адрес плана Шлифена, звучали все громче, и люди стали забывать, какой резкой критике подвергался создатель плана. Публикация военных исследований Шлифена придала новый блеск его имени. Для него не было секретом, что ни Генеральный штаб, ни большинство коллег-генералов не признают его фундаментальные идеи. Генерал фон Бюлов (в 1902–1903 годах он был генерал-квартирмейстером Генерального штаба) одобрял фронтальный прорыв. Такого же мнения придерживался генерал фон Бернарди, руководитель военно-исторической секции и один из ведущих военных писателей своего времени. Фон дер Гольц, который спустя какое-то время стал командующим в Восточной Пруссии, что вполне естественно, принимал в штыки концепцию «любой ценой». Он был сторонником строительства огромной системы пограничных защитных сооружений. Да это и понятно. Приближающаяся война не казалась ему исключительно сухопутной войной. Он видел в Англии основного противника растущему влиянию Германии в мире и хотел активизировать Турцию в противостоянии против Индии и Египта. Он был сторонником оккупации Голландии, которую можно было использовать как проход для внезапного наступления на Англию, и считал необходимым установление тесного взаимодействия с военно-морскими силами. По мнению Шлифена, это были самые что ни на есть безумные идеи.

    Но на самом деле главным противником Шлифена был не Гольц, а генерал Сигизмунд фон Шлихтинг, одно время занимавший должность начальника штаба гвардейского корпуса, а в 80-х годах завоевавший авторитет в качестве военного писателя. В 1896 году по непонятным причинам Шлихтинг удалился в отставку. Спустя пять лет вышла его удивительно откровенная книга «Наследие Мольтке». Шлихтинг, яростный противник слепой подчиненности, не только противостоял идеям Шлифена, но на дух не переносил этого человека. Как генерал фон Бернарди предостерегал от убеждения, что победа в войне зависит от определенного набора рецептов, так и Шлихтинг боролся за более гибкие армейские принципы и, прежде всего, за права подчиненных брать на себя ответственность и принимать решения. Шлихтинг был противником массовых армий. Помимо этого он считал, что армии необходимы не только первоклассные штабные офицеры, прошедшие обучение в Генеральном штабе, но и полевые командиры, способные решать проблемы и принимать решения. К сожалению, в эпоху Вильгельма II не было таких командиров, а Шлифен не сделал ничего, чтобы устранить этот недостаток.

    VI

    Сам Шлифен, надо отдать ему справедливость, заявлял, что его план не является безошибочным рецептом победы более слабой армии над численно превосходящим противником. Просто вера в планирование была вполне в духе времени, и сторонники Шлифена возвели «великий план» в догму. Шлифен трезво оценивал свое детище. Уже в 1905 году при обсуждении военной обстановки он предполагал, что Франция и Россия будут не единственными врагами Германии, что они объединятся с Англией, Бельгией, Италией, Сербией и Румынией. Когда Россия потерпела поражение в японской войне и вспыхнула первая русская революция, Шлифен, по крайней мере, в тот момент, задумался о превентивной войне против Франции. Императора и Бюлова не прельщала эта идея, хотя ряд генералов, включая Гинденбурга, впоследствии командующего 4-м армейским корпусом, поддерживали Шлифена.

    Можно с легкостью преувеличивать уверенность Шлифена в собственном детище или излишне упрощенно понимать его отношение к прошлому, но, по сути, его план не был основан на историческом прецеденте. Предпочтительнее исходить из того, что современные средства связи и транспортные средства могли сыграть важную роль в отношении фактора пространства, в том смысле, что дали ему возможность производить развертывание на огромных площадях, атакуя врага с фланга и с тыла. Он понимал, что в эпоху массовых войн фронтальное наступление становится невозможным.

    При всем том Шлифен считал необходимым изучать опыт прошлых сражений. Он не разделял мнения Шлихтинга, что современные армии стали слишком большими, чтобы подчиняться воле одного человека. Кроме того, Шлифен слишком глубоко проникся традициями прусского офицерского корпуса в отношении повиновения. Однако его не оставляли мучительные сомнения в совершенстве своего плана. Он перерыл всю военную историю в поисках обнадеживающих примеров, не находя ничего, что бы смогло успокоить его мятущуюся душу.

    Как он считал, классическим примером боя на окружение являлась битва при Ульме. Все глубже зарываясь в историю в поисках примеров, подтверждавших его точку зрения, он наконец пришел к выводу, что победа Ганнибала при Каннах, в которой ему удалось окружить превосходящего по силе врага, является совершенной моделью сражения.

    Шлифен опубликовал исследование по Каннам в военном журнале. Судя по всему, он не понимал, что этот успех является наглядным доказательством необходимости использования такого рода победы соответствующим политическим руководством. Неизвестно, что было делать с триумфом Ганнибала. Война тянулась четырнадцать лет и закончилась поражением Ганнибала при Заме.

    VII

    В августе 1905 года во время утренней прогулки верхом Шлифена лягнула лошадь спутника. Он получил серьезную травму ноги и не мог приступить к своим обязанностям, когда мир затаил дыхание в связи с марокканским кризисом. Шлифен старел, и на повестку дня встал вопрос о преемнике ведущего стратега. Вне всяких сомнений, фон дер Гольц больше всех в армии подходил на эту роль, даже несмотря на то, что его голова была полна утопическими идеями. К сожалению, фон дер Гольц относился к тому типу непреклонных и решительных людей, которых император находил невыносимыми. Вторым возможным кандидатом был фон Бюлов, генерал-квартирмейстер, но осенью 1903 года этот офицер был снят с должности. В 1904 году генерал-квартирмейстером и заместителем Шлифена был назначен любимец императора, Гельмут Мольтке-младший, племянник создателя Генерального штаба. В добавление к фамилии, которая производила на императора гипнотическое воздействие, Мольтке-младший обладал впечатляющей внешностью. Он был высокий, широкоплечий, с фигурой кирасира, и император по простоте душевной верил, что, встав во главе Генерального штаба, этот человек вселит ужас в сердца других народов.

    Во время одной из утренних прогулок верхом Бюлов, канцлер (не путать с его тезкой-военным), поинтересовался, уверен ли Мольтке-младший, что займет место Шлифена. Мольтке-младший был абсолютно уверен в себе, но, хорошо зная императора, пребывал в сомнениях. Когда император послал за ним, он сделал все возможное, чтобы обеспечить себе свободу действий. Он откровенно сказал императору, что не видит никакого смысла в больших маневрах, руководство которыми взял на себя император, если рассматривать их в качестве подготовки к настоящей войне. Император задумался, и тут Мольтке-младший добавил, что не слишком высокого мнения о его способностях. Многое из того, что было сказано, перекликается с разговором, состоявшимся между Бенедеком и Францем-Иосифом. Мольтке-младший предупреждал, что грядущая война, которая станет войной народов, не закончится одним сражением. А ведь стратегические военные игры императора, при содействии Шлифена, всегда заканчивались взятием в плен вражеской армии.

    В конце октября Шлифен вернулся к исполнению обязанностей. Во время его отсутствия, без его ведома, Мольтке-младший выпустил распоряжение, в котором генералам рекомендовалось упражняться во фронтальных атаках. Недвусмысленная реакция на несколько одностороннюю концепцию Шлифена. В записке, датированной 20 декабря, Шлифен вновь подчеркнул, что в случае войны Франция может быть разбита с помощью фланговой атаки через Бельгию. Соотношение сил между правым и левым флангами должно быть приблизительно семь к одному. В конце года Шлифен ушел в отставку.

    После его ухода Генеральный штаб состоял из одного генерал-квартирмейстера, четырех обер-квартирмейстеров, один из которых был прикомандирован к императору, и ста двух офицеров. Сорок четыре офицера были выходцами из буржуазии, и среди них были те, кто получил известность в период Первой мировой войны. Ими были майор Людендорф и капитан Гронер. Примечательно, что более половины офицеров Генерального штаба закончили гимназии, и только тридцать процентов личного состава прошли курс обучения в кадетских школах. Сто восемнадцать офицеров были откомандированы в Генеральный штаб своими полками. Среди них был капитан Дастерберг, позже возглавивший формирование «Стальной шлем» (Stahlhelm). Кроме того, к штабу были прикомандированы члены королевской фамилии, и среди прочих брат императрицы принц Эрнст-Гюнтер Шлезвиг-Гольштинский и принц Фридрих-Вильгельм Прусский. Многие члены Генерального штаба, придерживавшиеся традиционных взглядов, с неодобрением относились к подобной практике.

    VIII

    Перед отставкой Шлифен уже говорил о себе как о ненужном слуге, с чьих плеч следовало снять непосильный для него груз обязанностей. Отставка в значительной степени была связана с его отношением к проблеме ведения войны на нескольких фронтах. Будучи военным специалистом, он подходил к задаче, не задаваясь вопросом о необходимости или уместности, при этом не считая нужным обращать внимание гражданских властей на опасности, сопряженные с подобной борьбой. Как солдат он придерживался принципа, что политические проблемы лежат вне сферы его компетенции. В этом он сильно отличался от Шлихтинга. Шлифен относился к окружению Германии как к свершившемуся факту, в то время как Шлихтинг предлагал, чтобы вместо разговоров об окружении Германии был создан дипломатический корпус для работы в нужном направлении. Теперь что касается географического положения Германии. Навязчивая идея о грозящем ущемлении Германии являлась, фактически, источником силы; все, что было необходимо, так это разумная политика в Центральной Европе. Шлифен считал, что Англия может стать самым могущественным врагом Германии, и не понимал, зачем беспричинно провоцировать ее. Но если такие мысли и посещали Шлифена, он не считал себя вправе произносить их вслух. Они лежали вне сферы его компетенции.

    Это была позиция человека, посвятившего себя исключительно сфере военного искусства. Шлифен был первым и, возможно, самым серьезным военным специалистом угасающей Пруссии. В любой час, будь то раннее утро или поздний вечер, его можно было застать за работой. Позже, когда никто уже не слушал его, эту стареющую фигуру окутала трагическая атмосфера. Мы помним, как он перелистывал страницы истории в отчаянной надежде убедить себя и мир, что сможет найти спасительную формулу, формулу, которая будет гарантировать победу над всеми противниками. Он с ужасом в сердце наблюдал за тем, что происходит с его страной и с династией, которой честно служили он и его предки.

    В 1909 году (когда умер Шлихтинг, забытый всеми и в разладе с миром, который он больше не понимал) Шлифен сделал попытку в «Deutsche Revue», имевшем широкий круг читателей, нарисовать картину современной войны. Он написал о Германии, окруженной китайской стеной. Французские крепости загородили пространство от Арденн до острова Джура (в Шотландии). Бельгийские крепости закрыли проход через реки Самбра и Мез. На востоке исходила угроза от русской системы крепостей, окруженных реками и болотами. Дания превратила Копенгаген в огромный армейский плащ. Италия построила укрепления на границе с Южным Тиролем. Если когда-нибудь опустятся разводные мосты этих крепостей, то миллионная армия хлынет в Центральную Европу. Кошмар! Единственная надежда на мир заключена в экономической интеграции держав и в том, что все династии боятся революции. Основная мысль заключалась в том, что вражеская коалиция готова.

    Единственное, что, по мнению автора, могло спасти Германию, так это правильное развертывание сил. Он нарисовал образ будущего командующего, находящегося вдали от линии фронта в окружении карт, телефона и телеграфа. Картину дополняли штабные офицеры в автомобилях и на мотоциклах, которые поддерживали связь командующего с армиями. Он предвидел потенциальные возможности аэросъемки с самолета и аэростата. Он показал себя истинным пророком. Единственное, в чем он ошибался, это в том, что война будет недолгой и что одно гигантское сражение решит исход дела.

    В 1912 году он по-прежнему занимался теоретическим планированием, и, придя к осознанию крепнущего наступательного духа во Франции, начал развивать идею о наступлении по всей линии фронта от Бельгии до Швейцарии. Даже в смертный час «великий план» занимал все его мысли. «Позаботьтесь об укреплении правого фланга» – были его последние слова.

    Глава 7 ВОЙНА БЕЗ ГЕНЕРАЛОВ Мольтке-младший и Фалькенхайн. 1906–1916

    I

    Когда 1 января 1906 года Мольтке-младший несколько неуверенно принял руководство штабом, в котором его дядя служил с такой безупречностью, Европа выглядела довольно мрачно. История уже столкнулась с первой русской революцией, а марокканский кризис осложнил франко-германские отношения. Мольтке-младший, родившийся в 1848 году, с 1882 года служил адъютантом у дяди, а при новом императоре командовал различными гвардейскими полками. В то время много значила эффектная внешность, а Мольтке-младший к тому же имел очаровательные манеры. Он пользовался благосклонностью императора, который послал его в качестве личного представителя в Россию на коронацию Николая II и в Испанию на коронацию Альфонсо XIII.

    Светские манеры в какой-то степени способствовали продвижению Мольтке-младшего. Как-то кронпринц сравнил его с Бенедеком и, как мы понимаем, попал в точку. Шлифен учил, что генералами рождаются, а не становятся. Мольтке-младший не считал, что родился генералом. Кроме того, как это часто происходит с теми, кто наследует великую фамилию, Мольтке-младший тяготился оказываемыми ему почестями. И в этом нет ничего странного, поскольку по натуре он был человеком застенчивым. Он много читал, причем его литературные вкусы отличались разнообразием. «Фауст» Гете сопровождал его во всех поездках. Женитьба на дальней родственнице, женщине разносторонне развитой, правда, излишне интересующейся восточными религиями, расширила круг его интересов.

    Супруги с большим интересом относились к гипнозу и одно время увлекались углубленным изучением христианства. Мольтке-младший был на удивление плохим всадником. Во время штабных поездок верхом он так часто падал с лошади, что не было смысла делать ему замечания.

    При всем интеллектуализме его взгляды отличались удивительным простодушием. Он мучительно боялся революции, и это заставляло его отчаянно цепляться за убеждение, что прусская армия и прусский офицерский корпус были своего рода духовной цитаделью и гарантией священного порядка. Он мирился с враждебностью со стороны Франции и России, а его мнение об Англии не шло дальше избитых фраз о вероломном Альбионе, лицемерных лавочниках и предполагаемых интригах Эдуарда VII.

    Политические взгляды Мольке-младшего были столь же наивны. Он считал, что функция дипломата заключается не в том, чтобы избежать войны, а в том, чтобы обеспечить по возможности наиболее выгодное положение своей стране, когда вспыхнет неизбежная война. При всем том он с ужасом думал о грядущей войне и, находясь в унылом настроении, терял веру в возможность победы. Считая, что его способностей хватит для мирного времени, но не достаточно для трудных времен, он частично успокаивал себя тем, что император неоднократно заявлял, что в случае войны он примет на себя командование на Западном фронте.

    Но, несмотря на это, он с головой ушел в работу, в значительной степени, чтобы спрятаться от мира, который с каждым годом становился все более вульгарным. Он придавал особое значение ежегодным маневрам; здесь он показывал себя во всем блеске и старался создать условия, приближенные к условиям настоящей войны.

    Между тем красное здание на Кенигсплац окружала еще более густая атмосфера секретности, чем во времена Шлифена. Генеральным штабом была предпринята попытка, надо сказать, неудачная, ввести цензуру на все публикации, связанные с военной темой, даже на мемуары известных военачальников. Теперь армии соседей Германии стали объектом особого внимания. Благодаря реформам генерала Сухомлинова русская армия удивительно быстро оправилась от поражения и революции 1905 года. Британская армия сформировала экспедиционные войска, состоящие из шести пехотных и одного кавалерийского дивизионов. Учли, казалось бы, все, но недооценили воинственный потенциал Британской империи в целом и военные мощности Канады, Австралии и Новой Зеландии.

    Первое десятилетие XX столетия увидело значительные успехи по совершенствованию вооружения. Франция ввела в боевой состав свои знаменитые 75-мм пушки с противооткатным устройством и телескопическим прицелом для непрямой наводки. Германская артиллерия развивалась практически параллельно французской, но благодаря 75-мм полевым пушкам Франция до 1914 года удерживала военное превосходство. Во всех армиях стали вводить мотоциклетные и автомобильные подразделения, изыскивать новые возможности гелиографа, телефона и телеграфа, экспериментировать с дирижаблями и аэропланами. Германская военная авиация прилагала все усилия, чтобы использовать дирижабль графа Цеппелина в военных целях. Но когда в 1909 году Блерио перелетел через пролив Ла-Манш, Мольтке-младший понял, что самолет имеет значительно большие возможности, чем дирижабль.

    Как ни странно, но начальник Генерального штаба не решал эти вопросы, поскольку вопросы вооружения являлись прерогативой военного министерства, этого оплота консерватизма. Консерватизм привел к ожидаемым последствиям. Французский Генеральный штаб делал все возможное для использования технических достижений в военных целях. Франция первой сформировала подразделения авиации, французская автомобильная промышленность выпустила первую бронемашину, а Берлин все медлил и сомневался. Когда три экспериментальных образца бронемашин, оборудованных пулеметами, появились на маневрах 1908 года, никто не понимал, что с ними делать.

    Развитие военных отраслей Франции и России заставило Мольтке-младшего пересмотреть планы предшественников, но это в полной мере характеризует его методы, он привлек для консультаций только фон Штейна, первого обер-квартирмейстера, не воспользовавшись услугами других обер-квартирмейстеров. Вероятно, опасаясь утечки информации.

    Соблюдая почти полную секретность, Мольтке-младший пришел к жизненно важному решению. Начальник австрийского Генерального штаба Конрад фон Генцендорф отчаянно пытался добиться одобрения относительно большого наступления на востоке, но Мольтке-младший слишком хорошо помнил о неудаче, постигшей Наполеона. Его сбивала с толку идея о быстрой победе на западе. Однако в отличие от Шлифена он не хотел рисковать и придерживался мнения, что Эльзас и Верхний Рейн не следует оставлять без прикрытия. На это у него были причины. Мощная французская армия вполне могла нанести удар по Южной Германии. Кроме того, штабные специалисты, вроде Гронера из железнодорожной секции, откровенно беспокоились о саарском угле. Исходя из этих соображений план Шлифена был подвергнут серьезной переработке. Это был роковой шаг. Но Мольтке ухватился за «западный» вариант, и планы наступления на восток были отложены до лучших времен.

    II

    Международное напряжение нарастало. В 1908 году Австрия заняла Боснию и Герцеговину.

    Стоит упомянуть и о двух внутренних кризисах: скандалы, связанные с именем Эйленбурга (гомосексуальные отношения в высших придворных кругах), и письмо в «Daily Telegraph». Шум, поднятый в прессе и парламенте, ясно показал императору, что ему уже никогда не восстановить доверие широких народных масс. С этого момента он принял решение возложить ответственность за ведение грядущей войны на начальника Генерального штаба. Еще один роковой шаг. Повторялась ситуация 1806 года; лица, ответственные за ведение войны, начали тем или иным образом выходить из дела. Глава военного кабинета Гальсен-Геселер умер от удара. При его преемнике фон Люкере кабинет опустился на уровень простого дополнения ко двору. Министерство не слишком занималось административными вопросами и проблемой проведения сметы на армию через рейхстаг. Генеральный штаб, высший планирующий армейский центр, по-прежнему окружала атмосфера тайны; для народа он олицетворял все достоинства старой армии. В действительности Генеральный штаб пребывал в опасной изоляции, а его начальника мучили тяжелые предчувствия.

    В 1911 году произошли события в Агадире. По мнению Мольтке-младшего, «Пантера» внесла ясность в ситуацию, и он был целиком и полностью за продолжение решительных действий. В случае неудачи он грозился уйти в отставку. Горячность проявлялась по мере прояснения будущих событий.

    В 1910 году Генеральный штаб в качестве темы военной игры выбрал высадку стотысячной британской экспедиционной армии в порту Эсбьерг на полуострове Ютландия. Уже было понятно, что не стоит рассматривать возможность вторжения Англии через Данию; в любом случае британская экспедиционная армия двинется через Бельгию или Северную Францию. Тем временем Франция изо всех сил наращивала военное превосходство. Она ввела трехлетний срок службы в армии. Военные расходы на душу населения во Франции по отношению к Германии были примерно как три к двум. Выдающиеся военные деятели Франции и России присутствовали друг у друга на маневрах. Во Франции появились весьма интересные военные публикации. В «Nos Frontidres de l'Est et du Nord» генерал Мэтрот предупреждал соотечественников о возможном нападении через Бельгию, а генерал Маллетерре обращал внимание на «брешь» в Арденнах. В Германии в связи с арестом большого числа шпионов создалась взрывоопасная обстановка, а в Австрии полковник Редль, начальник штаба пражского армейского корпуса, был застигнут при передаче австрийских планов развертывания русской секретной службе.

    Еще одной стадией на пути к войне явились Балканские войны 1912-го и 1913 годов, в очередной раз поднявшие вопрос о стопроцентном использовании закона о всеобщей воинской повинности. В период с 1905-го по 1911 год произошло существенное увеличение пулеметных расчетов, инженерных подразделений, транспортных и авиационных формирований. В 1906 году обучение пехоты велось уже по новым правилам с учетом изучения опыта, полученного во время Англо-бурской и Русско-японской войн, опыта, который в 1910 году послужил основанием для введения серой полевой формы. Однако все эти меры не затрагивали сути военной проблемы. Десятки тысяч рекрутов из-за отсутствия необходимых условий для подготовки не могли поступить на службу в армию, в то время как во Франции призыв охватывал все слои населения.

    III

    В 1911 году у Мольтке-младшего развился хронический тонзиллит. Он был вынужден взять отпуск по болезни. Состоялся серьезный разговор о выходе в отставку. На этой стадии внимание на себя обратил человек, до того пребывавший в относительной неизвестности. Речь идет о подполковнике Людендорфе, главе второго отдела («германского»), в который входил отдел развертывания. Как уже говорилось, Людендорф был сторонником войны в ее так называемой «естественной форме». Декларируя, что является продолжателем Клаузевица, он, фактически, опровергал его, развивая теорию, согласно которой война не являлась инструментом политики. По мнению Людендорфа, политика – часть войны. Жизнь народов, по сути, всего лишь биологическая борьба, и вполне логично, что Людендорф, вдохновленный примером Франции, испытывал чуть ли не преклонение перед массовой народной армией. Шлифен стремился компенсировать недостаточную в численном отношении армию увеличением мобильности и способностью быстро приспосабливаться к обстановке. Людендорф был сторонником более прямых, даже жестоких мер. Он был готов бросить на чашу весов весь потенциал германской нации. Число призванных во французскую армию составляло восемьдесят два процента от всех годных к службе, а в Германии – только пятьдесят два процента, и это несмотря на то, что Германия значительно опережала Францию по ежегодной рождаемости. В 1912 году не прошли обучение порядка пятисот сорока тысяч номинально военнообязанных. Людендорф был уверен, что способен изменить ситуацию.

    Преследуя свои цели, Людендорф изложил требования устами Мольтке-младшего, который полностью доверял ему. Строго говоря, подобные вопросы находились в ведении военного министерства, поскольку, прежде всего, были связаны с увеличением финансирования. Поэтому Людендорф решил пойти по стопам Вальдерзе и приступил к работе над общественным мнением.

    Для этой цели он использовал Кейма, вышедшего в отставку генерала, имевшего отношения с Классом и его пан-германцами и уже доказавшего свою полезность в этом отношении при Вальдерзе. Природа связи Генерального штаба с пангерманским течением требует тщательного рассмотрения. Позже мы еще вернемся к этой теме.

    В 1912 году Кейм сумел вызвать к жизни Пангерманский союз (Wehrverein), представлявший интересы господствующих классов страны, особенно рейнско-вестфальской тяжелой индустрии и прусского юнкерства. В том же 1912 году было получено разрешение на формировании двух новых армейских корпусов, увеличение численности тяжелой и полевой артиллерии и авиационных отрядов. Теперь армия насчитывала сто семнадцать тысяч человек. Расходы возросли до миллиарда марок. Людендорфу этого было мало. Он настаивал на формирование трех новых корпусов в 1913–1914 годах. Начальник главного военного департамента военного министерства генерал Ванд ель высказал мнение, что назойливость Людендорфа в конечном итоге приведет к революции.

    Очень важное замечание, показывающее, что легендарное всемогущество Генерального штаба, о котором столько говорилось, существовало в основном в воображении его врагов. Фактически военный министр генерал фон Гееринген был против поспешного увеличения штата личного состава из-за боязни снижения уровня обучения. Существовала серьезная оппозиция в рейхстаге и даже в самом Генеральном штабе.

    Подобная враждебность имела весьма конкретные результаты. В Генеральном штабе было принято, что в военное время руководитель сектора развертывания становится основным советником начальника штаба. Людендорф мечтал об этом моменте, но в январе 1913 года его сняли с должности, как «неудобного», и отправили командовать полком в Дюссельдорф. Вопрос об увеличении численности армии замер на мертвой точке.

    В этом эпизоде поражает удивительная несогласованность в действиях властей, которых, казалась бы, должна была объединить перспектива надвигающейся войны. Армия и военно-морское министерство, формулируя свои требования, действовали абсолютно разобщенно. В дальнейшем военно-морской флот даже откажется обмениваться с Генеральным штабом разведывательными данными. Можно предположить, что к настоящему моменту канцлеру уже было известно о намерении двигаться через Бельгию, но он не стремился обсудить этот жизненно важный вопрос с Мольтке-младшим. Отсутствие несогласованности наблюдалось и между штабами Двойственного и Тройственного союза, отношения участников которых были омрачены недоверием. Начиная с боснийского кризиса 1908 года австрийский начальник штаба заверял, что после победы на западе, скажем, примерно через тридцать пять или сорок дней после мобилизации, можно будет послать подкрепление на восток.

    Однако Мольтке-младший не хотел связывать себя точной датой. В Риме начальник штаба генерал Поллио считался активным сторонником союза с Германией, в то время как король был энергичным противником Габсбургов. В любом случае идея принять участие в войне, в которой Англия взяла сторону Франции, была для Италии несовместима со здравым смыслом. В марте 1914 года военная миссия провела какое-то время в Берлине, занимаясь обсуждением деталей переправки итальянской армии через Альпы. Однако было ясно, что эта договоренность вступит в силу только в том случае, если Франция будет единственным врагом на западе, а Германская империя станет явной жертвой агрессии.

    IV

    28 июня 1914 года сербские фанатики убили наследника австрийского престола. Министерство иностранных дел, похоже, понимало опасность создавшегося положения, и поначалу и в Берлине и в Вене поостереглись выражать чувства по поводу происшедшего. К сожалению, Бертольд, министр иностранных дел Австрии, убедил императора направить доверенное лицо в Берлин с тем, чтобы добиться от германского кайзера обещания решительной поддержки Австрии. Понял или нет кайзер опасность подобных обязательств, так и останется нерешенной задачей. Нам лишь известно, что внешне он действовал так, словно не существовало никакой серьезной опасности всеобщей войны, и именно в таком тоне он общался с руководителями всех видов вооруженных сил Германии. У него состоялась весьма непродолжительная беседа с военным министром Фалькенхайном, который, сообщив о беседе Мольтке-младшему, заметил, что у него не создалось впечатления о неизбежности военных действий и он не видит причин для беспокойства. Мольтке может продолжать лечение, а сам он уезжает на побережье.

    Тем временем в Вене занялись составлением ультиматума в адрес Сербии, который включал требования, несовместимые с ее существованием в качестве суверенного государства. Подготовка проходила в атмосфере полной секретности, хотя германское министерство иностранных дел было в общих чертах информировано о ведущейся подготовке. Поскольку президент Французской республики Пуанкаре находился с официальным визитом в Санкт-Петербурге, было признано нецелесообразным направлять ультиматум в то время, когда он еще находился в России.

    Несмотря на предпринятые предосторожности, информация просочилась во все европейские столицы. 16 июля английский посол в Вене сэр Эдвард Грей телеграфировал, что «готовится своего рода обвинительный акт в адрес сербского правительства в связи с предполагаемым соучастием в заговоре, приведшем к убийству эрцгерцога», и что «правительство Австро-Венгрии настаивает на немедленном и безоговорочном согласии и в случае неудачи применит силу». Граф Лютцов, бывший германский посол в Риме, конфиденциально сообщил Банзену, британскому послу в Берлине, что «на сей раз Австрия полна решимости следовать своим путем». Само собой, эта информация дошла до находящегося в Санкт-Петербурге Пуанкаре, и на приеме, воспользовавшись благоприятной возможностью, он резко заявил австрийскому послу, что Франция будет стоять за своих друзей. Свое мнение он выразил и на банкете в Петергофе.

    Утром 24 июля, сразу после того, как Пуанкаре отправился во Францию, австрийские послы во всех столицах сообщили правительствам об ультиматуме, который в тот же вечер был предъявлен Белграду. Немедленно отреагировал Санкт-Петербург. Россия заявила, что не может оставаться в стороне и пассивно наблюдать за уничтожением Сербии. Русский министр иностранных дел Сазонов первым делом предложил провести частичную мобилизацию, направленную против Австрии, которая должна была удержать Австрию от принятия окончательного решения. Предложение отклонили из-за технических трудностей, но на следующий день имперский совет, на котором председательствовал царь, принял решение объявить о так называемом «подготовительном периоде к войне». Это означало призыв на военную службу резервистов, создание пограничных постов, запрещение отпусков и т. п. Не столь уж сильная мера, но она отозвалась в большей степени на Германии, чем на Австрии. И хотя к войне Германию привело нападение на Австрию, меры, предпринятые Россией, по крайней мере, продемонстрировали теоретическую возможность начала военных действий с нападения на Германию.

    Германия, оказавшись в положении человека, сидящего между стульями, начала ощущать растущую опасность. После предупреждения настроение министерства иностранных дел несколько изменилось, в основном благодаря позиции кайзера, и Германия стала склоняться к австрийской точке зрения, что было вполне естественно. Австрия была единственным надежным союзником Германии, и, если бы Австрия не отреагировала на заговор в Сараеве (есть серьезные основания полагать, что в заговор были вовлечены некоторые члены сербского правительства), это могло бы привести к распаду Австрийской империи. В то же время германское министерство иностранных дел не было заинтересовано в раздувании мирового пожара и, естественно, хотело иметь информацию о каждом шаге, предпринимаемом австрийским правительством.

    В первой половине июля Австрия честно исполняла желание Германии. Но начиная с середины июля Бертольд становится все более скрытным. За два дня до вручения ультиматума Сербии Германия еще не была ознакомлена с текстом ультиматума. Помогла исключительная настойчивость германского министра иностранных дел и поддержка австрийского посла. Причина, безусловно, крылась в следующем. 14 июля венгерский премьер-министр, который до настоящего времени был противником войны с Сербией, позволил себя убедить в ее необходимости. С этого момента Бертольд закусил удила.

    После объявления ультиматума и ответных действий со стороны России положение Германии стало критическим. Германия превосходила Россию по скорости мобилизации, но если Россия, прикрывшись «подготовительным периодом к войне», тайно провела мобилизацию, Германия теряла военное преимущество. Осознавая нависшую над страной опасность, кайзер взял на себя роль примирителя, обратившись к царю с просьбой помочь предотвратить беду. Тем временем, несмотря на поразительную уступчивость Сербии, Австрия объявила войну, и, хотя царь ответил в дружеском тоне, его слова вселяли мало надежды. «Позорная война, – написал он, – была объявлена слабой стране. Возмущению в России, которое я полностью разделяю, нет предела. Я предвижу, что очень скоро под давлением, которое на меня оказывают, буду вынужден пойти на меры, которые приведут к войне».

    Такой была позиция правителей. Однако Мольтке-младший в большей степени был обеспокоен приготовлениями внутри России, понимая, что прошло время переговоров, и проблема, с которой столкнулась Германия, не столько политического, сколько военного плана. В частности, Мольтке-младший опасался, что, если Австрия затянет с мобилизацией, вся сила русского удара обрушится на Германию. В полдень 30 июля, когда уже просочилась информация о мобилизации в России, Мольтке-младший, разговаривая с австрийским военным атташе Бинертом, убеждал его, что все попытки сэра Эдварда Грея примирить враждующие стороны были проигнорированы и Австрия должна немедленно мобилизоваться против России. Мольтке-младший, чья позиция до этого момента была безупречна правильной, подвергся критике за подобные действия. Вмешательство военного в политическую сферу было по меньшей мере неуместным, но нельзя сказать, что это каким-то образом повлияло на последующие события.

    Австрия, мобилизовавшая пока только восемь армейских корпусов, назначила общую мобилизацию на 31 июля. Но к тому времени жребий был брошен. В какой-то степени после заявления германского посла, что Германия примет контрмеры, если Россия не прекратит подготовку к войне, частично из-за бомбардировки Белграда царь подписал приказ о всеобщей мобилизации. Надо уточнить, что царь, получив примирительную телеграмму от германского канцлера, приказал прекратить мобилизацию, но на следующий день под давлением Сазонова и военных, убежденных в том, что дипломаты исчерпали свои возможности, вновь отдал приказ о всеобщей мобилизации.

    А тем временем в Берлине германский кайзер проявлял бешеную энергию в борьбе за мир, изо всех сил сопротивляясь давлению со стороны Мольтке-младшего, который рассматривал войну как неизбежное зло и требовал немедленно приступить к военным приготовлениям, хотя и его, похоже, беспокоили сообщения о мобилизации в России. Германского посла в Вене буквально завалили телеграммами с требованиями оказать давление на Бертольда, но мы знаем, что информация о русской мобилизации уже просочилась в европейские государства. Однако Бетман-Гольвег не терял надежды до тех пор, пока не убедился, что катастрофы не избежать.

    Ранним утром 31 июля Мольтке-младшему сообщили по телефону, что русские полностью перекрыли восточную прусскую границу и вывесили объявления о мобилизации. Мольтке-младший попросил информатора достать одно объявление; он не мог предпринимать никаких действий без наличия несомненного доказательства. Чуть позже немецкий посол в Санкт-Петербурге прислал телеграмму с требуемыми подтверждениями. «Нависшая опасность войны» послужила поводом для объявления всеобщей мобилизации.

    Следом встал вопрос, должна ли Германия направлять официальное объявление войны. Мольтке-младший и Фалькенхайн были категорически против, считая, что тем самым Германия заклеймит себя как агрессор, но Бетман-Гольвег стремился твердо придерживаться гаагских конвенций и поэтому приказал Пурталесу, послу в Санкт-Петербурге, сообщить Сазонову о мерах, предпринятых Германией, и объяснить, что мобилизация будет продолжаться, если Россия не прекратит военных приготовлений. Время ответа истекает в полдень 1 августа.

    1 августа в 5 часов Германия, не получив ответа от России, объявила о всеобщей мобилизации. Спустя четверть часа подобный шаг предприняла Франция. Спустя час Пурталес обратился к Сазонову. Трижды он спрашивал у русского министра иностранных дел, не может ли тот дать положительный ответ на поставленный днем раньше вопрос. И трижды Сазонов отвечал отрицательно. Тогда Пурталес вынул из кармана декларацию с объявлением войны, вручил ее Сазонову, отошел к окну и разрыдался. Началась Первая мировая война.

    Пришло время для «большого плана». 31 июля сэр Эдвард Грей направил ноту правительствам Франции и Германии с просьбой соблюдать нейтралитет Бельгии. Германия теперь не могла давать подобных гарантий, и Англия поспешно переметнулась на сторону германских врагов. Генеральный штаб принял это к сведению.

    Нельзя обойти вниманием еще одно существенное событие. Как мы помним, 1 августа император объявил о мобилизации армии и флота. В тот же день Мольтке-младший присутствовал на совете в императорском дворце. По окончании он пошел в Генеральный штаб отдать необходимые распоряжения, но император попросил его вернуться. Он хотел узнать, что за депеша пришла в Лондон, после которой Англия была готова гарантировать французский нейтралитет в ответ на заверения Германии, что против Франции не будет предпринято никаких враждебных действий. В присутствии прусского военного министра, генерала фон Фалькенхайна и Бетман-Гольвега император заявил: «Что ж, тогда мы просто двинем всю армию против России».

    Мольтке-младший ужаснулся. Развертывание миллионной армии нельзя делать без подготовки. На это император заметил: «Ваш дядя дал бы другой ответ». В мемуарах Мольтке-младший обиженно замечает, что никогда не претендовал на место фельдмаршала. В конце концов ему удалось убедить императора, что развертывание следует проводить, как было запланировано, а Францию заверить в отсутствии враждебных намерений. Позже войска можно будет направить на восток. В Лондон отправили телеграмму, в которой объяснили, что по техническим причинам развертывание нельзя остановить, и дали требуемые гарантии.

    Поздно ночью выяснилось, что произошла ошибка. Никогда не стоял вопрос о гарантиях со стороны Британии. «Тогда, – заявил император, – вы можете делать что пожелаете». В своих мемуарах Мольтке-младший, который, по его собственному утверждению, заплакал после состоявшейся днем встречи, утверждает, что так никогда и не смог пережить охватившие его в тот момент чувства. Что-то сломалось в нем, и он уже не мог стать прежним. В мрачном расположении духа Мольтке-младший приступил к военным действиям.

    V

    В 1914 году немецкая полевая армия насчитывала два миллиона человек. Число обученных германских резервистов приближалось к 3,8 миллиона человек. Германия располагала восемнадцатью дирижаблями, тридцатью тремя авиационными подразделениями и примерно четырьмя тысячами грузовиков и автомобилей. Количество людей формально годных для службы в армии достигало двенадцати миллионов, из них 8,4 миллиона в случае крайней необходимости могли быть призваны в армию.

    Семь полевых армий, включающих 1,6 миллиона человек, были развернуты между Крефельдом и Базелем. Пять из семи армий под командованием фон Клюка, фон Бюлова, фон Хойзена, герцога Вюртембургского и кронпринца были готовы к вторжению в Бельгию и Люксембург. На южном фланге к ним примыкали 6-я и 7-я армии под командованием кронпринца Рупрехта Баварского и генерал-полковника фон Геерингена, бывшего военного министра. В задачу последних входило зажать противника в Лотарингии и удерживать его на границе Верхнего Рейна. С этой целью им были приданы несколько подразделений ландвера. На случай возможной британской высадки и для защиты Кильского канала в Шлезвиг-Гольштейне был оставлен один резервный корпус. Французские армии располагались от Арденн до швейцарской границы в следующем порядке: 5, 3, 2, 1-я; 4-я армия, находившаяся в тылу 3-й, была готова в случае необходимости выдвинуться в Бельгию. Четыре дивизии сгруппировались вокруг Лилля, а войска укрепленных районов вокруг большого Парижа. Кроме того, имелось пять пехотных дивизий и один кавалерийский эскадрон бельгийской армии, а также шесть пехотных дивизий и один кавалерийский эскадрон британской экспедиционной армии.

    Основная масса австрийской армии перешла в наступление в Галиции, прикрывая Силезию и бассейн Дуная. Русское развертывание произошло именно так, как предсказывал Генеральный штаб. Две мощные армии, 1-я под командованием генерала Ренненкампфа и 2-я под командованием генерала Самсонова, начали концентрическое наступление с востока и юга на Восточную Пруссию. Армия под командованием генерала Эверта расположилась на правом берегу Вислы в районе Варшавы, а три армии под командованием Плеве, Рузского и Иванова напротив Галиции. Командующим Северо-Западным фронтом был генерал Жилинский, а великий князь Николай Николаевич командовал в Польше.

    На западе «шлифенское каре», в чью задачу входил охват Мец – Диденхофен и движение в направлении Брюссель– Намюр, было в семь раз сильнее, чем силы, прикрывавшие фланг в Эльзасе-Лотарингии. Фронт наступательного фланга был достаточно силен, но не хватало резерва для осуществления отвлекающих маневров и осады крепостей, хотя, как только стало ясно, что Британия не собирается высаживаться в Дании, резервный корпус, находившийся в Шлезвиг-Гольштейне, должен был быть переброшен на Западный фронт. Тем временем Италия заявила о своем нейтралитете, и о помощи Италии на Верхнем Рейне, на которую так рассчитывал Шлифен, пришлось забыть. Теперь Франции не пришлось защищать границу в Альпах.

    Основная проблема заключалась в том, что семь армий, растянувшихся на многие сотни миль, нуждались в более сложной системе командования. Следовало создать мобильные командные группы, которые могли бы отслеживать постоянно меняющуюся ситуацию и быстро передавать информацию от высшего командования командованию армий. Однако руководство всеми операциями возлагалось на штаб, который, слишком медленно двигаясь за армиями, находился на значительном расстоянии от действующих армий.

    И это была не единственная проблема. Начальник Генерального штаба был всего лишь советником Верховного главнокомандующего, но теперь король ощутил, что не в состоянии справиться с командованием в боевых условиях. К сожалению, начальник штаба чувствовал себя еще менее годным для выполнения этой задачи, хотя, в отличие от монарха, не мог уклониться от выполнения своих обязанностей. Кроме того, Мольтке-младший был не вполне здоров. Великолепно обученная германская армия, действующая строго по плану и вышедшая к бельгийской границе, напоминала огромную, четко отлаженную машину с неисправным механизмом управления. В течение нескольких недель предполагалось провести сражения, в результате которых вражеские армии в Северо-Западной Европе должны были быть разбиты. Мольтке-старший мог только мечтать о ситуации, при которой маневренность огромной армии позволяла быстро оказываться в нужном месте в нужное время. Но это было бы возможно, если бы командование имело представление о всей картине в целом, а командующие армиями держали бы перед глазами общий план действий. Ни одно из этих условий не выполнялось.

    Так же мало, как и Мольтке-младший, необходимым требованиям отвечал начальник оперативного отдела Герхард Таппен, сменивший на этом посту Людендорфа. Таппен был упрямым тугодумом. Из всех начальников армейских штабов только начальник штаба фон Клюка, фон Куль, по-настоящему проникся идеями плана Шлифена. Уже в 1912 году Шлифен опасался, что из-за отсутствия практического опыта у высшего командования вся операция может выродиться в беспорядочное преследование после удач, и, с некоторыми оговорками, так и случилось. Похоже, Генеральный штаб не видел необходимости в снабжении армий достаточным количеством средств передвижения (машин, грузовиков, бронемашин) для обеспечения максимальной мобильности. В основном использовалась конная тяга. Зачастую лошади и во французской и в германской кавалерии лишались сил еще до начала боя.

    VI

    В 1908 году Людендорф, тогда еще начальник оперативного отдела, разрабатывал план внезапного нападения на Льеж. От успешности этой операции зависело вторжение в Бельгию. Предполагалось, что в случае войны Людендорф займет должность начальника штаба во 2-й армии под командованием Бюлова. Появлялась возможность использовать его в качестве офицера связи. В этом случае он взаимодействовал с командирами шести пехотных бригад, которые выполняли им же составленные планы. Суть замысла состояла в том, чтобы армии, прокравшись через внешние форты, ворвались в центр города; возглавить это рискованное предприятие должен был Людендорф. Предприятие удалось. Враг был застигнут врасплох. Не встретив сопротивления, Людендорф с адъютантом въехали в Льеж на реквизированном бельгийском автомобиле. В течение двух дней внешние форты пали под бешеным огнем германских осадных орудий.

    Быстрый захват Льежа образовал огромную брешь в бельгийской системе обороны, и серо-зеленый поток хлынул в Бельгию. Марш германских войск через Бельгию был подобен нашествию южноамериканских муравьев, которые периодически выходят из джунглей, пожирая все на своем пути и не останавливаясь ни перед какими препятствиями. Кое-кто был удивлен, что на этой стадии штаб-квартира не двинулась вперед, но, из уважения к императору, все остались в Кобленце. Кроме того, были и те, кто выражал сомнение, сможет ли Мольтке-младший удержать принятый курс. В основном война шла успешно и на 20 августа развивалась практически по графику Шлифена. Правый фланг достиг Брюсселя, и победные сводки посыпались одна за другой.

    20 августа Жоффр, главнокомандующий французской армией, остановился на том, что Шлифен всегда определял как «наиболее благоприятное действие». Он перешел в наступление именно там, где его пытались окружить. Говоря иными словами, он отдался прямо в руки немцев.

    В период между 21 и 24 августа ответственность за военные действия лежала на армейских командующих 1, 2 и 3-й армиями, вместе представлявшими огромную силу. 1-я и 2-я армии фон Клюка и фон Бюлова находились фактически под командованием фон Бюлова, и 24 августа фон Бюлов смог сообщить об очередном успехе. Британская экспедиционная армия тоже оказалась вовлеченной во всеобщую катастрофу. 25 августа Таппен заявил, что «вся история» закончится через шесть недель. 27 августа стало ясно, что открыт выход в бассейн Сены и в Париж. Защитные сооружения на восточной границе Франции ничего не стоили.

    К сожалению, Мольтке-младший полностью утратил контроль над ситуацией, которая усложнилась вследствие того, что 6-я и 7-я армии тоже вступили в бой, хотя он все еще лелеял надежду, что кампания закончилась. Мольтке-младший принял решение отправить шесть корпусов на восток, где русские угрожали Восточной Пруссии.

    Однако вскоре скептический ипохондрик Мольтке-младший, не разделявший растущей эйфории, решил сократить количество армий на востоке с шести до двух, поскольку понял, что в силу неконтролируемого наступления отдельных войск и отсутствия необходимой координации их действий наступление начинает терять сплоченность. Таппен заявил, что для победы необходимо лишь «продолжать наносить удары», но этот совет не имел под собой реальной основы. Как мы помним, правый фланг был ослаблен, а Мольтке-младший ослабил его еще больше, перекинув два корпуса к восточной границе. Кроме того, непрерывные бои и постоянное наступление сказалось на войсках, и к концу августа Бюлов счел разумным прекратить расширять свой фронт. Он приказал Клюку изменить направление несколько раньше, чем предполагалось по плану. Таким образом, был сформирован общий фронт, который мог двигаться на французов и теснить их в юго-восточном направлении, дальше от Парижа. Мольтке-младший знал о некоторых разногласиях между Бюловом и Клюком, но не вмешивался. Он одобрял действия Бюлова.

    Мольтке-младший переместил штаб из Кобленца в Люксембург. 1-я и 2-я армии двигались к Сене и Уазе; 4, 5, 6 и 7-я армии прорывали французскую оборону между городами Туль и Эпиналь, чтобы зажать правый фланг французов в щипцы. Казалось безумием прорываться через наиболее укрепленные французские позиции, но Таппен был уверен в движущей силе германской пехоты.

    В стратегических целях Жоффр отступил на запад для перегруппировки войск и подготовки нового наступления. Военный губернатор французской столицы генерал Галлиени подготовился к обороне Парижа. В его распоряжении находилась 6-я армия под командованием генерала Маноури. 3 сентября, когда германские аванпосты находились в восемнадцати километрах от Парижа, Галлиени решил нанести удар по флангу 1-й германской армии, пересекавшей Марну. После ожесточенного спора Жоффр дал свое согласие. Пробил решающий час.

    Еще 29 августа Мольтке-младший писал жене, что никто в штабе не понимает серьезности положения и что у него вызывает отвращение царящая вокруг эйфория. 4 сентября министр внутренних дел Гельферих слышал, как Мольтке-младший сказал: «Не стоит обольщаться. У нас был успех, но мы не выиграем войну. Победа на поле боя не имеет особого значения, если не приводит к прорыву или окружению. Когда сражаются миллионные армии, победитель получает военнопленных. Где наши военнопленные?»

    5 сентября Гронау с 4-м резервным корпусом отбил атаку Маноури. В тот же день Мольтке направил подполковника Хенча, начальника разведывательного отдела Генерального штаба, в 1-ю и 2-ю армии, чтобы он доложил о возникшей ситуации. Было необходимо произвести перегруппировку. Весь удар должен был упасть на левый фланг Клюка, поскольку между армиями образовалась слишком большая брешь, которую прикрывала немногочисленная кавалерия. 2-я армия далеко продвинулась относительно левого фланга 1-й армии.

    Очевидно, какие-то решительные меры были предприняты. Но Мольтке-младший страдал от нервного истощения. Бюлов тоже был не в лучшей форме: сказывалось многодневное напряжение. 7 сентября Мольтке-младший получил сообщение от Хенча, что обе армии перешли к обороне. Жоффр развивал контрнаступление и мог, во взаимодействии со смело задуманной операцией Галлиени в Париже, взять немцев в щипцы. Тем временем застопорилась германская атака на французский укрепленный рубеж на востоке и, несмотря на отчаянные усилия, немцам не удавалось сдвинуться с места.

    8 сентября в штабе Таппен заявил, что армия просто должна сражаться. Мольтке-младший был полностью согласен. Он вторично направил Хенча в армии, без каких-либо четких инструкций. А в это время британская армия медленно прокладывала путь в бреши между двумя германскими армиями. Хенчу было абсолютно необходимо заставить 1-ю армию отойти на линию Суасон – Фим, чтобы восстановить контакт со 2-й армией.

    Хенч приехал, чтобы встретиться с Клюком. В целом сражение развивалось успешно, и над французами нависла угроза окружения. Клюк отказался серьезно отнестись к бреши, образовавшейся между ним и Бюловом, поскольку британцы двигались крайне медленно. Однако во 2-й армии царила более пессимистическая атмосфера, и Хенч, отнюдь не оптимист, обрисовал Бюлову далеко не обнадеживающую ситуацию, в которой находилась 1-я армия. 9 сентября Бюлов приказал отступать и направил соответствующие инструкции Клюку. Непонятна роль Хенча в этом деле, но он, конечно, не оказывал влияния на Бюлова. Клюк и его начальник штаба Куль были не согласны с Бюловом, и Хенч несомненно высказался за отступление.

    Это был, или должен был быть, решающий момент для Клюка. Галлиени включил свой последний резерв – алжирскую дивизию (два полка тунисских зуавов. – Примеч. пер.). Он посадил их на парижские такси и бросил на помощь фланговой контратаке. Интересно, что бы произошло, если бы Клюк не выполнил приказа? Не стоит гадать. Клюк позволил Кулю выполнять приказы Хенча. В результате Клюк начал отступление именно в тот момент, когда французские генералы обдумывали собственное отступление. Никто отступлению немцев не удивился больше, чем Жоффр, Галлиени и Маноури.

    Без разрешения императора Мольтке-младший приказал отступать 3, 4 и 5-й армиям. В Варене кронпринц встретил изможденного человека, который со слезами на глазах рассказал ему, что армия разбита и катится назад, и никто не знает, когда все это закончится. Однако в этот момент армия была все еще боеспособна и не могла понять, почему отдан приказ прекратить наступление.

    VII

    Для Мольтке-младшего приближалось время, когда он должен был уйти в тень; такой была участь всех фаворитов императоров, от Вальдерзе до Эйленбурга. 14 сентября генерал фон Люнкер сообщил Мольтке-младшему, что его величество понимает, что начальник штаба слишком болен, чтобы руководить проведением операций, и в качестве его преемника назначает военного министра фон Фалькенхайна. Довольно странно, но Мольтке-младший цеплялся за свой пост, который так не хотел принимать. Вместе с Фалькенхайном он пошел к императору и объяснил, что создастся плохое впечатление, если сразу же после отступления будет снят с должности начальник Генерального штаба. В таком случае, ответил император, Фалькенхайн будет генерал-квартирмейстером, но фактически станет выполнять работу начальника штаба. Фалькенхайн возразил, что готов руководить операциями только в том случае, если ему будет предоставлена полная свобода действий. Мольтке-младший согласился, но позже объяснял, что очень страдал в последующие недели. Утратив влияние, он сумел уговорить императора позволить ему помочь генералу фон Беселеру в осаде Антверпена. В конце октября резко ухудшилось состояние его здоровья, и он обратился с просьбой об увольнении. Однако к концу году состояние здоровья улучшилось, и Мольтке-младший занял должность заместителя начальника штаба в Германии. Так закончилась карьера еще одного фаворита из длинного списка фаворитов императора.

    Эриху фон Фалькенхайну было пятьдесят три года, когда он сменил Мольтке-младшего на должности начальника Генерального штаба. Фалькенхайн происходил из старой офицерской семьи, окончил кадетскую школу, служил военным инструктором в Китае, в качестве штабного офицера в дальневосточном экспедиционном корпусе и в Генеральном штабе. В 1913 году он был назначен военным министром. Это был первый случай, когда руководство Генеральным штабом и военным министерством осуществлял один человек. Фалькенхайн сильно отличался от Мольтке-младшего. Возможно, он был не столь образован, как Мольтке-младший, но зато наделен ясным и энергичным умом. Многим он представлялся «сильным человеком», и на него возлагали надежды.

    Для Фалькенхайна, как и для многих, некий Большой План был последним словом военной мысли, и, получив должность генерал-квартирмейстера, Фалькенхайн первым делом решил воспользоваться чем-то вроде плана Шлифена между Верденом и Камбре. Однако в этом случае пришлось бы временно уступить часть территории в другом месте, но Таппен ни за что бы не отдал даже дюйм земли. Кроме того, заканчивались боеприпасы и продовольствие. Фалькенхайну так хотелось отказаться от навязанного боя и занять укрепленную позицию по линии Ньон – Реймс-Верден! Началась позиционная война, которой так страшился Шлифен и которую предсказывали Бернарди и другие военные писатели. Германия превратилась в осажденную крепость.

    Молниеносность, которая, согласно Шлифену, должна была принести победное окончание войны, была утеряна, и профессиональные солдаты Германии устремили взгляд на грандиозное сражение между Шельдой и Вогезами. Судьба распорядилась иначе. Повторение совершенной битвы в Каннах, о которой грезил Шлифен, должно было произойти на востоке.

    8-я армия Притвица, как мы знаем, предназначавшаяся для защиты Восточной Пруссии, состояла из четырех армейских корпусов, одной резервной дивизии, одной кавалерийской дивизии и нескольких соединений ландвера. На севере против них выступала армия Ренненкампфа, а на юге армия Сазонова. Конрад фон Хетцендорф перешел в наступление в Галиции и попытался оттеснить врага за Буг и Вислу в Польшу, но после нескольких обнадеживающих успехов попытка сорвалась. Австрийское наступление в Сербии постигла та же участь. Мольтке-младший раньше других осознал возможную перспективу заключения сепаратного мира между Россией и Австрией, перспективу, усугубляющуюся тем фактом, что новые армейские корпуса из Туркестана, Сибири и Кавказа стягивались в Восточную Польшу, образуя мощный ударный кулак. Теперь, в связи с несогласованностью действий армии Притвица и когда австрийцам плохо пришлось в Галиции, возросла опасность, что весь фронт от Луцка до Катовиц вскоре откроется для наступления русских.

    Мольтке-младший подумал о Людендорфе, чей авторитет достиг невероятных высот после победной битвы в Льеже. 22 августа он вызвал Людендорфа. Исходя из «государственных соображений», сказал Мольтке-младший, Людендорф должен отправиться на восток. Притвиц и его начальник штаба сняты с постов. Мольтке-младший хотел на их место поставить Пауля фон Бенекендорфа и шестидесятивосьмилетнего фон Гинденбурга, который одно время командовал 4-й армией, а на данный момент, уйдя в отставку, жил в Ганновере. Мольтке-младший телеграфировал Гинденбургу, спрашивая, готов ли он немедленно приступить к выполнению важного задания. Старик лаконично ответил: «Готов». Людендорф поехал на восток через Ганновер и сел в поезд, который вез нового командующего в Мариенбург. Эти двое были пока еще незнакомы.

    В своих воспоминаниях Гинденбург сравнил отношения с Людендорфом со счастливым браком, но эти воспоминания преследовали определенную цель. Они писались в расчете разжечь патриотизм у молодежи побежденной Германии, и поэтому Гинденбург позволил себе некоторые преувеличения. На самом деле отношения между ними были довольно сложными. Людендорф очень переживал, что Гинденбургу ставились в заслугу их общие победы. Их отношения даже отдаленно не напоминали отношения, связывавшие Блюхера и Гнейзенау.

    Когда 23 августа Гинденбург и Людендорф приехали в Мариенбург, они увидели огромное количество людей и техники. Это была германская армия, отступающая к Висле. Самсонов угрожал отступлению, а вот Ренненкампф не спешил развивать свой успех. Людендорф и Гинденбург приняли чрезвычайно смелое решение. Они оттянули части, стоявшие перед Реннекампфом, оставив кавалерийский заслон, чтобы скрыть отступление, и бросили все силы на защиту находящегося в угрожающем положении фланга. Они хотели окружить Самсонова и, разделавшись с армией на Нареве, направить войска для нанесения уничтожающего удара по Ренненкампфу. Реальность плана подчеркивалась тем фактом, что эти две русские армии были разделены Мазурскими озерами. Французские и германские критики, имея в виду принятое в данном случае решение, назвали Людендорфа азартным игроком. Ничего подобного. Оперативные методы Генерального штаба не имели ничего общего с азартными играми, а Людендорф был воспитан в традициях Генерального штаба.

    Первые бои произошли 26 августа, и примерно тогда же Ренненкампф принял решение пробиваться к Кенигсбергу. Но Ренненкампф был излишне медлителен, и между 27 и 30 августа судьба Самсонова была решена. Самсонов застрелился, когда понял, что оказался в безвыходной ситуации. Немцы захватили тринадцать генералов, девяностодвухтысячную армию и триста пятьдесят орудий. Людендорф назвал эту битву «сражением при Танненберге», такое же название носит битва, состоявшаяся в 1410 году, в которой польский король Владислав II Ягелло и великий князь литовский Витовт разгромили Тевтонский орден (Грюнвальдская битва).

    Хотя блестящая победа при Танненберге затмила даже битву при Седане, она всего лишь стабилизировала обстановку на Северо-Восточном фронте. Просто одна из побед в войне, идущей на нескольких фронтах одновременно. Неудача заключалась в том, что два корпуса (которые не просили ни Гинденбург, ни Людендорф и которые были так необходимы на западе) появились слишком поздно, чтобы принять участие в сражении. 9 сентября немцы одержали еще одну победу, теперь на Мазурских озерах, над Ренненкампфом. Однако в Галиции австрийская армия потерпела поражение. Кольцо войны, ведущейся на многих фронтах, сжалось вокруг Германии.

    VIII

    На западе Фалькенхайн все еще не желал отказываться от традиционной стратегии окружения. Германский правый фланг, если можно так выразиться, завис в воздухе, и еще существовала возможность вернуть себе инициативу. Британскую экспедиционную армию можно было отрезать от баз на Ла-Манше, обойти врага с фланга и нанести удар. Несмотря на победы на востоке, внимание Фалькенхайна по-прежнему было приковано к западу.

    Четыре резервных корпуса волонтеров были более или менее готовы к военной службе. Это был цвет образованной молодежи Германии, основной источник пополнения офицерского корпуса. Резервисты, словно дрова в огонь, были брошены в новое сражение. В октябре эти молодые, наскоро обученные части перешли через Изер в районе Остенде– Менен – Ипр. Враг предпринял максимум усилий, чтобы сдержать смертельный натиск. Можно сказать, что британцы, оказавшись в безвыходном положении, продемонстрировали характерную для них твердость. Затем произошло то, чего никак не ожидал Генеральный штаб. В Северной Франции появились индийские войска. Канада, Австралия и Новая Зеландия немедленно сформировали добровольческие части для оказания помощи Антанте. В начале ноября германское наступление захлебнулось в море крови. В одном из германских полков сражался в ту пору никому не известный доброволец. Его звали Адольф Гитлер.

    IX

    Теперь начальник Генерального штаба рассматривал себя в качестве коменданта огромной осажденной крепости. Это подразумевало, что он, не представляя, как долго может продлиться осада, был обязан крайне экономно распоряжаться имеющимися у него силами и удерживать каждую пядь захваченной земли. В своих воспоминаниях он пишет, что никогда не грелся в лучах славы после нескольких впечатляющих побед. Он делал все возможное, чтобы затянуть войну, и продолжал наносить удары по врагу. Он не думал о капитуляции, но прекрасно понимал, что есть предел и его ресурсам. Он только надеялся, что собственное наступление подорвет силы врага.

    Благодаря тому что Фалькенхайн возглавлял одновременно военное министерство и Генеральный штаб, Верховное главнокомандование, штаб которого переехал в Шарлевиль-Мезьер, обладало теперь огромной властью. Император ограничился ролью наблюдателя, а находившийся в Берлине канцлер постепенно уходил в тень. Такая ситуация сложилось не потому, что Верховное командование умышленно стремилось занять главенствующее положение. Просто в данном случае остальные ветви власти проявили себя недееспособными.

    Нельзя сказать, что, обладая всей полнотой власти, Фалькенхайн был защищен от критики. Не кто иной, как Мольтке-младший, предпринял отчаянные усилия, чтобы исправить собственные ошибки, серьезность которых он теперь полностью осознал. Мольтке-младший больше не верил в возможность решения вопроса на западе и возлагал надежды только на уничтожение русской армии, за которой последует заключение сепаратного мира. Как только это произойдет, удастся обеспечить нейтралитет Италии и Румынии.

    «Восточную партию» поддерживали Гинденбург и Людендорф, чье влияние резко возросло после победы при Таннеберге, а кроме того, кронпринц и императрица. Мольтке-младший (он был из тех, кто категорически противился сосредоточению в руках Фалькенхайна двойного руководства, над военным министерством и Генеральным штабом; в этом его горячо поддерживал канцлер) оказывал давление на Фалькенхайна, критикуя его за жесткую оборонительную политику на западе, при которой шла борьба за каждую пядь земли и проливались реки крови. Фалькенхайн, писал Мольтке-младший, не обладает ни мужеством, ни способностью выделить жизненно важные проблемы. В письме к Гинденбургу он говорит о Фалькенхайне как о человеке, который ведет страну к гибели. Если не удастся заключить с Россией сепаратный мир, война будет проиграна.

    Фалькенхайн насторожился. Он распорядился не давать хода докладным запискам Мольтке-младшего и попытался запретить ему публично высказывать свое мнение без разрешения Генерального штаба. Однако Мольтке-младшего было не удержать, он даже начал бросать взгляды за границу. Осенью 1914 года Турция разделила судьбу стран Центральной Европы, и в ноябре стареющий фельдмаршал фон дер Гольц был направлен в Константинополь в качестве военного советника. К «восточной проблеме» теперь добавилась еще одна… «восточная проблема». Гольц планировал заключить союз с Румынией и Болгарией, чтобы сформировать балканскую коалицию против России и Сербии. Кроме того, он вынашивал планы нападения на Суэцкий канал смешанными силами Турции, Германии и Персии. Граф Каниц, военный атташе в Турции, должен был разрабатывать «восточную проблему» с помощью германских агентов и шведских офицеров, служивших в персидской армии, дружественно настроенных к Германии. Однако события показали, что отсутствие необходимой дипломатической и военной, а главное, финансовой основы «александрийской кампании» Гольца, как они себя называли, несколько оправдывает неудачу с их затеей.

    Обстоятельства, связанные с крахом Австрии и нависшей над индустриальными центрами Силезии угрозой, фактически заставили Фалькенхайна направить максимальные усилия против России. В середине сентября он сформировал из резервных частей 9-ю армию под командованием генерала фон Макензена, который отлично зарекомендовал себя в битве при Таннеберге. Командование Восточным фронтом осталось за Гинденбургом и Людендорфом. Дальше этого Фалькенхайн не пошел. Он предпринял несколько бессмысленных наступлений во Фландрии, по-прежнему отказывая Восточному фронту в какой-либо серьезной помощи. В результате, несмотря на крайне тяжелые бои и некоторые эффектные победы, Гинденбург смог всего лишь остановить врага. Уничтожить его он был не в силах.

    X

    Зимой 1914/15 года Фалькенхайн был вынужден создать новые армейские формирования. Теперь в состав каждого батальона входила пулеметная рота. Появилось новое оружие, необходимое в условиях позиционной войны. Проводились эксперименты с отравляющими веществами. Осадная война предъявила новые требования, причем столь значительные, что они привели к созданию новой отрасли промышленности. Осенью 1914 года в военное министерство вошел департамент сырья, который возглавил Вальтер Ратенау. Он был сыном и преемником основателя Всеобщей электрической компании («Allgemeine Elektrizitatsgesellschaft»), человеком, соединявшим в себе качества крупного промышленника и финансиста с благоразумием и житейской мудростью. Его назначение в военное министерство стало не чем иным, как бесшумным переворотом. За первым переворотом последовал следующий. Несмотря на предпринятые усилия, блокада со стороны Британии привела к прекращению поставок военного снаряжения, а нехватка чилийских нитратов грозила губительными последствиями. На помощь пришла германская наука в лице профессора Габера, впервые получившего жидкий аммиак из азота и водорода, а значит, стало возможно продолжать войну. Габер заложил основу химического отдела военного министерства. Это событие стало вторым бесшумным переворотом.

    Пока дома шла отработка получения новых веществ, Гинденбург и Людендорф приступили к планированию грандиозной операции против русских, собираясь взять их в клещи. Но нерациональное распределение сил между востоком и западом позволяло проводить только ограниченные операции. Это полностью соответствовало стратегии Фалькенхайна о нанесении ограниченных, но эффективных ударов. С помощью такой стратегии он надеялся парализовать наступление русских и добиться стабилизации Восточного фронта. Его целью было создание стратегического гласиса для защиты Силезии, Венгрии и Моравии.

    Конечно, было необходимо принять и какие-то решительные меры. Становилось все более ясно, что Италия в скором времени выйдет из лагеря союзников, поскольку Австрия решительно отказывалась оплачивать ее нейтралитет ценой итальянского Тироля. Фалькенхайн безуспешно пытался оказать давление на Австрию, принудить ее согласиться на более примирительную позицию. Не удалось – за долгую жизнь Франц-Иосиф лишился слишком многих областей. Неудовлетворительной была и обстановка на Балканах. Сербия преграждала путь к Турции. Позиция Болгарии и Румынии в значительной степени зависела от успешности войны, ведущейся в России. Британский флот предпринял попытку захватить Константинополь, и в 1915 году Британия высадила войска в Дарданеллах. Теперь даже Фалькенхайн понимал, что главный театр военных действий расположен на востоке.

    В начале 1915 года по предложению Фалькенхайна штаб перебрался в Верхнюю Силезию, и Фалькенхайн приступил к подготовке прорыва карпатского фронта в районе Горлице-Тарнова. С этой целью была сформирована новая 11-я армия под командованием Макензена. В ее состав входили три германских корпуса и один австрийский, две германские пехотные и одна венгерская кавалерийская дивизии. Начальником штаба был назначен полковник фон Сект, которого Людендорф считал одним из наиболее способных молодых штабных офицеров. Гинденбург и Людендорф должны были перейти в наступление в Курляндии и Литве. Если Людендорф рассчитывал предпринять попытку осуществить новые шлифеновские Канны, то Фалькенхайн хотел всего лишь обезопасить фронт, протянувшийся от Литвы до Восточной Галиции.

    Сект писал о наступлении Макензена, которое началось 2 мая 1915 года, что перед войной подобный прорыв был бы запрещен. Однако действия Макензена оказались весьма успешными. Он двинулся на Перемышль и Лемберг, в то время как на севере германские дивизии двигались на Варшаву и Брест-Литовск. Победа следовала за победой. Единственная трудность состояла в том, что никто из них не принимал решений. Фалькенхайн надеялся, что поражение русских армий даст возможность дипломатам договориться о сепаратном мире. Сект даже рассматривал возможность возобновления традиционных дружеских отношений между двумя странами. Но хотя в Стокгольме были предприняты попытки прозондировать почву, из этого ничего не вышло. Германия испытывала недостаток в дипломатах уровня Бисмарка. Кроме ослабления русских армий и захвата ряда гарнизонов, включая Варшаву, единственным ощутимым результатом операции стало то, что Болгария присоединилась к Тройственному союзу. А вот Италия объявила войну Австрии. Таким образом, счет остался прежним.

    XI

    С этого момента германским армиям уже не предоставлялось передышки. Единственное, что теперь волновало германский и австрийский штабы, так это сокращение численности людских ресурсов, продовольствия, боеприпасов и усиление британской блокады. Они напоминали капитана тонущего корабля, который пытается устранить течь в бурном море.

    По-прежнему не удавалось прийти к общему мнению. Людендорф настаивал на мощном наступлении на востоке. Гольц, «военный романтик», защищал свой вариант решения «восточной проблемы». Хетцендорф был за вывод Италии из войны, а Фалькенхайн, опасаясь огромных территорий России, размышлял о невозможности прорыва на западе и не брал в расчет итальянский фронт. Осенью его стратегия против Сербии дала ощутимые результаты, когда совместными усилиями Австрии, Болгарии и Германии был открыт путь к Турции. Но даже в этом случае Фалькенхайн не мог сказать, когда утихнет шторм, в эпицентре которого оказался германский корабль, и каким курсом следует вести его в тихую гавань. По мнению Секта, ситуация складывалась таким образом. В начале войны Германия стремилась уничтожить военные силы трех западных противников. В тот момент она могла бы реализовать свою цель. Во всяком случае, имелась вполне реальная возможность выполнить намеченное. Затем Германия решила победить Россию. В этом она потерпела неудачу из-за нерационального распределения сил и неправильно распорядившись собственными первоначальными успехами. С этого момента у Германии не оставалось сил для полного уничтожения врага. Не считая нового химического оружия, в 1915 году появилась надежда на использование субмарин для прорыва британской блокады.

    Совершенно ясно, что исход войны для держав Центральной Европы заключался в основном в решении сырьевого вопроса, однако весьма сомнительно, что Германия была в состоянии вести подводную войну. Император создал мощный военный флот, но имеющиеся в наличии несколько субмарин не решали сути дела. Тирпиц безуспешно настаивал на введении в бой «флота открытого моря», но тот так и простаивал в порту, если не считать сражения, не имевшего решающего значения, у полуострова Ютландия в 1916 году.

    Следовало более, чем когда-либо, сосредоточить внимание на подводной войне, и адмиралтейство стремилось заручиться в этом вопросе поддержкой Фалькенхайна. К сожалению, Фалькенхайн не мог правильно оценить свои возможности. Похоже, он не понимал, как низки его шансы на успех и какие возможности давала подводная война, которая могла бы втянуть в противостояние США.

    Подводная война была, конечно, тесно связана с проблемой промышленного производства, что, в свою очередь, поднимало не менее сложные социальные вопросы. На протяжении десятков лет не складывались отношения между рабочим классом и офицерским корпусом, но в первые месяцы войны Генеральный штаб столкнулся с невероятным энтузиазмом тех, к кому до недавнего времени испытывал отвращение и недоверие.

    В довершение ко всем трудностям наступила эпоха так называемого «военного социализма». Военное министерство и Генеральный штаб были вынуждены вмешиваться в процесс производства пищевых продуктов и вооружения. «Военный социализм» мог дать результаты только в случае существенного изменения традиционной экономики и удовлетворения требований рабочих в части повышения жизненного уровня. Таким образом, Фалькенхайн должен был сыграть роль Шарнхорста или Гнейзенау; полная нелепость для людей вроде Фалькенхайна. Так что ничего удивительного, что в этом вопросе Генеральный штаб потерпел фиаско.

    Как бы то ни было, но в 1915 году резко возросло влияние Генерального штаба. Под давлением канцлера Фалькенхайн согласился на разделение офицеров военного министерства и Генерального штаба. Это не означало, что Генеральный штаб откажется от обретенного влияния, поскольку новым главой министерства был не кто иной, как генерал фон Гогенборн. В Верховном командовании не были представлены люди, имевшие реальную значимость, такие, как начальник имперского штаба, главы имперского военного, морского и гражданского кабинетов и даже начальник Генерального штаба. Власть принадлежала таким незначительным фигурам, как начальник оперативного отдела Таппен, полковник Бауэр, начальник отдела, связанного с техническими вопросами артиллерии, полковник Николаи, преемник Хенча на посту начальника разведывательного отдела. Самое главное, что начальники штабов различных воинских подразделений, Сект, Куль, Лоссберг, Хейс и Рейнхардт, благодаря интеллекту которых было проведено много блестящих боев местного значения, приобретали больший вес, чем командующие армиями. Началась эпоха правления Генерального штаба.

    Время от времени возникала идея уступить место для ведения войны начальникам штабов нового поколения, при этом Фалькенхайма сделать канцлером, Людендорфа начальником Генерального штаба, а Секта генерал-квартирмейстером. Однако этому проекту было не суждено претвориться в жизнь, поскольку он затрагивал чувство собственного достоинства части офицеров. В этом отношении весьма типична позиция, которую занимал Сект, будучи начальником штаба у Макензена. Он не выносил, когда его сравнивали с Гнейзенау. Я, заявлял Сект, уникален. Эта самонадеянность и расчетливая холодность были абсолютно чужды традиции обезличенности, которую поддерживали офицеры Генерального штаба. По сути, это было нарушением традиций.

    XII

    В этом отношении интересны политические взгляды Секта, поскольку он был самым способным из своего поколения штабных офицеров. Для прусского офицера и юнкера у него были невероятно широкие интересы. Он объездил мир, побывав во время отпуска в мирное время в Испании, Англии, Франции, Северной Африке и Индии.

    Как и большинство штабных офицеров, он был противником парламентаризма и либерализма, причем столь ярым, что, по его мнению, Гронер, начальник железнодорожного отдела, был южногерманским демократом. Демократия рассматривала личность в целом, в то время как Пруссия только с точки зрения выполнения долга и служения государству. Именно поэтому в то время Сект не испытывал интереса к пробуждающейся потенциальной мощи народа и стремился сдержать его с помощью власти «сильного человека», диктатора. Вероятно, свою роль в этом сыграли воспоминания об эпохе Бисмарка, поскольку он считал, что именно таким человеком и должен быть канцлер (об императоре и речи не шло). Он, похоже, не понимал, что подобная диктатура уничтожит монархию.

    Огромный интерес вызывает отношение Секта к внешней политике. Он не верил, что соперничество между западными державами, послужившее причиной мирового пожара 1914 года, будет разрешено только с помощью оружия. Современная война, по мнению Секта, приведет к временному истощению воюющих государств. Затем последует период экономической борьбы. И только после этого произойдет решающее вооруженное столкновение. Следовательно, Германия должна готовиться к следующей войне и выделить тех, с кем ей наиболее выгодно бороться. Это вовсе не означает политику аннексионных притязаний, выдвинутую пангерманцами. Скорее это должна быть система альянсов между Атлантическим побережьем и Ближним Востоком, лига государств, куда бы входили Голландия, Бельгия, Швеция, Дания, Норвегия, Австро-Венгрия, Румыния, Болгария, Греция и Турция. Что касается России, то он надеялся достигнуть взаимопонимания, направив панславянские амбиции в сторону Азии, и прежде всего Британской Индии. Япония, как считал Сект, должна контролировать Восточную Азию.

    Вот так рассуждал Сект. Но это было его личное мнение, а уж никак не мнение Генерального штаба. Правда, в то время подобные идеи витали в воздухе. К примеру, в 1916 году вышла работа (без указания имени автора) под названием «Следующая война», в которой делался упор на необходимость экономической подготовки ко Второй мировой войне. По всей видимости, ее автором был ведущий специалист в области артиллерии полковник Брухмюллер. Сект, тем не менее, придерживался более умеренных взглядов, чем большинство его современников. В отличие от Фалькенхайна, решительно возражавшего против планов аннексии, Штресеман, который впоследствии превратился в горячего сторонника франко-германского и европейского сотрудничества, положительно относился к подобным проектам и разговорам о Германской империи, которая будет простираться от Фландрии до Эстонии. Сект не заходил так далеко, и не сложно понять, что идеи Секта были промежуточным звеном между целями Генерального штаба и пангерманцев и послужили их сближению. Известно, что Людендорф разделял взгляды Секта.

    XIII

    Более мощные силы, чем предполагали отдельные личности, добились взаимопонимания между пангерманцами и Генеральным штабом. Известные промышленники и финансисты, стоявшие за пангерманским движением, уже в конце августа 1914 года сформулировали цели, которые должны была преследовать война. В требовании больших частей Фландрии, Восточной Франции, польских и балтийских территорий национал-либералы вроде Штресемана и Бассермана были заодно с консерваторами типа Гутенберга и даже с таким «одиноким волком», как Стинес (который требовал аннексировать всю Нормандию), и с Эрцбергером из католической партии, который высказывал подобное мнение до тех пор, пока ему не стала очевидна его чудовищная сущность.

    Весь ужас состоял в том, что желание крупного капитала овладеть рудными месторождениями Лонгви и установить контроль над разработкой полезных ископаемых в Бельгии и Северной Франции совпало со стратегическими устремлениями Генерального штаба создать перед германскими границами буферную зону. Деловой интерес и внушавшее постоянный страх географическое положение подвигли Генеральный штаб поддержать идеи пангерманцев.

    Если принять во внимание и в дальнейшем учитывать отсутствие, начиная со времен Бисмарка, настоящего политического руководства, можно понять многое из того, что произошло, понять, например, как случилось, что, когда пангерманская лига начала кампанию против Бетмана-Гольвега, поскольку он стремился не дать хода наиболее рискованным военным разработкам, она нашла союзников в Генеральном штабе. Германское руководство не могло придумать ничего хуже, чем заявить, что призыв к войне в основном исходит от крупного капитала. Это было не чем иным, как провокацией по отношению к простому человеку в окопах, чья семья в недалеком будущем должна была столкнуться с голодом.

    XIV

    После победы над Сербией Макензен и Сект надеялись, что Фалькенхайн прикажет двинуться к Эгейскому морю, и в частности к порту Салоники, что обезопасило бы Балканы от вторжения. Однако Фалькенхайн считал, что это потребует привлечения слишком больших сил. Самым опасным врагом для него была Англия. Он полагал, что существует единственное средство, не считая подводной войны, с помощью которого можно силой заставить Англию выйти из войны. Следовало сломить Францию, британский «континентальный меч», а для этого навязать французской армии бой там, где она не сможет отступить, не потеряв авторитета, и истечет кровью. Таким местом был Верден.

    Верден, наиболее современная французская крепость, была окружена двумя укрепленными поясами. Казалось бы нелепым атаковать врага в таком месте, но Таппен любил говорить, что смешно атаковать там, где нечего разрушать. Сект, имевший «намного больше мозгов», чем Таппен, предсказывал провал этого предприятия.

    В феврале 1916 года 5-я армия под командованием кронпринца атаковала крепость. Многомесячные артиллерийские дуэли и доставшиеся дорогой ценой штурмы привели к захвату нескольких укрепленных узлов. Франция истекала кровью, битва уничтожила цвет французской пехоты. Примерно семьдесят французских дивизий сгорели в этой печи; германская пехота пострадала немногим меньше. Потери Германии составили двести восемьдесят две тысячи человек, в то время как Франция потеряла триста семнадцать тысяч. Но за Францией стояла Британская империя, огромные армии России, ослабленной, но не побежденной, и, потенциально, огромная мощь Соединенных Штатов. За Германией – только мысли о родине, которой угрожали голод и социальные смуты, и два союзника – Турция и Австрия, находившиеся в процессе упадка.

    Людендорф искал решение на востоке, и именно на востоке решилась судьба Фалькенхайна. Фон дер Гольц умудрился в Кутэлт-Амаре остановить британскую армию, намеревавшуюся захватить Багдад, и заставить ее сдаться. Гольцу не удалось пережить кампанию; тропическая лихорадка свела его в могилу. Во время поминальной службы в рейхстаге у Мольтке-младшего случился сердечный приступ. Удивительное совпадение: оба они были не в чести. Спустя неделю на Сомме сокрушительный удар нанесли превосходящие силы британцев, а в Галиции под мощным напором русских дрогнули австрийцы. Хетцендорф был вынужден отказаться от плана нападения на Италию. Была срочно сформирована германо-австрийская часть под командованием австрийского эрцгерцога Карла для спасения Карпат и бассейна Дуная.

    Наступление русских имело серьезные последствия. Румыния ввела в войну семисопятидесятитысячную армию. Объявленное Румынией 27 августа решение о вступлении в войну стало для Фалькенхайна смертным приговором. Фалькенхайн не был вдумчивым стратегом и не относился к тем, кто мог вдохновлять массы. Он был типичным генштабистом, человеком, который предпочитал оставаться в тени и не искать популярности. Вот почему, в отличие от Гинденбурга и Людендорфа, он никогда не пользовался народным доверием.

    Мы уже упоминали о полковнике Бауэре. После Таппена он стал самым влиятельным человеком в Генеральном штабе. Таппен напрямую обратился к военному министру с требованием заменить Фалькенхайна Гинденбургом. 28 августа Гинденбург и Людендорф были вызваны в штаб-квартиру, а тем временем Лункер объявил Фалькенхайну, что его величество решил воспользоваться его советом относительно командования Восточным фронтом.

    Фалькенхайн был слишком гордым человеком, чтобы позволить вывести себя из игры. Он тут же объявил об отставке, которая была принята. 29 августа Лункер сообщил Людендорфу, что император принял решение назначить Гинденбурга начальником Генерального штаба, а Людендорфа его правой рукой. Людендорф предпочел стать генерал-квартирмейстером.

    Это был первый случай, когда общественное мнение повлияло на назначение начальника штаба. В момент наибольшей неразберихи, под грохот канонады на всех фронтах, Гинденбург занял пост начальника Генерального штаба.

    Глава 8 БЕСШУМНАЯ ДИКТАТУРА Гинденбург и Людендорф. 1916–1918

    I

    Во время Первой мировой войны во всех больших городах были установлены деревянные статуи Гинденбурга. Пошлая идея! Сект, имевший потрясающий художественный вкус, спустя какое-то время написал, что невозможно представить статую Гинденбурга, выполненную в бронзе или мраморе. Ей подходит только материал, который использовали великие германские скульпторы Средневековья, изображавшие королей и святых.

    Во времена Мольтке люди рассматривали Генеральный штаб как институт, в котором даже невозможное было возможно, и в этих статуях люди видели больше чем просто изображение человека. В годы заката правления Гогенцоллернов лицо, ставшее последним начальником прусского королевского Генерального штаба, воспринималось олицетворением в человеческом образе силы государства, утешением для нерешительных и надеждой для неуверенных.

    Все же Гинденбург относился к прошлой эпохе. Он не кривил душой, когда говорил, что его место – в Германии Бисмарка и Вильгельма I. В этом он сильно отличался от Людендорфа, обладавшего почти бешеной работоспособностью и экстраординарными организаторскими способностями, но, по сути, бывшем ограниченной личностью. Людендорф являлся прекрасным специалистом, но для плодотворной деятельности ему была необходима руководящая рука человека, обладающего более широким и сбалансированным кругозором. В целом Гинденбург был не способен играть эту роль. Однако они прекрасно дополняли друг друга, хотя их личные отношения были далеко не так идеальны, как казалось многим. Эти два имени так же неотделимы друг от друга, как имена Блюхера и Гнейзенау, несмотря на то что их партнерство носило совершенно иной вид.

    Гинденбург и Людендорф имели мало общего, за исключением частностей. Оба происходили из обедневших семей землевладельцев. Когда-то существовали огромные поместья Бенекендорфов в Восточной и Западной Пруссии, к которым после свадьбы наследников родов добавились поместья Гинденбургов. Практически все было потеряно в период аграрного кризиса, наступившего после освободительных войн. Поэтому, как у большинства офицеров из юнкеров, большая часть жизни Гинденбурга прошла в бедности, и только в старости он смог удовлетворить страстное желание вернуть семейное поместье в Нойдеке.

    Его карьера, успешная в профессиональном плане, в общем-то ничем не примечательна. Лейтенант в гвардейской пехоте, два срока в Генеральном штабе, глава военного департамента прусского военного министерства (единственный случай, когда ему пришлось столкнуться с политической сферой деятельности), начальник штаба армейского корпуса, командир дивизии. С 1903-го по 1911 год он командовал 4-м армейским корпусом в Магдебурге. На протяжении всей жизни прусская армия и Генеральный штаб олицетворяли для него весь мир. Ничто иное его не интересовало. Человек не должен забивать голову всякой ерундой, резко заявлял он, когда речь заходила, к примеру, о гуманитарных науках. Он открыто признавался, что, кроме книг по военной тематике, за всю сознательную жизнь не прочел ни одной книги. Он был типичным представителем своего класса, полностью осознающим свое положение, тактичным, обладающим чувством собственного достоинства, рассудительным, лишенным воображения и отличавшимся свойственной крестьянам узостью ума. Он был тем, кого немцы называют «ein amusischer Mensch», человек, у которого отсутствует «чувство прекрасного», хотя настоящий генерал обязательно должен быть творческой личностью и обладать артистическим талантом.

    Людендорф тоже был ein amusischer Mensch. Его отец, землевладелец, в 80-х годах обанкротился и стал зарабатывать на жизнь, занимаясь страховым бизнесом. Сын волей-неволей затаил обиду, что свойственно людям подобного склада, на несправедливость судьбы. В воспоминаниях Людендорф пишет, что отец был культурным человеком. Довольно странно, если учесть, что его поместье находилось на голых равнинах Восточной Эльбы, начисто лишенных каких-либо очагов культуры. Старший Людендорф во время кампании 1870 года был офицером запаса. В его комнате, кроме обычной мебели, было несколько военных сувениров в память о войне, а именно меч, патрон и кусок обоев из поместья близ Седана. Единственным украшением комнаты был алебастровый бюст Фридриха Великого.

    Людендорф, как и Гинденбург, прошел через суровое испытание кадетской школой и стал пехотным офицером. В Военной академии его преподавателем был генерал Меккель, реорганизатор японской армии, который порекомендовал Людендорфа в Генеральный штаб. Темно-синяя форма с серебряной оторочкой по воротнику и брюки с красными лампасами значили для Людендорфа больше чем просто признак успешной военной карьеры. Это был знак восстановления его в социальных правах.

    В 1908 году Людендорф возглавил сектор развертывания. Работа была для него всем. Он рассматривал все мыслимые и немыслимые обстоятельства, которые могут повлиять на изменение боевой ситуации. Причиной того, что он был более отгорожен от мира, чем офицер из любой страны, занимающийся такой же работой, была крайняя замкнутость именно германского офицерского корпуса. Во время штабных поездок Людендорф изучил свою родину и поездил по миру. Он побывал в России, Англии и Норвегии, но смотрел на все исключительно глазами офицера Генерального штаба.

    Людендорф отличался невероятным честолюбием и вызывающей самонадеянностью, которая, при определенных обстоятельствах, толкала его на нарушение традиций Генерального штаба. Так, вскоре после сражения при Танненберге он заметил: «Когда я выиграл битву при Танненберге…» – непростительное пренебрежение кодексом Генерального штаба. Согласно его собственному признанию, Гинденбурга он рассматривал как некий полезный символ, считая, что массам необходим символ подобного рода. Подобное высказывание равносильно тому, что Людендорф рассматривал Гинденбурга как «соломенное чучело».

    В свою очередь, Гинденбург, обладавший солидной долей здравого смысла и некоторой хитростью, унаследованной от предков, прекрасно понимал, что его советник наделен высочайшей технической эрудицией и, как и большинство генералов, стремится к власти. Гинденбург принимал свое положение с тем смирением, которое зачастую отличает умного человека.

    II

    Произошел ряд серьезных изменений. Подполковник Ветцель сменил Таппена на посту начальника оперативного отдела. В этом не было ничего странного. Ветцель, одаренный богатым воображением, был не только человеком с широким кругозором, но и лучше, чем Таппен, разбирался в принципах современной войны. Тогда же значительно возросшие военно-воздушные силы, обнаружившие стремление выделиться в отдельную службу, поступили в распоряжение Генерального штаба. К политическому отделу добавился специальный сектор по взаимодействию с министерством иностранных дел, который возглавил некий капитан фон Шлейхер. Все это соответствовало основной тенденции, проповедуемой Людендорфом, о совместной ответственности командующих войсками и прикрепленных к ним офицеров Генерального штаба за принимаемые решения. В особенности это относилось к начальникам штабов. В результате Генеральный штаб смог больше прежнего навязывать свою волю.

    Генеральный штаб стал занимать в жизни нации особое место. Теперь он занимался вопросами прессы, кинематографии, пропаганды, вооружения и продовольствия. Мы уже говорили, что император должен был удерживать равновесие между разными соперничающими структурами. Формально это положение сохранялось, но, как мы помним, чем дальше, тем больше император понимал, что эта задача ему не по плечу. В равной степени это относилось и к канцлеру. Бетман-Гольвег не был настолько сильной личностью, чтобы энергично воспротивиться военному влиянию. Не лучше обстояло дело с рейхстагом. Либеральная оппозиция равнодушно относилась к происходящему. Социалистов лишили возможности как-то повлиять на ход событий. Однако социалисты, несмотря на наличие в своих рядах таких людей, как Эберт, Винниг, Носке и Лиджон, испытывали недостаток выдающихся личностей. Штресеман, представлявший национал-либеральных реформаторов, совершил грубую ошибку, стремясь завязать партнерские отношения с высшим командованием. После Бисмарка никто уже не мог навести ужас на рейхстаг, а император, рассматривая законодательный орган не более как сборище болтунов, даже не пытался найти точки соприкосновения с ведущими парламентариями.

    По логике такое положение дел должно было привести к военной диктатуре. На самом деле этого не произошло. Планы Людендорфа потерпели крах. Он пожаловался кронпринцу, что никто не хочет ничего делать, и предложил ряд далеко идущих планов, многие из которых серьезным образом затрагивали частную жизнь рядовых немцев. Среди прочего он предложил программу по увеличению рождаемости, по уменьшению численности уклоняющихся от военной службы, по улучшению жилищных условий, по борьбе с венерическими заболеваниями, по созданию льготных условий возвращающимся солдатам (путем переселения в сельские районы), по предвоенной подготовке молодежи и борьбе с подрывной агитацией (опасно увеличившейся в последнее время). Но самым важным было то, что Людендорф настоял на введении воинской повинности для всех лиц в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет и мобилизации женщин для работы на предприятиях по изготовлению военной амуниции.

    Как ни странно, но Людендорф отвергал идею военной диктатуры. И хотя Макензен настаивал на необходимости военного канцлера, а Сект заявил, что имеющиеся проблемы проще всего решить с помощью военной диктатуры, одним словом, несмотря на благоприятные обстоятельства, Людендорф упорно отказывался от этой идеи и продолжал поиски сильного человека, «германского Ллойд Джорджа» в рядах политиков и парламентариев. Поиски оказались безрезультатны. Самое парадоксальное, что парламентарии вроде Штресемана все более склонялись к идее военной диктатуры, видя в ней единственную надежду на спасение, и видели в Людендорфе германского Кромвеля. Политика Людендорфа имела для молодых генштабистов далеко идущие последствия. Во времена Веймарской республики, заняв ведущее положение в рейхстаге, они придерживались принципа, что солдат не должен разбираться в политике и что военные не должны принимать на себя политических обязательств. Они не верили в военную диктатуру, инстинктивно понимая, что любая диктатура базируется на массах.

    Но хотя Людендорф отвергал идею о военной диктатуре, военные, по сути, установили экономическую диктатуру. Возрастающий с каждой неделей контроль над производством продовольствия, сырья, военного снаряжения и тому подобного был сосредоточен под началом генерала Гронера. Это и понятно. Учитывая огромное превосходство врага в отношении имеющихся у него ресурсов, сектор производства требовал особого внимания.

    Таким образом, первые серьезные шаги, предпринятые режимом Людендорфа – Гинденбурга, были связаны с увеличением роста производства. С благословения Людендорфа Гронер и Бауэр разработали программу, предусматривавшую значительное увеличение выпускаемых аэропланов, пушек, грузовиков и других атрибутов войны. Практически одновременно в декабре 1916 года удалось обеспечить на фабрики значительный приток женских рабочих рук, не говоря уже о военнопленных и «вспомогательных рабочих» из Бельгии и Польши.

    Несмотря на негативное отношение к военной диктатуре, Людендорф с огромным энтузиазмом воспринял идею военного социализма (бельгийские рабочие дали бы этому другое название по вполне понятным причинам). Военный социализм обеспечивал безжалостную эксплуатацию человеческих и материальных ресурсов, что полностью соответствовало исповедуемой Людендорфом концепции войны. Тем не менее военный социализм не смог решить самую важную проблему – усилить мобилизационную активность германского народа.

    Людендорф, безусловно, отдавал себе отчет, насколько трудно при существующей избирательной системе решить этот вопрос. Он считал, что необходимо назначить министра по пропаганде. Но правящий класс давно уже сбросил со счетов такое понятие, как патриотизм простых немцев, и не обращал никакого внимания на требования Людендорфа.

    Лучшая часть офицерского корпуса пала на поле боя, и Людендорф настоял на пополнении офицерских рядов (не принимая во внимание происхождение) из наиболее перспективных людей среди резервистов и рядовых, проявивших себя в пылу сражений. Однако подбор офицерских кадров был последней оставшейся привилегией военного кабинета, а для него определяющим фактором служил социальный статус. Единственная уступка, на которую они согласились, – создание некоего гибрида должности, «человека, занимающего офицерскую должность» (Offizierstellvertreter). Во время войны в некоторых случаях сержантам с хорошим послужным списком было разрешено исполнять офицерские обязанности, но по окончании войны им возвращались прежние звания.

    Попытки Людендорфа заняться политикой потерпели фиаско. Призыв к независимости Польши в тот момент, когда царь только что назначил министром Бориса Штюрмера, имевшего репутацию человека, решительно поддерживающего междинастическое взаимопонимание, разрушил последние надежды на возможность заключения сепаратного мира с Россией. Фон Беселер, генерал-губернатор Польши, заставил Людендорфа поверить в то, что независимая Польша предоставит Германии от пятнадцати до двадцати дивизий. Людендорф всегда попадал под гипнотическое воздействие чисел и в данном случае стал жертвой беспочвенных фантазий фон Беселера. Хотя, казалось бы, кому, как не ему, было прекрасно известно, какую ненависть питают поляки к немцам.

    Полагаясь на оптимистические сообщения адмиралтейства, Людендорф ошибочно считал, что предпринятые попытки к ведению неограниченной подводной войны помогут вступить в мирные переговоры с врагом. Главное – не дать почувствовать противнику свою слабость. Разговор, по его мнению, должен был идти только с позиции силы. Из-за ограниченных способностей он попросту не мог оценить усилия президента Вильсона по примирению враждующих сторон. Сект был уверен, что вступление в войну Америки, в результате все той же неограниченной подводной дуэли, отстаиваемой Людендорфом, может затянуть войну; он был не в состоянии понять, что может заставить Америку пойти на этот шаг.

    III

    В какой-то момент Людендорф осознал, что его политика тотальной войны может не осуществиться, пока на посту канцлера остается Бетман-Гольвег; он был чересчур гуманным. Многие в армии разделяли эту точку зрения. Не только пангерманцы, но даже ряд членов либеральной и левой партий, находившихся в оппозиции к действующему канцлеру, настаивали на решении этого вопроса. Возникающая время от времени борьба за военные ассигнования приучила Людендорфа иметь дело с политическими партиями. Следовательно, он вполне мог рассчитывать на поддержку при назначении «военного канцлера».

    Через полковника Бауэра были установлены связи с рядом оппозиционеров в рейхстаге. Многие стремились увидеть на этом посту самого Людендорфа, но он понимал, что не вынесет двойное бремя. Штресеман и Эрзбергер, две наиболее заслуживающие внимания политические фигуры, настаивали на кандидатуре принца фон Бюлова, безусловно обладавшего дипломатическим талантом, который, как они надеялись, способен найти политическое решение их проблем. Людендорф отдавал предпочтение Тирпицу, но его взгляды на подводную войну шли вразрез с мнением императора. Кроме того, Тирпиц был в немилости.

    Занявшись политикой, Генеральный штаб продемонстрировал готовность к уважительному общению. В 1917 году впервые в истории члены рейхстага были приглашены на Кенигсплац для детального ознакомления с существующим положением дел. Вскоре императору и кронпринцу представилась возможность послушать, что думают партийные лидеры (в том числе социал-демократы). К сожалению, император и кронпринц не смогли воспользоваться предоставленной возможностью, причем кронпринц так обращался с парламентскими делегатами, словно они были капралами, пришедшими на доклад к командиру.

    Потраченные усилия, тем не менее, не прошли даром. В конце концов, угрожая, Гинденбург и Людендорф добились снятия канцлера. Однако император по-прежнему противился назначению Тирпица или Бюлова, и даже начальник Генерального штаба не смог навязать свою волю главнокомандующему. Тогда генерал-полковник фон Плессен предложил кандидатуру доктора Михелиса, министра продовольствия, представив его человеком, способным всерьез взяться за решение проблем. Гинденбург и Людендорф не знали Михелиса, но заявили, что согласны, и Михелис стал канцлером. Наконец-то Генеральный штаб добился решающего голоса при назначении канцлера.

    Однако Людендорф не успокаивался, стремясь заручиться поддержкой в проведении жесткой политики. И он нашел ее в организации (Vaterlandspartei), созданной в 1916 году Тирпицем и Вольфгангом Каппом, в партии, воплотившей цели всех аннексионистов и приверженцев политики грубой силы. Дух этой партии был враждебен настрою масс. Людендорф глубоко заблуждался, если считал, что с ее помощью удастся поднять моральный дух и усилить единство народа Германии. Следует отметить, что аппетит Людендорфа в отношении чужих территорий возрастал день ото дня. В меморандуме, датированном сентябрем 1917 года, он не только требует создать стратегический пояс, включающий территории Польши, Литвы, Курляндии и Восточной Франции, но, вдобавок к этому, предлагает включить в империю Бельгию. Присоединение Бельгии, утверждал Людендорф, не оставит Голландию равнодушной, и она рано или поздно начнет добиваться слияния с Германией. Дания должна будет установить тесное экономическое сотрудничество с Германией, а в дальнейшем такие же тесные связи будут установлены с Японией и с Африкой. Ллойд Джордж как-то спросил у Фоша, что он думает о Людендорфе. «Un bon soldat» (бравый солдат), – ответил Фош. Заметьте, он не сказал: «Un bon gênerai». Фошу не откажешь в здравомыслии. Людендорф был солдатом, но не более того. Политика была для него вражеской территорией, и там он был беспомощен.

    Тем временем Англия нашла ответ на подводные атаки в виде системы конвоев. Опять все надежды Людендорфа и Гинденбурга сконцентрировались на войне на суше, и, хотя перспектива была неутешительной, им удалось одержать одну заслуживающую внимания победу. Они создали объединенное германо-австрийское командование под номинальным руководством германского императора. К сожалению, смерть Франца-Иосифа в ноябре 1916 года и замена Гетцендорфа генерал-лейтенантом фон Штраусенбургом свели на нет их усилия. Новый император Карл IV решил спасать империю с помощью собственных методов, и если понадобится, то и отречься от германского союзника.

    IV

    В последние месяцы 1916 года Генеральный штаб доказал, что ему нет равных в применении традиционной тактики открытой войны. Требовалось выбить Румынию из войны. Фалькенхайн и Макензен блестяще решили эту задачу. 6 декабря Макензен въехал в Бухарест на белом коне. Остатки румынской армии были оттеснены в Бессарабию. Фалькенхайн тут же отправился в Палестину в сопровождении человека, однажды сыгравшего значительную роль в германских делах, Франца фон Папена, майора Генерального штаба и бывшего военного атташе в Вашингтоне. Однако Гинденбург отчетливо понимал, что это всего лишь частичные успехи. В своих воспоминаниях он счел возможным подчеркнуть, что единственное, в чем преуспели центральные державы, так это в устранении противника в лице Монтенегро (Черногория). Вражеское кольцо пока не было полностью разбито, но бельгийскую армию удалось оттеснить за Изер, сербскую – на остров Корфу, а румынскую – в Бессарабию.

    В стратегическом отношении 1917 год был посвящен обороне, «оперативному застою», как назвал его Сект, и это несмотря на то, что в начале года в России вспыхнула революция. На западе Людендорф применил новую тактику активной обороны, что привело к значительному снижению потерь.

    Теперь, когда в войну вступила Америка, требовалось срочно добиться благоприятного решения до появления американской армии, которая решит исход дела. А для того, чтобы добиться этого, необходимо покончить с позиционной войной. Каким образом? Людендорф не видел никакого другого способа, как только использование тактики прорыва.

    Но на самом деле имелось готовое средство. В 1916 году Британия стала использовать на полях сражений бронированные машины на гусеничном ходу, оборудованные пулеметами, которые впоследствии получили название «танки». Они были разработаны для разрушения траншей и заграждений из колючей проволоки и могли медленно двигаться по ландшафту, словно гигантские черепахи, и в определенных пределах, бесспорно, достигали цели.

    В прусской армии, которую всегда отличала инертность в отношении внедрения технических новшеств, никто не разглядел потенциальных возможностей этого нового оружия. Гинденбург вообще заявил, что германская пехота может спокойно обойтись без этих нововведений. Единственно, были разработаны противотанковые орудия, способные пробить танковую броню.

    Только полковник Бауэр оценил значение нового оружия и отдал распоряжение заняться конструированием германской модели. В мае 1917 года экспериментальный танк был продемонстрирован представителям Верховного командования, которые высказали недовольство представленным образцом. Только осенью прусское военное министерство нерешительно отдало распоряжение о конструировании тяжелых танков типа «A7V», в то время как полковник Бауэр по собственной инициативе дал указание Круппу подготовить производство для выпуска легких, быстроходных моделей. В это время Франция и Британия уже приступили к массовому производству танков. Однако в Германии это оказалось невозможным, поскольку из-за нехватки сырья под угрозой находилось производство аэропланов и грузовиков. Наконец в 1918 году на поле боя появились девять германских танковых соединений, оснащенных главным образом не «A7V», а захваченными британскими танками.

    Однако весной 1917 года сложилась ситуация, при которой у одной стороны вообще не было танков, а другая еще не научилась использовать то, что имела, поэтому обе стороны зачарованно смотрели на фортификационные сооружения противной стороны, безуспешно отыскивая места возможного прорыва. В апреле генерал Нивель, преемник Жоффра, пытаясь прорвать германский фронт в районе Реймса, предпринял последнее усилие, сконцентрировав огромное количество артиллерии для нанесения мощного удара. Благодаря операции «Alberich» (Альберих, предводитель нибелунгов. – Примеч. пер.) германская армия спокойно отошла на линию Зигфрида (известную британцам как линия Гинденбурга) и, с учетом удивительной небрежности к сохранению операции в тайне, которую проявил Нивель, удалось частично предупредить французскую атаку; остальное сделала гибкая система защиты Людендорфа. Наступление захлебнулось, приведя к катастрофическим последствиям. Наступательная сила французской пехоты была подавлена. Более чем в шестнадцати армейских корпусах поднялись мятежи. Правда, правительству Клемансо удалось восстановить нарушенное равновесие.

    В конце лета британцы, в свою очередь, предприняли нападение en masse[14] на германские базы в Зеебрюгге и Остенде. Эта атака также привела к бессмысленному кровопролитию и парализовала наступательную силу Британии. Германская пехота оставалась хозяйкой на поле боя до тех пор, пока превосходство не подверглось сомнению в Камбре, поскольку там были впервые правильно и в нужном количестве использованы танки.

    V

    Тем временем большевистские агенты, которых Людендорф обдуманно внедрил в Россию, захватили власть. Жестокая экономическая блокада заставила правящие круги Германии перейти на строгое нормирование продовольствия. Однако перспектива голода оставалась. Перед Германией маячил призрак революции. Поскольку ситуация с продовольствием ухудшалась день ото дня, Людендорф пришел к убеждению, что спасти империю можно только путем овладения значительными территориями на востоке. Большевистские лидеры, заявившие, что готовы к переговорам, были попросту ошарашены, когда узнали о территориальных притязаниях высшего командования. Литва, Курляндия, Эстония, Польша и Украина должны были теперь относиться к сфере влияния Германии.

    Несмотря на жесткие условия, Людендорфу удалось нейтрализовать Россию и благодаря этому перебросить значительные силы на запад. Но тут возникли новые проблемы. Осенью того же года Ветцель завел разговор о выводе из войны Италии, самой слабой из противников. Хотя предпринятая операция привела к разгрому Италии в Капоретто, успех не развили. Людендорфу даже не пришло в голову, что вторичный театр военных действий может иметь решающее значение.

    Мирные переговоры с большевиками определенным образом сказались на отношениях между правительством и Генеральным штабом. Михелис, до некоторой степени выдвиженец Генерального штаба на должность канцлера, не справился с поставленной задачей. Высшему командованию был официально представлен граф Гертлинг, его преемник. Памятуя о печальном опыте с Михелисом, Людендорф предпочел не предлагать собственную кандидатуру. Находясь у власти, Гертлинг поднял вопрос о политическом приоритете в решении государственных проблем. В результате Гинденбург и Людендорф на брестских мирных переговорах должны были довольствоваться ролью консультантов.

    Их советы заметно отличались от идей Секта, который был наверняка более дальновиден, чем Людендорф. Сект видел в России потенциального союзника на втором этапе большой мировой войны и стремился к установлению политики взаимопонимания на востоке.

    Позиция Людендорфа представляла резкий контраст позиции Гронера, который еще в 1916 году возлагал надежды на политику реституции и считал, что она поможет Германии в разрешении наиболее важных вопросов. Однако Гронер поступил довольно опрометчиво, решив высказать свои соображения в присутствии угольного магната Г. Стиннеса, который настоял на снятии Гронера.

    Наконец Брест-Литовский договор был подписан. Одновременно были предприняты новые отчаянные попытки на Балтике, в Финляндии и на Украине. Основной упор делался на захват сырьевых территорий юга России. На Украине и в Грузии были сформированы марионеточные правительства, состоящие главным образом из крайне реакционных в отношении старого режима элементов.

    VI

    На Ближнем Востоке разыгрывалась своего рода прелюдия перед окончательным разгромом Турции. Смешанная британо-индийская армия заняла Багдад. Сирийско-палестинский фронт дрогнул под ударами англичан. В декабре Сект был прикомандирован к высшему командованию Турции – типичный пример игр больших штабных начальников. По крайней мере, в теории ведущий эксперт такого уровня по значимости приравнивался к целой армии.

    В Константинополе Сект работал с майором Кестрингом, капитаном Фишером и капитаном Шунке, компетентными офицерами, сыгравшими в будущем важную роль. Один из честолюбивых замыслов, вынашиваемых Сектом, заключался в наступлении через Персию с целью возвращения Месопотамии. Другой был связан с вторжением на Кавказ. Однако эти планы не имели под собой прочной основы; не только вооруженные силы, но вся государственная система была уже не в состоянии справиться с увеличивающимся напряжением.

    В 1917 году были зафиксированы первые случаи неповиновения экипажей кораблей, не занятых в военных действиях. Вернувшиеся из России германские военнопленные подняли мятеж, узнав, что их собираются отправить на Западный фронт. Участились случаи дезертирства, в военной промышленности произошел ряд крупномасштабных забастовок. Людендорф требовал принятия жестких мер, хотя отправку забастовщиков на фронт вряд ли можно отнести к удачным идеям. Фронт и так кишел революционными агитаторами. Кроме того, рассматривая отправку на фронт как способ наказания, Людендорф тем самым наносил оскорбление тем, кто находился на фронте. Шарнхорст заявлял, что служение родине является делом чести, но по-прежнему это было только в теории.

    VII

    Несмотря на все превратности судьбы, Германия продолжала планировать наступление. Франция и Британия осознали, сколь бессмысленно биться головой об стену. Они решили дождаться прихода американцев и только тогда переходить в наступление. Со своей стороны Людендорф с возросшей решимостью обратился к «стратегии Буффало», тогда как лишенный воображения Фош планировал осуществлять серию непрерывных фронтальных атак. Он доказывал, что с появлением американских дивизий против Германии будет играть фактор численности и пропадет последняя надежда на победу. Следует собрать все силы для нанесения одного мощного удара, который разорвет вражеский фронт. Он даже рассматривал идею о концентрации австрийских, болгарских и турецких дивизий во Франции, но из этого ничего не вышло.

    До осени 1917 года Генеральный штаб вынашивал идею «большого сражения». Да, замысел Ветцеля обернулся поражением Италии, но, по мнению Людендорфа, только наступление в наиболее укрепленной части фронта придаст необходимый вес военному успеху. «Большое сражение» на западе было последней возможностью Людендорфа. Он заявил императору, что гарантирует успех. Людендорф, Гинденбург и Ветцель были уверены, что военное наступление будет сопровождаться дипломатическим прорывом. Еще со времен кризиса 1916-го и 1917 годов в Париже и Лондоне были круги, готовые к переговорам. Однако из дипломатического наступления ничего не вышло; не существовало ни по-настоящему тесного сотрудничества между высшим командованием и министерством иностранных дел, ни взаимопонимания между Кюльманом и Людендорфом.

    Но военное наступление страдало от куда более серьезных факторов, чем отсутствие дипломатической поддержки. Людендорф отказывался осознать, что четыре года страшных испытаний не могли самым серьезным образом не отразиться на армии. Людендорф превратился в типичного кабинетного генерала, который, сидя за столом, руководил операциями. Он уже не мог оценить, что можно сделать, а что нет. Можно все, если отдавать приказы на повышенных тонах и рявкать на подчиненных.

    После рассмотрения различных вариантов Людендорф в конечном итоге принял решение начать наступление с двух сторон на Сен-Кантен и нанести удар по Амьену, где сосредоточились французские и британские армии. Если прорыв удастся, станет возможным отбросить британскую армию к Ла-Маншу.

    В начале 1918 года началась подготовка армии и артиллерии, предназначенных для наступления. Удалось сконцентрировать около 7 тысяч легких и тяжелых орудий для проведения артиллерийской подготовки. Наконец ранним утром 21 марта с оглушительного грохота орудий началась «операция «Михаэль».

    Атакующие прорвали британские укрепления. 5-я британская армия была разбита. К сожалению, немцы не воспользовались танками, которые в данном случае могли оказать существенную помощь. И хотя казалось, что Амьен практически окружен немцами, не удалось добиться выполнения задачи первого дня наступления: осуществить тактический прорыв и захватить артиллерийские позиции британцев. В последующие дни наступление германской армии развивалось медленно и шло не в глубь, а поперек. В результате фронт, по которому теснили противника, увеличился с семидесяти до ста сорока километров, а то и больше. Примерно девяносто дивизий, вброшенных в плавильный тигель этой страшной битвы, не добились решающего исхода. К 4 апреля пехота обогнала артиллерию и вспомогательные службы, но силы ее истощились. Наступление захлебнулось. «Человек всегда все делает по частям», – написал Гинденбург в воспоминаниях.

    VIII

    9 апреля Людендорф приступил ко второму акту драмы, начал наступление на этот раз между Армантьером и Ле-Бассе. Основной удар был нанесен по двум португальским дивизиям, входящим в состав 1-й британской армии и ранее не принимавшим участия в боевых действиях. Превосходящая по численности германская армия хлынула в образовавшуюся брешь, но к 25 апреля наступление вновь захлебнулось. Потери немцев на тридцать процентов превышали потери союзников, и уже появились скептики, вроде генерала фон Лоссберга, начальника штаба 4-й армии, высказавшие сомнения относительно окончательного исхода. Получалось, что бессмысленно проливается кровь, что все действия противоречат истинному духу искусства ведения войны.

    Однако Людендорф отчаянно стремился прорвать вражескую линию и обеспечить свободу маневра. Итак, наступил третий акт драмы. Этот акт состоял из отвлекающего наступления на активно сопротивляющийся Шменде-Дам, чтобы затем возобновить операции против британских армий во Фландрии. Третье германское наступление, вместившее усилия огромной армии и артиллерии, увенчалось взятием Суасона, и германские войска опять подошли к роковым водам Марны, оказавшись в семидесяти километрах от Парижа у Шато-Тьерри. Над французской столицей появилась германские аэропланы. Париж подвергся артиллерийским обстрелам. 5 июня, уже в третий раз, германское наступление было остановлено. Примерно в то же время генерал фон Куль заявил, что нехватка танков может оказать решающее значение.

    Приблизительно в это же время полковник фон Гефтен, начальник внешнеполитического отдела Верховного командования (офицер связи между Генеральным штабом и министерством иностранных дел), вновь вернулся к идее о политическом наступлении. Он предложил начать пропагандистскую кампанию с помощью людей, занимающих видное положение в общественной жизни страны, которые смогли бы представить Германию как защитника западных государств от большевистского Востока. Он надеялся, что таким образом удастся сохранить завоеванные территории в Восточной Европе. Однако к тому моменту отношения между Верховным командованием и министерством иностранных дел совсем разладились. Людендорф с подозрением относился к пацифистским настроениям Кюльмана, статс-секретаря министерства иностранных дел. Безропотно сидящий в штабе император жаловался, что Верховное командование, рейхстаг и канцлер тянут его в разные стороны. Кюльман ясно видел, что основа любого движения к миру заключается в проявлении готовности восстановить независимость Бельгии. Людендорф утверждает, что в период с мая по июнь он убеждал министерство иностранных дел выступить с примирительным заявлением в отношении Бельгии; его последующие действия явно опровергают это утверждение. 24 июня Кюльман заявил в рейхстаге, что, столкнувшись с существующей вражеской коалицией, «войну нельзя закончить чисто военными средствами, без всяких дипломатических переговоров». Людендорф пришел в ярость. Подобное заявление, по его мнению, был сродни пораженчеству. Вместе с Гинденбургом они потребовали отставки Кюльмана. Новым статс-секретарем стал адмирал фон Гинце, военный представитель в Санкт-Петербурге. Людендорф все еще верил, что Англию стоит выслушать только в том случае, если она по собственной воле обратится к Германии.

    В этот период дела на домашнем фронте шли все хуже и хуже. Германия голодала, а партия Тирпица и Каппа (Vaterlandspartei), высказывая неуместные замечания, что война продолжается с целью удовлетворить аппетиты капиталистов, еще сильнее обостряла обстановку. У Людендорфа возникли очередные проблемы. Страшные бои во Франции исчерпали германские резервы. Требования Людендорфа о немедленном призыве в армию двухсот тысяч человек оказались тщетны.

    IX

    15 июля Людендорф отдал приказ о наступлении на Реймс, на этот раз с двух сторон силами двух тысяч батарей и сорока семи дивизий. Цель: отвести формирования врага от Фландрии, где опять планировалось мощное германское наступление. Информация о германских планах попала к врагам. 18 июля Фош, незадолго до этого назначенный командующим всеми франко-британскими силами, нанес танковый контрудар по германской армии в районе леса Виллер-Коттерэ и отбросил германскую армию на сорок пять километров. Десять германских дивизий были полностью уничтожены. Фактически Людендорф отдал приказ об отступлении еще 17 июня. Французы развивали успех под аккомпанемент тяжелых арьергардных боев, продолжавшихся до августа. Гинденбург уже понимал, что произойдет дальше. Он писал жене, что, если война будет проиграна, в этом нет его вины. Вина ляжет на родину, которая не смогла передать необходимый боевой настрой своим гражданам. Он не считал, что голод может служить достаточным оправданием. Как и Людендорф, Гинденбург полностью потерял связь с реальностью.

    8 августа 4-я британская армия перешла в наступление на фронте между Альбером и Морейлем. В состав наступательной группировки были включены шестьсот тяжелых и средних танков. В боевой готовности находилась кавалерия. Порядка шести германских дивизий были попросту смяты. Это было начало конца. Отступающая пехота встречала подходящие резервы криками «Штрейкбрехеры!», это означало протест отчаявшихся людей, потерявших остатки последних сил. Теперь германское командование отказалось от наступательных действий и приняло решение перейти к обороне. Германские дивизии, хотя все еще вели упорное сопротивление, неуклонно отступали к Бельгии. По признанию Людендорфа, 8 августа 1918 года являлось самым черным днем германской армии в истории мировой войны. В этот день пришло осознание, что война проиграна. Армия должна любой ценой получить передышку, добиться перемирия, чтобы восстановить подорванную мощь. 13 августа в Спа состоялось заседание совета под председательством Вильгельма II, на котором присутствовали Гинденбург, Людендорф, Гертлинг и Гинце. Людендорф предложил продолжать оказывать решительное сопротивление и удерживаться у Бельгии. Гинденбург соглашался неофициально позондировать почву о проведении мирных переговоров, но не более того. Пока не улучшится военная ситуация, считал он, не должно идти речи об официальном предложении мира. Однако они оба согласились с предложением императора начать мирные переговоры через нидерландскую королеву или испанского короля.

    Поскольку Людендорф относился к той категории людей, которые видят цель войны только в полном уничтожении врага, он легко мог представить, какие мирные условия будут навязаны Германии, а потому хотел заставить армию и народ сделать последнее, колоссальное усилие. Вся беда заключалась в том, что массы больше не желали подчиняться. Народ жаждал мира. Людендорф был готов сотрудничать даже с социал-демократами, только бы они подняли массы на последний бой. Ни Людендорф, ни Гинденбург все еще не понимали, что больше не властны над ситуацией. Теперь ими управляли силы, доселе им неизвестные.

    X

    Теперь Людендорф отказался от гибкой защиты в пользу лозунга «Стоять, где стоим», но после августовских событий враг доказал абсурдность этого призыва. Французы перешли в наступление в направлении на Шони, а британцы – в направлении на Бапом. В обоих направлениях использовалось большое количество танков и, несмотря на отсутствие какого-либо плана танковой атаки, наступление увенчалось успехом. В сентябре впервые предприняли атаку американцы, и Людендорф спешно приступил к строительству укрепленных позиций на Маасе и Рейне, одновременно приводя в порядок крепости Эльзаса и Лотарингии. На протяжении всего этого времени широкие масштабы приняли дезертирство и сдача солдат в плен, тем не менее старые, закаленные в боях дивизии не могли не вызывать уважения британских генералов, многие из которых понимали, что до окончательной победы остался год, максимум два.

    В то время как Западный фронт продолжал удерживаться, маршал д'Эсперэ прорвал салоникский фронт. 15 сентября взбунтовалась болгарская армия. В тот же день австрийский император выступил с предложением о перемирии. 25 сентября с таким же предложением выступила Болгария. Сект, начальник штаба турецкой армии, все еще верил в возможность заключения «Губертусбургского мира» (завершил Семилетнюю войну 1756–1763 годов. Подписан в замке Губертусбург), благодаря которому мог быть восстановлен status quo[15]. Сект поднял голос за взаимопонимание с существующим правительством России, но, как и Гинденбург, Сект больше был не властен над происходящим.

    Пессимистическая волна накрыла Верховное главнокомандование после получения известий с Балкан. Внезапно показалось, что Людендорф, по крайней мере на какой-то момент, потерял самообладание. Он потребовал немедленно заключить перемирие. Гинденбург настаивал на необходимости удержать в своих руках месторождения железной руды в Лонгви, но Людендорф с некоторой горячностью объяснил ему, что время ушло. На этом этапе Людендорф был готов рассматривать программу мирного урегулирования, известную как «Четырнадцать пунктов Вильсона». Программа не только предусматривала независимость малых народов, но и «свободу торговли», «свободу морей». Теперь Людендорф окончательно примкнул к армии политических деятелей. Он все еще верил, что переговоры помогут сохранить завоеванные восточные территории. Однако военные действия были прерваны. Предложение о бомбардировке с воздуха Лондона и Парижа отклонили; слишком уж подавляющим было превосходство союзников в воздухе. Поскольку Людендорф и Гинденбург считали несовместимым с их кодексом чести просить о перемирии, объясняться с рейхстагом был отправлен майор фон дер Иппенбург, который должен был сообщить о возможном крушении планов на западе.

    Гертлинг был отослан в отставку, и император заменил его принцем Максом фон Баденом, имевшим репутацию либерала и пацифиста. Теперь Людендорф требовал, не теряя времени, начать переговоры о перемирии, поскольку на западе все может рухнуть в любой момент. Фоном шло огромное сражение. Британцы захватили морские базы на берегу Ла-Манша. В Восточной Франции уверенно развивалось франко-американское наступление. Макензен получил строгий приказ удерживать Румынию и ее богатые нефтяные месторождения, но едва ли это было выполнимо, когда генерал д'Эсперэ вступил в Белград.

    Наконец в конце октября после обмена нотами президент Вильсон озвучил свои условия. Фактически, требование полной капитуляции. Это было уж слишком для Людендорфа; в обращении к армии за подписью Гинденбурга эти условия были названы неприемлемыми. Новый канцлер посчитал, что документ дезавуирует его власть. В результате Людендорф написал прошение об отставке. Император принял Людендорфа в Берлине и объяснил, что он должен рассматривать свою отставку как милость, поскольку должен теперь восстановить империю с помощью социал-демократов. Людендорф вновь, теперь уже устно, попросил об отставке, и император кивнул. Глубоко оскорбленный, но с высоко поднятой головой, Людендорф вернулся в Спа, чтобы попрощаться с сослуживцами.

    Людендорф ушел, но Гинденбург остался. После отмены обращения к армии Гинденбург пришел к выводу, что с этого момента все переговоры о перемирии должны быть полностью возложены на правительство, и запретил Верховному командованию иметь к ним хоть какое-то отношение. Кто угодно может капитулировать, но только не руководство армии.

    XI

    История отречения императора под давлением американского президента и в преддверии революции рассказывается так часто и настолько подробно, что нет смысла останавливаться на ней в нашем повествовании. Вообще-то уничтожение монархии привело к уничтожению прусской армии, Генерального штаба, военного кабинета и всех других институтов, напрямую зависевших от власти монарха. Но хотя монархия рухнула, армия, приспособившись к новым условиям, сохранила преемственность.

    В этот трудный переходный период особенно выделился один человек. В связи с отставкой Людендорфа Генеральный штаб предложил несколько кандидатур на вакантное место. В список претендентов вошли фон Куль, фон Сект, фон Лоссберг и Гронер. До Секта было трудно добраться, поскольку проливы находились в руках союзников. Из оставшихся трех претендентов Гронера, уроженца Южной Германии, усиленно поддерживали демократические партии. Таким образом, новым генерал-квартирмейстером и советником Гинденбурга стал Гронер. Он был первым убежденным демократом, который когда-либо занимал ведущее положение в Генеральном штабе.

    Именно Гронер в тот роковой день 9 ноября произнес фразу, ясно показавшую, что наступила новая эпоха. Накануне, 8 ноября, когда во всех главных городах развевались красные флаги и солдаты выбирали солдатские советы по образу русских Советов, генерал фон Линсинген готовился сразиться с берлинскими рабочими. Гронер, чтобы быть готовым ко всяким случайностям, конфиденциально задал два вопроса командующим Западным фронтом.

    Вопрос первый: будут ли армии сражаться за императора против родины? В двадцати трех случаях ответы были отрицательные, в пятнадцати случаях неопределенные. Только генерал фон дер Шуленбург, начальник штаба кронпринца, дал положительный ответ. Второй вопрос: согласятся ли войска, чтобы их использовали для подавления подрывной деятельности большевиков? Двенадцать командующих ответили положительно, девятнадцать не смогли дать ответа и восемь ответили отрицательно. Результаты сообщили императору. Что бы сказал Вальдерзе, узнай он, что встал вопрос о солдатском неповиновении? Но Гронер понимал, что на карту поставлено больше чем просто существование монархии. Он думал о Германии и германской армии. На историческом совете 9 ноября Шуленбург опять настаивал на боевых действиях, но Гинденбург не поддержал его. Когда заговорили о внушающей опасение атмосфере в войсках, император напомнил о солдатской присяге на верность. Вот тогда-то Гронер и заявил императору, что в нынешних обстоятельствах это не более чем фикция.

    Этими словами он разрушил Пруссию и растоптал прусскую армию. Однако Генеральный штаб не только выстоял, но продолжил свою деятельность. Когда депутат от социал-демократической партии Шейдеман провозгласил в Берлине республику, Генеральный штаб продолжал, словно скала, стоять под руководством таких исполинов, как начальник штаба и генерал-квартирмейстер. Гинденбург твердо придерживался политики отказа от участия в переговорах. Единственным офицером, входившим в делегацию на мирных переговорах, был бывший военный атташе в Париже генерал фон Винтерфельд. Руководитель делегации Эрцбергер, сообразительный, схватывающий все на лету, утверждал, что союзники предпочтут вести переговоры с гражданскими лицами. Этим он оказал Генеральному штабу большую услугу. Оказал ли он услугу государству – уже другой вопрос.

    Совершенно ясно, что для штабных офицеров известие об отречении императора в первый момент стало сродни смертельному удару. Сект, являвшийся средоточием всех надежд, узнал об этом в поезде, который вез его из Константинополя домой. Это известие вызвало у бесстрастного, сдержанного человека, каким являлся Сект, слезы. Армия потеряла «королевский щит». С этого момента люди подобные Секту стали подыскивать новый символ и новые атрибуты, чтобы поддержать государство, опорой которого, по мнению офицеров, должны были быть порядок и власть. Вот почему позже генерал фон Рабенау, один из ближайших сотрудников Секта, назвал ноябрьские события «мерзким ноябрьским восстанием»: оно разрушило эти опоры.

    Людендорф, поверженный титан, узнал о новостях, находясь в скромном пансионе в Берлине. Он не испытал удивления и почувствовал не печаль, а ярость. Будучи человеком крайне самонадеянным и неспособным к трезвой самооценке, Людендорф, презрев цивилизованные традиции своего времени, стал размышлять о тайной власти евреев, масонов и иезуитов. Его интерес к мистике и всему связанному с ней стал просто патологическим. Он начал писать мемуары, поскольку истинный немец, по его мнению, извлекает уроки из событий прошлого. С присущей ему наглостью Людендорф заявил, что революционеры очень сглупили, позволив ему остаться в живых. Когда подозрительные личности начали слоняться у его дома в Берлине, он предпочел укрыться у одного из шведских друзей.

    Незадолго до отъезда Людендорфа посетил английский генерал сэр Малькольм. Людендорф стал осыпать оскорблениями правительство и народ, которые, как он считал, покинули его в беде. Он заявил, что немцы больше не достойны своих воинственных предков. «Вы стараетесь убедить меня, генерал, что вам нанесли предательский удар?» – поинтересовался Малькольм. Людендорф пришел в восторг от подобной постановки вопроса. «Вот именно! – вскричал он. – Они нанесли мне предательский удар. Вот именно, предательский удар!»

    Глава 9 ЧЕЛОВЕК-ЗАГАДКА Сект и «Truppenamt»

    I

    Когда 11 ноября в 11 часов утра неожиданно на всех фронтах смолкли пушки, в Германии насчитывалось четыре действующих властных центра. Во-первых, прусский Генеральный штаб, воплощенный в Верховном командовании. Затем огромная, но постепенно распадающаяся армия. Солдаты практически повсеместно подняли красные флаги, отменили привилегированное положение, на котором находился офицерский корпус, и создали солдатские советы. Совет народных уполномоченных под руководством Эберта и Шейдемана объединил умеренных и демократов. И наконец, были убежденные революционеры. К ним относились независимые социал-демократы, различные коммунистические группы и матросы. При этом огромная масса немцев оставалась пассивной и беспомощной. Дворяне, предчувствуя недоброе, засели в своих поместьях; перед их глазами вставали яркие картины раздела помещичьих земель в России.

    На общем фоне Генеральный штаб выступал как фактор решающего значения для всех сил, которые так или иначе стремились к порядку. Генштабистов по-прежнему объединяли личные пристрастия, сходный образовательный уровень и привычка к дисциплине. Кроме того, несмотря на обвинения в адрес штаба, что он является центром «прусского милитаризма» и воспитывает поджигателей войны, Генеральный штаб, как и прежде, окружала аура прямо-таки мистического уважения, и для этого, надо сказать, были основания. Продолжалась последняя битва, фронт все еще не был прорван, по крайней мере в Бельгии и Восточной Франции, войска еще находились в Польше, на Украине и в странах Балтии. Это политические деятели подписывали условия капитуляции, это канцлер и его приспешники поспешно объявили о сложении полномочий Верховным главнокомандующим. Генеральный штаб не имел с этим ничего общего. Его авторитет оставался незыблемым. Гинденбург по-прежнему оставался на посту начальника Генерального штаба. Первостепенное значение этого факта признавалось даже такими либеральными политиками, как Штресеман.

    Довольно скоро даже народные депутаты поняли, что без Генерального штаба не обойтись. Влияние на народные массы стало ускользать из рук, и «народные избранники» нуждались в эффективном властном инструменте, чтобы направить революцию на путь умеренных реформ. Кроме того, соответствующий военный аппарат требовался для выполнения требований союзников по освобождению оккупированных территорий и проведению быстрой демобилизации.

    Поскольку ситуация, связанная с перемирием, была предсказуема, с одобрения Гинденбурга опытные Гронер и Шлейхер в начале ноября приступили к составлению планов. Армию следовало отвести за Рейн, где должна была быть создана укрепленная оборонительная полоса. Требовалось восстановить порядок и воинскую дисциплину. Надежные войска необходимо было отправить в большие города, и в первую очередь в Берлин. И наконец, следовало направить мощные армии на восток с целью удержания территорий на Украине, в Польше и Балтийском регионе и создания защитного барьера от большевизма. Но жизнь внесла свои коррективы. Согласно условиям перемирия все оккупированные территории подлежали освобождению, а армия должна была быть демобилизована в кратчайшие сроки.

    А тем временем возникли новые проблемы. Марионеточные режимы гетмана Скоропадского и грузинских меньшевиков потерпели крах. На Украине немецкие солдаты заражались большевистской пропагандой. В Венгрии сформировалось «красное» правительство. Чехи и поляки провозгласили независимость. По этому пути устремились Литва, Латвия и Эстония. Население оккупированных территорий восставало против германской власти. Начались беспорядки в Восточной Пруссии и Верхней Силезии. На востоке для Германии складывалось угрожающее положение.

    II

    Дома дела обстояли не лучше. В армии было создано порядка десяти тысяч солдатских советов. В конце ноября на свет появился Центральный солдатский совет, что-то вроде армейского парламента. Беспрецедентный случай в истории германской армии! Солдаты требовали немедленной демобилизации, устранения всех ранговых различий и права выбирать собственных командиров.

    Теперь встал вопрос, кто будет отвечать за положение дел, солдатский совет или Генеральный штаб. Армия не меньше, чем Совет народных уполномоченных, была заинтересована в восстановлении порядка. К этому же стремились и союзники. Для социал-демократической республики, которую старались создать известные личности, придерживавшиеся умеренных взглядов, четко организованная демобилизация была делом жизни и смерти. В том самом Берлине, который Шейдеман в бурные ноябрьские дни называл не иначе как сумасшедшим домом, удалось отстоять необходимость наведения порядка, а для этого Генеральный штаб был просто необходим.

    По мнению Генерального штаба, народные представители навлекли на себя позор подписанием условий перемирия. Но наиболее трезвые генштабисты прекрасно понимали, что Германия уже не в состоянии вести войну на нескольких фронтах. Они считали, что поражение относится скорее к политико-экономической, а не к военной сфере. Для таких людей подписание перемирия было не просто преступным фактом. Существовало нечто, что сблизило существующие партии и Гинденбурга, Гронера и Шлейхера. Призрак большевизма. Итак, возник странный альянс Генерального штаба с народными представителями, который охранял зарождающуюся германскую республику. Уже вечером 9 ноября Эберт, получивший портфели министра внутренних дел и военного министра во временном правительстве, позвонил Верховному командованию узнать, может ли он рассчитывать на поддержку в борьбе с большевизмом. Шлейхер дал утвердительный ответ, хотя ни одна из сторон не чувствовала себя комфортно, заключая подобное соглашение. Стороны с некоторой подозрительностью относились друг к другу.

    Во время заключения этих договоренностей Гинденбург оставался слегка на заднем плане. Роль представителей Генерального штаба играли Гронер и Шлейхер. Гронер относился к числу сторонников буржуазной демократии, в то время как Шлейхер с недоверием рассматривал возможность существования армии в новом обличье. Руководитель первого генерал-квартирмейстерского департамента стал теперь своего рода политическим начальником штаба и преисполнился сознанием собственной значимости.

    Курт фон Шлейхер, происходивший из того же социального слоя, что и Вальдерзе, был исполнен таких же политических амбиций. Он, обладая немалыми способностями, отличался от общепринятого образа прусского гвардейского офицера. Слабость Шлейхера заключалась в занимаемой позиции; он уделял слишком большое внимание лоббированию и интриганству. Гронер, человек принципиальный, был искренне заинтересован в том, чтобы вложить действенный властный инструмент в руки молодой республики, и он не интересовался политикой. Однако и Гронер и Шлейхер были едины в одном: основой для успешного ведения международных дел станет заключение союзов. Они хотели, чтобы Германия оказалась в том положении, когда она сможет заключать подобные союзы.

    На самом деле создание солдатских советов наполняло Гронера и Шлейхера негодованием. Они невольно проводили параллель с недавними событиями в России. Но германские солдаты – это вам не русские солдаты. Большинство из них меньше всего думали о революции или уничтожении офицерства. Они хотели как можно скорее избавиться от формы. У Генерального штаба почти не было никаких хлопот с такими делегатами от советов, присланными в Спа. Им просто следовало объяснить проблемы, связанные с требованиями союзников, и выяснить, способны ли они взять на себя ответственность за приведение в порядок развалившегося государства. Если делегаты выражали готовность сотрудничать с Генеральным штабом (а так и было практически во всех случаях), то приступали к выполнению обязанностей, и больше с ними не было никаких проблем.

    Это была первая победа Генерального штаба; вновь владение искусством руководства спасло Генеральный штаб. В следующий раз, правда невольно, способствовал сохранению штаба маршал Фош. Во время декабрьских переговоров о продолжении перемирия, первоначально ограниченного четырьмя неделями, Эрцбергер, развернувшись на сто восемьдесят градусов, потребовал присутствия представителей Генерального штаба. Фош категорически отказался иметь с ними дело.

    III

    Когда отвод войск из Франции и Бельгии был полностью завершен, Генеральный штаб перевел свою штаб-квартиру в Бад-Хомбург, оттуда в декабре она переместилась в Кассель. В Берлине заместитель начальника штаба начал ходить на службу в гражданской одежде, а 1 февраля 1919 года Генеральный штаб уже функционировал в режиме мирного времени.

    С учетом сложившейся обстановки Гронер выдвинул конкретные требования. Учредительное собрание должно заняться выработкой конституции. Следует разоружить гражданское население. Необходимо запретить все солдатские и рабочие советы. Когда Гронер формулировал свои тезисы, Генеральный штаб обладал реальной властью. За штабом стояли дивизии, возвращавшиеся с фронта и, что вызывало особое чувство гордости, поддерживавшие традиционную прусскую дисциплину. Однако приходилось заниматься и делами на внутреннем фронте. Эберт мог одобрительно относиться к планам Гронера, но проблемы между рабочими и солдатскими советами, с одной стороны, и народными депутатами – с другой все еще не были решены.

    В Берлине солдатские и рабочие гвардии, которые, как предполагалась, отвечали за безопасность депутатов, были всего лишь временным явлением. Руководство полицией находилось в руках независимых социалистов, в то время как радикальные элементы руководили настроенными более чем решительно солдатами нерегулярной армии и массой добровольцев, например, из народной морской дивизии (Volks-Marine-Division). В этих условиях только возвращение армии могло решить судьбу революции и республики, и то, что армию удалось вернуть достаточно просто (несмотря на отдельные трения с солдатскими советами), является последним военным достижением прусского Генерального штаба.

    IV

    Гронер и Шлейхер понимали, что только столица является тем местом, где возможно принятие решений. Что бы ни происходило, Берлин должен находиться в руках нового правительства. По мнению Гронера, для решения всех практических вопросов именно Эберт как нельзя более подходил на должность канцлера. Он не мог не признать, что, имея незнатное происхождение, Эберт обладал качествами государственного деятеля. И хотя возмущенная «старая гвардия» обливала его презрением и подвергала насмешкам, медлить было нельзя. Начались беспорядки в Баварии, на Рейне и в Вестфалии; сепаратистские тенденции, распространению которых активно способствовала Франция, переросли в открытый сепаратизм, проявлявшийся в разных частях страны. Польское восстание в восточных провинциях грозило новой опасностью.

    Руководствуясь этими соображениями, Гронер решил составить для Эберта план, согласно которому девять заслуживающих доверия фронтовых дивизий должны были занять Берлин. Комендантом города был назначен генерал Леквиз. Генерал настаивал на немедленной ликвидации народной морской дивизии. Шлейхер тоже требовал немедленных действий против незаконных формирований, тогда как офицер Генерального штаба майор Мейн уже организовал те пять «центурий» для ведения уличных боев, которые в конечном итоге образовали ядро прусской полиции (Schutzpolizei).

    Но Эберт колебался в выборе решения. Он был лейбористом, и именно под его руководством рабочие в борьбе и муках пришли к революции. А теперь офицеры добивались его разрешения при необходимости стрелять в этих самых рабочих. Эберт начал понимать, что, независимо ни от чего, Генеральный штаб всегда считал гражданскую войну неминуемой.

    11 декабря первые армии подошли к Берлину. Эберт встретил их у Бранденбургских ворот и объявил, что они были «непобедимы на поле боя». Солдаты слишком устали. Они мечтали об отдыхе и мире, и пропагандистская работа солдатских и рабочих комитетов дала желаемый результат. С этого момента процесс демобилизации вышел из-под контроля Генерального штаба.

    Генеральный штаб планировал проводить демобилизацию дивизиями, в то время как солдатские комитеты настаивали на демобилизации по возрастным группам. Теперь солдатским комитетам удалось навязать свою волю. Те самые полки, которые гордо промаршировали по центральной Унтер-ден-Линден, начали исчезать. Старая армия была распущена. Выброшенной оказалась огромная масса оружия и боеприпасов, которыми даже подторговывали; подрывные элементы получили возможность перевооружиться. Центральный солдатский совет в очередной раз выступил с требованием об отмене всех ранговых отличий, отставке Гинденбурга и передаче совету высшей военной власти. Генеральный штаб проигнорировал эти требования. Таким образом, создалось положение, при котором ни Генеральный штаб, ни Совет народных уполномоченных, ни Центральный солдатский совет не обладали реальной властью.

    16 декабря весь офицерский состав Генерального штаба, кто в тот момент присутствовал в Берлине, собрался в старом здании штаба, чтобы обсудить создавшееся положение. Спустя четыре дня состоялось второе совещание, на котором Шлейхер предложил несколько конкретных идей. Правительство, заявил он, не обладает действенными средствами власти. Следовательно, следует создать эти средства.

    Еще 24 ноября Гинденбург направил распоряжения в адрес штабов армии, где предписывалось оказывать помощь в создании пограничных отрядов из добровольцев на востоке, но только 9 января временное правительство обратилось с призывом о формировании добровольческих отрядов. Результат не замедлил сказаться. За весьма короткое время были сформированы первые фрейкорпс (Freikorps) – нового типа отряды добровольцев, но в большинстве случаев их возглавили не офицеры Генерального штаба, а молодые, энергичные боевые офицеры, которые проливали кровь на войне. Вскоре по всей территории Германии стали возникать все новые и новые формирования. Наряду с профессиональными солдатами-наемниками (естественное порождение долгой войны) в них входили люди, искренне стремившиеся к восстановлению законности и правопорядка.

    Эти добровольческие группы отличались по численности и оснащенности, но одно у них было общим. Хотя Генеральный штаб являлся создателем добровольческих групп, в скором времени они выдвинули своих лидеров, таких, как капитан Эрхард, генерал фон Эпп, капитан Рем и лейтенант Росбах, чьи взгляды ставили под угрозу традиции Генерального штаба. Постепенно добровольческие отряды превращались в центры политических волнений, чему в немалой степени способствовали их лидеры. Таким образом, произошло зарождение нового радикализма правых, чья духовная основа была замешана на чувствах фронтового товарищества, обиды и негодования, испытываемых поколением молодых людей, одетых в офицерскую форму. Впервые осуществилось фатальное слияние националистических и социалистических идей. История о предательском ударе в спину собрала самых яростных сторонников. Возникла секретная система, известная под названием Feme, которая расправлялась с изменниками и предателями. В первые месяцы 1919 года капрал Адольф Гитлер работал в подобном формировании в качестве политического агента («Education Officer»). В его задачу входил сбор информации обо всех политических партиях. Добровольческие отряды дали жизнь таким организациям, как «Consul», «Reichsflagge» и «Sportvereinigung Olympia», которые были в основном связаны с политической активностью. Убийц Ратенау и Эрцбергера следует искать именно в таких обществах. Формирование духа новой армии решалось в тяжелой борьбе между руководством добровольческих отрядов и Генеральным штабом.

    Если мы хотим по достоинству оценить историю Генерального штаба в течение этого сложного периода, важно упомянуть о следующем. Поначалу Генеральный штаб был обеспокоен только установлением власти и порядка, то есть принципами, которыми в одинаковой мере руководствуются демократическая, монархическая и социалистическая общественная форма. Требовалось сохранить рейх, который теперь, по мнению Секта, стал символом вместо «королевского щита». Ошибочно считать, что этих людей совершенно не интересовала форма государственного правления. Но конечно, это не был вопрос первостепенной важности. Существовали разногласия между Генеральным штабом и Эбертом, который категорически не соглашался с предлагаемыми Гронером и Шлейхером жесткими мерами. Эберт настолько не поддавался убеждению, что Шлейхер в конце концов потерял терпение.

    Однако размолвка продолжалась недолго. 23 декабря бойцы народной морской дивизии подняли восстание против народных представителей, мятежники заблокировали Эберта, который по телефону обратился к Шлейхеру за помощью. Первая попытка военной оккупации Берлина окончилась неудачей. Когда в январе положение усугубилось коммунистическим восстанием, организованным «Союзом Спартака», Совет народных уполномоченных был вынужден обратиться за помощью к добровольческим отрядам. В результате восстание было успешно подавлено с помощью минометов, артиллерии и бронемашин.

    V

    В час крайней нужды, несмотря на то что генерал Рейнхардт отвечал за демобилизацию в военном министерстве, Эбердт принял решение передать ведение всеми военными вопросами Густаву Носке, губернатору Киля. Носке, бывший плотник, а затем редактор социал-демократической газеты, ухитрялся удерживать под контролем кильских моряков. Предполагалось, что ему удастся договориться со спартаковцами. Офицеры настолько симпатизировали ему, что у капитана Пабста, начальника штаба кавалерийской дивизии, зародилась мысль провозгласить его диктатором. Носке не имел ни малейшего представления об этой идее, и она так и не была осуществлена. В первые месяцы 1919 года при Носке с помощью добровольческих отрядов, хотя и не без тяжелой борьбы, был восстановлен порядок.

    Однако даже теперь ни Носке, ни Эберт не были полностью готовы покончить с идеей о солдатских советах. Старый офицерский корпус накапливал силы. Стал зарождаться новый тип солдатских организаций. 1919 год стал годом союзов бывших солдат (Soldatenbunde). В Центральной Германии капитан Франц Зельдте, офицер запаса, а ныне фабрикант, производитель газированной воды, и лейтенант-полковник Теодор Дюстерберг, некогда офицер Генерального штаба, основали организацию «Стальной шлем»; бывшие офицеры сформировали «Союз немецких офицеров» («Bund Deutscher Offiziere») и крайне монархическое «Национальное объединение немецких офицеров» («Nationalverband Deutscher Offiziere»). Людендорф вернулся из Швеции. События принимали иной оборот.

    Центр военных интересов сдвинулся на восток. Ставка Верховного главнокомандования в 1919 году переехала в Кольберг. Здесь для защиты Германии от любых притязаний со стороны новой Польской республики были заложены основы для формирования пограничных отрядов. В это время были созданы два новых соединения «пограничная охрана севера» и «пограничная охрана юга». Положение осложнялось тем фактом, что германские подразделения под командованием майора фон дер Гольца, освободившего Финляндию от большевиков, при содействии «белой гвардии» и прибалтийской буржуазии вели до некоторой степени независимую войну в Балтийском регионе.

    Сект, стремясь использовать вновь созданные пограничные соединения и добровольческие отряды для налаживания отношений с вновь образованным правительством России, не исключал возможность организации ими контрреволюционного переворота против рейха. Сект решительно противился любому плану, в успехе которого имел хоть какие-то сомнения. В свое время, под давлением союзников, от этих соединений пришлось отказаться.

    VI

    Пока Сект на востоке успешно расправлялся с польскими мятежниками, в Париже обсуждались мирные инициативы, и в апреле все выглядело так, словно у германского правительства, которое теперь возглавлял Шейдеман, будет возможность высказать свою точку зрения. В начале года по наущению Генерального штаба Сект составил докладную записку в отношении армии. Согласно его плану, будущая армия рейха могла сложиться из старого контингента Пруссии, Баварии, Вюртемберга, Бадена и Саксонии. Эти контингента, сформированные на основании межгосударственных соглашений, должны были составить армию под командой военного министра и Генерального штаба рейха. Постоянная армия, согласно плану Секта, состоящая из двадцати четырех дивизий, набиралась из добровольцев, призванных на два года. Различные проявления демократии, вроде солдатских парламентов и выбора офицеров рядовыми, рассматривались как подрывные действия в отношении армии и подвергались искоренению. На эту концепции, безусловно, повлиял опыт в отношении массовой армии, приобретенный Генеральным штабом. К данному моменту Сект сильно сомневался в надежности подобной армии.

    В марте был обнародован закон о временном рейхсвере. Согласно этому закону президент рейха, Эберт, становился Верховным командующим армией, а Носке, являвшийся министром рейхсвера, должен был действовать в качестве его представителя дома и за рубежом. Задача армии, как было заявлено, состоит в защите границ рейха и поддержании порядка. Численность рейхсвера, в который вошли добровольческие отряды, достигла четырехсот тысяч человек. Оставался нерешенным вопрос в отношении места и функций высшего командования и Генерального штаба.

    Закон отменял не только такой оплот королевской власти, как военный кабинет, но и военное правосудие. Впредь офицеры подпадали под юрисдикцию гражданских законов. Далее. Военный не мог занимать пост военного министра. Кроме того, вопреки предложениям Секта, представители гарнизонов и крупных войсковых соединений должны были образовать армейский кабинет (Heereskammer), взамен солдатских советов, которые наконец-то следовало отменить.

    Прусское военное министерство и Генеральный штаб создали две комиссии, которые должны были сопровождать германскую делегацию в Версаль. Гронер назначил Секта в комиссию Генерального штаба, которая в конечном итоге объединилась с комиссией военного министерства. Сект вновь сформулировал предложения Генерального штаба в отношении рейхсвера. Вероятно, предчувствуя возражения относительно четырехсоттысячной армии, он предложил трехсоттысячную армию из сверхсрочников, вооруженную самолетами, танками и тяжелой артиллерией. В поддержку придавалась милиция, основанная на воинской повинности. Сект заранее предупреждал, что не следует давать обязательств об одностороннем разоружении; Германия не должна связывать себя обязательством об односторонней демилитаризации левого берега Рейна. Гронер, полностью разделяя мнение Секта, объявил Национальному собранию, что самой важной политической проблемой Германии является гарантия ее способности к созданию альянсов. Он зашел настолько далеко, что заявил о необходимости предпринять попытку для сохранения, по крайней мере, западной части Эльзаса-Лотарингии в качестве стратегического укрепрайона.

    Но когда в мае 1919 года германские делегаты прибыли в Версаль, все важные решения оказались уже приняты. Делегатам вручили окончательный документ и объяснили, что для высказывания замечаний им отводится крайне ограниченное время. Союзники планировали полное разоружение Германии; сокращение численности армии до ста тысяч человек; отмену всеобщей воинской повинности; упразднение Генерального штаба. Новая германская армия лишалась права использовать самолеты, танки и тяжелую артиллерию. Устанавливался двенадцатилетний срок службы в армии; для офицеров этот срок составлял двадцать пять лет. В ведении флота были оставлены несколько крейсеров и старых линейных кораблей; численность сокращена до пятнадцати тысяч человек. Германии запрещалось иметь подводные лодки. Кроме того, император и ряд известных генералов должны были быть выданы в качестве военных преступников.

    Помимо перечисленных условий, договор предусматривал передачу Польше Посена и большой части Западной Пруссии; Восточная Пруссия отделялась от рейха коридором. Данциг должен был стать так называемым свободным городом. Левый берег Рейна и часть территории правого берега были демилитаризованы. Контрольная комиссия должна была наблюдать за исполнением условий договора по разоружению. Секту было бессмысленно упрекать графа Брокдорфа-Ранцау, министра иностранных дел, который возглавлял делегацию, в том, что он недостаточно энергично отстаивал интересы армии. Решение о разоружении Германии было окончательным. Сект безуспешно прилагал усилия, чтобы добиться согласия иметь двухсоттысячную армию и оставить на вооружении авиацию. В свою очередь, Гронер считал, что разговор должен идти по меньшей мере о трехсотпятидесятитысячной армии.

    VII

    Еще до того, как германская делегация покинула Версаль, встал естественный вопрос, что случится, если Германия откажется подписать условия договора. В течение мая Гронер обсуждал с Сектом и Рейнхардтом такой вариант. Ни Сект, ни Гронер не питали никаких иллюзий относительно незащищенности Германии на западе и ее неспособности удержать Рур, Рейн, Гессен или Баден. Эльбу, по крайней мере, по мнению Гронера, можно было отстоять.

    Правительство официально обратилось к Гинденбургу, интересуясь его точкой зрения относительно перспектив вооруженного сопротивления. Гинденбург ответил, что успех возможен на востоке, чего он не может сказать о западе, и заметил, что, как солдат, он предпочел бы с честью погибнуть, чем сдаться. Таким образом, Гинденбург вновь переложил всю ответственность на политиков. Гронер оказался честнее. Он отказался дать согласие на уничтожение своей страны, а поскольку не было иной альтернативы, рекомендовал подписать договор. Когда в Кольберге дело дошло до принятия решения, Гинденбург вышел из комнаты для заседаний.

    Согласно прусскому кодексу чести Гинденбург был прав. Германия должна была пасть в сражении. Но были те, для кого существовало кое-что дороже кодекса чести. Сект считал, что гораздо важнее сохранить армию и возможность возрождения военной мощи.

    Как мы уже говорили, Версальский договор предписывал роспуск Генерального штаба. Это, однако, не касалось так называемого «оперативного» Генерального штаба (Truppengeneralstab). В день подписания договора Рейнхардт вызвал Секта и попросил его принять дела Генерального штаба до «полной его ликвидации». Сект согласился, но из письма Гинденбургу от 7 июля становится понятно, что он задумал. Он «не станет могильщиком Генштаба», пишет Сект, и будет сохранять «не форму, а дух» Генерального штаба.

    Правительство Германии категорически отказалось передавать Гинденбурга, Людендорфа или кого-либо еще как военных преступников. Был создан Имперский архив для изучения опыта войны и парламентская комиссия для выяснения причин поражения и изучения поведения государственных деятелей и высокопоставленных офицеров. Представший перед комиссией Гинденбург не скрывал обиды и возмущения. Он считал себя жертвой, получившей «предательский удар», жертвой тех, кто теперь заседал в комиссии по расследованию. Он отказался пожать руку председателю комиссии и вскоре заставил членов комиссии почувствовать, что он скорее обвинитель, чем обвиняемый. Свою роль сыграли его внушительная фигура и раскатистый бас. Германия победила бы в войне, заявил он, если бы не эти «недовольные и нытики». Гинденбург был искренне в этом убежден. Удивительно, как можно было до такой степени заблуждаться!

    VIII

    Высшему командованию было разрешено оставить штаб в Кольберге до 1 января 1920 года, официальной даты вступления договора в силу. Это же касалось прусского военного министерства. Было ясно, что первоочередной задачей является создание сильного и действенного органа управления новой армии. Сект задумал некую организацию, в которой департаменты рейхсвера будут обладать равными полномочиями и подчиняться непосредственно министру рейхсвера. Этими департаментами стали Heeresamt, взявший на себя функции бывшего военного министерства, и Truppenamt – Войсковое управление, Генеральный штаб в закамуфлированном виде[16].

    Сект создал «совет армии» из высшего генералитета на основе английской модели и предусмотрел наличие в рейхстаге парламентского секретаря для обеспечения интересов армии. Ситуация осложнялась тем обстоятельством, что Сект серьезно заболел и смог приступить к своим обязанностям только осенью. Однако к 1 октября реорганизация министерства рейхсвера была полностью закончена. Министерство теперь располагалось на Бендлерштрассе; прежнее прусское военное министерство наконец-то закончило свое существование. Гронер вышел в отставку и занялся политикой.

    Создание должности главнокомандующего сухопутными силами (Chef der Heeresleitung) – который напрямую подчинялся министру, изменило горизонтальную структуру, придуманную Сектом, на вертикальную.

    Генерал Рейнхардт, назначенный Chef der Heeresleitung, являлся фактически главнокомандующим рейхсвером.

    Наиболее важными из департаментов, находившихся в подчинении этого офицера, были Heeresamt и Truppenamt. Казалось бы, Сект был наиболее подходящей кандидатурой, но Носке убедил Эберта назначить на должность начальника Heeresamt генерала Рейнхардта.

    Сект возглавил Truppenamt – Войсковое управление; под его началом было порядка шестидесяти офицеров. Однако возникла небольшая заминка. Гронер хотел сохранить для Войскового управления существовавшее для Генерального штаба право напрямую обращаться к главе государства, но в новых условиях это стало невозможно. Правило утратило силу, так же как и теория «всеобщей ответственности» офицеров Генерального штаба, поскольку значительная часть задач, которые раньше решал начальник Генерального штаба, перешла теперь к главнокомандующему сухопутными силами, который объединял в своем лице функции Верховного командующего и старшего офицера Генерального штаба.

    Но даже в сложившейся ситуации Сект смог решить три важнейших вопроса. Он добился организации Имперского архива, в котором хранились все документы, относящиеся к войне и велась работа по изучению военного опыта. Он смог сохранить комиссаров округов, занимавшихся пограничной охраной. Новый закон в отношении армии был обнародован в 1921 году и ограждал армию от любых видов политической деятельности. В результате армия была защищена не только от коммунистического, но и от демократического влияния.

    IX

    Пока еще власти, отвечавшие за новую армию, не составляли единого целого. Скрытая напряженность сквозила в отношениях между Рейнхардтом и Сектом, между демократами и консерваторами. Сюда же следует добавить антагонизм между генералом фон Лютвицем, с одной стороны, и Сектом и Рейнхардтом – с другой. Беспокойство вызывал и тот факт, что руководство рейхсвера не находило общего языка с добровольческими отрядами.

    Военные искатели приключений, считавшие, что республика предала их, обычно собирались в помещении одной из тех многочисленных тайных организаций, для которых характерным было смешение националистических и революционных настроений. В то же время успешно развивалось движение, организованное членами бывшей партии Vaterlandspartei, лидером которой был Капп. Расчеты Каппа строились на том, что, строго говоря, рейхстаг должен быть заменен Национальным собранием, и президент республики должен избираться Национальным собранием, а не народом. В скандал, затеянный Каппом, был втянут министр финансов Эрцбергер, который до некоторой степени навлек дурную славу на все правительство республики.

    Теперь Капп занялся планированием государственного переворота. Правительство следовало застать врасплох и с помощью военных посадить под замок. Затем объявить тоталитарный режим и восстановить прежнее прусское повиновение. Идеи Каппа и его друзей привлекли Лютвица. Людендорф и полковник Бауэр, как и ряд других личностей из юнкеров, примкнули к Каппу. Лютвиц считал, что недовольные существующим положением добровольческие отряды станут идеальным инструментом для осуществления государственного переворота. В конечном итоге 13 марта 1920 года была предпринята попытка совершить переворот.

    Опытные офицеры Генерального штаба вроде фон Лоссберга понимали, что подобный шаг приведет к ослаблению власти государства, но Сект думал иначе. В начале 1920 года произошли инспирированные коммунистами серьезные волнения в Саксонии, Южной Германии и в Руре. Это были явные признаки готовящегося серьезного восстания. Однако Сект противился использованию армии в полицейских целях. Армия, считал он, не должна заниматься подавлением восстаний, вмешиваться в классовую борьбу, служить инструментом гражданской войны. Сект стремился к тому, чтобы армия стала новым государством в государстве; армия будет защищать основы государства, но будет стоять вне политики.

    Лютвиц, руководствуясь каким-то донкихотским безрассудством, совершил грубую ошибку, направив правительству ультиматум. Теперь члены правительства были предупреждены и могли сбежать. Сект оказался более предусмотрителен. Попытка добровольческих отрядов совершить переворот была направлена не только против правительства, но и против Генерального штаба. Необдуманная, плохо подготовленная попытка, которую предприняли Капп и его сторонники, могла серьезным образом отразиться на сплоченности армии. Не стоит забывать, что, по мнению Секта, добровольческие отряды были предшественниками рейхсвера. Когда мятежники вошли в Берлин, Носке и Рейнхардт подняли вопрос об использовании против них сил рейхсвера. Сделанное по этому поводу замечание Секта можно рассматривать как пример лаконичного суждения: «Truppe schiesst nicht auf Truppe»[17].

    Затем Сект поинтересовался у Носке, хочет ли он увидеть сражение у Бранденбургских ворот. Когда Носке воскликнул, что не видит впереди ничего, кроме краха, Сект в ответ лишь насмешливо улыбнулся. Руководитель Войскового управления, хотя и мог уже решить исход дела, счел возможным занять выжидательную позицию.

    Вступление морских бригад Эрхарда и других формирований добровольческих отрядов в Берлин заставило правительство переехать сначала в Дрезден, а затем в Штутгарт. Уехали все, за исключением вице-канцлера Шиффера, оставшегося в качестве посредника. Капп объявил о назначении фон дер Гольца начальником Генерального штаба. Сект спокойно подал заявление об отставке, оставив Войсковое управление на своего заместителя.

    Гольц так никогда и не заступил на новый пост, поскольку правительство продемонстрировало похвальную решимость, объявив о всеобщей забастовке. Большинство командующих рейсвера заняло выжидательную позицию. На четвертый день военная диктатура исчерпала свои ресурсы. Генеральный штаб получил наглядный пример абсурдности военной диктатуры без поддержки масс.

    Сект раньше других понял всю нелепость этой затеи. Когда его спрашивали, почему он не присоединился к перевороту, Сект отвечал, что прусский генерал не нарушает клятву. Все помыслы Секта были устремлены на то, чтобы сохранить целостность армии, целостность, если можно так сказать, его собственного инструмента.

    Весьма характерно, что Сект воспрепятствовал заключению в тюрьму Эрхарда, Лютвица и высшего офицерства, принимавшего участие в путче. Это было так же типично для него, как и скрытый антиреспубликанизм, как его отношение к флагу республики. Он признавал этот флаг, по его же собственным словам, только потому, что не желал, чтобы прежние имперские цвета (черный, белый, красный) были опорочены республикой.

    17 марта, в тот день, когда утром Капп покинул Берлин, а днем за ним последовал Лютвиц, Носке по телеграфу передал Секту командование войсками группы I. Тогда же вице-канцлер Шиффер возложил на него обязанности главнокомандующего сухопутными войсками (вместо уволенного с этого поста Рейнхардта). Носке тоже был освобожден от должности министра рейхсвера. Некоторые из коллег Секта считали, что он продался республике. Полковник Бауэр заявил, что, по мнению всех офицеров, Сект сам выносит приговор и сам является приговоренным. Это говорит только о политической недальновидности тех, кто занял подобную позицию.

    Путч Каппа нанес смертельный удар по доверию рабочих к новому демократическому государству, что привело к серьезным волнениям, опять инспирированным коммунистами, в Рурской области. Несколько добровольческих отрядов было разоружено, часть людей погибла. Мятежники захватили оружие и бронемашины, по сути, появились революционные войска, и на сей раз нельзя было обойтись без помощи германской армии. В ходе операций в нескольких случаях формирования рейхсвера нарушили демилитаризованную зону, после чего Франция направила оккупационные войска во Франкфурт и Дармштадт.

    X

    Теперь Сект наконец-то приступил к восстановлению армии. Фактически пост главнокомандующего сухопутными войсками, который он теперь занимал, противоречил Версальскому договору. Согласно условиям договора Германии запрещалось иметь не только Генеральный штаб, но и генералиссимуса. Командование рейхсвера должно было подчиняться парламентскому военному министру, являвшемуся гражданским лицом. Поэтому Секту в первую очередь требовалось удержать за собой должность главнокомандующего.

    То, что он ухитрился удержаться на этой должности, не было связано с какой-то особой способностью, которая помогла ему снискать расположение недавних врагов. После подписания договора прошел ряд совещаний, и Сект сопровождал германскую делегацию на первое из этих совещаний в Спа, где должно было состояться обсуждение окончательного сокращения армии до ста тысяч человек. Вероятно, при более искусном ведении переговоров Германии удалось бы сохранить двухсоттысячную или, по крайней мере, стопятидесятитысячную армию, поскольку, по мнению Англии, Франция начала занимать ту же возмутительную позицию военного превосходства, которую до этого занимала Германская империя. Одним словом, Ллойд Джордж вполне мог пойти на некоторые уступки. Но Ллойд Джордж, имевший в течение войны огромное количество разногласий с собственными генералами, не видел особой пользы от генералов, и, уж конечно, высокомерная манера Секта не могла убедить его в том, что прусские генералы отличаются от британских в лучшую сторону.

    Сект умудрился сделать все как нельзя лучше. Суть задуманного им хорошо показал французский писатель, который написал, что Сект пытался сделать из рейхсвера ядро будущей национальной армии. Сект создавал рейхсвер как армию, каждый военнослужащий которой готовился таким образом, чтобы в будущем занять более высокую должность. Сект не испытывал доверия к массовой армии. Он создавал элитную армию, уделяя особое внимание обучению и военной подготовке офицеров. Этот замысел тем более понятен в связи с тем, что наконец-то закончилась позиционная война, метко названная биографом Секта «тактическим извращением». Между прочим, именно благодаря мобильности особым признанием Секта пользовалась кавалерия. Союзники, считая кавалерию устаревшим родом войск, не наложили ограничений на ее численность, чем немедленно воспользовался Сект. Суть его плана заключалась в том, чтобы компенсировать малочисленность армии максимальной мобильностью.

    Недоверие, которое многие, а не только Сект, испытывали к массовой армии, было одной из причин, по которой Сект отдавал предпочтение небольшой элитной армии. Но само собой разумеется, что речь шла о высококвалифицированной армии, даже с учетом того, что Германия не будет вести войну на нескольких фронтах. Перед Германией стояла неотложная, трудновыполнимая проблема: защита собственных границ. На востоке на германскую территорию втискивались Польша и Чехословакия, и если отношения с Чехословакией постепенно становились относительно дружескими, то Польша претендовала на большие, относительно условий договора, территории в Восточной Пруссии и Верхней Силезии. Возникла реальная угроза конфликта. Решение о судьбе Верхней Силезии должен был принять народ. Польша попыталась ускорить это решение с помощью подготовленных восстаний. Понятно, что стотысячная армия была слишком мала для преодоления назревших проблем; вот почему мысль о всеобщей воинской повинности никогда не снималась с повестки дня. Теперь понятно, по какой причине Сект не расставался с идеей о мобильной элитной армии, усиленной призванной на военную службу милицией. На тот момент ближайшим воплощением этой идеи был проект пограничной охраны восточных границ («Grenzschutz Ost»).

    Несмотря на условное ограничение армии до ста тысяч человек, Сект продолжал стремиться к увеличению даже своей отборной, элитной армии в два, а то и в три раза. По мнению Секта, это должен был быть медленный процесс (в свое время подобный метод встретит яростное сопротивление со стороны Гитлера). Можно сказать, что подготовительные мероприятия к созданию задуманной Сектом армии начались уже в сентябре 1921 года с системы тщательно продуманных, детально отработанных тренировок.

    Сект, рассматривая рейхсвер как ядро будущей национальной армии, считал, что он ни при каких обстоятельствах не должен использоваться в гражданской войне. Использование армии в полицейских целях могло привести к разрыву между армией и народом, которого следовало избежать любой ценой, поэтому-то офицеры должны были оставаться абсолютно аполитичными. Офицеры не могли быть контрреволюционерами, но и не могли быть республиканцами.

    Не все социал-демократические политики были настроены к армии столь дружелюбно, как Эберт и Носке. Несмотря на то что представители государства предпринимали решительные действия по защите интересов армии, Сект сохранял пропасть между армией и государством. Глава государства, по мнению Эберта, должен лично заниматься своими вооруженными силами и быть заинтересован в увеличении их дееспособности. Эберт стремился присутствовать на парадах и маневрах. Этот человек обладал качествами, которые притягивали людей, однако Сект пресекал все его попытки вмешиваться в дела армии. Президент республики не имел отношения к рейхсверу, и рейхсвер отвечал ему тем же.

    В этом отношении Сект заметно отличался от Шлейхера, который заявлял, что офицеры должны соответствовать духу времени. Это было несложно, поскольку офицеры рейхсвера в основном были выходцами из буржуазии, хотя 9-й пехотный полк в Потсдаме, сохранявший черты традиционной прусской гвардии, и некоторые кавалерийские полки являлись исключением из этого правила.

    XI

    Первый армейский список, изданный в 1923 году, показал успешность попытки перевести как можно больше знающих офицеров старой армии в рейхсвер, что способствовало, по мнению Секта, сохранению жизненно важных традиций. Сект хотел, чтобы каждая группа рейхсвера являлась преемником знаменитых полков прусской, баварской, саксонской и вюртембергской армий. В этом смысле Войсковое управление, как уже отмечалось, было неофициальным «переносчиком» традиций Генерального штаба. Правда, в силу малочисленности оно не могло оказывать такое же влияние, как его предшественник.

    Сект всеми силами стремился сохранить дух прежнего Генерального штаба. В инструкциях, составленных Сектом для штабных офицеров, мы находим следующее: «Форма изменилась, дух остался. Это дух беззаветной преданности делу армии. У офицеров Генерального штаба нет имени. Но у нас нет времени ни сокрушаться, ни выдвигать обвинения. И конечно у нас нет времени на усталость. Наша честь не запятнана, пока мы выполняем свой долг».

    Под началом главнокомандующего сухопутными силами, помимо Войскового управления, находились Общее управление (AllgeTeines Heeresamt), Управление кадров (Heerespersonalant), Административное управление (Heeresverwaltungsamt). Войсковое управление состояло из четырех отделов. Первый отдел под названием «Внутренняя оборона» выполнял функции прежних сходных отделов Генерального штаба, оперативного и развертывания. Вторым был организационный отдел, третий занимался иностранными армиями, а четвертый был учебным. Мы уже знаем, что один из наиболее типичных отделов Генерального штаба, занимавшийся изучением военной истории, был преобразован в Имперский архив для изучения опыта войны. Это гражданское учреждение находилось, тем не менее, в ведении ведущих экспертов Генерального штаба. Нечто подобное произошло и с отделом картографии и топографической службой. А вот функции отдела, занимавшегося личными делами, перешли Управлению кадров (Heerespersonalamt). Между тем такой институт, как прежний оперативный Генеральный штаб, продолжал существование в военных округах, в артиллерии и пехоте.

    Весьма важно отметить дублирование штабов. Сект не только возглавлял Войсковое управление, но, кроме того, был начальником штаба. Мы уже знаем, что группы, военные округа и другие формирования имели не только свой Генеральный штаб, но и обычные штабы. Так, под началом дивизионного начальника 2-й пехотной дивизии Штеттина находился Генеральный штаб в составе девяти офицеров и дивизионный штаб в составе десяти офицеров. В связи с протестами со стороны контрольной комиссии от этого метода накапливания опытных генштабистов пришлось отказаться.

    Однако основы были заложены, и офицеры, которые должны были повести за собой огромные армии Третьего рейха, уже служили в армии. В 1923 году фон Бломберг, фон Лееб, фон Бок, фон Фалькенхаузен, фон Рундштедт были подполковниками и дивизионными начальниками штабов. Фон Браухич и Кессельринг служили в учебном отделе Войскового управления. Крессенштейн был артиллерийским командиром; Бек служил в штабе артиллерийского полка, а Гальдер в штабе пехотной дивизии. Генерал-полковник Гудериан, знаменитый начальник Генерального штаба времен Второй мировой войны, в ранге капитана инспектировал автотранспорт. Среди штабных офицеров 7-й пехотной дивизии следует также отметить Эрнста Рема.

    Оставалась проблема пополнения Генерального штаба свежими силами. Поскольку Военная академия закончила свое существование, были введены так называемые экзамены в военных округах. Они включали проверку знаний в области военной науки, железных дорог и коммуникаций, владение языками, знание истории и других предметов. По мнению Секта, штабной офицер должен был быть не только грамотным профессионалом, но и высокообразованным человеком.

    Небольшое число вакансий предполагало строжайший отбор. К примеру, весной 1922 года в 4-м военном округе экзаменовалось сто шестьдесят четыре офицера. Осенью двадцать из этих офицеров были направлены для прохождения подготовки в качестве заместителя командира. Шестеро из этих двадцати перешли на следующую стадию подготовки. И наконец, в 1925 году всего один офицер занял должность в Войсковом управлении в Берлине. Когда Гитлер приступил к созданию крупномасштабной армии, он ощутил катастрофическую нехватку хорошо обученных штабных офицеров.

    Трудно сказать, действительно ли эта система обеспечивала Генеральный штаб самыми лучшими офицерами.

    Иногда выбор кандидатов диктовался скорее человеческими, нежели объективными соображениями. К этому следует добавить, что сравнительно небольшая группа офицеров Общего управления определяла политику при отборе кандидатов.

    Это дало возможность энергичным, независимо мыслящим людям «вне системы», обладающим способностью адаптироваться в новой обстановке, приспособиться к системе. Известны примеры явного фаворитизма. Благодаря протекции откровенно бездарный брат Гаммерштейна-Экворда получил должность инспектора пехоты.

    Мы уже упоминали о том, что в силу малочисленности Войсковое управление не оказывало такого же влияния, как прежний Генеральный штаб. Кроме того, в силу ограниченности его деятельности оно не обладало особой притягательностью Генерального штаба. К тому же бесконечные смены начальников штаба от Секта к Хейе, затем к Ветцелю, Бломбергу, Гаммерштейн-Экворду и, наконец, к Адаму вели к разрыву старых традиций. И все же существовало то, что принципиально отличало новое поколение генштабистов. Все офицеры должны были научиться одновременно выполнять два в какой-то мере противоречивых указания, а именно сохранять дух прусского офицерства и служить политическому строю, который в действительности был чужд их сокровенной сущности. Кроме того, они были обучены методам конспирации, и все испытывали негодование в отношении собственного правительства и иностранцев, подписавших договор, наложивший столь жесткие ограничения.

    XII

    Польша была основной проблемой молодой республики. Причем проблемой и военной и политической. Польский коридор к морю отделил Восточную Пруссию от рейха. По мнению французов, Польша, имея хорошо оснащенную Францией армию, выполняла двойную функцию: контрольного поста против Германии и бастиона от угрозы большевизма. В 1920–1921 годах отношения между Польшей и Германией достигли критической стадии. Можно сказать, что началом послужило захлебнувшееся польское наступление на Украине (Сект в то время находился в Спа). Польский премьер-министр Пилсудский обратился к своему союзнику, Франции. В Варшаву была направлена французская военная миссия по главе с Вейгандом, которому удалось добиться очередного подкрепления для поляков. Решающий бой с русскими произошел перед воротами Варшавы, и люди говорили о чуде, случившемся на Висле.

    Для Секта это «чудо» было чем-то вроде удара. Он настаивал на установлении дружеских отношений с Россией, считая главной целью внешней политики Германии ревизию Версальского договора мирным путем – путем установления экономических, политических и военных контактов с Советской Россией. И не только потому, что дружеские отношения соответствовали прусской традиции. Советская Россия, как и Германия, была парией, не входящей в Лигу Наций. К тому же Россия не подписала Версальский договор.

    9 сентября 1920 года генерал Желиговский благодаря решительным действиям захватил Вильно. То же самое может произойти и с нашими территориями, решили в Германии. Сект обратил пристальный взгляд на Москву. Система новых альянсов была для него условием успешности внешней политики. Инспирированные коммунистами волнения в различных частях Германии наводили на мысль, что следует принимать решительные меры. В августе 1919 года германская армия подавила первое польское восстание в Верхней Силезии. В августе 1920 года поляки опять подняли восстание. Если бы удалось объединиться с Россией, то можно было бы не только выбить почву из-под ног коммунистов, но и разобраться с Польшей.

    В мае 1921 года в Польше произошло третье восстание, которое совпало с кризисом, вызванным выплатой репарационных платежей. Сект начал всерьез задумываться о возможности войны с Польшей. Само собой разумеется, что он давно рассматривал подобную возможность. Существовал секретный план по быстрому превращению семи пехотных дивизий в двадцать одну, установлению оборонительной позиции против запада и проведению двойного охвата на востоке. Этот план был взят за основу в военной игре, проведенной под руководством Хейе военным министерством.

    Хотя Секту была невыносима сама мысль, что Польша продолжает существовать в нынешнем виде, он прекрасно понимал, что Германия еще долго будет не в состоянии силой решить польскую проблему. В данный момент Германия не могла использовать регулярные войска в связи с присутствием в Верхней Силезии союзнической комиссии и французских, британских и итальянских войск, которые обеспечивали выполнение условий Версальского договора. По согласованию с канцлером Сект ограничивался тем, что оказывал неофициальную помощь местным добровольческим формированиям, обеспечивая их оружием и направляя к ним генштабистов, в целях конспирации одетых в штатское. С середины мая около двадцати добровольческих батальонов, оснащенных полевой артиллерией и минометами, принимали участие в войне; еще девять находились в стадии формирования. За операцию отвечали генералы фон Хофер и фон Хальсен. 21 мая был атакован Аннаберг.

    Добровольческие отряды постепенно рассасывались. Многие из воевавших в них организовались в так называемые «рабочие союзы»; кто-то присоединился к пограничным отрядам. По решению Лиги Наций Германии была оставлена крайне незначительная часть Силезии.

    Восстания в Польше, захват Вильно и территориальные притязания различных шовинистических организаций, вроде «Westmark Union», который требовал передачи Польше Восточной Пруссии и Померании, помогли руководству армии и Генеральному штабу занять довольно сильную позицию по отношению к правительству рейха. В результате стало возможным сохранить в восточных провинциях ряд незаконных формирований, состоящих в основном из бывших офицеров («Добровольческий корпус», «Стальной шлем» и др.)[18].

    Это обстоятельство держало прусского министра внутренних дел в постоянном напряжении. Все эти военизированные организации и союзы были по своей сути монархическими и антиреспубликанскими, и не было никакой уверенности в том, что оружие из министерства рейхсвера, тайно переданное «добровольцам», скрывавшимся в поместьях юнкеров Восточной Эльбы, в один далеко не прекрасный день не обернется против правительства.

    XIII

    Польский вопрос стал крестной матерью союза рейхсвера и Красной армии, союза, который имел столь серьезные последствия для германских офицеров, но, кроме того, в известной степени это был ответ Секта на систему французских альянсов в Восточной и Юго-Восточной Европе. Сект весьма слабо разбирался в социально-психологических аспектах большевизма и абсолютно равнодушно выслушивал предложения большевистских представителей, участвовавших в переговорах, о необходимости совместной подготовки мировой революции. Мысль, что однажды русские армии могут появиться на берегах Рейна, была для него не более чем «страшилка» для запугивания маленьких детей.

    Основой для сближения в первую очередь стали чисто экономические соображения. Для реализации плана индустриализации России Ленину требовалась помощь высокоразвитого в промышленном отношении государства.

    В марте 1921 года начались переговоры о переводе в Россию запрещенных в Германии отраслей промышленности, и Троцкий, который в 1920 году рассчитывал захватить не только Польшу, но и всю Германию, теперь заявил о готовности прийти к соглашению с правительством и армией Германии. Сект усматривал в сотрудничестве с Россией огромные возможности для промышленности Германии. Радек, Красин и другие руководители Советской России приехали в Берлин. Сект убедил канцлера и министра иностранных дел в необходимости взять курс на Восток и вступил в ожесточенный спор с Брокдорфом-Ранцау, который одобрял экономическое сближение, но упорно противился связывать себя будущими обязательствами. Сект лично принял Радека, который в 1920 году был одним из организаторов восстания в Рурской области.

    С помощью фон Шлейхера и генерал-майора Хассе Сект организовал в министерстве рейхсвера «специальное подразделение R». Шлейхер предоставлял свой дом для встреч с советскими политическими деятелями. Николаи, занимавший одно время должность руководителя службы безопасности Генерального штаба, а потом и подполковник фон Нидермайер тайно ездили в Москву в качестве представителей рейсхвера. Позже Хассе несколько раз побывал в штабе Красной армии.

    Осенью 1921 года Радек спросил у Секта, поддержит ли он Россию в случае нападения на нее Польши. Сект объяснил, что любой конфликт Германии с Польшей приведет к немедленному вмешательству Чехословакии и Франции. Однако пообещал сохранять нейтралитет и предложил обмениваться военной информацией. Таким образом, Россия смогла использовать в создании собственного командного аппарата опыт германского Генерального штаба, а Войсковое управление получило возможность разрабатывать запрещенные виды оружия, в том числе танки и самолеты в России. Установились тесные отношения.

    С целью укрепления дальнейшего военно-экономического сотрудничества были созданы две организации. Организация содействия промышленным предприятиям (Gesellschaft zur Forderung gewerblicher Unternehmungen, GEFU) имела отделения в Берлине и Москве; фирма Bersol-Ahtien-Gesellschaft работала в России и была связана с производством отравляющих газов. Германские специалисты руководили процессом производства снарядов для рейхсвера на русских заводах. Профессор Юнкере организовал производство самолетов в подмосковных Филях и в Харькове. Рапалльский договор, подписанный Ратенау во время Генуэзской конференции, официально подтвердил возобновление отношений. Сект, хотя никогда не забывал, что Ратенау еврей, был удовлетворен достигнутым. Можно сказать, что с этого момента Генеральный штаб отвернулся от Запада.

    В 1922 году спецотдел «R» направил в Россию первую группу офицеров. На следующий год открылись танковая школа в Казани и летная школа в Харькове. В Киеве, Липецке и Арисе (Восточная Пруссия) были проведены совместные маневры, в которых приняли участие германские и русские офицеры. На маневрах в Германии для учебных целей использовались деревянные макеты танков, но какова же была радость, когда стало известно, что в случае необходимости армия будет обеспечена настоящими танками.

    Русские извлекли из договора не меньшую выгоду, чем немцы. Ряд высокопоставленных офицеров, среди них Тухачевский, будущий начальник штаба Красной армии, и Жуков, будущий заместитель наркома обороны, прибыли в Берлин для изучения методов Войскового управления по обучению генштабистов. Незадолго до этого Москву тайно посетил Шлейхер.

    Наконец в 1923 году Хассе и советский представитель Лебедев пришли к окончательному соглашению по польской проблеме. Лебедев гарантировал, что Россия окажет поддержку в случае внезапного нападения Польши на Верхнюю Силезию. В соответствии с этой договоренностью Россия сосредоточила две армейские группировки из семнадцати и девяти дивизий и трех кавалерийских корпусов. Соглашение с Россией произвело отрезвляющий эффект на польских шовинистов. В 1926 году Польша и Румыния подписали договор, имевшей вполне определенную цель: защиту от русско-германского нападения.

    Русская армия представляла особый интерес для офицеров Секта, поскольку являлась олицетворением идеи отборной армии, основанной на милиции, армии, оснащенной кавалерией и моторизованными частями. Но в то же время Россия была государством унитарной политической партии, которая приучала массы к дисциплине и подогревала в них милитаристские настроения. Шлейхер, Бломберг, Хассе и другие генералы, посещавшие Россию, не признавали большевистскую идеологию. Правда, как-то в разговоре с Раушнингом Бломберг заметил, что уровень дисциплинированности масс, увиденный им в России, чуть не сделал из него большевика. Но стал он национал-социалистом.

    XIV

    Когда Штресеман занял место канцлера, официальная политика России по Рапалльскому договору и тайная в отношении армии были единственными обнадеживающими факторами внешней политики Германии. Проблема выплаты военных репараций в сочетании с экономическим упадком и политической неустойчивостью свела на нет все деловые отношения с Западом. В октябре 1922 года Муссолини двинулся на Рим и одержал победу в первой из мелкобуржуазных революций, с которой началась история заката держав Центральной Европы. А тем временем Гитлер готовился к своему первому (неудачному) перевороту.

    Ситуация накалялась. Франция приняла решение урегулировать разногласия по репарационному вопросу, захватив в качестве залога Рур. 11 января 1923 года французская армия, оснащенная тяжелой артиллерией и танками, вступила на территорию Рура. В Руре поднялась волна саботажа, за которой в качестве основной направляющей силы стояли военные. Разрушались мосты, сбрасывались бомбы, было несколько покушений на убийство. Промышленник Фриц Тиссен вместе с ушедшим в отставку генералом фон Уолтером разработали план вооруженного сопротивления с помощью добровольческих формирований (Ruhrfreischaren).

    Однако Сект не одобрял подобные идеи, поскольку они означали войну с Францией, которую поддерживали Чехословакия и Польша. Германия же была слишком ослаблена. Сект и Хассе хотели избежать вооруженного сопротивления, при условии, что французские войска откажутся входить в Центральную Германию. Однако нельзя было не учитывать такую возможность, и Сект пытался выяснить, на сотрудничество каких военизированных формирований он мог бы рассчитывать.

    В Мюнхене, где в то время жил Людендорф, Гитлер разворачивал деятельность своих дружин («Sturm-Abteilungen»). Сект вступил в контакт с обоими. Людендорф был готов предоставить то, что он называл своей «всемирно-исторической» репутацией, при условии, что в случае войны он получит должность Верховного главнокомандующего. Формально Сект не отверг это условие, но принял его со значительными мысленными оговорками. Разговор с Гитлером 11 марта произвел на Секта сильное впечатление. Сект был из разряда людей, которых трудно удивить, но фанатизм, с которым Гитлер претендовал на руководство националистическим движением, вызвал у Секта определенные опасения. Первая встреча лидера будущей национал-социалистической партии и руководителя армии имела серьезные последствия.

    Гитлер согласился оказать помощь обученными людьми в случае возникновения вооруженного конфликта с Францией. Однако вскоре после встречи с Сектом он запретил своим сторонникам принимать участие в любых планах пассивного сопротивления, предлагаемых республиканским правительством. Несколько позже некий Курт Людеке, один из членов CA, сбежавший за границу, заявил, что именно в то время французские деньги текли в казну этого постоянно стесненного в средствах спасителя.

    XV

    Сект принял меры предосторожности. С целью пополнения резерва в рейхсвере были немедленно сделаны необходимые приготовления для обучения так называемых временных добровольцев. В марте все военные округа получили секретные мобилизационные приказы. Вновь Войсковое управление занялось составлением оборонительных планов.

    Тем временем возникли сложности, связанные с Северингом, напуганным ростом военных организаций, склонных к правому радикализму. Северинг начал вызывать для полицейских допросов офицеров рейхсвера, служащих в пограничных отрядах, которые были окружены атмосферой зловещей легенды.

    Заговор витал в воздухе. Постоянный конфликт с прусским правительством по вопросу о пограничных отрядах вызывал усиливающиеся среди офицеров разговоры о государственном перевороте. Летом положение стало критическим. Германские банки могли погибнуть в пучине девальвации; последние резервы Госбанка были израсходованы на борьбу в Руре. Рост цен, голод обострили и без того напряженную атмосферу. Страну охватили социальные волнения. Коммунистическая партия готовилась к новому восстанию, но всеобщее недовольство распространялось как на правых, так и на левых. Люди мечтали о лидере, который положит конец их мучениям. Центром правого радикализма и, в некотором роде, растущих сепаратистских тенденций стала Бавария.

    В Мюнхене начали выкристаллизовываться два круга заговорщиков. Один, клерикально-консервативный, вокруг баварского кронпринца Рупрехта Баварского, его представлял фон Кара, и стоящего на заднем плане графа фон Соден-Фрауенхофена; второй – вокруг Гитлера и его национал-социалистов. От Гитлера связи тянулись через полковника Хасельмайера и капитана Рема к молодым членам офицерского корпуса. Похоже, офицеры пехотной школы в Мюнхене были готовы принять сторону Гитлера.

    В августе правительство полностью исчерпало ресурсы, и Эберт обратился к Густаву Штресеману, лидеру Народной немецкой партии (Deutsche Vollkspartei), с призывом спасти страну. Штресеман сформировал коалиционное правительство, представлявшее все республиканские партии, как правые, так и левые. Сект впервые столкнулся с канцлером, обладавшим качествами, необходимыми для государственного деятеля. Штресеман заявил о несостоятельности аннексионистских высказываний Людендорфа и признал ошибочной политику силы. Понимая, в каком плачевном положении находятся все великие воюющие державы, он пришел к выводу, что только сотрудничество может разрешить возникшие проблемы. Его стремление к урегулированию разногласий между Францией и Германией должно было лечь в основу будущей европейской системы.

    Взгляды Секта во многом совпадали со взглядами Штресемана. В принципе он не был против политики взаимопонимания, но, как старый солдат, не верил, что существует какой-то реальный заменитель войны. Подобная позиция довольно часто встречалась среди людей вроде Секта. Когда представитель демократов Фишер-Балинг прочел перед высокопоставленными офицерами рейхсвера лекцию по теме «политика взаимопонимания», то по окончании лекции один из слушателей заметил: «Господа, это просто нереально. В конце концов, кто-то же будет нашим врагом».

    Между Штресеманом и Сектом возникло настолько сильное напряжение, что Сект стал опасаться за проводимую им политику в отношении России. Штресеман говорил, что Сект был его «неутоленной страстью», в то время как во всех письмах Секта неизменно повторялась фраза, что самое главное – это спихнуть «Herr Str.». В это время рейхсвер был более, чем когда-либо, необходим правительству. Как-то Эберт поинтересовался у Секта, кто реально стоит за рейхсвером, и услышал ответ: «Рейхсвер стоит за мной».

    XVI

    Годом раньше на заседании кабинета Сект заявил, что в Германии есть только один человек, способный организовать путч, но он не собирается этого делать. События в целом подтвердили это заявление, но при всем желании Сект не мог предотвратить кризис. Тот вспыхнул после приказа Штресемана прекратить сопротивление в Руре. Премьер-министр Баварии тут же объявил чрезвычайное положение и призвал Кара, представителя «короля Рупрехта», действовать в качестве «общегосударственного представителя».

    Правительство ответило объявлением в рейхе чрезвычайного положения.

    Ситуация становилась все более опасной. С горячего одобрения французских генералов на Рейне поднялось сепаратистское движение. В Саксонии радикальный премьер-министр начал вооружать рабочих. В октябре восстали сторонники национал-социалистов, «временные добровольцы» под началом майора Бухрукера. Они заявили о намерении двинуться на Берлин, чтобы арестовать правительство. В Гамбурге начались беспорядки, спровоцированные коммунистами. Сект тут же приказал принять ответные меры, но было уже поздно. Казалось, что наступил полный хаос.

    Гитлеровская газета «Volkischer Beobachter» подвергла нападкам Секта, обвиняя его вместе с графом фон дер Шуленбургом, последним начальником штаба кронпринца, в планировании создания реакционного правительства. Кроме того, в газете утверждалось, что жена Секта еврейка. Этот вздор заставил Секта отдать приказ генералу фон Лоссову, командующему 7-м военным округом, запретить издание газеты. Лоссов отказался. Гитлер, объявивший своей целью спасение Германии, имел огромное число сторонников среди молодых офицеров. 19 октября Сект снял с поста Лоссова. Баварская проблема стала для него теперь проблемой воинской дисциплины. Теперь подверглось сомнению его слишком самонадеянное утверждение, что рейхсвер полностью подчиняется ему.

    22 октября Кар демонстративно принял на службу к баварскому правительству 7-ю пехотную дивизию во главе с Лоссовом. Неясной оставалась позиция генерал-майора фон Крессенштейна, командующего артиллерией. В тот же день по приказу правительства рейха для ареста правительства в Саксонию вошли 4-я пехотная дивизия и часть 3-й кавалерийской дивизии. Во Фрейбурге войска стреляли по толпе; имелись раненые и убитые. Эберт сокрушался, что рабочие потеряли доверие к правительству. Штресеман потерпел неудачу.

    Хассе и Шлейхер заявили Секту, что теперь не остается ничего другого, как объявить военную диктатуру. Если произойдет правая радикальная революция, Войсковое управление ждет вмешательство Франции и ее союзников. Дальнейшие последствия непредсказуемы. Сект усвоил урок капповского путча. Он был готов сформировать кабинет, если к нему обратится президент, или, при необходимости, поддержать национальное правление. Он даже составил план (на шестидесяти страницах).

    На следующий день Хассе, Шлейхер и Сект отправились к Эберту, но этот осторожный и умный государственный деятель убедил их, что у «правительства Секта» не получится воззвать к народным чувствам. Он очень тактично сообщил об этом, объяснив Секту, что не может обойтись без него, поскольку он является главнокомандующим сухопутными силами, и по этой же причине не может сделать его канцлером.

    С этого момента Сект начал поиски политического лидера, который стал бы действовать в интересах армии. Ему было ясно, что сам он никогда не сыграет эту роль. Майор Рабенау, служивший в то время в Войсковом управлении, рассказывал, что он слышал, как офицеры рейхсвера говорили, что если Сект не захватит власть, то будет вынужден уйти. Но Сект остался. Он вызвал в Берлин генералов фон Чишвитца и фон Берендта. Они думали, что Сект объявит себя диктатором, и были готовы действовать, но Сект просто спокойно проанализировал создавшееся положение. Генералы вернулись разочарованными. Прошло немного времени, и по крайней мере один из них, фон Чишвитц, понял, что Сект был прав.

    Глава 10 «ДЕЛАТЕЛЬ» КОРОЛЕЙ Курт фон Шлейхер – Гаммерштейн-Экворд

    I

    Сформированный Штресеманом кабинет завел страну в политический тупик. Тем временем в Мюнхене Гитлер предпринял решительные действия. 8 ноября он, опасаясь, что Кар может обскакать его и объявить Рупрехта королем Баварии, провозгласил установление националистической диктатуры. Людендорф, испытывавший явное отвращение к тому, кто одарил его своей благосклонностью, принял от Гитлера командование национальной армией. Фон Лоссов, Кар и полковник фон Шейсер, действуя под угрозой силы, заявили, что готовы к сотрудничеству. Пехотная школа в Мюнхене подняла мятеж и заявила о преданности Гитлеру.

    Правительство рейха мгновенно отреагировало на эти события. Ночью 8 ноября Эберт и Штресеман возложили на Секта всю полноту исполнительной власти. Сект дал соответствующие указания фон Крессенштейну. Тем временем Кар, Лоссов и Шейсер, оправившись от неожиданности, на свой страх и риск предприняли собственные меры. В результате демонстрация национал-революционеров натолкнулась на полицейский кордон.

    Некоторые из сторонников Гитлера погибли, сам Гитлер сбежал. Казалось, пришел конец кошмару.

    Теперь судьба республики целиком была в руках Секта, который первым делом наложил запрет на коммунистическую и национал-социалистическую партии. Пехотная школа из Мюнхена была переведена в Дрезден. «Неблагонадежных» офицеров, вроде капитана Рема, уволили из армии. Говоря о молодых офицерах, принимавших участие в путче и уволенных из армии, Сект сказал своему адъютанту, что, если бы они стояли в стороне, он бы потерял веру в будущее.

    Понятно, что теперь Сект нажил себе врагов. Национал-социалистические фанатики планировали (этот план так и не реализовался) застрелить Секта во время утренней прогулки верхом. В последующие годы полковник Хирль, национал-социалистический писатель, подверг Секта критике за превращение политиков, которые были тайными врагами своей страны, в собственное орудие. В этих условиях было совсем непросто сохранять беспристрастность. Класс, из бывшей пангерманской лиги, прислал Секту письмо с предложением сыграть роль генерала Монка и восстановить монархию. Сект ответил, что будет до последнего бороться с любыми нарушениями. Когда газета «Deutschnationale Volkspartei», преемник идей старой консервативной партии, поинтересовалась через Тирпица, чем она может помочь, Сект коротко ответил: «Ничем».

    II

    Секту, обладавшему чрезвычайными полномочиями, удалось стабилизировать валюту. Штресеман, министр иностранных дел в кабинете Маркса, сделал первые шаги по решению репарационных вопросов и улучшению франко-германских отношений. Однако Сект понимал, что пора отказаться от полномочий и покончить с тем, что, фактически, было диктатурой. Шлейхер был с ним полностью согласен.

    13 февраля 1924 года Сект сообщил Эберту, что задание, требовавшее принятия чрезвычайных мер, полностью выполнено. Выпущена в обращение новая, устойчивая валюта. Гитлер заключен в тюрьму. Правые радикалы потерпели неудачу. Все это привело к ослаблению напряжения. Как-то Секта спросили, не совершил ли он ошибку, отказавшись от власти. «Возможно», – последовал лаконичный ответ.

    В 1924 году штресемановская «политика взаимопонимания» привела к созданию плана Дауэса, который не только помог в решении репарационной проблемы, но и подготовил почву для предоставления германской промышленности значительных американских кредитов. 1925 год был годом локарнских договоров. Был подписан Рейнский пакт о неприкосновенности германо-французской и германо-бельгийской границ; гарантами пакта выступали Англия и Италия. На следующий год Германию приняли в Лигу Наций.

    Последнее обстоятельство явилось в какой-то степени альтернативным фактором по отношению к политике Секта в отношении России. В 1925 году Штресеман подписал договор о дружбе с Россией, но основным для него оставался вопрос урегулирования отношений с Францией и все, что способствовало решению этого вопроса.

    Несмотря на опасения, Сект, не менее проницательный тактик, чем Штресеман, пока что следовал курсом Штресемана. Невольно на ум приходит рассказанный Рабенау анекдот об офицере из Войскового управления (фамилия не называлась), который заметил в разговоре о Лиге, что лучший путь разрушить блок – это войти в него. Вполне вероятно, что это была позиция Секта.

    Теперь в отношении контрольной комиссии. Штресеман объяснял, что подобная уступка – не что иное, как тактический ход, и действительно, наказание было не слишком тяжелым. В 1927 году контрольная комиссия была расформирована; прием Германии в Лигу Наций превратил ее в анахронизм. Аналогично решился вопрос с Рейнской областью, где временно оставались оккупационные войска. Из Рура войска постепенно оттягивались, и после подписания плана Дауэса Рурская область была освобождена. Несмотря на это, кое-кто из сослуживцев Секта не чувствовал настоящей радости; бескровные победы Штресемана были для солдат непривычны. Как заметил один из офицеров, прослушав лекцию Фишер-Балинга, «в конце концов, кто-то же будет вашим врагом».

    С этого времени в Германии появилось два направления внешней политики: западноевропейское, представленное демократами и социалистами, и восточноевропейское, представленное военными. Весьма примечательный круг людей образовался вокруг Арнольда Рехберга, скульптора и «соляного короля», долгое время жившего в Париже, и генерала Макса Хофмана. Эти двое приступили к созданию плана (к которому, по общему мнению, приложили руку маршал Фош и его преемник в Генеральном штабе) по превращению франко-германских отношений в военный альянс против Советской России и организации антибольшевистской кампании.

    Руководство армией и Войсковое управление были категорическими противниками подобных планов. Сект выразил общие чувства, когда сказал, что Германия не должна опускаться на уровень наемников, действующих в интересах западных держав. Столь же недопустимыми были предложения, которые Муссолини сделал генералу фон Крамону, германскому представителю в контрольной комиссии. В то время соперничество в Средиземноморье явилось причиной напряженности между Францией и Италией, и Муссолини поинтересовался, не собирается ли рейхсвер попытаться взять реванш, приняв участие вместе с Италией в войне против Франции. Это предложение вызвало некоторый интерес «Стального шлема», но совершенно не заинтересовало руководство армии, которое ни во что не ставило итальянскую армию и относило подобные идеи к разряду утопических.

    III

    В феврале 1925 года внезапно умирает Эберт. До этого Сект какое-то время носился с идеей предложить себя в качестве кандидата на президентское место и даже давал указание Шлейхеру заняться подготовкой кампании. Однако смерть Эберта обрывает все планы. Первый тур выборов признается недействительным. Во втором туре буржуазные и правые партии объединяются против Гинденбурга, который все еще рассматривается народом как символ нации. Газета левого крыла писала, что республика явилась своего рода продолжением империи, а президентство Гинденбурга возродило черты прошлого. Ощутимо возрос авторитет государства. Упрочилось положение армии.

    Стоило Гинденбургу стать президентом, как Шлейхеру пришла в голову мысль назначить сына Гинденбурга, полковника рейхсвера, адъютантом президента. Это назначение давало великолепную возможность установить крепкую связь между армией и главой государства. Опасения Штресемана, что многочисленные связи президента со старой прусской аристократией превратят его в центральную фигуру монархической Вандеи, были не оправданы. Все было как раз наоборот. Гинденбурга не оставляла мысль об упущенных в 1918 году возможностях, и это как нельзя более настраивало его на выполнение клятвы, которую он дал новой конституции. При этом его происхождение и воспитание оказали влияние на его взгляды, соответствовавшие эпохе Бисмарка. Он плохо разбирался в демократической эпохе, в которой жил, и, по всей видимости, именно это явилось причиной того, что только после долгих раздумий он согласился выставить свою кандидатуру.

    Вероятно, было нечто большее, чем простая случайность, в том, что 1925 год стал свидетелем первых серьезных попыток уклониться от выполнения Версальского договора в части разоружения рейха, причем полностью, а не так, как это было ранее на восточных границах.

    В 1926 году особое беспокойство Германии по-прежнему вызывала Польша. Этому способствовало установление военной диктатуры Пилсудского, укрепление польской армии, расширение польского коридора. Давая показания под присягой, генерал фон Бломберг объяснил, что в то время офицеры рейхсвера больше всего опасались нападения Польши. Да, Рейнский пакт гарантировал неприкосновенность западных границ Германии, и эта гарантия стоила намного больше, чем несколько десятков тысяч плохо обученных солдат, но каково было Секту и Ветцелю, сменившему Хассе в Войсковом управлении, когда под давлением западных держав большая часть полномочий главнокомандующего перешла министру рейхсвера (гражданскому!).

    IV

    Германия в первую очередь пыталась уклониться от выполнения пунктов договора, связанных с запрещением увеличения численности боевого состава, подготовки к мобилизации, разработки запрещенных видов вооружения, тяжелой артиллерии и танков (не говоря уже о новых видах оружия) и формированием военно-воздушных сил и военно-морского флота.

    Проблема увеличения численности и пополнения рядов регулярной армии за счет в какой-то степени обученного резерва в первую очередь затрагивала «пограничные отряды», которые, как мы уже говорили, своим рождением в значительной мере были обязаны деятельности Секта в 1919 году. «Пограничные отряды» пользовались поддержкой даже социалистов и левых католиков, а Вирт неоднократно выступал в их защиту. Штресеман молчаливо выражал одобрение, не собираясь менять свое отношение, пока оставался нерешенным польский вопрос.

    Основу пограничной оборонительной системы на востоке составляли так называемые «черные штабы», возглавляемые якобы гражданскими лицами, служившими под началом командующего восточным военным округом, и военные комиссариаты (Kreiskommissars), тоже из якобы гражданских чиновников, в чьем ведении находились списки личного состава. Все они действовали в сотрудничестве с прусской правительственной машиной, хотя само прусское правительство периодически пыталось положить конец этой деятельности.

    Шлейхер, в течение длительного времени связанный с решением организационных вопросов пограничной обороны, на все протесты отвечал стереотипной фразой, что всякая деятельность в этом направлении будет прекращена. Само собой разумеется, что она не прекращалась. Численность «черного рейхсвера» достигала приблизительно тридцати тысяч человек, к ним следует добавить так называемые «рабочие союзы» (это были в основном бывшие члены добровольческих отрядов и «Стального шлема»), охранявшие оружейные склады. Как правило, в этих складах хранилось стрелковое оружие и боеприпасы и, крайне редко, артиллерийские орудия и бронемашины.

    Тем временем Сект решал вопросы, имевшие самое непосредственное отношение к рейхсверу. Он по меньшей мере трижды направлял многословные меморандумы, подчеркивая в них важность рейхсвера как защитника национальных границ, после чего ему было позволено увеличить численность армии. Таким образом, он постепенно начал создавать корпус резервистов. В течение этого периода Войсковое управление выступало в роли советника военно-морских сил, занимавшихся незаконной подготовкой добровольцев. Результаты не были впечатляющими; удалось набрать всего лишь порядка шестисот человек.

    Хотя Штресеман старался не вникать в проблемы незаконной пограничной армии на востоке, он, не желая подвергать опасности франко-германские отношения, не хотел заходить в этом вопросе слишком далеко. Тем не менее с тыла рейхсвер молчаливо, но весьма действенно прикрывался Гинденбургом. С 1920 года рейхстаг путем парламентских запросов пытался понять, чем в действительности занимается рейхсвер, но Сект и Шлейхер преуспели в конспирации. Они с большой осмотрительностью занимались подбором личного состава. Подбор осуществлялся с помощью секретных агентов, которые были, как правило, членами «Стального шлема» или одного из офицерских союзов.

    Но самым важным представлялось другое. Генеральный штаб извлек серьезный урок из мировой войны, осознав важность развития промышленного производства. Это заставило его вплотную обратиться к сфере оборонной промышленности, чем и занялся отдел Управления вооружений армии, впоследствии получивший название «экономический штаб» (Wirtschaftsstab). Перед «экономическим штабом» стояло две задачи. Во-первых, решение всех вопросов, связанных с обеспечением сырья, проектированием и изготовлением готовой продукции. Во-вторых, организация ряда «подпольных» производств, существование которых следовало держать в тайне от контрольной комиссии.

    Во всех этих делах важную роль играла фирма Круппа. Изменения, естественно, коснулись и самого рейхсвера. С 1926 года к штабам военных округов стали прикомандировываться специалисты в области промышленности. С целью содействия в решении вопросов, связанных с промышленным производством, было создано общество германских промышленников под руководством тайного советника фон Борцига.

    Руководители рейхсвера были не из тех, кого могло остановить такое прозаическое обстоятельство, как незаконные ассигнования, выделяемые для специальных целей. Ряд ведущих промышленников через общество, официально зарегистрированное Шлейхером как общество с ограниченной ответственностью, оказывали серьезную финансовую поддержку рейхсверу.

    На конструирование многих видов вооружения был наложен запрет, однако это не помешало рейхсверу в 1922 году подписать контракт с Круппом на разработку артиллерийских установок. Еще до подписания договора Крупп заключил контракты с правительствами Голландии и рядом южноамериканских государств на поставку различных типов орудий. Благодаря посредничеству Круппа офицеры рейхсвера могли посещать шведские полигоны и наблюдать за испытаниями новых типов орудий, таких, как гаубицы, для ведения военных действий в горной местности (для датской армии в Ост-Индии), самоходные орудия калибра 210 мм, с новым типом подвески. В 1925 году Крупп получил новые заказы, и среди них на 75-миллиметровое орудие для установки на «тягач больших размеров» (кодовое обозначение танка). Историю, связанную с этой разработкой, мы расскажем несколько позже.

    Военно-морской флот не отставал от сухопутных войск. Полным ходом шла разработка субмарин, самолетов и морской авиации и прочего, и это несмотря на то, что официально Германия не имела права заниматься подобной деятельностью. В Голландии было создано секретное отделение для наблюдения за ходом строительства подводных лодок, а на испанских верфях строительство подводных лодок шло под непосредственным контролем со стороны Примо де Ривера и короля Испании. Адмирал Канарис, получивший впоследствии широкую известность, а в то время усердно занимавшийся созданием разведывательной сети в Испании, вел переговоры в отношении строительства подводных лодок.

    Германские военно-морские советники приобретали ценный опыт в Турции и Финляндии. В Японию были отправлены чертежи новых подводных лодок. Картина была бы неполной, если бы мы не упомянули о различных коммерческих предприятиях, созданных капитаном Лохманом из транспортного отдела военно-морского флота. Эти предприятия должны были обеспечивать строительство подводных лодок денежными средствами. Именно Лохман установил первые контакты с испанскими судостроителями. Созданные им кампании служили цели тайного перевооружения Германии. Характерно, что Лохман никогда не искал личной выгоды. В 1924 году Лохман стал руководить крупной кинокомпанией, которую использовал в пропагандистских целях. В основном это делалось с учетом возможного вооруженного конфликта с Польшей, в надежде очистить Балтику для французских судов.

    Несмотря на незначительный размах и медленные темпы, тайное перевооружение Германии создавало базу для развития ее вооруженных сил. Опасность таилась не в военной сфере, как таковой, а в тех обстоятельствах, которые приучили людей к мысли, что можно нарушить подписанный договор.

    V

    Политика таинственности и отговорок не способствовала улучшению отношений между Сектом и Гесслером, министром рейхсвера. Несмотря на несомненную находчивость и искусность Секта, его откровенное высокомерие и явно демонстрируемое нежелание к сотрудничеству сильно осложняли деловые отношения. Гесслеру приходилось все чаще выступать в качестве парламентского защитника ведомственных эскапад Секта.

    Поведение Секта привело Гесслера к мысли сформировать собственный штаб. Он надеялся, что таким образом ему удастся оказывать непосредственное влияние на положение армии. Намерение Гесслера совпало с растущим недовольством со стороны Шлейхера. Он считал, что Сект поступил подло, отказавшись выставить кандидатуру на пост президента. Поэтому Шлейхер приветствовал идею Гесслера сформировать новый отдел, который не будет зависеть от главнокомандующего армией.

    В 1926 году в министерстве рейхсвера был открыт «политический отдел» (Wehrmacht). Новый отдел возглавил Шлейхер. С этого момента он стал, неофициально, всемогущим заместителем министра и его советником. В обычное время руководитель подобного отдела был бы, вероятно, не более чем обычным посредником между министром и армией, но в период «нечистоплотной» политики способный, честолюбивый человек, занявший пост, на котором теперь оказался Шлейхер, неизбежно должен был превратиться в своего рода политического начальника Генерального штаба. Шлейхер, амбициозный и способный, не замедлил взять на себя ответственность за огромное количество вопросов, включающих проблемы, связанные с Лигой Наций, прессу, шпионаж и ведомственные ассигнования. Вскоре он научил армейские штабы действовать в обход руководства армии и напрямую информировать его обо всех необычных случаях, в особенности носивших политический характер. Итак, началось медленное восхождение Шлейхера к вершинам власти. На его фамильном гербе вполне уместной выглядела бы лестница.

    К сожалению, в этот период Сект допустил ряд тактических ошибок. Он издал приказ о поведении офицеров во время поединков – и забыл сообщить об этом Гесслеру. Сект удовлетворил просьбу кронпринца разрешить его сыну принять участие в военных учениях 9-го пехотного полка. Это было опасное решение, если учесть, что в конце сентября левая и демократическая пресса, пронюхав об этом, разразилась взрывом негодования. Недоверие к правящему дому было гораздо сильнее, чем мог ожидать Сект, и, кстати, гораздо сильнее, чем заслуживали Гогенцоллерны.

    Гесслер потирал руки. Сначала Шлейхер хотел взять быка за рога и опубликовать категорическое опровержение. Но по зрелом размышлении понял, что создавшееся критическое положение дает ему блестящую возможность избавиться от Секта, и переметнулся к Гесслеру, стараясь оставлять Секта без информации о реальном положении дел. Общественность потребовала смещения Секта. Гесслер откровенно объяснил, что устал быть мальчиком для битья для Секта, и, кроме того, армии и так достается от республиканской прессы, а Сект еще подливает масла в огонь своими безрассудными поступками. Канцлер Маркс предупредил Гинденбурга о приближении правительственного кризиса.

    Дела начали принимать для Секта плохой оборот. Фриш был за вооруженное сопротивление, но Сект был слишком большим реалистом, чтобы не понимать, что бессмысленно устраивать переворот от своего имени против воли Гинденбурга.

    Гинденбург, как конституционный президент, не мог действовать, не посоветовавшись с канцлером, а канцлер, уже объявивший о неизбежности правительственного кризиса, не собирался удерживать Секта. В полдень 8 октября Гинденбург дал Секту «прощальную» аудиенцию. Газета «Vossische Zeitung» написала, что предел терпению есть даже у республиканцев и сказанное имеет отношение к такой важной персоне, как Сект.

    VI

    Казалось, что вопрос о преемнике Секта может вызвать определенные разногласия. Шли разговоры о Хассе, Лосберге, фон Крессенштейне и Рейнхардте. Сам Сект называл Хейе, последнего начальника оперативного отдела, считая его наиболее подходящей кандидатурой на свой пост. На тот момент Хейе командовал 1-м военным округом в Восточной Пруссии, считавшимся самым сложным и наиболее важным из округов, что само по себе являлось рекомендацией. А самое главное, Хейе поддерживал Шлейхер, и не только потому, что давно знал его, но и потому, что Хейе имел, в отличие от Секта, репутацию человека, поддающегося влиянию.

    Вот так сын фризских фермеров с угрожающе торчащими сержантскими усами стал вторым главнокомандующим армией. Секта окружал ореол величия, и, несмотря на то что Шлейхер не скупился на клевету и даже дошел до того, что запретил ему присутствовать на маневрах, многие по-прежнему считали, что Сект может каким-то таинственным образом оказывать политическое влияние. Другие завершили планы, намеченные в общих чертах Сектом, но руководствовались иными, нежели он, соображениями. Однако к тому времени Сект был уже старым – и беспомощным.

    VII

    В Германии нашлось бы немного людей, которые были больше, чем русский посол Крестинский, возмущены смещением Секта. Правда, Шлейхеру не составило труда успокоить посла, поскольку рейхсвер продолжал тяготеть к Востоку, хотя эта политика и была сопряжена со странным обстоятельством. Люди, не посвященные в существование упомянутой доктрины, зачастую осуждали рейхсвер за то, что он не проводит восточную политику, в то время как посвященные все чаще осуждали рейхсвер за то, что он слишком придерживается этой политики. В 1926 году докеры Штеттина отказались разгружать военное имущество для «авангарда германской буржуазии», находясь в счастливом неведении, что их отправили «ударные части революции». В декабре того же года состоялась встреча в министерстве иностранных дел, на которой в присутствии обеспокоенных членов кабинета ведущие социалисты выступили против отвратительной, по их мнению, связи между рейхсвером и Красной армией.

    Щекотливая ситуация. Однако Гесслер ухитрился успокоить и Штресемана и социалистов. Хейе готов к сотрудничеству, не то что его предшественник, заверял и тех и других Гесслер, в любом случае следует продвигать более молодых генералов. И в этом был весь Гесслер.

    Но хватало и других проблем. Для социалистов «пограничные отряды» были словно бельмо на глазу, однако Гесслер не сдавал позиций. Причиной серьезных разногласий явились и первые германские «карманные линкоры» (Panzerkreuzer А), строительство которых, согласно договору, теперь было позволено Германии. Все это привело к естественному результату. Руководство армии, и в особенности Войсковое управление, стало более осмотрительно вести дела с государством.

    Шлейхер, главный вдохновитель нового курса рейхсвера, был в своей стихии; политика уклонений и опровержений идеально соответствовала его талантам. В 1927-м и 1928 годах русские офицеры приезжали в Германию для прохождения обучения при Войсковом управлении. Поддержание дружеских отношений дало свои результаты. В 1931 году уже Гаммерштейн-Экворд, в то время главнокомандующий армией, присутствовал в России на первых маневрах воздушно-десантных и парашютно-десантных войск.

    В этой ситуации должным образом проявил специфические особенности характера Хейе. Хотя он окончил старую кадетскую школу и служил в прежнем Генеральном штабе, он был искренне готов проникнуться духом своего времени и, по крайней мере, внешне был демократом. Находясь с инспекцией в Штеттине, он обменивался рукопожатиями, интересовался, нет ли каких-либо жалоб, и заверял, что если возникнет необходимость, то он в любое время готов принять каждого в Берлине.

    Однако описанные действия никоим образом не вели к коренным изменениям в политике рейхсвера. Это был не более чем отвлекающий маневр, поскольку все внимание рейхсвера было теперь сосредоточено на разработке запрещенных Версальским договором танков. В октябре 1928 года управление вооружений предложило Круппу изготовить два опытных образца «легких тракторов», то есть легких танков, оснащенных только пулеметами («средние тракторы», оснащенные орудиями, появились в 1932 году). Таким образом, рейхсвер, не имевший на тот момент опыта в данной области, пытался с помощью русских создать ядро моторизованной армии.

    Союзники разрешили обеспечить полицию бронированными машинами с пулеметами. После длительных переговоров рейхсвер получил разрешение на сто пятьдесят бронетранспортеров, но без установки на них орудий. Поскольку на изготовление гусеничных звеньев был наложен запрет, испытания велись с многоосными транспортными средствами, подходящими для езды по пересеченной местности. В России Красная армия имела возможность экспериментировать с шести– и восьмиосными машинами, копиями иностранных моделей. Кроме того, Круппу поручили разработать транспортное средство на гусеничном ходу. Крупп использовал вместо клепки сварку, и это новшество в значительной мере повлияло на вес изделия.

    Генерал фон Воллард-Бокельберг, один из старых сослуживцев Гинденбурга и Людендорфа, а ныне инспектор моторизованных частей, разделил семь моторизованных частей соответственно между отделом, в значительной мере теоретически, связанным с танковой войной (Panzerkampfttruppe), мотоциклетной и транспортной частями. Делались попытки изучить тактику применения танка с помощью обычных тракторов, которые теперь широко используются в сельском хозяйстве. В ознакомительных целях изготовили деревянную модель танка с орудийной башней, которая появилась на маневрах в 1928 году вместе с вооруженными мотоциклистами и пехотой на бронетранспортерах.

    Был организован так называемый «штаб автотранспорта» для изучения тактических и других проблем танковой войны; позже было организовано танковое училище. Преемник Воллард-Бокельберга, Отто фон Штюльпнагель (кузен сотрудника Секта), продолжил работу предшественника и разделил каждую группу на четыре подразделения: вооруженные мотоциклисты, танки, бронемашины и противотанковая рота. Идея создания специальной противотанковой роты принадлежала начальнику штаба моторизованных войск, подполковнику Гудериану. Пока эти подразделения работали с моделями танка, инструкторы проходили практическое обучение в России.

    В 1931 году пост инспектора моторизованных войск занял генерал-майор Лутц. Он продолжил начатую до него работу, и в осенних маневрах 1932 года участвовали мотоциклетные батальоны и специальные моторизованные подразделения, служащие для разведывательных целей. Кроме того, были моторизованы несколько подразделений кавалерии. Впервые официально появились многоосные транспортные средства.

    Другим аспектом деятельности Германии по перевооружению являлась разработка совершенно новых видов вооружения. Одной из важнейших была проблема, связанная с использованием реактивного двигателя. В 1930 году управление вооружений, вдохновленное результатами испытаний, проведенных Фрицем фон Опелем, и под нажимом доктора наук, а позднее генерал-лейтенанта Дорнбергера, открыло специальный отдел по ракетным разработкам. Сначала речь шла о разработке порохового ракетного двигателя, но Дорнбергер, в то время обычный артиллерийский офицер, заинтересовался опытами, проводимыми с ракетами на жидком топливе. Результатом этих экспериментов стала так называемая модель «А», на основе которой были разработаны знаменитые «Фау». На первой стадии результаты получались не слишком обнадеживающими, и в 1932 году доктор Беккер, руководитель баллистического отдела управления вооружений, заявил, что еще не пришло время для подобных разработок.

    Вполне понятно, что министр рейхсвера был озабочен сохранением ядра будущих военно-воздушных сил. В период реорганизации армии в 1919–1920 годах Сект приложил все усилия, чтобы ряд офицеров ВВС были приняты в новую армию, и среди них полковник Томсен, бывший начальник штаба воздушных сил. Томсен стал главой Центрального авиационного комитета (Fliegerzentrale). В состав комитета сначала входили три, а затем около пятнадцати офицеров. Капитан Штудент, будущий организатор воздушно-десантных войск, выступал в роли технического консультанта. В состав комитета вошел также будущий фельдмаршал Хуго Шперрле. В военных округах были созданы центры подготовки, в штат которых входили эксперты ВВС. Сенсационное заявление итальянского генерала ВВС, что решение в будущей войне будет приниматься в воздухе, вне всякого сомнения, оказало влияние на Секта, Штюльпнагеля и других.

    В соответствии с Версальским договором ничтожно малое число офицеров могло обучаться летному искусству, но благодаря русским их число было значительно увеличено. В 1923 году были сделаны некоторые уступки в отношении гражданской авиации. Сект, однако, предпринимал все возможное для упразднения комитета гражданской авиации рейха, который руководил делами, связанными с авиацией. Он получил отдел воздушного транспорта, присоединенный к министру по транспорту, и во главе его поставил капитана Бранденбурга, пользовавшегося у него доверием. Министр по транспорту выделил рейхсверу двадцать семь миллионов марок на нужды военной авиации.

    В 1926 году был снят запрет на производство в Германии гражданских самолетов. Теперь для использования самолетов для нужд метеорологии и полиции уже семьдесят два офицера получили право обучаться летному мастерству.

    Понятно, что еще долгое время самолеты ведущих фирм, таких, как «Юнкере», «Хейнкель», «Дорнье», строились в России, Швеции и Швейцарии. Благодаря истребителям, купленным в период кризиса 1923 года, и секретной продукции германской авиационной промышленности, стало возможным создать в рамках гражданской авиатранспортной компании «Luft-Hansa» небольшую воздушную армию. Со временем у «Luft-Hansa» появилось, как минимум, четыре летные школы, тайно занимавшиеся обучением военных летчиков. Руководил этим делом невероятно энергичный человек, и звали его Эрнст Мильх. С 1925 года был введен в эксплуатацию испытательный военный аэродром. В 1926 году германские ВВС состояли из двух истребительных эскадрилий, одной бомбардировочной и одной вспомогательной, а к 1931 году в состав ВВС входили уже четыре истребительные, восемь разведывательных и три бомбардировочные эскадрильи. Ядро ВВС постепенно увеличивалось.

    VIII

    В декабре 1930 года Хейе ушел в отставку по возрасту. Его преемником стал генерал-майор фон Гаммерштейн-Экворд. Это назначение стало одним из любопытных событий, имевших место в тот период. К концу 1927 года распространились новости о необычайно разнообразной деятельности капитана Лохмана и об использовании им секретных фондов военно-морского флота. Вспыхнул скандал. Лохман был вынужден уйти в отставку. Шлейхер воспользовался благоприятной возможностью, чтобы отречься от Гесслера, и назначил на пост министра рейхсвера Гронера. Благодаря этому не только непомерно увеличилась власть Шлейхера, но он смог стать чем-то вроде «непременного секретаря». Таким образом, в 1928 году перед обществом предстало любопытное зрелище: на службе у президента, бывшего начальника Генерального штаба, в должности министра рейхсвера находился его последний генерал-квартирмейстер. С этого момента Гаммерштейн-Экворд начал завоевывать известность.

    Не менее любопытным было назначение Гронера, хотя и совсем по другой причине. Шлейхер и Гаммерштейн-Экворд считали, что проблема народных масс так и останется неразрешимой, если им не удастся добиться непосредственного контакта с рабочими. И если Шлейхер продемонстрировал нерешительность в этом вопросе, то Гаммерштейн-Экворд, к ужасу многих собратьев-офицеров, смело бросился к левым, стремясь вступить в контакт с рядом ведущих лидеров социал-демократов. Он так усердствовал в этом направлении, что в министерстве рейхсвера его стали называть «красным генералом», и он не был так уж возмущен, когда его дочери вступили в Коммунистическую партию. Подобные случаи были нередки среди потомков древних родов, а потому это не помешало Геммерштейн-Экворду в 1930 году занять должность главнокомандующего армией. Генерал-майор Адам принял Войсковое управление.

    Однако начали сгущаться тучи. Осенью 1929 года Штресеман, не считаясь с правой оппозицией, провел законопроект, обеспечивший решение репарационного вопроса и отвода войск из Рурской области. На нацию обрушился экономический кризис. И это была не единственная катастрофа, постигшая Германию. Уже смертельно больного Штресемана 3 октября разбил удар. Скончался государственный деятель, единственный, кто стремился построить государство, пользующееся международным уважением.

    В конце года Сект опубликовал в газете «Kelnische Zeitung» статью под заголовком «Прилив», в которой требовал назначить заведующего плотинами. Вскоре он примкнул к бывшей партии Штресемана, «Deutsche Volkspartei», и предпринял попытку уйти в политику. Вероятно, он думал, что будет сам частично выполнять работу заведующего плотинами.

    IX

    Судьба армии, а в значительной степени и судьба Германии находились теперь в руках Шлейхера. Он, уже генерал-майор с репутацией самого способного генерала-политика в Германии, мог полностью посвятить себя любимому делу, «деланию королей». В марте 1930 года распалось коалиционное правительство Германа Мюллера, но до распада Шлейхеру удалось еще более упрочить свою позицию. В связи с частыми болезнями Мюллера Гронер, исполнявший обязанности канцлера, взвалил на себя непосильную ношу и все больше и больше зависел от друга. В скором времени Шлейхер начал посещать заседания правительства и постепенно превратился в связующее звено между партийными лидерами и правительством.

    Приблизительно в то же время взгляд Шлейхера упал на Брюнинга, и окольными путями, которые теперь отмечали всю его деятельность (начало было положено назначением Брюнинга), он добился того, что ему стали приписывать искреннее желание служить своей стране. Именно тогда Германия столкнулась с двойным кризисом, правительственным и финансовым. Националисты ополчились против Гинденбурга, который просто выполнял свой конституционный долг и поддерживал политику, которую вряд ли бы утвердила законодательная власть. Администрация Мюллера привела к банкротству, и стало очевидным, что скоро государство окажется не в состоянии выплачивать пособия по безработице. Это могло привести к серьезным беспорядкам, а возможно, и к революции. Для восстановления порядка мог потребоваться рейхсвер, который, как мы помним, всячески старался избежать подобной ситуации.

    У Шлейхера зародилась идея воспользоваться параграфом 48 конституции, позволявшим в случае возникновения угрозы общественной безопасности временно отменить права рейхстага. В этих условиях правительство в своей деятельности должно было руководствоваться указами о чрезвычайном положении. Орудием для выполнения своих планов Шлейхер избрал Генриха Брюнинга.

    Шлейхер, имея деловые контакты с Брюнингом, искренне восхищался его несомненной честностью и блестящим политическим чутьем. Однако приходилось считаться с чувствами бывших военнослужащих. Шлейхер учел, что на фронте Брюнинг был простым лейтенантом; награжден Железным крестом 1-го класса и для многих, в том числе и высокопоставленных офицеров, это имело первостепенное значение. Человек, получивший такую награду, имел репутацию настоящего мужчины. Фактически Брюнинг стал управлять с помощью президентских указов (хотя никогда не использовал их в той мере, как первоначально предполагал Шлейхер) и при поддержке штыков рейхсвера, которые Шлейхер с готовностью передал в его распоряжение. Брюнинг хотел преодолеть кризис путем жестокой экономии. Подобный курс был абсолютно неприемлем, поскольку стареющий президент устал от торга в парламенте, и предложение об экономии вызвало у старика сентиментальные воспоминания о 1813 годе и железных обручальных кольцах.

    Проводимая Брюнингом политика в сочетании со всеобщими беспорядками делала его непопулярным политиком. К тому же на горизонте появились новые силы. До 1923 года национал-социалистическая партия пребывала в относительной безвестности, но экономический крах стал звездным часом Гитлера, который обещал «небо в алмазах» всем разочарованным и обманутым. В 1929 году Шлейхер высказывал Брюнингу опасения относительно усиления этой партии, среди сторонников которой было много молодых флотских офицеров и рабочих Киля и Вильгельмсхавена. Теперь к германским коммунистам добавились еще и национал-социалисты, и Шлейхер опасался, что Польша может воспользоваться внутригерманскими проблемами. Руководствуясь этими соображениями, Шлейхер обратился к Брюнингу с просьбой конфиденциально выяснить в Париже и Лондоне, нельзя ли в связи с угрозой гражданской войны несколько увеличить численность рейхсвера. На свой вопрос Брюнинг получил отрицательный ответ. Относясь к тем людям, которые считают, что у них всегда есть выбор, Шлейхер решил перестраховаться и побеседовать с Гитлером, который не произвел на него столь благоприятного впечатления, как в свое время на Секта. Привычка Гитлера излагать свои мысли в виде оглушительных монологов неограниченной продолжительности, во время которых собеседник не мог вставить ни слова, убедила Шлейхера в том, что этот человек маньяк. Всякий раз, услышав о притязаниях Гитлера на неограниченную власть, Шлейхер неизменно отвечал, что любой может стать канцлером, но только не «этот парень». Гинденбург открыто дал понять, что разделяет отвращение Шлейхера к «богемскому капралу».

    Тем не менее, было что-то в партии Гитлера, вызывавшее интерес Шлейхера. CA и СС стали прибежищем для большого числа офицеров и людей, воевавших на фронте. Рем, начальник штаба CA (вынужденный в свое время покинуть Германию из-за гомосексуальных наклонностей), был в чине капитана, а СС руководил Генрих Гиммлер, бывший лейтенант. В рядах СС находилось большое количество бывших членов добровольческих отрядов Freikorps; этими людьми надо было дорожить в первую очередь.

    Пока Шлейхер в нерешительности топтался на берегу, остальные бросились в воду. В Восточной Пруссии установились тесные контакты между генералом фон Бломбергом, командующим 1-м военным округом, и его начальником штаба генералом фон Рейхенау, с одной стороны, и штандартенфюрером CA, с другой стороны. Бломберг и Рейхенау считали, что рейхсвер должен сотрудничать с любой фракцией, вызывающей патриотический подъем. Безусловно, национал-социалисты соответствовали этому требованию. «Стальной шлем», некогда основной центр запрещенной деятельности, превратился в респектабельную организацию людей старшего возраста и потерял связь с молодежью. Таким образом, в 1930 году в ряде учебных центров подразделения CA приступили к занятиям военной подготовкой. Неожиданно, к негодованию Гинденбурга, Гитлер запретил CA Померании принимать участие в деятельности «пограничных отрядов» на том основании, что «пограничные отряды» сотрудничают с республиканскими властями. Этот демарш запутал и без того сложную ситуацию. Шлейхеру ничего не оставалось, как связать свою судьбу с национал-социалистическим движением. Теперь его изобретательность была направлена на то, чтобы отвратить тех, кто искренне стремился служить в германской армии, от чрезмерной преданности партии.

    Вместе с тем офицеры рейхсвера, а в их числе и главнокомандующий армией, испытывали по отношению к национал-социалистам сложную гамму чувств, от высокомерного равнодушия до решительного противодействия. Когда в Ульме два молодых офицера 5-го артиллерийского полка под командованием полковника Людвига Бека попытались создать национал-социалистические ячейки, Гаммерштейн-Экворд приказал наказать офицеров и уволить из армии.

    X

    При выборах в рейхстаг в 1930 году национал-социалисты получили сто семь мест и стали самой сильной из партий правого крыла. Большая часть умеренных, а по сути, истинных консерваторов, сформировали оппозицию против лидера партии (Deutschnationale Partei), Гугенберга. В результате партия начала распадаться. Не лучше обстояли дела и у партии, на которую (Deutsche Volkspartei) делал ставку Сект. После выборов Шлейхер встретился с Арнольдом Рехбергом, по-прежнему поддерживавшим идею франко-германского альянса, и признался ему, что деньги из его секретного фонда сыграли свою роль в победе национал-социалистов. Странное признание, если вспомнить, что он говорил Брюнингу. Когда Рехберг заметил, что он занимается опасным делом, Шлейхер отметил, что он намного практичнее Рехберга. Одной из составляющих его политики является создание, где только можно, центров влияния, и в данном случае финансовая наживка показалась ему наиболее подходящим способом для претворения своей политики в жизнь.

    Весной 1931 года Сект был вынужден опять встретиться с Гитлером. После встречи Сект с готовностью заявил, что следует рассматривать национал-социалистическую партию как «спасительный фактор» и что он доверяет ей сыграть эту милосердную роль во внутриполитических комбинациях рейхсвера. Однако, несмотря на подобное заявление, Сект поставил условие. Сект должен оставаться Сектом, и он должен блюсти свой характерный стиль. Гитлер, естественно, горячо заверил, что все так и будет. Сект, конечно, хотел воспользоваться патриотическим пылом национал-социалистов, сохранив при этом характерные особенности и независимость армии. Разумеется, он имел представление о связи гитлеровской партии с консервативными силами в правительстве. Остается только удивляться подобной недальновидности Секта.

    Гинденбург, вероятно благодаря приобретенной с годами мудрости, оказался более проницательным. Он понимал, что захват Гитлером власти может привести к осложнению отношений с Францией, Польшей и Чехословакией, и хотел уберечь людей от ужаса следующей войны. Кроме того, он надеялся, что положительное решение проблемы разоружения и ослабление экономического кризиса приведет к тому, что отбросы общества, собравшиеся в гитлеровской партии, постепенно исчезнут. Но разве можно было в тот момент не учитывать тотальную безработицу и резкое сокращение заработной платы? Брюнер упорно боролся за отсрочку всех репарационных выплат и за признание права Германии на перевооружение. Ему удалось продвинуться в этом направлении, но, из-за недальновидности Франции, он не сумел осуществить попытку аншлюса Австрии.

    Гинденбург обладал слишком незначительной властью, чтобы остановить ход событий. Неуклонно росло влияние гитлеровской партии и число ее членов. Слишком заметное соперничество между «Стальным шлемом» и CA послужило причиной встречи Гитлера, Шелдте и Дюстерберга. На встрече Гитлер заявил, что когда он придет к власти, то пошлет за военным министром и спросит, сколько денег потребуется на перевооружение, «…если он скажет – двадцать, сорок, шестьдесят, даже сто миллиардов марок, он получит их… тогда мы будем перевооружаться, перевооружаться, перевооружаться до тех пор, пока не будем готовы, а тогда… тогда…». «Тогда», – вставил Дюстерберг, – мир снова сомкнет против нас свои ряды. Вы получите Вторую мировую войну и проиграете ее, как мы проиграли последнюю». На это Гитлер ответил: «Я расстреляю любого, кто хоть словом обмолвится о перевооружении!» Дустерберг хотел возразить, но Гитлер завопил: «Расстрелять его… Расстрелять!» На этом лидер «Стального шлема» прервал встречу, и в его душу стали закрадываться сомнения, не был ли человек, с которым он встречался, обычным невропатом.

    Годом позже Герман Раушнинг, глава данцигского сената, в то время поддерживавший национал-социалистическое движение, стал свидетелем того, как за чашкой чая в своем загородном поместье Гитлер откровенно высказывался, что непременно отыграется за все после прихода к власти. Он не преминул подчеркнуть, что поведет войну. Ему не нужны генералы. Если война будет проиграна, он втянет мир в новую катастрофу. Германия никогда больше не будет сдаваться. Высказавшись, он начал напевать мелодию из сцены пожара – заключительного эпизода оперы Рихарда Вагнера «Гибель богов». Трудно сказать, были ли эти высказывания частью серьезного плана или не более чем фантазией живого, но легко поддающегося переменам настроения человека.

    XI

    А тучи все сгущались. Осенью 1931 года консерваторы, посчитав, что наступает нужный момент для того, чтобы нажить политический капитал на неприязни, окружавшей канцлера, отбросили осторожность и в Гарцбурге вступили в союз с Гитлером. В числе присутствующих были Сект и ряд прусских принцев. С этого времени известные промышленники, такие, как Тиссен, начали финансировать движение. Ситуация накалялась. Не только Гитлер мог наживаться на страданиях, были и другие. Множились ряды сторонников Гитлера, но множились и ряды коммунистов.

    Во всех больших городах происходили уличные бои между CA и «Рот Фронтом». Между Красной армией и рейхсвером по-прежнему сохранялись прекрасные отношения, однако это не мешало коммунистам вести революционную пропаганду. Напротив, с каждым днем она становилась все активнее. Рейх тут же разделился на два противоборствующих лагеря доведенных до отчаяния людей.

    Трудно было одновременно подрезать крылья обеим фракциям, и, вероятно, потому, что активность левых была в какой-то мере просто реакцией на усиление действий со стороны правых, Шлейхер, Брюнинг и Гаммерштейн-Экворд взвешивали возможности силового подавления национал-социалистического движения. Поскольку Гаммерштейн-Экворд считал, что теперь без помощи республиканцев не обойтись, Шлейхер связался с майором Майром, офицером рейхсвера в отставке, ставшим одним из лидеров боевой организации социал-демократов Reichsbanner. К сожалению, в этой организации с подозрением относились к генералам, и акция оказалась практически нерезультативной. Тогда Шлейхер обратился к президенту с предложением вместе с профсоюзами развернуть широкомасштабную деятельность, направленную против радикализма правых. Но Гинденбург считал, что национал-социализм подавить невозможно.

    Сложно оценить подобное высказывание, принимая во внимание, что в то время Гинденбург уже страдал тяжелым умственным расстройством. Брюнинг рассказывал, что периоды просветления чередовались у Гинденбурга с периодами полного бездействия. Вероятно, Гинденбург осознавал происходящее. Когда его избрали президентом, он сказал канцлеру Лютеру, что останется на посту до глубокой старости. Предчувствие Гинденбурга оправдалось. Этот старый, слабеющий человек, последний руководитель Генерального штаба, оказался единственным оплотом сопротивления гитлеровским анабаптистам XX века.

    За Гинденбургом по-прежнему стояла армия. Генералы и офицеры Генерального штаба были в основном консерваторами. Правда, трудно сказать, какое влияние они имели на молодых офицеров, инстинктивно симпатизировавших идеям национализма нового движения, но точно известно, что офицеры с большим энтузиазмом встретили Гитлера, посетившего в то время крейсер «Кельн». Однако не вызывало сомнений, что приказ, отданный достойным почитания президентом, будет беспрекословно выполнен, даже приказ бороться с национал-социалистами. Слишком незыблемой была прусская традиция!

    Не то чтобы армия в течение этих месяцев была сама по себе или перестала в отдельных случаях придерживаться традиционной роли. Брюнинг, как мы помним, уверенно добивался успехов в сфере международных отношений, и, естественно, вставал вопрос, что предстоит сделать в случае признания права Германии на перевооружение. Шлейхер предполагал отказаться от всех видов наступательного оружия и преобразовать армию в милицию по швейцарскому образцу. Шлейхер обсуждал эту идею с майором Майром и встретил, по крайней мере, с его стороны одобрение. Хольтерман, руководитель Reichsbanner, вполне благосклонно отнесся к этому предложению. Однако план Шлейхера вступил в полное противоречие с мнением Генерального штаба. Когда в 1932 году военные писатели начали обсуждать вопрос в отношении милиции, они встретили жесткое сопротивление со стороны сторонников Секта в войсковом управлении. Пока еще на Бендлерштрассе его влияние было решающим. Группировка Бломберга – Рейхенау оставалась в меньшинстве, а вскоре отпал и Бломберг. Упав с лошади, он получил сотрясение мозга, и Брюнинг, опасавшийся национал-социалистических склонностей Бломберга, ухитрился избавиться от него, назначив руководителем группы по разоружению в Женеве.

    В Германии в 1932 году влияние Секта оставалось по-прежнему чрезвычайно сильным, и об этом явственно говорит перечень офицеров, служивших в то время в армии, основных действующих лиц приближающейся трагедии, среди которых были Манштейн, Зоденштерн, Йодль, Шпейдель, Модель, Кейтель и другие. Все они служили в Войсковом управлении. Браухич инспектировал артиллерию. Гудериан, уже полковник, был начальником штаба у генерал-майора Луща. Бок, Рундштедт, Риттер фон Лееб и фон Фритц командовали дивизиями. Бек командовал артиллерией, а Гальдер был начальником штаба пехотной дивизии. Иоахим фон Штюльпнагель, уйдя в отставку, стал коммерческим директором газеты «Berliner Borsenzeitung», откровенно консервативного органа. Все это стало известно из списков армии за 1932 год. Это был последний список, ставший достоянием широкой публики.

    В течение 1932 года были предприняты попытки использовать для военного обучения, помимо армии, трудовые лагеря и лагеря, созданные на базе партии для подготовки к оборонительным действиям, так называемые Wehrlager. Руководство армии, естественно, испытывало смешанные чувства, оказывая моральную поддержку подобным рискованным предприятиям, которые по большей части оказывались неподконтрольными армии. Подготовка, которую молодые люди получали в лагерях, организованных «Стальным шлемом» и CA, не имела ничего общего с профессиональной подготовкой, получаемой в армии. Приблизительно в это же время был создан попечительский совет рейха (Reichskuratorium für Jugendertuchtigung), занимавшийся физической подготовкой молодежи, под председательством генерала Эдвина фон Штюльпнагеля.

    XII

    Здесь будет уместно рассказать широко известную историю падения Брюнинга, хотя, согласно свежим данным, попытка Брюнинга поделить большие состояния не имела большого исторического значения.

    Брюнинг планировал уничтожить большие убыточные поместья. Планы Брюнинга получили одобрение некоторых наиболее дальновидных землевладельцев, среди которых были личные друзья Гинденбурга. Кроме того, большую огласку получили действия администрации, связанные с выделением государственных фондов с целью оказания помощи землевладельцам Восточной Эльбы. Естественно, возникли подозрения в семейственности, поскольку инспекторы зачастую были выходцами из юнкеров Восточной Эльбы.

    Однако историческое значение этого дела явно преувеличено.

    Шлейхер, давно державший наготове преемника Брюнинга, представил его Гинденбургу, пришедшему от кандидата Шлейхера в восторг. Фон Папен, майор Генерального штаба, относился к правому крылу партии Центра. Он был женат на дочери саарского промышленника и имел во Франции прочные связи. Во всеобщей неразберихе никто не поинтересовался, обладает ли он необходимыми качествами, чтобы занять место Брюнинга. Аристократия, начинавшая понимать, насколько шатким стало положение не только большого класса землевладельцев, но и самой Германии, действовала словно человек, охваченный паникой. Требовалось сформировать авторитарный кабинет консерваторов, и такой кабинет был сформирован… во главе с фон Папеном.

    Новый кабинет, в котором Шлейхер занял пост министра рейхсвера, придерживался мнения (хотя были и несогласные), что национал-социалистов следует склонить к практическому сотрудничеству. Поначалу Шлейхер был среди тех, кто отстаивал иное мнение, но занимал какую-то не вполне понятную позицию. С одной стороны, он с тревогой задавался вопросом, что могут предпринять поляки, если рейхсвер полностью посвятит себя подавлению общественных беспорядков. Вставал чисто технический вопрос: хватит ли у рейхсвера сил подавлять одновременно два восстания, слева и справа. Было бы лучше иметь одного врага. Правда, помимо рейхсвера, существовала еще жандармерия, обученная вести уличные бои, но в ней было всего лишь шестьдесят тысяч человек.

    Пока Шлейхер пребывал в сомнениях, Папен сделал первый удачный ход. Он избавился от социал-демократического правительства Пруссии под предлогом якобы подрывной деятельности, а в действительности потому, что хотел опередить нацистов и установить контроль над прусской полицией. Шлейхер объявил в 3-м военном округе чрезвычайное положение и предоставил неограниченные полномочия генералу фон Рундштедту. Фактически, капитан 9-го пехотного полка с горсткой людей решил вопрос с прусским правительством. Шлейхер дал санкцию на их действия.

    На выборах, последовавших за удачным ходом Папена, Гитлер одержал победу. Национал-социалисты стали самой сильной партией в рейхстаге. Поскольку это обстоятельство нельзя было обойти молчанием, Гинденбург в августе принял Гитлера и, выслушав его многословные объяснения, постарался обрисовать политическую ситуацию. Сейчас любой ценой следует избегать внешних осложнений, сказал президент, а потому самое большее, что можно предложить Гитлеру, – это занять место в коалиционном правительстве правого крыла. Гитлер отверг это предложение, считая, что рано или поздно он, руководитель самой сильной партии в стране, достигнет полной власти. Спустя несколько недель «кабинет баронов» отказался от Папена. От него отвернулись все партии, кроме партии Гугенберга.

    Рейхстаг был распущен. Проведены новые выборы; количество национал-социалистов слегка уменьшилось, но общая картина осталась прежней. Папен понял, что остается единственное: руководить без партий и внести изменения в конституцию. Подобное решение могло привести к гражданской войне и, конечно, означало борьбу с национал-социалистами.

    Шлейхер, который спокойно избавился от генералов, симпатизирующих нацистам, но, конечно, не смог добраться до Бломберга и Рейхенау, разработал очередной план. На его создание повлияли два момента: личная неприязнь Шлейхера к Гитлеру и стремление привлечь полезных для себя членов национал-социалистического движения. Руководство гитлеровской партии делилось на три группы. Ближайшее окружение Гитлера, затем авантюристы и бывшие члены добровольческих отрядов, окружавшие Рема (высмеивавшего Гитлера, уклонявшегося от захвата власти силой), и убежденные доктринеры, сгруппировавшиеся вокруг Штрассера. В партии росла напряженность. Штрассер начал подозревать, что Гитлера волнует не столько проблема национал-социализма, сколько вопрос захвата в свои руки всей полноты власти. Шлейхер решил воспользоваться сложившейся в нацистском движении ситуацией и удалить группировку Штрассера, а с ней большое число сторонников Гитлера из рабочего класса и тех, кто действительно готов воевать. Затем с помощью Штрассера и представителей социал-демократов и христианских профсоюзов сформировать правительство на широкой основе. Это, безусловно, был величайший из планов Шлейхера.

    Когда в ноябре Папен попросил Шлейхера заняться борьбой с национал-социалистами, Шлейхер вполне сознательно уклонился, оправдываясь тем, что недостаточно моторизованному рейхсверу рискованно вступать в гражданскую войну, которая, возможно, будет одновременно вестись и против правых, и против левых. Понятно, что отказ Шлейхера ослабил и так пошатнувшееся положение Папена, поскольку Гинденбург испытывал явные сомнения в отношении предложенной Папеном «конституционной реформы». Реформа вела к нарушению конституции, которую он поклялся защищать. Кроме того, он содрогался при мысли о вовлечении своей страны в гражданскую войну. Да в этом и не было никакой необходимости. Коммунисты и национал-социалисты действовали сообща во время недавней стачки транспортных рабочих, и Шлейхер, который, по крайней мере, обещал разрешить проблему мирным путем, стал героем дня.

    Папен был вынужден уйти в отставку, хотя и остался неофициальным советником президента. 1 декабря генерал-лейтенант фон Шлейхер был назначен канцлером.

    XIII

    Шлейхер предложил всеобъемлющую программу, включающую укрепление дружеских отношений с Советским Союзом, создание рабочих мест и переселение сельского населения. Кроме того, она включала увеличение вооруженных сил за счет милиции. Фактически, своей программой он сталкивал всех друг с другом. Генералы не желали признавать милицию. Дворяне Восточной Эльбы в штыки восприняли предложения о переселении, которое вело к разделу их поместий.

    Программа не добавила Шлейхеру популярности. За ним закрепилось прозвище «общественный генерал». Гаммерштейн-Экворд, слепо доверявший Шлейхеру, стал известен как «красный». Теперь от двух генералов-реформаторов зависело, найдут ли они поддержку у народных масс. Практически все свое время Шлейхер тратил на переговоры. Со Штрассером и его сторонниками, с Гинденбургом из Немецкой национальной партии, доктором Каасом из партии Центра, Адамом Шегервальдом из христианского профсоюза и Вильгельмом Лейпортом из социал-демократического профсоюза. Переговоры требовали времени, и Шлейхеру его катастрофически не хватало. Лидеры социал-демократов совершили грубую ошибку, отказавшись вести переговоры с «генералом-реакционером». Дальновидные люди, вроде Носке, опасались высказывать свое мнение. Шлейхер, по мнению Носке, был далек от образа идеального государственного деятеля, но что он мог сделать?

    Очень скоро Шлейхер обнаружил, что переоценил степень влиятельности Штрассера в национал-социалистической партии. В январе стало ясно, сколь утопической была идея Шлейхера расколоть партию; Гитлер обладал прямо-таки гипнотическим воздействием на людей.

    Тем временем Папен вернулся к мысли о союзе с национал-социалистами и поручил банкиру фон Шредеру договориться о встрече с Гитлером. В свою очередь, национал-социалисты умудрились устроить встречу Гитлера и Оскара фон Гинденбурга, сына и адъютанта президента, который до этого времени категорически противился назначению Гитлера на пост канцлера. Встреча происходила в доме Иоахима фон Риббентропа, гитлеровского специалиста по иностранным делам. Герр фон Ольденбург-Янушау, близкий друг Гинденбурга, который всячески убеждал президента разрешить своего рода диктатуру юнкеров, подхватил идею Папена, рассчитывая, что в таком случае появится возможность «отгородить гитлеровскую группу» здравомыслящими консерваторами. В конечном итоге Шлейхер пришел к мысли о борьбе с Гитлером. Гаммерштейн-Экворд был готов использовать для этой цели рейхсвер, и Шлейхер обратился к Гинденбургу с просьбой об особых полномочиях. Теперь доподлинно известно, что более опытные партии в рейхстаге потребовали отчета по деньгам программы вспомоществования Восточной Эльбе (Osthilfe), о чем уже упоминалось ранее. Возможно, отголоски разговоров о денежных обменах достигли ушей Гинденбурга, но нет оснований предполагать, что это явилось причиной его нерешительности в отношении принятия предложений Шлейхера. Тем не менее, он отказал Шлейхеру. Гинденбург был слишком стар, и он попросту уставал, когда возникала необходимость принятия трудоемких кардинальных решений.

    В результате Гинденбург отстранил Шлейхера. Ни Шлейхер, ни Гаммерштейн-Экворд не предполагали, что предложенный кабинет с Папеном и Гугенбергом может стать причиной гражданской войны.

    Что же следовало предпринять? Открытый государственный переворот, фактически предложенный Шлейхером, не входил в планы Гинденбурга. Кроме того, он опасался, что национал-социалисты могут предъявить ему обвинение в неконституционном поведении. Партия уже выдвигала подобные обвинения, угрожая роспуском прусского правительства. На Гинденбурга не повлияли даже предупреждения Гаммерштейна-Экворда, попытавшегося объяснить старому президенту, что произойдет, если Гитлеру удастся захватить власть. Гинденбург резко ответил, что лучше бы Гаммерштейн-Экворд сосредоточил все свое внимание на осенних маневрах. Однако, оценив объективность рассуждений Гаммерштейна, президент был вынужден признать, что такие люди, как Гитлер и его приспешники, не остановятся ни перед чем, и он довольно нескладно закончил беседу, сказав, что никто и не предполагает, что он хочет сделать канцлером «богемского капрала».

    Но именно в тот момент Папен выдвинул идею о создании национального правительства с Гитлером в качестве канцлера, собой, Папеном, в качестве вице-канцлера и прусского премьер-министра, и группой консерваторов на основных государственных постах. Гинденбург согласился, и 28 января 1933 года Шлейхер сложил с себя обязанности, хотя и продолжал заниматься государственными делами до назначения преемника. Теперь рейхсвер представлял собой странную смесь авторитаризма и социальной справедливости. Эта политическая авантюра, как и все прочие политические авантюры со стороны военных, привела к провалу.

    Основными кандидатами Папена на государственные посты были Нейрат на должность министра иностранных дел, Бломберг – министра рейхсвера, Гугенберг – министра торговли, граф фон Кросинг – министра финансов и Гюртнер – министра юстиции. Все они были хорошо известны Гинденбургу. Папен планировал дать пост и Дюстербергу, но тот отказался.

    У Шлейхера оставалась единственная надежда, и связана она была с Бломбергом. 30 января Гинденбург должен был привести правительство к присяге. Бломберга, который вновь принял командование военным округом, пригласили в Берлин. Шлейхер и Гаммерштейн-Экворд видели в нем свой последний шанс. Они хотели попытаться перетянуть Бломберга на свою сторону и с его помощью объяснить президенту, что рейхсвер не согласится на новое правительство. Шлейхер отправил на вокзал адъютанта с приказом Бломбергу немедленно прибыть к главнокомандующему армией.

    А тем временем Папен обсуждал с Гитлером и Гугенбергом состав нового кабинета в присутствии Дюстерберга и Геринга, бывшего капитана ВВС, которого прочили на должность министра внутренних дел. По словам Дюстерберга, Папен опасался, что, если кабинет не будет сформирован до 11 часов, Шлейхер с Гаммерштейном-Эквордом отдадут приказ войскам вступить в столицу. Дюстерберг поинтересовался, от кого пришла эта информация. От молодого Гинденбурга, ответил Папен. Дюстерберг вышел, чтобы поговорить с сыном Гинденбурга, и нашел его за дверью. Оскар фон Гинденбург находился в состоянии крайнего возбуждения. Вероятно, он до последнего момента рассчитывал на то, что Шлейхер согласится с идеей Папена об «ограждении гитлеровской группы», а теперь получил сообщение о намерениях свергнутого канцлера. Он заявил, что лично встретит Бломберга и отплатит «предателю» Шлейхеру. На вокзале Бломберга встречали адъютант Шлейхера и Оскар фон Гинденбург.

    С кем же должен был отправиться Бломберг? Казалось бы, в первую очередь он должен был предстать перед вышестоящим начальством, то есть перед главнокомандующим, Гаммерштейном-Эквордом. Но Бломберг отправился прямо к Верховному главнокомандующему, Гинденбургу. Шлейхер проиграл последнее сражение.

    30 января 1933 года в 11 часов 15 минут новый канцлер, Адольф Гитлер, сын таможенного чиновника, вместе с группой консерваторов поклялся руководить делами государства. Несколько позже Папен заметил в разговоре с друзьями, что было бы ошибкой думать о захвате Гитлером власти. «Мы просто дали ему работу», – заявил Папен.

    Глава 11 НЕНАДЕЖНОЕ ПАРТНЕРСТВО Людвиг фон Бек – Рейхенау

    I

    По мнению большинства германских офицеров, «деятельность коричневых» не имела к ним никакого отношения. Их, безусловно, радовала перспектива перевооружения, а затем и революции (народного восстания, как называли ее многие) с санкции генералов, но это вовсе не означало, что армия собиралась отказаться от традиции оставаться в стороне. Однако нельзя обойти молчанием следующий факт. Развернувшаяся драма была настоящей революцией – беспрецедентным случаем психологического освобождения. Порождением подлинного энтузиазма. Люди искренне надея