Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РУССКИЕ ОРУЖЕЙНИКИ
    Г. Д. НАГАЕВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Федоров
  •   В старом Петербурге
  •     1
  •     2
  •     3
  •     4
  •   В артиллерийском училище
  •     1
  •     2
  •     3
  •   Назначение в лейб-гвардию
  •     1
  •     2
  •   Знакомство с Мосиным
  •     1
  •     2
  •   Первые годы в оружейном отделе
  •     1
  •     2
  •   Автоматическая винтовка
  •     1
  •     2
  •     3
  •   Поиски оружия
  •     1
  •     2
  •     3
  •   Русские автоматы
  •   Великое событие
  •   Советские автоматы
  •   Первое конструкторское бюро
  •     1
  •     2
  •     3
  •   Конструктор становится ученым
  •   В грозные дни
  •   После войны
  •   Полвека в труде
  • Токарев
  •   Цветы и оружие
  •   Страницы прошлого
  •   Неудачное начало
  •   Встреча с оружейником
  •   Мастер Краснов
  •   В военно-ремесленной школе
  •   Токарев становится мастером
  •   В юнкерском училище
  •   Начало конструирования
  •   Первый образец
  •   В Сестрорецке
  •   Фронт. Возвращение к работе
  •   Во имя спасения Родины
  •   В Ижевске
  •   В Туле
  •   Боевое задание
  •   Конкурсы на автоматы
  •   Годы исканий
  •   Новое решение
  •   «ТТ»
  •   Успехи и неудачи
  •   Успех!
  •   Испытание в бою
  •   Счастливые дни
  •   Накануне войны
  •   Когда гремели пушки…
  •   В мирные дни
  • Дегтярев
  •   В старой Туле
  •   В бывшей «Кузнецкой слободе»
  •   Мироныч
  •   По завету деда
  •   В училище и дома
  •   По проторенному пути
  •   В свободные часы
  •   Васины тайны
  •   Последние годы в Туле
  •   Солдатские годы
  •   Солдат становится мастером
  •   Окончание службы
  •   Встреча с Федоровым
  •   Работа над автоматической винтовкой
  •   На новом месте
  •   Первое изобретение
  •   Вся власть Советам!
  •   Боевое задание
  •   В годы войны и разрухи
  •   Думы о пулемете
  •   Беседа с М. В. Фрунзе
  •   Рождение первенца
  •   Первое испытание
  •   Радость творчества
  •   Второе испытание
  •   Победа русской мысли
  •   Новое задание
  •   Танки вооружаются пулеметом Дегтярева
  •   Ответ на нужды армии
  •   «ДШК»
  •   Завершение десятилетнего труда
  •   Создание автомата
  •   Важное задание
  •   Накануне войны
  •   В конструкторском бюро
  •   Оружие против танков
  •   «ПТР» в действии
  •   Новые образцы
  •   В тылу, как на фронте
  •   Торжество победы
  •   Последние дни
  • Шпагин
  •   1
  •   2
  •   3
  •   4
  •   5
  •   6
  •   7
  •   8
  •   9
  •   10
  •   11
  •   12
  •   13
  •   14
  •   15
  •   16
  •   17
  •   18
  •   19
  •   20
  •   21
  •   22
  •   23
  •   24
  •   25
  •   26
  •   27
  •   28
  •   29
  •   30
  •   31
  •   32
  •   33
  •   34
  •   35
  •   36
  •   37
  •   38
  •   39
  •   40
  •   41
  •   42
  •   43
  •   44
  •   45
  •   46
  •   47

    Сергей Павлович Непобедимый. Русское оружие.

  • Из записок генерального конструктора ракетных комплексов
  •   Вступление. От редакции
  •   1. Фамилия обязывает
  •   3. Выпускники Победы
  •   4. Прерванный взлёт
  •   5. Россия не останется без ракет

    Федоров

    В. Г. Федоров

    В старом Петербурге

    1

    Еще накануне все газеты сообщили о том, что по улицам Петербурга пройдут войска, возвращающиеся с турецкой войны.

    Утром, несмотря на хмурую осеннюю погоду, главные улицы были запружены народом: каждому хотелось увидеть героев Плевны, Карса и Эрзерума.

    Коллежский регистратор Григорий Федорович Федоров, служивший помощником смотрителя в училище правоведения, услышав звуки военных оркестров, застегнул на все пуговицы не новый, но тщательно вычищенный сюртук, хорошо облегающий его плотную фигуру, расчесал перед зеркалом пушистую бороду и, взяв за руку четырехлетнего сына, крикнул в соседнюю комнату:

    – Мать, мы ушли.

    Через несколько минут они оказались на Литейном. Посадив на плечо сына, Григорий Федорович пробрался к краю панели.

    – Вот теперь гляди, Володя, это наши победоносные войска возвращаются с войны. Турков били.

    Оглушенный громом оркестров, Володя замер, изумленно всматриваясь в колонны войск.

    Из-за туч неожиданно выглянуло солнце и озарило ярким светом марширующие полки. Его слепящие лучи заиграли на трубах оркестрантов, заблестели на гранях плавно колыхающихся штыков. Войска проходили чеканным шагом, с развернутыми знаменами, что придавало их маршу особую торжественность. За пехотой, грохоча по булыжнику мостовой окованными колесами, двигались артиллерийские части. Красивые, сытые кони, по три пары в упряжке, везли бронзовые орудия. Сияющие на солнце стволы пушек были увиты зеленью. В гривах лошадей пестрели цветы.

    За артиллерией стройными колоннами шли кавалерийские эскадроны. Потом показались на белых конях гусары. Они сидели гордо подбоченясь, словно возвращались не с полей битвы, а из ближних лагерей. Выхватив из ножен шашки и горяча коней шпорами, проезжали кирасиры[1]. Двигались казачьи сотни. Все это пестрело в глазах мальчика, изумленного невиданным доселе зрелищем.

    В последующие дни и дома и на улице только и разговоров, что о войне. Даже мальчишки из соседних домов играют в войну. Они разбились на две партии и повязали на руки белые и черные повязки. Белые – русские, черные – турки. «Турки» засели в стареньком сарае на задворках, где мелом было выведено большими неуклюжими буквами «Плевна».

    К сараю со всех сторон подползают «русские», швыряют камни и кричат: «Турки, сдавайтесь!» Но так как ответа нет, с громким «ура» бросаются на штурм…

    Разговоры о войне, игра в войну, вид марширующих по городу войск волнуют сердце мальчика. Володя начинает мечтать о битвах и восторженными глазами смотреть на военных. Но в его памяти навсегда остаются не только впечатления о красивом марше воинских частей, о детских играх в войну, а и о множестве безруких и безногих, которые, прося подаяния, бродили по улицам Петербурга. Он с жадностью слушал рассказы взрослых о жестоких сражениях на Кавказе. Особенно его поразил страшный рассказ одного солдата-инвалида об осаде Плевны и об огромных потерях русских в этом сражении. Володя хорошо запомнил суровое, обезображенное шрамом лицо солдата и его деревянную ногу.

    Солдат с деревянной ногой жил рядом, в Косом переулке, и частенько выходил за ворота рассказывать ребятишкам о своих приключениях на войне.

    Старшие братья, Ваня и Коля, любили послушать солдата и нередко брали с собой Володю.

    Солдат не только хорошо рассказывал, но и пел ребятишкам песни, чаще всего ту, которую в то время любили распевать в народе.

    В 1878 году, в день 30 августа, должны были праздноваться именины царя Александра II. Командовавший русской армией брат царя, Николай Николаевич, решил этот день ознаменовать «грандиозной» победой и без надлежащей подготовки дал большое сражение под Плевной, где полегло много русских воинов.

    Этому кровавому событию и была посвящена песня, которую пел безногий солдат. Она начиналась так:

    Именинный пирог из начинки людской
    Брат готовит державному брату,
    А по Руси святой ходит ветер лихой
    И разносит крестьянские хаты…

    Песню быстро выучили все мальчишки и потом, маршируя во дворе, пели ее хором. Однако это пение продолжалось недолго. Некоторых мальчишек высекли за нее родители, других выдрал городовой, а солдат исчез неизвестно куда.

    Но маленькому Володе на всю жизнь запомнились правдивые, бесхитростные рассказы бедного солдата и эта суровая песня, полная гнева и слез русского народа.

    2

    Отец Володи Федорова получал мизерное жалование, которого едва хватало, чтоб сводить концы с концами. Когда дети подросли и пошли учиться, надо было где-то прирабатывать, чтоб скопить деньги на уплату за обучение.

    Обладая хорошим голосом, Григорий Федорович поступил в хор Казанского собора, где пел в вечерние часы, получая за это кое-какое вознаграждение. Занятый большими хлопотами, он мало бывал дома, и дети его почти не видели. Их воспитанием занималась мать, совмещавшая это со множеством всяких забот по хозяйству. Анна Ивановна была неутомимой работницей и нежной, заботливой матерью. В длинные зимние вечера дети собирались за столом, над которым ярко горела пятнадцатилинейная «молния». Анна Ивановна обыкновенно сидела за шитьем, а Ваня, Коля и Володя рисовали или рассматривали «Иллюстрированную хронику русско-турецкой войны».

    Война давно уже кончилась, но последствия ее еще долго продолжали волновать русских людей, особенно молодежь.

    Братья Володи учились в Александровской военной гимназии. Там много говорилось о войне. Эти разговоры продолжались и дома. Просматривая «Иллюстрированную хронику», где было много рисунков и фотографий, братья иногда засиживались до полуночи. Оторваться от рисунков и литографий не хватало сил.

    …Вот генерал Скобелев на белом коне ведет в атаку русские войска на Зеленых горах… Вот гибнут в неравном бою солдаты майора Горталова, поклявшиеся не отдавать назад захваченные ими турецкие траншеи… Вот картина переправы русских войск через Дунай…. Вот плененный Осман-паша отдает свою саблю русскому генералу Ганецкому…

    Фотографии и рисунки говорят о беспримерной храбрости русских солдат, о разгроме в боях всех турецких армий: на Дунайском фронте и на Кавказе, о взятии русскими мощных крепостей Карса, Эрзерума и Плевны, которые турки считали неприступными. Эти рисунки наполняют гордостью юные сердца. Братья вслух мечтают о том, что станут такими же, как герои Плевны и Эрзерума. Но не все фотографии им одинаково понятны. Они смотрят на усатого генерала графа Игнатьева, подписывающего Сан-Стефанский мир с турками, и не знают, радоваться этому или нет. Им не было известно, что этот мир был продиктован царскому правительству англичанами, боявшимися падения Константинополя, так как русские армии двигались к нему, почти не встречая сопротивления разбитых турецких войск. Англичане ввели свой флот в Дарданеллы и угрожали России войной, если русские войска займут турецкую столицу. Вмешательство англичан свело на нет победы русских войск, одержанные ценой тяжелых жертв. Условия Сан-Стефанского мира глубоко возмутили широкие круги русского народа. Не было семьи, где бы не говорили о последствиях этой войны.

    Война легла тяжелым бременем особенно на крестьян и рабочих. Росло недовольство самодержавием. В больших городах стали возникать рабочие организации. В Петербурге в 1878 году под руководством столяра Степана Халтурина и слесаря Обнорского был организован «Северный союз русских рабочих», ставивший своей целью «ниспровержение существующего строя».

    Но Володя и его братья ничего не знали об этом.

    Днем, когда братья были в гимназии, Володя один рассматривал журналы, то и дело прибегая в кухню к Анне Ивановне, прося прочесть подписи под картинками.

    Кончалось тем, что мать прятала журналы, а его выпроваживала гулять…

    Отцу как-то нездоровилось, и он не пошел на службу. Присев поближе к окну, Григорий Федорович развернул газету и стал читать хронику. Сейчас же к нему на колени вскарабкался младший из сыновей и, бойко водя пальчиком по газете, громко прочитал: «Бир-же-вы-е ве-до-мо-сти».

    Отец искренне изумился:

    – Ты уже знаешь все буквы?

    – Да, и умею читать! – с гордостью ответил Володя.

    Отец занес руку, чтоб погладить сына по русой головке… но вдруг что-то громко ухнуло, задребезжали стекла. Отец насторожился. Через несколько минут раздался новый оглушительный взрыв.

    Отец вскочил и, передав испуганного Володю матери, бросился на улицу. Через некоторое время он вернулся и на немой вопрос Анны Ивановны шепотом сообщил:

    – В городе переполох… только сейчас взрывом бомбы убит Александр II…

    3

    Семья Федоровых жила замкнутой жизнью. Только после бомбы Григория Рысакова, убившей 1 марта Александра II, Федоровы узнали о существовании тайных организаций. Но говорить об этом не смели. Отец был строг и, боясь быть заподозренным, пресекал всякие попытки политических разговоров.

    «Учиться и выйти в люди!» – вот что с детских лет внушалось каждому из сыновей. Несмотря на скудный заработок, отец все силы употреблял на то, чтобы дети получили образование.

    Как-то придя с улицы, Володя услышал голос матери. Она говорила отцу:

    – Ванина-то тужурка ему как раз, только надо перелицевать да поштопать, а то выгорела, прохудилась кой-где, да и пятна есть…

    «Обо мне говорят», – подумал Володя и вошел в комнату. Разговор о тужурке тотчас же прекратился. Володя понял: родители не хотят, чтоб он знал о трудностях, с которыми они готовят его в гимназию, и молча прошел в свой уголок.

    Однажды он проснулся ночью и увидел мать, сидевшую у лампы. Осторожно, чтоб она не услышала, он приподнялся на кроватке и посмотрел через стол.

    «Так и есть! – мелькнуло в сознании. – Мама перелицовывает старую тужурку».

    Опершись на спинку кроватки, он внимательно смотрел, как Анна Ивановна отпаривала и чистила борта, как кропотливо штопала и утюжила рукава, протертые на локтях, как заметывала старые петли…

    Вначале он обрадовался тому, что наконец-то и у него будет своя тужурка, и он, как и братья, пойдет учиться в гимназию. Потом мальчик нахмурился. Стало невыносимо жаль бедную, добрую мать. Еле сдерживая себя, чтобы не разрыдаться, он уткнулся в подушку, и горячие слезы потекли по его щекам…

    Володя проснулся раньше обычного. Первое, что он увидел, открыв глаза, была почти новенькая тужурка, висевшая на спинке стула. Сев на кроватке, он долго смотрел на нее, ласково гладил по суконным бортам, любовно трогал блестящие пуговицы. Он понимал, сколько труда и любви вложила в эту тужурку его мать…

    Как бы они жили, если б ее не было?.. От этой мысли ему стало страшно, он прибежал в кухню и прижался к груди матери…

    Отец, отдав двух сыновей в военную гимназию, решил, что третий должен приобрести гражданскую специальность. Григорий Федорович мечтал устроить Володю в Третью классическую гимназию, так как она находилась рядом. Гимназия эта была одной из лучших в Петербурге.

    Осенью 1883 года Володя Федоров вместе с отцом подошел к воротам знаменитой гимназии.

    Их обогнал и быстро исчез за дверью смуглый, живой мальчик в костюме гимназиста, показавшийся Володе очень знакомым.

    – Папа, кто этот гимназист? Я его знаю…

    – Нет, ты его не знаешь, – улыбнулся отец, – ты видал на портретах его деда… Это внук Александра Сергеевича Пушкина.

    – Пушкина? – переспросил Володя. – Ведь я знаю на память столько его стихов! – И он чуть не запрыгал от радости. – Похож, похож!.. Как Пушкин в детстве!..

    Они вошли в высокий, строгий вестибюль, где их встретил поклоном старый седобородый швейцар в яркой ливрее.

    – Пожалуйте раздеваться, – сказал он, указывая рукой на дверь, ведущую в раздевалку, и, обращаясь к Григорию Федоровичу, добавил: – Не извольте беспокоиться за вашего сынка, все будет хорошо.

    Григорий Федорович, обняв и перекрестив сына, сказал ему; на ухо:

    – С богом, Володя. Не бойся, ты не один. Будь внимателен, слушайся…

    Володе же стало совсем страшно. Не смея ничего сказать, он робкими шагами пошел за швейцаром…

    В раздевалке Володя сдал фуражку и был отведен в класс, где уже сидело за партами до двадцати гимназистов.

    Не успел мальчик осмотреться, как раздался звонок, и в класс вошел учитель в форменном мундире с блестящими пуговицами. Он ответил на приветствие новичков и строгой, парадной поступью взошел на кафедру.

    – Ну-с, приступим к занятиям, – торжественным взглядом он окинул учеников и начал говорить о том, что представляет собой «наша» гимназия, как должен вести себя гимназист, и многое другое.

    Мальчики сидели затаив дыхание, и с напряжением вслушивались в его напыщенную и в то же время монотонную речь. Вдруг дверь распахнулась, и учитель, увидев на пороге высокого худого старика, с длинной желтеющей бородой, поспешил ему навстречу. Гимназисты встали и замерли.

    – Господа, – еще более торжественно заговорил учитель, – разрешите представить вам директора нашей гимназии господина Лимониуса.

    Гимназисты стояли навытяжку и «ели» директора глазами. Бросив на новичков не столько строгий, сколько уставший взгляд, Лимониус оказал что-то невнятное и важно удалился. Учитель же снова взошел на кафедру и, взяв прежний тон, продолжил свои нравоучения.

    Володя сидел и слушал, не смея поднять глаз: ему было и страшно за свою лицованную тужурку, и приятно от сознания, что он уже гимназист. Облаченный в гимназическую форму, он впервые почувствовал себя взрослым.

    Когда раздался последний звонок, новички, уложив в ранцы тетради и книги, стремглав бросились в раздевалку. Володя не отличался особой бойкостью, поэтому он пошел не спеша, уступая дорогу другим и почтительно раскланиваясь с встречавшимися учителями. В раздевалке кто-то сильно толкнул его в бок; он еще не успел сообразить, что следует делать в таком случае, как получил тумака с другой стороны и, словно ошпаренный, выскочил обратно.

    В раздевалке шел традиционный кулачный бой между пансионерами и «барчуками», так пансионеры именовали всех гимназистов, не живших с ними в общежитии.

    «Вот тебе и гимназия! – подумал Володя, почесывая ушибленный бок, – а еще классическая…»

    В этот миг раздались громкие голоса:

    – Блоха, Блоха, берегитесь!..

    Суматоха мгновенно стихла, и гимназисты чинно и важно стали выходить из раздевалки.

    Скоро появился и сам «Блоха» – маленький, черненький человечек в вицмундирчике. Он быстро спрыгнул вниз по лесенке. Осмотрелся, прислушался и, семеня и подпрыгивая, направился в раздевалку.

    Володя взял фуражку и, опасливо озираясь, направился домой.

    Так началась его учеба в гимназии.

    4

    С первых же занятий Володя почувствовал суровый режим гимназии. Многие преподаватели, вопреки доброй о них молве, отличались сухим, бездушным отношением к гимназистам. Дисциплина была жестокая. Слово «учитель» произносилось со страхом. Большинство учителей были иностранцы – непроницаемые, сухие люди. Даже их фамилии – Лимониус, Кесслер, Райман – были такими же холодными, чужими, неприветливыми.

    Но среди преподавателей оказывались и такие, чье появление в классе ожидалось с радостью и ликованием.

    Большой любовью у гимназистов пользовался преподаватель русского языка Павел Саакович Юрьев, рослый седобородый человек с открытым добродушным лицом, густым басовитым голосом. С гимназистами он обращался просто, хотя и любил прикрикнуть при случае. Объяснения его были ясны и доходчивы. Он всегда подкреплял их жизненными примерами и цитатами из произведений русских писателей.

    Гимназисты, утомленные предшествующими уроками, иногда пошаливали или подсказывали друг другу. Павел Саакович, заметив это, довольно резко, хотя и добродушно, пресекал такие попытки. При этом он поднимал увесистый, обросший рыжими волосами кулак и, погрозив им, рокотал:

    – Я те помогу…

    Володе, как и многим другим гимназистам, он привил горячую любовь к русской литературе.

    Когда в классе началось чтение «Записок о Галльской войне» Юлия Цезаря, Володя сидел затаив дыхание. Картины боевых походов Юлия Цезаря произвели на него огромное впечатление.

    Изучение греческого языка позволило Володе в подлинниках прочесть «Одиссею» и «Илиаду» и лучше усвоить историю древнего мира и древней литературы. Но больше всего его влекло к изучению истории русского народа и родной русской литературы.

    В старших классах историю русской литературы преподавал один из лучших учителей гимназии – Юрий Николаевич Верещагин. Он горячо любил свой предмет и умел эту любовь привить гимназистам. Едва ли в классе был хоть один гимназист, который оставался бы безучастным к полным красоты и очарования лекциям Верещагина. Юрий Николаевич, тихий человек, совершенно преображался, когда в руках его была хорошая книга. Он читал художественные произведения, как артист, создавая в воображении слушателей незабываемые сцены, характеры, образы, события. Как-то он принес с собой в класс небольшую книжечку с выцветшим от времени переплетом.

    – Знаете ли вы, что я вам сегодня прочитаю?

    – Пушкина!

    – Гоголя!

    – Тургенева!

    – Толстого! – раздались голоса.

    – Нет, не угадали. Да и не угадать вам, а давайте-ка лучше послушаем.

    Юрий Николаевич расправил пожелтевшие страницы, выждал, пока все успокоятся, и вполголоса, мягко и свободно начал читать… В повести рассказывалось о далеком прошлом, о героическом походе русских воинов, об их славном предводителе, о жестокой битве с врагами. Гимназисты сидели как зачарованные. Ничего подобного никто из них не слыхал. И когда чтение было закончено, Юрий Николаевич объяснил, что это стихотворное переложение величайшего творения русского народа – «Слово о полку Игореве».

    Володя Федоров много дней жил под впечатлением прочитанного. Ему захотелось изучить историю и с точностью установить путь, по которому шли славные дружины Игоря, но оказалось, что это не под силу не только ему, но даже и маститым ученым.

    Бессмертный поход князя Игоря с новой силой зажег в его сердце любовь к воинским подвигам. Ему захотелось глубже изучить героические страницы далекого прошлого своей Родины. Лекции по русской истории еще больше укрепили в нем эту любовь.

    Чтобы пополнить свои знания, Володя шел в библиотеку и выкапывал там новые книги по изучаемой эпохе. Его поразила личность Ивана Грозного – создателя великого многонационального государства. Особенно увлекала его история военных походов Грозного и приготовлений к ним.

    Ночью, когда все засыпали, Володя зажигал лампу и, прикрыв ее картонным абажуром, шепотом читал брату Коле увлекательные страницы об Иване Грозном. Особенно нравилось им описание деятельности Грозного по созданию мощной российской артиллерии. Из книг они узнали об Андрее Чохове и о других славных русских пушкарях, чье оружие в ту пору превосходило все известные иноземные пушки и мортиры.

    Когда изучение истории продвинулось до царствования Петра I, ночные чтения Володи и Коли вошли в систему. Коля учился в военной гимназии, поэтому его особенно интересовал Петр I как великий полководец. Чем больше они читали, тем многогранней вырисовывался перед ними образ Петра. Вот Петр – создатель русского военного флота, вот он организатор и руководитель беспримерного похода на юг, окончившегося взятием Азова. Великая победа Петра над шведами под Полтавой окончательно покорила их юные впечатлительные сердца.

    Когда учитель задал гимназистам сочинение на тему «Петр I – великий государь», Володя очень обрадовался. В своем сочинении он рассказал, как Петр создал в России первую регулярную армию, построил большие по тому времени военные заводы и укрепил мощь русской артиллерии, введя конную артиллерию, которой не было в то время ни в одной армии мира. Володя не забыл отметить и то, что по указу Петра была открыта первая в России артиллерийская школа, где изучались высшие науки.

    И вот настал день, когда все сочинения были прочитаны преподавателем. Учитель, на ходу приветствуя гимназистов, быстро взошел на кафедру и высоко поднял серую тетрадь.

    – Вот лучшая работа в классе… А написал эту работу ваш товарищ Владимир Федоров. Попросим его сюда.

    Володя так растерялся, что, взойдя на кафедру и взяв свою тетрадь, даже не поблагодарил учителя за столь высокую оценку…

    * * *

    Самое радостное и веселое время года – весна – проходило для Володи и его братьев как-то незаметно. Это была горячая пора. Все готовились к экзаменам.

    Зато лето, приносящее с собой полную свободу, братья встречали с неописуемым восторгом.

    Обычно в июне Федоровы всей семьей уезжали за город, в деревню Суйду, находившуюся верстах в пятидесяти от Петербурга. Отец каждое лето нанимал там маленький крестьянский домик.

    На всю жизнь в память Володи Федорова врезалось лето 1890 года.

    Еще до отъезда из города семья отметила его шестнадцатилетие, совпавшее с успешным переходом в предпоследний класс гимназии. Коля в этот год закончил первый курс Михайловского артиллерийского училища. Оба брата с маленькой сестренкой и матерью перебрались в деревню. Лето стояло ве́дренное, хорошее. Володя и Коля все дни проводили на речке – за ловлей рыбы, купанием, собиранием трав и цветов для гербария. Отправляясь купаться, они всегда брали с собой книги. Расстелив на берегу небольшой коврик, братья ложились на него и подолгу читали.

    …Лето пролетело быстро. Был уже конец августа. Дни стали короче и холоднее. Ходить с бреднем в воде в это время отваживались далеко не все. Но Коля продолжал рыбачить. Как-то в конце лета он несколько часов подряд ловил неводом рыбу вместе с Володей, забираясь в самые глубокие места. К вечеру у него появился жар. И мать уложила его в постель. Володя тоже лег очень рано и быстро уснул. Ночью он неожиданно проснулся, зажег лампу и увидел брата, лежавшего поперек кровати с запрокинутой головой.

    Коля умер от кровоизлияния в мозг.

    Внезапная смерть брата – лучшего друга его детства и юности – потрясла Володю. Несколько месяцев он не находил себе места. Родные серьезно беспокоились за его жизнь. Ему опротивела не только гимназия с преподавателями и гимназистами, но и ее воздух. Он учился нехотя, без всякого желания, как бы неся тяжелое и неизбежное бремя. Только за чтением он забывался и успокаивался.

    Так прошло два года. Наступило время выпускных экзаменов, которого каждый гимназист ждал с душевным трепетом. Через несколько дней он должен получить аттестат, и тогда пред ним откроются двери университета. Но с годами, под влиянием братьев, учившихся в военном училище, в нем окрепла любовь к военным наукам. Володя твердо решил посвятить себя военному делу и, окончив гимназию, в том же 1892 году поступил в Михайловское артиллерийское училище.

    В артиллерийском училище

    1

    В огромном зале с окнами на Неву были выстроены во фронт все новички, облаченные в юнкерскую форму.

    – Сми-р-р-р-но! – раздалась команда.

    Юнкера застыли, вытянув руки по швам.

    Из боковой двери, окруженный офицерами, бодро вышел командир батареи полковник Чернявский и четким шагом направился к центру зала. Вот он остановился, осмотрел строй и, видимо оставшись доволен, заговорил громко, отчетливо:

    – Поздравляю юнкеров младшего класса с зачислением в состав батареи. Отныне вы военнослужащие русской армии. Вы должны выполнять свой долг, как те герои, питомцы нашего училища, чьи имена высечены на мраморных досках этого зала.

    Когда торжественная церемония окончилась, Володя вместе с другими юнкерами отправился в классы. Первоначально его несколько смущало, что здесь нужно было все делать по команде. Даже просыпаться и вставать по звуку трубы. В семь утра Володя и все его товарищи бывали на ногах. Раздавалась команда старшего портупей-юнкера, и, соблюдая строй, юнкера шли в большой зал на перекличку, где собиралось в этот час все училище. После переклички проводилась утренняя зарядка, лекции, строевые занятия… После обеда нужно было готовить уроки. День был расписан так, что свободного времени почти не оставалось.

    Первые дни в училище произвели на Володю тяжелое впечатление. Гимназия по сравнению с училищем казалась ему тихой, безмятежной пристанью. Но постепенно он привык, освоил упражнения на снарядах, а строгая военная дисциплина, четкий распорядок дня ему даже стали нравиться.

    «Иначе нельзя, – рассуждал он. – Ведь мы готовимся стать офицерами русской армии».

    Курсовой офицер, командир второго отделения, куда был зачислен Володя, капитан Туров являл собой пример отличного служаки. Высокий, плотный, с черной окладистой бородой, всегда подтянутый и строгий, он легко сумел подчинить себе юнкеров и с первых же дней установить в отделении крепкую дисциплину. Он великолепно знал артиллерийское дело (в полевой артиллерии даже был принят предложенный им дальномер).

    Капитан Туров огромное значение придавал строевой подготовке обучаемых. Гимнастические упражнения на снарядах, верховая езда, фехтование, бой на эспадронах[2] стали чуть ли не самыми главными занятиями.

    Большое внимание в училище обращалось на изучение материальной части артиллерии. Капитан Туров требовал от юнкеров не только устного объяснения той или иной части орудия, но каждому давал тему для подробной письменной работы, например: «прицел», «затвор», «ствол», «лафет» и т. д. В этих работах он требовал самого подробного описания предмета, сведений о его изготовлении на заводах, а также данных о сравнении его с иностранными образцами. С этой задачей юнкера могли справляться лишь в том случае, если, помимо занятий в классах, изучали дополнительные материалы, не входившие в официальные курсы.

    В классах обучение было организовано хорошо, хотя состав преподавателей заставлял желать лучшего. Артиллерийское дело преподавал генерал Потоцкий. Он был прекрасным знатоком артиллерии и горячо любил свой предмет. Потоцкий не отличался красноречием, но любовь, питаемая им к артиллерии, невольно передавалась слушателям, и они с охотой изучали этот важнейший предмет, мирясь с недостатками его изложения.

    Курс фортификации читал ветхий старик из немцев, генерал Иохер. Приходя в класс, он, не говоря ни слова, принимался за вычерчивание мелом на черных досках различных фортификационных сооружений, хотя в училище имелись великолепно изданные атласы этих сооружений. Закончив черчение, он сухо и монотонно давал объяснения. В этих объяснениях он ни одного слова не прибавлял к тому, что было изложено в учебнике. Если объяснения заканчивались раньше, чем истекало время урока, Иохер усаживался поудобнее, облокачивался на стол и безмятежно засыпал. Юнкера были предоставлены самим себе, пока не раздавался звук трубы, возвещавшей об окончании лекции.

    Глубоким стариком был профессор Будаев, преподававший дифференциальное и интегральное исчисление. Его знали как прекрасного специалиста многие поколения русских артиллеристов и горячо любили.

    Из всех дисциплин, преподаваемых в училище, Володя Федоров больше всего любил историю военного искусства, которую живо и увлекательно читал полковник Михневич. Будучи человеком темпераментным, Михневич почти не садился к столу, а все ходил по классу и, жестикулируя, с большим пафосом рисовал перед слушателями картины героических сражений. Увлеченный своей лекцией, он тут же на досках вычерчивал схемы расположения войск и делал подробные разборы крупнейших битв и походов. Слушая Михневича, Володя живо представлял себе и Куликовскую битву, и Бородинский бой. В его мозгу во всех подробностях запечатлелись итальянские и швейцарские походы великого Суворова, и особенно его легендарный переход через Альпы с героическим боем у Чертова моста. Лекции Михневича вновь пробудили в Володе Федорове интерес к военной истории. Он с горячим рвением взялся за изучение военного дела, которому решил посвятить свою жизнь.

    В училище у Володи появился интерес и к точным наукам, который сумели ему привить преподаватели братья Григорий и Николай Забудские.

    Григорий преподавал химию, Николай – внешнюю баллистику. Оба они были профессорами, обладали солидными знаниями и имели высокие чины. Но что любопытно, слушатели называли их Гришкой и Колькой. Оба брата знали об этом, но не придавали этой вольности никакого значения.

    Николай Забудский пользовался известностью как ученый. Его труд по внешней баллистике был переведен на многие иностранные языки. Но среди юнкеров он все-таки оставался Колькой…

    «Искренне любимые и уважаемые всеми профессора Забудские, – писал впоследствии В. Г. Федоров, – остались для нас до самой их смерти Колькой и Гришкой. Я могу лишь заявить, что в этих прозвищах не было ни капли насмешки, скорей это были любовные, ласковые клички, которыми слушатели называли их за доброе и сердечное отношение к нам».

    Слушатели училища жили однообразной жизнью. Их день с утра до позднего вечера был занят учебой и строевыми занятиями. Свободолюбивые и революционные идеи, волновавшие студенческую молодежь, в училище почти не проникали. Среди преподавателей появился лишь один человек, осмелившийся критиковать существующие порядки. И как ни странно, это был настоятель училищного храма священник Петров. Читая историю православной церкви, он резко критиковал политику высшего духовенства и утверждал, что православная церковь в течение нескольких веков находилась на службе у правительства. Ввиду этого она не хотела, да и была бессильна обличать произвол и беззаконие.

    Скоро, однако, слухи о крамольных лекциях священника Петрова дошли до верховных служителей церкви, и он по распоряжению синода был заточен в Черемнецкий монастырь…

    Как бы ни был загружен день в училище различными занятиями, слушателям все же удавалось выкраивать время для отдыха и развлечений. Володя Федоров эти свободные минуты употреблял на то, чтобы лучше познакомиться с училищем, с его историей и традициями.

    Длинный широкий коридор, где были расположены классы, представлял собой своеобразную картинную галерею: там висели многочисленные гравюры, изображавшие различные боевые эпизоды Отечественной войны 1812 года. Володя подолгу простаивал в этом коридоре, рассматривая гравюры, запоминая наиболее интересные эпизоды боев.

    Вот сражение под Аустерлицем… вот – под Прейсиш-Эйлау… вот эпизоды Бородинского сражения… картины битвы под Красным, у Смоленска, на Березине… Тут же красовались портреты героев Отечественной войны 1812 года – Кутузова, Багратиона, Барклая, Дохтурова, Ермолова и прославленного русского артиллериста той войны генерала Кутайсова. Всем юнкерам были известны подвиги русской гвардейской артиллерии под Прейсиш-Эйлау и Бородино. Каждый из «их знал и личный подвиг Ермолова, когда в самый критический момент Бородинского боя он бросился во главе Уфимского полка в штыковую атаку и отбил захваченную французами центральную батарею Раевского. Подражание этому подвигу было мечтой каждого, кто готовился стать офицером русской армии.

    2

    В училище с нетерпением ждали наступления весны. В начале мая, когда природа просыпалась, когда все вокруг начинало оживать и зеленеть, происходило выступление в лагерь.

    Лагерь располагался в живописной местности, вблизи Дуденргофского озера. Юнкера, вырвавшиеся из классов и казарм на зеленеющий простор, чувствовали приток свежих бодрящих сил и с волнением ждали конных учений на военном поле и практических стрельб из боевых орудий.

    Володя Федоров на второй же день по прибытии в лагерь был назначен в караульную службу в качестве часового, которую нес младший класс. Из 24-часового дежурства ему предстояло выстоять в боевом снаряжении 8 часов. Это была первая проверка выдержки и закалки, приобретенной в училище. Время тянулось медленно. Но вот наконец забрезжило утро. На фоне посветлевшего неба отчетливо вырисовывались контуры грозных орудий и передков. Вдалеке белели палатки авангардного лагеря. Сквозь дымку тумана вырисовывалось огромное военное поле. Усталость сказывалась сильней. Револьвер, висящий на поясе, давил бок, рука одеревенела от тяжести шашки. С каким наслаждением он сунул бы ее в ножны, но сознание, что он на посту, прибавляет сил. Володя вскидывает голову и подставляет лицо нежному утреннему ветру. От бессонной ночи во рту горько, хочется пить, во Владимир глядит на просыпающееся утро, на полет первых птиц и усилием воли превозмогает усталость…

    Уже совсем рассвело. По ту сторону парка ходит другой часовой, а на передней линейке виднеется дневальный юнкер.

    Вот раздались звуки «Зари» в лагерях соседних пехотных училищ. Им отозвались горнисты и барабанщики других частей… Скоро смена. Владимир приободряется. Он рад, что первое испытание выдержано успешно…

    Только здесь, в лагере, когда начались учения с орудиями, Владимир и его товарищи поняли, как для них важны были занятия в училище: гимнастика, фехтование, верховая езда. Выработавшиеся в них ловкость, смелость, быстрота движений сейчас были крайне необходимы.

    Учения по артиллерийской стрельбе производились в обстановке, приближенной к боевой. На сборы к выезду на позиции полагалось всего несколько минут. Когда упряжки были готовы, раздавалась команда, и батарея выезжала на стрельбы.

    В то время стрельба из орудий велась прямой наводкой с возвышенных мест. Передвижение батарей происходило на глазах неприятеля, который стремился этому помешать. Батареи должны были двигаться с предельной быстротой.

    «Все качество, вся ценность обучения батареи со всем личным составом от командира до последнего канонира, – вспоминал В. Г. Федоров, – определялись тогда временем от подачи команды на выезд на позиции до окончания пристрелки и перехода на поражение. Здесь имела значение каждая секунда».

    Выезду на позицию обыкновенно предшествовали серьезные конные учения с различными перестроениями. Производилась тщательная тренировка людей и лошадей. В день выезда вое должно было идти по заранее разработанному и разученному плану. И вот этот долгожданный день и час наступал. Отдана боевая команда. Батарея идет рысью, развернутым строем. Командир на гнедом коне вырвался вперед и взмахнул шашкой. Все напрягли зрение. Но вот он, описав шашкой несколько кругов, бросает коня в карьер, держа курс к возвышенности. Трубач играет сигнал, и вся батарея, вздымая пыль, устремляется вперед. Командир летит птицей. Он должен первым достичь возвышенности и указать место расположения батареи. Фейерверкеры соблюдают равнение, потому что все орудия должны выскочить на позицию одновременно. Владимир – ездовой среднего уноса. Он лихо правит конями. Они рвутся изо всех сил, налегая широкой грудью на хомут. Глаза их горят, на боках выступила пена. Орудия громыхают на ухабах, стучат ящики со снарядами, слышен храп коней и свист нагаек… Возвышенность уже близко, прислуга на передке, держась за, поручни, продвигается вперед, чтобы в один миг оказаться на земле и броситься снимать орудие. И прислуга, и фейерверкеры, и ездовые поглощены единой мыслью – не потерять даром ни одной секунды. Взмыленные лошади чувствуют волю людей, они летят, не чуя земли. Командир, появившись на гребне возвышенности, делает сигнальный взмах шашкой. Батарея на ходу разворачивается, прислуга стремительно бросается вниз. Один миг, один неуловимый миг – и орудия сняты с передков.

    – Влево, по мишеням! – раздается зычный голос командира. – Гранатой, прицел двадцать!..

    Расчет и прислуга в напряженном движении. Орудия заряжены, наведены.

    – Первое орудие – ого-о-нь! – раздается голос командира.

    Мгновение – и воздух содрогается от громкого выстрела.

    Владимир с товарищами, успокаивая измученных лошадей, отъезжает с передками в укрытие.

    – Недолет, – слышится с горки.

    Опять подается команда, и раздается новый выстрел…

    Володя взбирается на бугор и смотрит вдаль, где вспыхивают дымки разрывов. Как бьется сердце! Какую радость и восторг испытывают юнкера в эти минуты. Им кажется, что нет ничего на свете лучше артиллерии и нет ничего красивее и возвышеннее артиллерийской службы…

    Если при атаке кавалерист должен думать, как врубиться в неприятельские ряды, а пехотинец – орудовать штыком, то в артиллерии дело обстоит совсем иначе. Здесь важна четкая и дружная работа всего коллектива. От сноровки и быстроты каждого зависит успех всех. Невнимательность наводчика может стоить жизни всему расчету. Только собранность, четкость, взаимопонимание, ловкость и умение каждого из батарейцев обеспечивают успех.

    Так вышло и на этот раз. Орудия действовали отлично. Командир благодарит команду и, взмахнув шашкой, подает сигнал к снятию с позиций.

    Батарея в том же строгом порядке возвращается в лагерь…

    Боевые стрельбы помогли Владимиру увидеть и трудности, и красоту артиллерийской службы. Он понял: чтоб стать артиллерийским офицером, надо пройти серьезную школу. Но он был тверд в своем решении, и трудности его не пугали.

    3

    Юнкера, обучавшиеся в Михайловском артиллерийском училище, при случае любили сказать: «Мы – «михайлоны», – они гордились своим училищем. За ним давно упрочилась добрая слава. Офицеры, воспитанники Михайловского артиллерийского училища, отличались не только хорошим знанием артиллерийского дела, но и отличным воспитанием – не допускали грубости в обращении с солдатами, чего никак нельзя было сказать про офицеров пехоты и кавалерии. «Михайлон», встретив юнкера другого училища, всегда первым отдавал честь.

    Хорошему воспитанию михайловцев способствовало то, что почти все курсовые офицеры в училище были с высшим академическим образованием. Большинство из них когда-то окончили Михайловское училище и оберегали его традиции.

    Учеба в артиллерийском училище была поставлена лучше, чем во всех остальных военных училищах. Однако вопросам общего образования уделялось очень мало внимания. В классах преподавалась литература, но настолько скучно и бесцветно, что даже у Владимира Федорова, с детства любившего этот предмет, не было желания посещать эти лекции. Больше никаких общеобразовательных дисциплин не преподавалось. Зато обязательным предметом считалась несносная история православной церкви. Юнкера на лекции о православной церкви шли очень неохотно. Сам начальник училища генерал Демьяненко, прозванный Демьяном, принужден был, для острастки, высиживать на них два часа – от трубы до трубы.

    Никаких развлечений в училище не проводилось, и юнкера выдумывали их сами.

    В свободные часы, после вечерних занятий, юнкера очень любили «громоздить слона». Это всегда происходило в большом зале. В центре зала выстраивалась шеренга наиболее сильных юнкеров. Каждый клал руки на плечи впереди стоящему. На них взбирался второй ряд юнкеров, на тех – третий и так до пяти этажей. Затем по команде этот «слон» начинал медленно двигаться, издавая дикий рев.

    Однажды, когда «слон» уже был построен и Володя Федоров сидел в третьем ярусе, в зал в сопровождении дежурного офицера вошел Демьян.

    – Смир-р-р-но! – раздалась команда.

    Юнкера нижнего ряда тотчас же опустили руки по швам, а верхние посыпались им на головы. Но тоже мгновенно вскочили и выстроились.

    – Здравствуйте, господа! – приветствовал их Демьян с улыбкой. – Ну-с, не буду вам мешать! – И, все так же улыбаясь, удалился.

    Начальство иногда даже поощряло эти развлечения.

    – Пускай веселятся, – сказал как-то Демьян дежурному офицеру, – лишь бы не занимались «идеями».

    Демьян старался отвлечь слушателей Михайловского училища от революционных настроений, которые волновали в то время учащуюся молодежь.

    У «михайлонов» была давнишняя традиция устраивать в столовой товарищеские чаепития, называемые почему-то «собаками». Собирались деньги по 20–25 копеек с человека, и очередной распорядитель посылал «дядьку» (вольнонаемного служителя, чистившего обувь и платье) в лавку за продовольствием. Покупали обычно чай, сахар, ситный с изюмом, чайную колбасу и обязательно мороженую клюкву, которую особенно любили. Чаепитие проходило весело, с шутками и анекдотами, и заканчивалось обычно самодеятельностью или «громождением слона».

    Устраиваемые в училище «собаки» укрепляли чувство товарищества и хоть немного окрашивали тяжелую, однообразную и сугубо казенную обстановку занятий.

    Три года пролетели незаметно. Володя, как и его товарищи, окреп и возмужал. Все юнкера ждали торжественного производства в офицеры. Об этом дне каждый мечтал в течение всей учебы.

    Шестого августа в ясное, солнечное утро на огромном военном поле выстроились необозримые соединения войск. Тут были почти вся гвардия и войска Петербургского военного округа: пехота, кавалерия, артиллерия. Над полем – торжественная тишина. Но вот раздается звук трубы, и начинается царский объезд войск. Все ближе и ближе слышны громовые раскаты «ура». Владимир смотрит внимательно, стараясь запечатлеть эту величественную картину. Он ждет, что окруженный пышными всадниками царь скажет что-то очень важное, значительное, но свита промелькнула и исчезла. Вдруг ударил оркестр, другой, третий. Начался церемониальный марш. Михайловцев в пешем строю ведут к царскому валику – земляной насыпи, где сосредоточивается вся свита во главе с царем. По соседству выстраиваются юнкера пажеского корпуса, Павловского, Константиновского, Петербургского юнкерских пехотных училищ. Далее идут Николаевское кавалерийское, инженерное и другие училища. Юнкера в волнении ждут слова царя. Царь появляется на валу. Он скучен, – очевидно, парад его утомил. Обведя усталым взглядом ряды юнкеров, он сонным голосом говорит:

    – Господа, поздравляю вас офицерами.

    Володя немного смущен, разочарован, но думает, что именно так и должен говорить царь.

    Командиры обходят ряды и каждому юнкеру вручают приказ о производстве. Потом раздается команда, и михайловцы четким шагом идут к оставленным запряжкам батареи. Лошадей держат повеселевшие вестовые. Звучит знакомый голос командира, и батарея направляется в расположение училища. Фейерверкеры, подбадриваемые криками молодых офицеров, переводят коней с рыси в галоп, а потом и в карьер. Командиры тоже несутся вскачь. Они понимают нетерпение молодых офицеров, они сами были когда-то юнкерами.

    – Гей, гей, гей! – кричат фейерверкеры. – Гони! Гони! Гони! – вторят им молодые голоса.

    С коней летят белые хлопья пены, раздается глухой храп и стук тяжелых колес. Так влетает батарея в расположение лагеря. Володя вместе с товарищами опрометью бросается в барак и через несколько минут появляется в офицерском мундире.

    Назначение в лейб-гвардию

    1

    В 1895 году, когда Владимир Федоров окончил курс в Михайловском артиллерийском училище, в России началось увеличение артиллерии. Было намечено формирование семидесяти пяти новых батарей. Это обстоятельство и помогло Владимиру выйти в гвардию, что было заветной мечтой каждого выпускника училища.

    Владимир попал в лейб-гвардии первую артиллерийскую бригаду, куда было назначено сразу шесть человек, хотя до перевооружения артиллерии обыкновенно попадал один человек в два года.

    Владимир не питал никаких надежд на то, чтобы выйти в гвардию, так как в этом, помимо отличных отметок по успеваемости, большую роль играло дворянское происхождение и протекции, но ни того, ни другого он не имел. И только случай помог ему стать гвардейцем, да еще попасть в первую артиллерийскую бригаду – одну из самых старых и почетных частей.

    Владимир еще юнкерам знал о двухсотлетней истории этой бригады и о ее героическом прошлом. Бригада вела свое летоисчисление от бомбардирской роты, сформированной Петром I при Преображенском полку еще в годы его юношества, в 1697 году. Первая артиллерийская бригада находилась недалеко от училища, и Владимир не раз слышал, с какой гордостью офицеры бригады говорили:

    – Петр Великий был капитаном бомбардирской роты, он создал нашу бригаду.

    Среди слушателей училища ходило много легенд о боевых подвигах солдат и командиров этой бригады. Поэтому известие о том, что он будет служить в славной гвардейской части, наполнило сердце Владимира гордостью и счастьем. Входя в офицерское собрание, он испытывал робость школьника перед первым экзаменом. Он знал, что в бригаде до семидесяти процентов офицеров имели высшее академическое образование. Да и по характеру своему Владимир был очень застенчив и совершенно терялся в незнакомом обществе.

    Поднявшись по парадной лестнице на второй этаж, он вошел в пышно обставленный зал, отражавший на блестящем полу и золото люстр, и штофные обои стен, увешанных картинами и зеркалами. Это, как потом выяснилось, был зал для торжественных обедов и заседаний. Он оказался совершенно безлюден. Но из дальних дверей слышался веселый говор и стук бильярдных шаров.

    «Офицерское собрание, очевидно, там», – подумал Владимир, направляясь через зал, и вдруг остановился, так как пред взором его открылось поразительное зрелище.

    На большой стене зала, занимая чуть ли не весь центр его, висела огромная картина, в массивной золоченой раме. Владимир узнал Марсово поле, во всю ширину которого на фоне деревьев Летнего сада были выстроены многочисленные орудия и весь личный состав бригады.

    Владимир подходит ближе, чтобы взглянуть на надпись. Она гласит: «Смотр лейб-гвардии первой артиллерийской бригады, возвратившейся с турецкой войны в 1878 году».

    Прошлое ожило перед Владимиром с такой ясностью, словно все это произошло на днях. И от сознания, что теперь он сам стал офицером той бригады, на прохождение которой восторженно смотрел ребенком, он приободрился и довольно решительно вошел в бильярдную. Там находилось порядочно офицеров, но все были так поглощены наблюдением за двумя соревнующимися партнерами, что на него никто не обратил ни малейшего внимания. Владимир постоял в раздумье и опять почувствовал робость. Он уже решил, что сядет на кожаную скамью в сторонке и станет молчаливо смотреть, пока кто-нибудь не заговорит с ним.

    – А, Федорини, – вдруг услышал он веселый голос и тотчас же обернулся. «Федорини» была его училищная кличка. – Рад, рад! – приветствовал его бравый гвардейский офицер Альтфатер, окончивший курс в училище годом раньше. – Ну, ты, брат, не больно-то стесняйся. Я тебя живо со всеми перезнакомлю.

    Володя обрадовался старому товарищу и целый вечер не отпускал его от себя…

    В первые дни в бригаде Владимир находился под впечатлением увиденного. Он подолгу любовался старинными маленькими пушками, стоящими на особом постаменте в столовой. По преданиям, эти пушки когда-то царь Алексей Михайлович подарил царевичу Петру. Они были свидетелями занятий Петра в Потешных полках, из которых впоследствии образовались регулярные пехотные части – полки Преображенский и Семеновский.

    В офицерском собрании находился и музей гвардейской артиллерии, где была представлена вся история бригады. В этом музее Владимир снова увидел портреты знакомых ему по училищу артиллеристов прошлого: Петра Первого, генералов Ермолова, Кутайсова, Костенецкого. Здесь были экспонированы планы битв, в которых участвовала бригада. Макеты орудий, передков, зарядных ящиков разных времен. Тут же были вывешены портреты наиболее отличившихся в разных сражениях и геройски погибших офицеров бригады. С замиранием сердца Владимир смотрел на выставленные в витринах окровавленные мундиры героев Отечественной войны 1812 года.

    И Владимир Федоров невольно проникся уважением к славным традициям бригады, к ее боевому прошлому. И командиры, и порядки, и занятия в бригаде ему казались идеальными.

    Но постепенно в блестящем ореоле славы, окружавшем бригаду, он стал замечать тусклые пятнышки и ко многому относиться критически. Теперь он был офицером и начал привыкать к проявлению самостоятельных суждений. Прежде всего он обратил внимание на то, что в исконно русской артиллерийской части среди командиров преобладают иностранные фамилии. Командиром бригады был генерал Баумгартен, командирами дивизионов полковники Дельсаль и Шлейдер. Их помощниками оказались тоже офицеры с иностранными фамилиями. Засилие иноземцев на командных постах вызывало чувство обиды и возмущения у русских офицеров, но они принуждены были с этим мириться.

    Генерала Баумгартена считали хорошим командиром, но это только «считалось», на самом деле офицеры его не любили. Он жил рядом с бригадой и приходил в ее расположение пешком. Это случалось редко, не более одного раза в месяц, но тем не менее весь личный состав бригады находился в постоянном страхе и трепете. Едва Баумгартен показывался из квартиры, в бригаду несся трубач, чтобы предупредить о надвигавшейся опасности. Так случилось и на этот раз.

    – Вышел!.. – запыхавшись, доложил трубач дежурному офицеру.

    Через несколько минут прибежал второй:

    – Идет!..

    Когда Баумгартен, грозно взирая, вошел в расположение бригады, офицеры застыли вытянувшись. Владимир тоже замер вместе с другими.

    Дежурный офицер поспешил навстречу командиру и, стукнув каблуками, начал рапортовать.

    – Отставить! – крикнул генерал. – Гвардейский-с офицер-с должен рапортовать более молодцевато-с. Подучитесь! – крякнув и откашлявшись, он двинулся дальше. Но, заметив на перчатке у одного из офицеров пятнышко, остановился.

    – Это что-с? Офицер-с должен иметь белоснежные перчатки-с, без единого пятнышка-с…

    Когда генерал ушел, Владимир отправился в библиотеку, где любил проводить свободное время.

    В библиотеке несколько офицеров оживленно спорили. Некоторые из них горячо приветствовали перевооружение артиллерии, видя в этом смелое мероприятие. Введение шестидюймовых мортир в полевую артиллерию они считали громадным достижением русской армии, так как Россия первая среди других государств вводила на вооружение это мощное орудие, которое давало навесной огонь и было очень эффективно для борьбы с неприятелем, засевшим в окопах. Другие доказывали, что это важное мероприятие проводится с преступной медлительностью и что западные страны нас могут опередить…

    Владимир видел в бригаде уже не юнкеров училища, занимавшихся «громождением слона», а серьезных, мыслящих офицеров, которые умели не только выполнять приказы, но разбираться в их смысле и даже критиковать мероприятия высших военных инстанций.

    Однако, как вскоре убедился Владимир, эта критика не выходила из стен офицерского собрания, словно все это говорилось ради развлечения, просто от нечего делать.

    В библиотеке иногда происходили и диспуты о том, каким должен быть русский артиллерийский офицер.

    Большинство единодушно сходилось на том, что примером для русского офицера-артиллериста являлся образ капитана Тушина, с поразительной силой нарисованный Львом Толстым в «Войне и мире». Некоторые высказывали мнения, что у Толстого Тушин выведен чрезмерно скромным, даже простоватым. Но Владимира эти черты в капитане Тушине особенно подкупали. Он любил приходить в библиотеку, когда там бывало тихо, и, усевшись где-нибудь в уголке, по нескольку раз перечитывал любимые страницы. Поведение капитана Тушина в бою под Шенграбеном особенно нравилось Владимиру. Спокойствие, выдержка, сосредоточенная деловитость, непоколебимая уверенность в себе и в своих солдатах, беззаветное выполнение своего долга в бою – все это делало капитана Тушина в глазах Владимира и его товарищей идеалом артиллерийского офицера. Они были готовы ему подражать во всем.

    Образцом высшего офицера единодушно признавался генерал Ермолов. Его смелый, самоотверженный, красивый подвиг на Бородинском поле воскресал перед глазами, когда говорили о доблести и отваге. Отдать жизнь на поле боя, но добиться этим решительного перелома в сражении – было мечтой каждого.

    Особой любовью пользовалось в бригаде имя гвардии капитана Сеславина, знаменитого партизана Отечественной войны 1812 года, действовавшего совместно с Денисом Давыдовым. Он первый проследил, укрывшись на дереве, бегство из Москвы Наполеона и донес об этом Ермолову. У него хватило мужества оставаться на дереве до тех пор, пока не прошла мимо старая гвардия во главе с самим Наполеоном. Затем он спрыгнул и, захватив одного отставшего француза, доставил его в штаб как «вещественное» доказательство бегства Наполеона. Подвиг Сеславина горячо почитался всеми офицерами.

    Бригада жила славными боевыми традициями русского воинства. Ее офицеры учились мужеству, доблести, отваге и военному искусству не у иностранных стратегов и завоевателей, а у славных русских полководцев – Петра I, Суворова, Кутузова, Багратиона, Ермолова. Владимир ощущал огромную радость оттого, что он был зачислен на службу в эту старейшую и славную боевую часть.

    2

    Осенью Владимир как офицер присутствовал при распределении по воинским частям новобранцев. Это всегда обставлялось пышно, с тем чтобы произвести впечатление на солдат.

    В огромном Михайловском манеже выстроились длинными рядами многотысячные толпы новобранцев. Несколько военных оркестров громовым грохотом приветствовали появление главнокомандующего войсками Петербургского военного округа великого князя и брата царя. Великий князь в сопровождении многочисленной свиты проходил по фронту и мелом помечал на груди каждого солдата номер полка или бригады. Солдаты при этом замирали. Им заранее внушалось, что назначение в часть каждого солдата будет производиться самим великим князем. Он распределял новобранцев по следующему принципу: самые высокие намечались в Преображенский полк, курносые – в Павловский, более смышленые с виду – в гвардейскую артиллерию. Шедший позади его рослый, молодцеватый унтер из преображенцев зычно выкрикивал написанный номер, и новобранца тотчас же хватали дюжие руки и ставили в надлежащий ряд.

    Владимир глядел довольно печально на эту церемонию «высочайшего» распределения солдат. Ему не нравилось, что людей сортируют по внешнему виду и даже ставят на них метки. Неприятное чувство в нем не могли заглушить даже бравурные звуки десятков оркестров.

    Вскоре Владимир получил под свое начало команду новобранцев в семьдесят человек. Это были в основном крепкие крестьянские парни из дальних губерний.. За зимние месяцы их предстояло превратить в дисциплинированных и хорошо обученных солдат – бравых гвардейцев.

    Занятия, как и положено, начались с шагистики, маршировки, отдавания чести и словесности, то есть изучения уставов. Владимира мало радовали эти однообразные и скучные начальные занятия. Сердце его влекло к другому. Он испытывал некоторую гордость оттого, что эти семьдесят новобранцев подчинены ему и что в его обязанность входит их обучить и сделать настоящими гвардейцами.

    Когда дело дошло до гимнастики, до занятий на снарядах, Владимир почувствовал больший интерес к обучению. Ему было приятно наблюдать, как мешковатые ребята начинают прыгать через «кобылу», на руках взбираться по лестнице. Среди них оказались и такие, которые с первых занятий освоили на снарядах труднейшие упражнения, над которыми сам он бился когда-то долгие месяцы. Владимир видел, как на его глазах эти парни перерождаются, приобретают ловкость, делаются настоящими молодцами. При изучении материальной части Владимир не раз удивлялся смекалке и восприимчивости этих в большинстве безграмотных деревенских ребят. Особенно поразил его крестьянский сын Федя Яковлев. Как-то Владимир по чертежу показал ему устройство дистанционной трубки, и тот безошибочно объяснил ее конструкцию.

    За зимние месяцы Владимир хорошо изучил своих солдат и искренне привязался к ним. Они платили ему тем же. В конце апреля обученным новобранцам был проведен смотр, и бригада выступила в лагерь. Здесь часто проводились конные учения, на которых слаживались батареи. Большое внимание уделялось возведению полевых фортификационных сооружений. Венцом же всех учений были практические стрельбы. Однако этому главнейшему виду обучения артиллеристов уделялось мало внимания. Причиной тому было всемогущее министерство финансов, жестоко ограничивавшее отпуск снарядов для практических стрельб.

    В середине лета, когда батареи были уже хорошо слажены, в лагере стали проводиться различные соревнования. Главным соревнованием была проверка действий ездовых и фейерверкеров среди заграждений. На плацу строились двухрядные частоколы, намечавшие узкий путь в виде кренделей и восьмерок. По этому пути между частоколами должны были проезжать орудия. Победителем считалось то орудие, которое показывало лучшее время и не задевало ни один кол. К соревнованию допускалось по одному орудию от батареи, что вызывало много споров не только между офицерами, но и между солдатами. Расчет ездовых и фейерверкеров, победивший в соревновании, получал награду. Каждому вручались серебряные часы. Такие соревнования в то же время были интересными развлечениями для солдат.

    Проводились в бригаде и соревнования наводчиков на кучность стрельбы по большим мишеням. В этих соревнованиях участвовали все артиллерийские части, стоявшие лагерем под Красным Селом. От каждой батареи назначалось орудие с лучшим наводчиком и лучшим расчетом. При таких соревнованиях зрителей было немного, но каждая часть провожала выделенное ею орудие торжественно и шумно.

    Если орудие возвращалось с победой, его сразу узнавали по пышной зелени и цветам, которыми был увит ствол, а солдат расчета – по серебряным цепочкам во всю грудь. В батарее начиналось веселье., песни, пляски, все поздравляли победителей. Если же орудие не добивалось победы, его встречали негодующими криками и расчету вручались деревянные часы.

    В сентябре бригада возвращалась на зимние квартиры. Конные учения и стрельбы прекращались до будущей весны. Многих это огорчало, но Владимир бывал рад тому, что снова попадал в библиотеку, к любимым книгам, ставшим для него потребностью.

    В офицерском собрании часто дебатировался вопрос о мобилизационной готовности русской армии. Многие считали самым уязвимым местом в русской армии длительную мобилизацию.

    – В случае объявления войны, – говорили они, – предполагаемые враги – Германия и Австро-Венгрия смогут вторгнуться в наши пределы еще до того, как мы сумеем поставить под ружье едва ли половину своих войск…

    Во время одного из таких дебатов вдруг раздались звуки трубы. Была объявлена пробная мобилизация пятой батареи, в которой служил Владимир. Он тотчас же бросился в свою часть. Батарея немедленно пришла в движение. Забегали офицеры, из других частей стали прибывать мобилизованные солдаты и лошади, из неприкосновенных запасов извлекалось обмундирование, оружие, продовольствие. К четырем орудиям мирного времени нужно было прибавить и оснастить еще четыре. Для этого следовало ехать за город на склады, чтобы получить там необходимое количество снарядов и картузов – зарядов, вытяжных, дистанционных и ударных трубок для гранат и шрапнелей.

    Одновременно снаряжались обозы, запасался фураж, продовольствие, боеприпасы. Все работы предстояло выполнить в сроки, разработанные графиком.

    Только через несколько дней батарея смогла наконец выйти из ворот бригады и двинуться к Николаевскому вокзалу, где должна была быть произведена пробная погрузка в эшелоны.

    Владимир на взмыленном коне ехал сбоку своего взвода. Он заметил, что даже передки зарядных ящиков были обвешаны тороками с сеном.

    «Так вот как выглядит батарея в походе», – подумал он. И ему опять вспомнилась картина прохождения бригады с турецкой войны, которую он наблюдал ребенком.

    Он обогнал обоз и примчался к платформе, когда подходили главные орудия.

    Погрузка велась быстро, с веселыми криками. Неприученные лошади пугались и шарахались в стороны, но их хватали сильные руки и на рысях вводили в вагоны. Владимир был воодушевлен этой горячей работой, подбадривал солдат и чувствовал себя, как никогда прежде, необходимым в части.

    Но вот труба заиграла отбой. Люди успокоились. Батарея построилась и двинулась в свое расположение.

    Владимир был рад, что побыл в обстановке, приближенной к боевой, и возвращался в часть довольный собой. Он все больше и больше проникался любовью к военному делу. Однако скоро бригаду пришлось оставить. Владимир решил получить высшее военное образование и в 1897 году поступил в Михайловскую артиллерийскую академию.

    Знакомство с Мосиным

    1

    Летом 1898 года Федорова вместе с товарищами по курсу послали на Сестрорецкий оружейный завод на производственную практику.

    Начальник завода, высокий, стройный полковник, с небольшой пышной бородой, окаймлявшей свежее энергичное лицо, встретил курсантов радушно и изъявил желание сам показать им завод и новые мастерские. «Это Мосин – известный изобретатель» – сказал кто-то из курсантов. Федоров насторожился. Он многое знал о Мосине, и ему хотелось поближе познакомиться с ним. Мосин показался человеком замкнутым или чем-то озабоченным. Идя по заводу, он говорил очень мало, предоставив давать пояснения своему помощнику Залюбовскому. Но когда офицеры вошли в просторное помещение лекальной мастерской, Мосин преобразился и сам взялся объяснять ее устройство. Лекальная мастерская была его детищем, созданная на базе особого инструментального отдела, переведенного сюда из Петербурга. Это было крайне необходимо, так как заводы работали на перевооружение армии. Мосин познакомил офицеров с новейшими приборами.

    – Эта мастерская, – говорил он, – первый шаг к созданию отечественных заводов по изготовлению точнейших инструментов и станков, которые так необходимы развивающейся военной промышленности.

    Владимир не спускал глаз со станков и старался запомнить каждое слово, сказанное Мосиным. Ведь Мосин был знаменитым конструктором, выдающимся специалистом по стрелковому оружию.

    Через завод они вышли на стрельбище, где испытывались мосинские винтовки.

    Мосин приказал разобрать несколько винтовок, однородные части от них перемешать и собрать винтовки из перемешанных частей.

    – Не угодно ли вам самим пострелять? – предложил Мосин, когда винтовки были собраны.

    Офицеры охотно согласились.

    Владимир, сделав несколько выстрелов, внимательно осмотрел винтовку и проверил заряжание: действует отлично.

    – Здесь мы проверяем взаимозаменяемость частей винтовок, сделанных в Сестрорецке, Туле и Ижевске. Результаты вы сами изволите видеть. Сейчас были смешаны однородные части, изготовленные на разных заводах. Взаимозаменяемость частей достигнута благодаря применению при изготовлении их единых калибров… Сейчас мы стремимся достичь взаимозаменяемости самых точных деталей, особенно боевой личинки.

    Перед Владимиром и его товарищами была поставлена задача: написать, как организовано на заводе производство винтовок, и сделать подробное описание изготовления той или иной детали, начиная от штамповки, затем последовательно всех операций ее обработки с характеристикой станков, приспособлений и инструментов, применяемых для этого.

    Изучая производство, офицеры пробыли на заводе больше месяца, познакомились не только с мастерами, но и с рядовыми рабочими. Владимир долго осматривал различные станки, изучал процессы работы, интересовался технологией производства, конструктивными особенностями винтовки, людьми, которые производят это замечательное оружие.

    Оказалось, что, помимо налаживания производства своей винтовки, Мосин осуществил коренную реконструкцию завода.

    Он произвел полное переустройство старых гидротехнических сооружений, заменил их более современными водяными турбинами, дающими дешевую энергию. Благодаря его усилиям в мастерских вместо газовых рожков засветило электричество.

    Мосин не жалел сил на то, чтобы старое оборудование заменить более совершенным и дать возможность заводу выполнять заказы артиллерийского ведомства. Это было крайне необходимо, чтобы избавить большой по тому времени коллектив рабочих от неминуемой безработицы, которая должна была возникнуть сразу же после выполнения заказов по перевооружению. Рабочие не могли не замечать этих усилий и забот Мосина. Они называли его своим отцом и спасителем от разорения и голода.

    Изучение оружейного дела на Сестрорецком заводе под руководством Мосина еще больше укрепило в Федорове любовь к оружию.

    2

    В 1900 году Владимир Федоров, окончив академию, получил назначение в артиллерийский комитет, где вскоре и был определен на должность докладчика в оружейном отделе.

    Штабс-капитану Владимиру Федорову пришлось присутствовать, а впоследствии и докладывать на заседаниях, где собирались маститые члены комитета, генералы и полковники. Первое время он смущался, но постепенно привык и сделался незаменимым докладчиком.

    Мосин был одним из членов артиллерийского комитета, и Владимир мог часто видеть его на заседаниях. К этому скромному человеку, одаренному недюжинным талантом и обладавшему большими знаниями в оружейном деле, Владимир питал большую симпатию. На заседаниях Мосин был молчалив, редко высказывался в прениях, но, судя по вопросам, которые он задавал докладчикам, живо интересовался обсуждаемыми делами. Особенно интересовали Мосина сведения о применении его винтовок в боевой обстановке.

    Владимир не мог не заметить, что отношения Мосина с руководителями и многими членами артиллерийского комитета были очень натянуты. На заседаниях и при встречах Мосин был с ними почтителен, но чрезвычайно сдержан. Вспоминая, какой радушный прием оказал Мосин в Сестрорецке им, молодым офицерам-практикантам, Владимир предполагал, что в отношениях Мосина с начальством таятся глубокие расхождения. Ему хотелось узнать причину этих расхождений, ту тайну, что Мосин таил в глубине души.

    Как-то после заседания комитета, которое кончилось очень поздно, Владимир вышел на улицу одним из последних. Ночь была темная, с моросящим осенним дождем. Ослепленный светом фонаря, он остановился и стал всматриваться в темноту. Вдруг за его спиной раздался мягкий знакомый голос:

    – Штабс-капитан Федоров, вам куда?

    Владимир всмотрелся и узнал сидящего в коляске Мосина.

    – Садитесь, я вас подвезу, – предложил Мосин.

    Владимир поблагодарил и сел рядам с конструктором.

    Дорогой разговор зашел об автоматическом оружии, которое в то время начинало появляться то в одной, то в другой стране. Мосин неодобрительно отозвался о винтовках, заявив, что на этом поприще предстоит еще огромная работа, и похвалил автоматические пистолеты, сказав, что это – оружие недалекого будущего.

    – Ну вот и доехали, – сказал Владимир, – благодарю вас, Сергей Иванович, – и, несколько помедлив, спросил: – Не разрешите ли на прощание задать вам один вопрос, который давно уже не дает мне покоя?

    Мосин молча кивнул головой.

    – Почему вы так сдержанны и холодны с нашим начальством? – спросил Федоров.

    – Милый мой, – печально улыбнулся Мосин, – об этом долго рассказывать. Но поверьте мне – основания очень серьезные. Вот если вы когда-нибудь изобретете новое оружие и, не дай бог, столкнетесь с такими же препонами, как я, тогда вы поймете все…

    Только после этого разговора Владимир задумался над тем, почему изобретенная Мосиным винтовка, называемая солдатами «мосинской» или «трехлинейкой», официально именуется «винтовкой образца 1891 года». Этим названием ее лишили не только имени автора, но даже и родины.

    «Почему так случилось?» – недоумевал Владимир. Узнав, что вся переписка по принятию мосинской винтовки хранилась в артиллерийском комитете, он не замедлил извлечь ее из архивов и узнать мучившую его тайну.

    Оказалось, что Мосин проработал над созданием своей винтовки почти десять лет. Первоначальный образец ее был представлен в оружейный отдел еще в 1882 году, а окончательный в 1891 году…

    Владимира обрадовало то, что Мосин, как и он сам, вышел из простого народа. Отец Мосина был офицером русской армии, а потом, выйдя в отставку, служил в управляющих у помещика около городка Рамонь, недалеко от Воронежа, где родился и провел свое детство будущий конструктор. Отец принимал горячее участие в образовании сына и определил его в артиллерийское училище, по окончании которого Мосин поступил в артиллерийскую академию.

    Еще в академии Мосин проявил большой интерес к оружейному делу, а после академии поступил на Тульский оружейный завод. Знакомство с исконными русскими оружейниками, изучение при заводском арсенале богатой коллекции различного оружия пробудили в нем желание пойти по стопам славных русских оружейников, попытать свои силы в изобретательстве. Как русский офицер Мосин считал для себя почетной обязанностью работать в этой области, чтобы создать хорошее отечественное оружие, которое освободило бы его родину от устарелых иностранных систем, заменявшихся год от году и разорявших русскую казну.

    И вот в 1882 году он представил первый вариант своей будущей винтовки. Этот образец был еще несовершенен и не получил одобрения, но Мосина не обескуражила первая неудача. Он продолжал упорную работу и через три года представил новый образец, который был одобрен и изготовлен в количестве тысячи экземпляров для войсковых испытаний. Испытания в войсках не удовлетворили комиссию; она признала, что над этим образцом предстоит еще большая работа.

    Однако французы отнеслись иначе к винтовке Мосина. Получив от своей разведки точные сведения о результатах испытаний русской винтовки, они решили купить мосинское изобретение и предложили ему шестьсот тысяч франков.

    Мосин работал в Туле в тяжелых условиях и очень нуждался, но, как русский патриот, он отверг это предложение и с еще большим упорством взялся за усовершенствование винтовки.

    В конце 80-х годов европейские государства усиленно перевооружались, вводя в свои армии новые магазинные ружья. В 1888–1889 годах новые оружейные системы были приняты в Германии, Англии, Австро-Венгрии, Швейцарии и других странах. В России же происходило топтание на месте. Вместо того чтобы поддержать талантливого изобретателя и помочь ему доработать винтовку, вновь назначенный военный министр Ванновский не признавал магазинной винтовки и требовал конструирования патрона уменьшенного калибра для однозарядной системы. В том же 1889 году им была создана специальная комиссия для проектирования однозарядной винтовки малого калибра. Перелом в этом деле произошел лишь после того, как русский военный агент в Брюсселе и Гааге донес об испытании бельгийской армией новой магазинной винтовки системы Нагана с применением патронных обойм (многозарядной). Наган, рассчитывая на большие прибыли, в том же 1889 году предложил свою винтовку царскому правительству.

    Винтовка Нагана не получила одобрения в России, было лишь отмечено удачное устройство ее магазина. Наган взялся за доработку своей системы.

    В это время и Мосин продолжал работу над новым образцом винтовки. В начале 1890 года он выехал в Петербург, чтобы участвовать в испытании видоизмененного образца. Вместе с его винтовкой должны были испытываться винтовка Нагана, переделанная им под патрон «комиссии», и винтовка, предлагаемая «комиссией», переделанная капитаном Захаровым – заведующим инструментальной мастерской – в магазинную по принципу Нагана, с измененной обоймой.

    Испытания показали, что винтовки Мосина и Нагана действуют удовлетворительно. Винтовка же Захарова была забракована. Однако взыскательные эксперты отметили, что в винтовке Мосина плохо работает измененная им обойма. Изобретателям предложили доработать и представить винтовки в пяти экземплярах для дальнейших испытаний. Наган тут же поставил условия: если заказанные ему пять винтовок получат одобрение, комиссия должна будет немедленно заказать ему еще триста экземпляров. Об этом было доложено Ванновскому, и тот, под предлогом ускорения перевооружения русской армии, тотчас же распорядился заказать Нагану еще триста винтовок, хотя у комиссии не было уверенности в том, что эти винтовки будут стрелять. Но перечить министру не полагалось, комиссия только выговорила право столько же винтовок заказать и Мосину.

    Мосин, освобожденный от службы на заводе, горячо взялся за усовершенствование винтовки и за выполнение срочного заказа. К этой работе он привлек лучших оружейников Тульского завода, которые работали

    вместе с ним почти без отдыха. Они знали, что противник их – Наган имел большие преимущества. У него был собственный, отлично оснащенный завод. Он ни от кого не зависел. Над Мосиным же стояла комиссия и само военное министерство. Каждый свой шаг он должен был согласовывать с ними. И тем не менее уже в сентябре 1890 года Мосин начинает сдавать свои винтовки. Наган молчит. Его мало беспокоят телеграммы комиссии и военного министерства. Только в декабре, когда Мосин сдал все триста заказанных ему винтовок, Наган прислал лишь сто экземпляров своих.

    И вот 21 декабря 1890 года, не дожидаясь остальных двухсот винтовок Нагана, военный министр отдал распоряжение начать широкие испытания. Его совершенно не смутило то обстоятельство, что Наган, имея лучшие условия и втрое больше времени, чем Мосин (так как Наган сделал не триста, а всего сто винтовок), безусловно, мог лучше их отладить, и, таким образом, соревнование становилось неравным.

    Мосин видел эту нечестность, но он знал, что никакие протесты не помогут, поэтому полагался лишь на свою винтовку.

    При испытаниях винтовки показали одинаковые результаты, хотя у мосинских, ввиду спешности выполнения заказа, было несколько больше задержек. Все же это не давало повода покровителям Нагана отвергнуть мосинскую винтовку. Начались многочисленные дебаты о том, какой винтовке отдать предпочтение. Состоялись дополнительные испытания еще тридцати мосинских винтовок, но и они не положили конца спорам. Однако среди спорщиков нашелся умный человек, инспектор патронных и оружейных заводов генерал Бестужев-Рюмин. Он решительно высказался за винтовку Мосина, особенно подчеркивая ее прочность и простоту устройства. Бестужев-Рюмин заявил, что в производстве мосинская винтовка обойдется намного дешевле, а заказ на ее изготовление нашими заводами может быть выполнен на три-четыре месяца раньше, чем заказ на винтовки Нагана. Эти доводы спасли винтовку Мосина. Она получила одобрение. Однако это одобрение было не концом, а лишь началом драмы русского изобретателя.

    Пока тянулась обычная в то время волокита с принятием нового оружия, множество людей, занимающих большие посты в военном министерстве, кричали о преимуществах винтовки Нагана и не жалели сил на то, чтобы так или иначе «всучить» эту винтовку царскому правительству.

    Винтовку Мосина признали лучшей в мире. Она была снабжена совершенно оригинальной конструкцией отсечки-отражателя, устраняющей заклинения (продвижение двух патронов одновременно).

    Сведения о принятии на вооружение русской армии винтовки Мосина быстро распространились за границей. Русская контрразведка перехватила секретные донесения германских шпионов, но не сумела помешать шпионам Англии. В том же году русский военный агент в Лондоне доносил в Петербург, что английской разведке удалось достать русскую винтовку образца 1891 года и к ней большое количество патронов.

    Спрос на русскую винтовку был очень велик. И там, где разведка работала хуже, правительства предпочитали обращаться к России легальным путем.

    Военное министерство Соединенных Штатов Америки обратилось с письмом к русскому правительству, в котором сообщало о своем желании принять русскую винтовку на вооружение американской армии и просило прислать для ознакомления один образец и соответствующее количество патронов.

    Почти одновременно с Америкой поступило ходатайство от Сербии – она просила разрешения заказать русские винтовки для сербской армии на французских заводах.

    Казалось бы, при таком огромном успехе своего изобретения Мосин должен был быть счастлив, но увы… Царю доложили, что Мосин позаимствовал некоторые детали у Нагана, и царь, не разобравшись в существе дела, приказал созданную Мосиным винтовку именовать «винтовкой образца 1891 года». По настоянию военного министра Ванновского, Мосину выдали премию в тридцать тысяч рублей, а Нагану – двести тысяч рублей. Мосина меньше всего интересовали деньги и награды, но он глубоко переживал несправедливость, что его винтовке не было присвоено имя изобретателя.

    * * *

    Только сейчас, перечитывая архивы артиллерийского комитета, Владимир Федоров понял причину натянутости отношений Мосина с членами комитета, понял трагедию русского изобретателя.

    Перелистывая пожелтевшие страницы, Владимир нашел документы о присуждении Мосину высокой михайловской премии, выдававшейся раз в пять лет, и донесение о том, что Мосин разделил эту премию со своими ближайшими сотрудниками по работе над винтовкой.

    Федоров вспомнил печальное лицо Мосина, когда они ехали в коляске, и слова, сказанные при этом: «Если вы когда-нибудь изобретете новое оружие и, не дай бог, столкнетесь с такими же препонами, как я, вы поймете все…»

    Печальная тайна открылась перед Федоровым во всех подробностях. Он понял, что военное министерство хотело загладить перед Мосиным свою вину. Но ни звание Михайловского лауреата, ни другие почести и награды не заглушили в душе Мосина чувства величайшей обиды и оскорбления. Это чувство не покидало его до самой смерти.

    Судьба Мосина, его беззаветное стремление создать для русской армии новое, превосходящее все иностранные образцы оружие были близки и понятны Владимиру. Его восхитил трудовой, благородный подвиг русского изобретателя-патриота не меньше, чем самые отважные подвиги героев сражений.

    «Труден был путь Мосина, – размышлял Федоров, – но если бы во мне оказались способности к изобретательству, я бы, не задумываясь, вступил на этот путь».

    Первые годы в оружейном отделе

    1

    Служба в оружейном отделе артиллерийского комитета явилась для Федорова естественным продолжением учебы. Прежняя Артиллерийская академия давала мало знаний по оружейному делу, и выпускники ее, избравшие себе это поприще, принуждены были сами заботиться о пополнении своих знаний. Программы академии совершенно не предусматривали подготовку специалистов-оружейников, хотя в них ощущалась нужда и в войсках, и в военной промышленности.

    Получив должность докладчика оружейного отдела, Федоров должен был докладывать на заседаниях артиллерийского комитета материалы и сведения по самым разнообразным вопросам и даже подготавливать проекты решений. С первых же шагов своей работы он ощутил недостаток знаний по оружейному делу и решил, что без серьезной подготовки не сможет стать активным сотрудником отдела.

    Но осуществить эту подготовку оказалось делом далеко не легким, так как в то время мало было не только курсов или инструкций по оружейному делу, но даже сколько-нибудь подробных и обстоятельных статей. Федорову пришлось собирать разрозненные материалы из разных источников, тщательно изучать их и приводить в строгую систему.

    Тогда только еще начинало распространяться автоматическое оружие: вводились первые станковые пулеметы, появлялись одиночные, опытные образцы пистолетов. Постепенно собирая материалы по автоматическим образцам, он стал время от времени докладывать о них оружейному отделу, доказывая, что новому оружию предстоит большое будущее.

    В то время немалое значение имело еще и холодное оружие. На заседаниях комитета высказывались мнения о необходимости введения в кавалерии пики, обсуждался вопрос об отказе от вооружения орудийной прислуги артиллерийской шашкой. Она была оружием малонадежным и мешала быстрым действиям солдат. Из кавалерийских частей поступали сведения о недостатках шашки образца 1881 года – основного оружия кавалерии. Федорову приходилось готовиться к докладам и по холодному оружию. Но никаких справочников об устройстве холодного оружия, никаких сведений об образцах, состоявших на вооружении армий различных государств, не существовало. Федорову самому надо было работать и в этом направлении.

    В самом хаотическом состоянии оказалась история перевооружений русской армии. При посещении различных музеев оружия Федоров выяснил, что подавляющая часть образцов не была датирована, не было ссылок на годы введения и утверждения того или иного оружия. И эту большую работу по изучению и систематизации оружия и по истории перевооружений русской армии Федоров решил выполнить сам. Артиллерийская академия приучила его к настойчивой и кропотливой работе, а служба в оружейном отделе потребовала от него составления ряда трудов по оружейному делу, отсутствие которых остро ощущалось каждым оружейником. Федоров, не раздумывая, приступил к большой научно-исследовательской работе, которая длилась несколько лет и увенчалась большими успехами.

    В 1901 году в «Оружейном сборнике» начала печататься работа Федорова «Вооружение русской армии за XIX столетие». В этой работе впервые было сделано описание всех образцов, бывших на вооружении русской армии, с приложением подробных таблиц и основных данных.

    Федоров старался привить любовь к оружию не только офицерам, но и оружейным мастерам и рядовым солдатам.

    «Необходимо внушить каждому солдату, – писал Федоров в предисловии к отдельному изданию, – что после знамени самым дорогим для него предметом служит винтовка».

    Успех этой работы заставил Федорова взяться за тактико-историческое исследование: «Влияние огня пехоты на действия артиллерии».

    «Кому из военных не бросается в глаза та разница, – писал Федоров в начале своего исследования, – которая существовала в действиях артиллерии в эпоху Отечественной войны 1812 года и в позднейших войнах, начиная с середины прошлого столетия. С одной стороны, артиллерия оказывает решающее влияние на исход сражений, – описание столкновений того времени представляет массу примеров славных действий артиллерии: лихие выезды на позиции в близких дистанциях от неприятеля, частое применение картечных выстрелов, массы орудий в резерве, готовых вынестись на самые теснимые и угрожаемые места сражений; с другой стороны, артиллерия имела уже второстепенное значение в сравнении с оружием пехоты».

    Федоров задался целью проследить те причины, которые низвели артиллерию в середине прошлого столетия на второстепенное место, и определить ее настоящее значение в связи с вводившимися на вооружение трехдюймовыми скорострельными орудиями образца 1902 года.

    Он показывает, как постепенно менялись дальность полета снаряда и пули, меткость и скорость стрельбы и какое значение имели эти взаимные отличия, какое влияние они оказывали на характер тактического применения артиллерии в боях.

    В этом труде Федоров доказывал, что теперь по своим баллистическим качествам и скорострельности артиллерия находится в таком же положении по сравнению с оружием пехоты, в каком она находилась в эпоху Отечественной войны 1812 года, но отнюдь не в таком, в каком она была во время Крымской войны 1853–1856 годов и русско-турецкой войны 1877–1878 годов, то есть когда она не имела решающего, первостепенного значения.

    Это исследование молодого специалиста получило одобрение членов арткомитета, и в 1903 году работа была издана стрелковой школой как ценное дополнение к учебным пособиям…

    Пока издавалась эта работа, Федорова увлекла новая тема – «Вооружение русской армии в Крымскую кампанию».

    Богатейшие материалы, собранные в Артиллерийском музее в Петербурге и. в архивах, не удовлетворяют его. Федоров берет отпуск и едет в Севастополь. Там обнаруживает не только интересные образцы оружия, но и встречает непосредственных очевидцев и участников героической обороны Севастополя. Он проходит по всей линии восстановленных в то время окопов и ложементов.

    Изучение материалов по Крымской кампании убедило Федорова в том, что одной из причин неудач русских войск в этой войне был недостаток штуцеров – нарезных ружей, которыми были вооружены союзные войска. Затеянное царским правительством после этой войны перевооружение русской армии, длившееся более пятнадцати лет, поглотило огромные суммы, но не дало желаемых результатов. Неуспех дела он видел в том, что царское правительство решительно отмахивалось от русских изобретателей и платило большие деньги иностранцам за пышно разрекламированные, но никуда не годные системы. В 1866 году на вооружение русской армии была принята винтовка Терри-Нормана. Но уже через год ее стали заменять винтовкой Карле.

    В 1868 году была введена винтовка системы Крнка, или, как ее называли солдаты, «крынка». В 1870 году на смену ей принимается винтовка Бердана № 1, а в 1872 году Бердана № 2. И только в 1891 году на смену этим иностранным системам принимается русская винтовка конструкции Мосина.

    «Но почему же, – спрашивал себя тогда Владимир, – к винтовке Мосина, как и к самому изобретателю, было проявлено такое же недоверие и пренебрежение, как и ко многим его предшественникам – русским изобретателям?»

    Тогда на этот вопрос Федоров еще не мог дать ответа, хотя и чувствовал, что причина кроется в низкопоклонстве военных властей перед иностранцами, в неверии в силы русских изобретателей…

    Вернувшись из Севастополя, Федоров горячо взялся за работу, и скоро его труд был опубликован.

    В этом новом труде Владимир Федоров дал глубокий анализ боевых действий под Севастополем, доказывая, что одной из причин неудач русских войск в полевых боях является отсталость России в вооружении, и решительно призывал извлечь из этого урок на будущее.

    О Федорове сразу заговорили как об авторитетном специалисте в оружейном деле.

    В 1905 году вышла в свет его книга «Холодное оружие». В ней были обобщены многие работы автора по изучению холодного оружия. В книге представлены богатые иллюстрации многочисленных образцов, которые дополняли хорошо написанную историю перевооружения русской армии холодным оружием за XIX столетие, вплоть до принятия в войсках шашки образца 1881 года.

    В книге также рассматривались проблемные вопросы холодного оружия: различные точки зрения о применении граненого и клинкового штыков, о кавалерийской пике, о вооружении артиллерийской прислуги другим, более эффективным оружием вместо шашки, стеснявшей действия солдат.

    В последних главах книги было дано описание холодного оружия иностранных армий.

    Почти одновременно с выходом книги «Холодное оружие» Федоров написал доклад артиллерийскому комитету – «Об изменении шашки образца 1881 г.». В нем Федоров дал конкретные предложения по ее усовершенствованию.

    На основе этих предложений Федорова было изготовлено несколько вариантов опытных шашек с различными положениями центра тяжести и измененной кривизной рукоятки. Опытные образцы этих шашек вскоре были размножены и переданы для испытаний в различные войсковые части.

    Ничего не зная о теоретических соображениях Федорова, кавалеристы должны были выбрать лучший образец путем практического определения на лозе и чучелах его рубящих и колющих качеств.

    Все части единогласно одобрили образец, представленный Федоровым. По этому образцу было изготовлено 250 клинков, и ими вооружили два эскадрона кавалеристов. Однако с началом первой мировой войны эти подразделения ушли на фронт и дальнейшее испытание шашек прекратилось.

    2

    Так как интерес Федорова к оружейному делу продолжал возрастать, то он, естественно, сосредоточил свое внимание на появившемся в те годы автоматическом оружии – пистолетах и винтовках. Этот вид оружия безусловно имел большое будущее. Но автоматическое оружие опять-таки шло к нам из-за границы, и правительство не принимало никаких мер к тому, чтобы привлечь к созданию этого оружия русских изобретателей.

    Собрав сведения о всех появившихся в то время автоматических системах, Федоров стал тщательно изучать их.

    В результате этого им была написана книга «Автоматическое оружие».

    Книга Федорова была первым трудом на русском языке, освещающим вопросы автоматического оружия. От иностранных трудов она отличалась глубиной анализа, научным обобщением материала и практическими выводами. Тщательно и всесторонне изучив богатый опыт русско-японской войны и приведя в своем труде многочисленные примеры из боевого опыта, Федоров сделал вывод, что в грядущих войнах автоматическому оружию, как наиболее скорострельному, предстоит сыграть решающую роль.

    В этой книге (очень смело для того времени) Федоров заявил, что автоматическое оружие – это оружие ближайшего будущего, и решительно требовал принятия срочных мер для его интенсивной разработки.

    Дав глубокий анализ технических и тактических преимуществ автоматической винтовки, Федоров наметил и тактико-технические требования для ее конструирования, сделал обстоятельный разбор и описание устройства механизмов автоматического оружия.

    Этот труд Федорова получил высокую оценку специалистов и стал подспорьем всех работников оружейной промышленности.

    Автоматическая винтовка

    1

    Рассматривая и изучая привозимые к нам заграничные системы автоматического оружия, Федоров находил их очень несовершенными, ему, как когда-то Мосину, захотелось вступить в соревнование с иностранцами и создать свое, отечественное автоматическое оружие. Он мечтал о том, чтобы его система превзошла все заграничные образцы, как винтовка Мосина.

    Обдумывая проект будущей автоматической винтовки, Федоров с горечью размышлял о судьбе своей родины. Тяжелое поражение русских войск в войне с Японией отозвалось острой болью в его сердце. Одной из причин этого поражения он считал отсталость царской России в области вооружения, а также бездарность и продажность отдельных генералов и адмиралов, которым царское правительство доверило командование храбрыми русскими солдатами и матросами.

    Еще не улеглись эти горькие воспоминания о тяжелых потерях в войне с Японией, в которых Федоров не мог в душе не обвинять царское правительство, как новое страшное известие прокатилось по Петербургу. 9 января 1905 года по приказу царя была расстреляна мирная рабочая демонстрация у Зимнего дворца.

    Федоров был потрясен этой жестокостью царя, залившего улицы Петербурга кровью тысяч невинных людей. Это дикое событие окончательно подорвало в Федорове веру в царя и самодержавный режим. Но родина для него была всегда священна. Работать для ее блага он считал целью своей жизни.

    Прежде всего Владимир поставил перед собой задачу: попробовать переделать в автоматическую винтовку Мосина. В случае удачи это дало бы возможность России сравнительно быстро и дешево перевооружить всю армию: ведь Россия тогда имела около четырех миллионов таких винтовок.

    Работа над проектом переделки мосинской винтовки в автоматическую заняла несколько месяцев. В начале 1906 года проект был рассмотрен в арткомитете и получил одобрение. Владимир был очень обрадован, но радость эта скоро сменилась огорчением – на работы по изготовлению нового вида оружия было ассигновано всего лишь пятьсот рублей. Этих денег едва ли могло хватить на то, чтобы приобрести необходимые материалы и хотя бы на несколько месяцев пригласить опытного слесаря. Но Владимиру слишком хорошо было известно отношение начальства к русским изобретателям, и он не рассчитывал на большую щедрость. Самым тяжелым для Федорова было то, что оружейный отдел отказался освободить его от должности докладчика. Следовательно, всю свою большую работу Федоров должен был выполнять урывками от основных занятий.

    Оружейный отдел, поручая Федорову дело огромной важности – создание для русской армии новейшего боевого оружия, в то же время лишал его возможности целиком отдаться этой работе.

    Такое двойственное поведение руководителей оружейного отдела можно объяснить или неверием в силы и способности русских изобретателей, или нежеланием вооружить русскую армию новейшим оружием.

    Отказом оружейного отдела освободить его от должности докладчика Федоров был поставлен в крайне тяжелое положение не только в сравнении с изобретателями Запада, но даже и в сравнении с другими русскими изобретателями, которые одновременно с Федоровым начали работать над созданием отечественного автоматического оружия.

    Это было в особенности несправедливо по отношению к Федорову, так как он уже зарекомендовал себя многочисленными трудами по оружейному делу, и в особенности по автоматическому оружию. Владимир Григорьевич был приглашен читать лекции в Офицерской стрелковой школе и Михайловском артиллерийском училище.

    Царское правительство, несмотря на многие примеры превосходства русской технической мысли над иноземной, пренебрежительно относилось к русским изобретателям и угодливо расшаркивалось перед иностранцами.

    Иностранцы пользовались этим и ловко одурачивали не в меру доверчивых и слепо преклонявшихся перед Западом царских правителей.

    Так, в конце 1900 года на ялтинском курорте русскому военному министру Куропаткину представился барон Одколек фон Аугезд (отставной ротмистр австрийской службы). Он предложил приспособить ружье-пулемет своей системы под русский патрон. При этом потребовал, чтобы ему были созданы отличные условия для работы на Сестрорецком оружейном заводе с бесплатным пользованием оборудованием, материалами и подсобной рабочей силой. Он брался изготовить три образца ружья-пулемета своей системы за 7 месяцев и требовал, чтоб царское правительство выплачивало ему за это время жалованье по восемь тысяч рублей в месяц. Такие баснословные гонорары не снились ни одному из русских конструкторов, однако условия барона были приняты, и он приступил к изготовлению своего образца.

    По первой же модели русские специалисты-оружейники сделали заключение, что пулемет Одколека стрелять не будет, но барон к тому времени сумел найти сильных покровителей при дворе и благодаря этому продолжал выкачивать деньги из русской казны. Над изобретением барона возились около трех лет, производя испытания, предлагая доделки и переделки, однако пулемет Одколека не стал от этого лучше. В конце концов барону-«изобретателю» было вежливо отказано.

    Одколек не был особенно огорчен этим отказом, так как царская казна выплатила ему уже свыше 70 тысяч рублей золотом. Это была огромная сумма, если учесть, что Мосин за свое всемирно признанное изобретение получил только 30 тысяч рублей, а на разработку первой русской автоматической винтовки Федорову было отпущено всего лишь 500 рублей.

    Федоров отлично знал, что Нагану, Одколеку и другим иностранцам царское правительство выбрасывало сотни тысяч рублей, и глубоко возмущался этим. Возмущался теми людьми, которые сидят у власти и больше думают о собственном благополучии, чем о судьбах отечества.

    Дело, конечно, не в деньгах, а в тех условиях, в которые были поставлены русские изобретатели.

    Вопиющим безобразием Федоров считал неосвобождение его оружейным отделом от должности докладчика. «У меня была отнята всякая возможность приложить свои знания и силы, – писал Федоров, – на разработку своей системы». Он был глубоко возмущен таким отношением к конструкторскому делу.

    К счастью, начальник оружейного полигона полковник Филатов отнесся к его замыслам с отеческим вниманием. Он предложил опытные работы производить в Ораниенбауме в мастерской полигона при офицерской стрелковой школе и обещал подобрать для этих работ хорошего слесаря-оружейника.

    Теплые слова Филатова ободрили Федорова. Он верил Филатову и по-настоящему любил и уважал его. Филатов был человек крепкого сложения, с черной густой бородой. В нем было что-то богатырское. Филатов пользовался большим авторитетом в артиллерийском комитете как крупный теоретик по стрелковому делу. Он выступал горячим проводником нового, первый среди членов артиллерийского комитета решительно высказался в защиту автоматического оружия.

    Поддержка Филатова была очень нужна Владимиру в его трудном начинании, и весной 1906 года он приехал в Ораниенбаум, чтобы начать работы по созданию первой русской автоматической винтовки.

    Филатов встретил его радушно и сразу же повел в мастерскую.

    – Ну вот вам и слесарь Дегтярев, о котором я говорил! – и он указал на худенького светловолосого паренька, одетого в солдатскую гимнастерку без погон и в темные штатские брюки, заправленные в сапоги. То был вольнонаемный слесарь маленькой мастерской полигона.

    – Как же, помню. Здравствуй, Дегтярев!

    – Здравия желаю, ваше благородие, – смущенно ответил молодой слесарь.

    – Ну ты, брат, попроще, без всякого благородия, – сказал Федоров. – Дело нам предстоит серьезное. Надо работать рука об руку, поэтому зови меня просто Владимир Григорьевич.

    – Есть, ва… то есть, Владимир Григорьевич!

    – Вот так-то лучше, – улыбнулся Федоров.

    – Я ему уже рассказывал о предстоящем задании, – сказал Филатов. – Так что вы, Владимир Григорьевич, вынимайте чертежи и сразу к делу…

    Федоров внимательно осмотрел мастерскую. Это была небольшая и не очень светлая комната. У единственного окна стоял длинный верстак, а посредине три станка: фрезерный, токарный и сверлильный. В мастерской, кроме Дегтярева, работали еще два слесаря. У станков валялась стружка, пол был грязный, замасленный; верстак от железных опилок и масляных пятен казался черным.

    «Так вот в каких условиях предстоит рождаться новой русской автоматической винтовке», – подумал Федоров и разложил на верстаке привезенные с собой чертежи.

    – Ну как, Дегтярев, сумеешь ли на этих станках сделать все детали винтовки? – спросил Федоров после объяснения чертежей.

    – Сделаю, – решительно ответил Дегтярев. – В Туле тоже станки не новей, а какие винтовки делали! Сам Мосин удивлялся ..

    Вечером. когда Владимир Федоров возвращался в Петербург, мысли его были поглощены предстоящей работой. Теперь его не пугали ни мизерные ассигнования, ни бедно, плохо обставленная мастерская. Он знал, что Филатов ему окажет любую помощь.

    «С этим пареньком у нас дело пойдет, – думал Владимир, – и все-таки мне надо добиться, хотя на время, освобождения от обязанностей докладчика в арткомитете».

    Эти тяжелые условия работы Федорова усугублялись еще и тем, что он мог бывать в Ораниенбауме лишь после работы в комитете, и зачастую возвращался домой с последним поездом, около двух часов ночи. Но, как и предполагал Федоров, Дегтярев оказался отличным слесарем и великолепно справлялся со своим делом. Он хорошо разбирался в чертежах, а если что и недопонимал, то проявлял исключительное чутье и догадливость. Детали изготовлялись им с такой точностью, что Владимир искренне дивился, как можно было их сделать на таких изношенных станках.

    Мало-помалу между конструктором и мастером установились простые, дружеские отношения. Дегтярев так увлекся работой, что проводил у верстака не только дни, но даже и вечера.

    От Федорова не ускользнули ни его любознательность, ни природный талант оружейника. Подчас он удивлялся какому-нибудь простому, но чрезвычайно дельному предложению Дегтярева. Федоров заметил в Дегтяреве большую тягу к знаниям и всячески стремился помочь ему.

    Однажды, провожая Федорова, Дегтярев нерешительно спросил:

    – Владимир Григорьевич, не будет ли у вас какой-нибудь книжечки по новому оружию, больно охота познакомиться с ним получше?

    – Достану, обязательно достану и привезу, – сказал Федоров, пожимая ему руку.

    Через несколько дней Владимир Григорьевич снова приехал. Прежде чем приступить к осмотру сделанных Дегтяревым деталей, он вручил ему новую, еще пахнущую типографской краской книгу. Дегтярев прочел название: «Автоматическое оружие», и глаза его загорелись. Наконец-то он познакомится со всеми автоматическими системами. Он откинул корку и на титульном листе прочел фамилию автора – «В. Г. Федоров».

    – Владимир Григорьевич, это вы написали?

    – Да, я, – ответил Федоров. – Как видишь, исполнил свое обещание. Дарю тебе эту книгу от души, в ней собраны все сведения по автоматическому оружию.

    2

    …Уже несколько месяцев пролетело в работе над переделкой мосинской винтовки в автоматическую. Были сделаны все главные части. Дегтярев, оказавшись прекрасным отладчиком, добился хорошего взаимодействия частей, но собранный им образец не обрадовал Федорова. Винтовка ввиду трудности отпирания с поворотом затвора работала плохо, отпирание вызывало сильное трение. Было ясно, что усовершенствования и доделки не приведут к тому, чтобы образец этот работал без задержек и выдержал испытание.

    «Как бы нужно было сейчас, – думал Федоров, – поговорить и посоветоваться с Мосиным, но, увы, его уже нет в живых».

    И, еще раз внимательно осмотрев образец, Федоров пришел к убеждению, что не стоит тратить времени на переделку мосинской винтовки, а надо взяться за создание совершенно нового образца: автоматическая винтовка требовала принципиально другого типа запирания.

    Началась длительная и сложная подготовительная работа.

    Новый образец был продуман Федоровым до мельчайших деталей. Он совершенно не походил на известные в то время заграничные системы и отличался полной оригинальностью конструкции.

    Винтовка эта была задумана также с подвижным стволом, но с совершенно новым способом автоматического, более легкого открывания затвора с помощью двух симметрично расположенных боевых личинок, вращающихся в вертикальной плоскости своих цапф.

    Особенностью его системы было отсутствие отдельной подвижной ствольной коробки, которая имелась во всех других конструкциях с подвижным стволом. Эта коробка была заменена раскопировкой наружной части казенника ствола.

    Проект оригинальной винтовки Федорова, а также и чертежи с указанием ответственных размеров и расчетов получили всестороннее одобрение, и с 1907 года Федоров и Дегтярев взялись за изготовление первого образца.

    Как только были готовы основные механизмы, Федорову стало ясно: конструкция удалась.

    После упорной и весьма длительной работы все части были изготовлены и собраны. Механизм работал исправно. И они решили испытать оружие в стрельбе. Эти минуты, полные тревоги и волнения, может представить себе только изобретатель.

    После того как из винтовки были выпущены первые пули, конструктор и мастер окончательно убедились в том, что автоматика винтовки будет работать.

    Они взялись за ее отладку. Нужно было добиться того, чтоб механизм работал без задержек и поломок. А этого достигнуть не так-то просто. На полигоне почти ежедневно производилась отстрелка винтовки, преимущественно одиночными выстрелами, чтоб выявить все капризы механизма и проверить прочность деталей.

    Если при стрельбе оказывались заедания, винтовка разбиралась, и Дегтярев иногда в мастерской, а иногда тут же на полигоне производил пригонку деталей, после чего винтовка опять проверялась в стрельбе.

    Эта работа по отладке механизма производилась до тех пор, пока винтовка не стала действовать безотказно. Только тогда Федоров решил, что ее можно представить на комиссионные испытания.

    3

    Радость изобретателя и мастера оказалась преждевременной. Более тщательное испытание, проведенное комиссией, выявило в винтовке ряд недостатков.

    В горизонтальном положении она стреляла хорошо, но при длительной стрельбе, когда сильно перегревался ствол, появлялись случаи невыбрасывания гильз. При стрельбе вверх возвратная пружина не имела силы поднять подвижные части системы с введением патрона в патронник. Из-за этого винтовка переставала быть автоматической. Обнаружились и другие мелкие дефекты.

    В целом же первый образец автоматической винтовки Федорова получил хорошую оценку. Конструктору предложили дальнейшие работы по усовершенствованию образца производить на Сестрорецком оружейном заводе, где имелись лучшее оборудование, инструменты и материалы.

    Федоров с радостью принял это предложение. Его беспокоило лишь то, как отнесется к переводу в Сестрорецк Дегтярев. Но Дегтярев, давно мечтавший о работе в хороших условиях, охотно согласился.

    Как и предполагал Федоров, условия работы для Дегтярева на заводе оказались несравнимо лучшими. Однако самому Федорову этот перевод не принес значительного облегчения. Он опять должен был ездить из Петербурга в вечерние часы, так как оружейный отдел по-прежнему не хотел освобождать его от должности докладчика.

    Все же в Сестрорецке работа над винтовкой пошла значительно быстрее. Этому способствовало наличие более совершенных станков и инструментов. Федоров, не имея возможности часто бывать у Дегтярева, всегда снабжал его необходимыми чертежами или схемами с подробными объяснениями. Дегтярев был хорошим, исполнительным мастером, и дело с усовершенствованием винтовки двигалось сравнительно быстро.

    Между Федоровым и Дегтяревым возникла настоящая дружба. Они привязались друг к другу, жили одним стремлением создать свое, отечественное оружие, которое оказалось бы лучшим из всех известных систем.

    Как-то Федоров сказал Дегтяреву, что здесь же на заводе работает хорунжий Токарев, который тоже делает автоматическую винтовку.

    – А я слышал, – сказал Дегтярев, – что кроме Токарева, здесь еще работает над оружием изобретатель Рощепей.

    – Это верно, – подтвердил Федоров, – вам следует с ними познакомиться.

    – Тогда будем с ними тягаться: кто сделает лучше и быстрей.

    Однако, как ни стремились Федоров и Дегтярев закончить доработку винтовки быстрей, их работа затянулась на долгие годы. Ведь в то время не было никакого опыта по конструированию автоматического оружия. Им приходилось, как писал потом Федоров, «вспахивать целину».

    А с каждым новым просмотром винтовки придирчивые члены комиссии находили в ней все новые и новые недостатки. Лишь в 1911 году Федорову с помощью Дегтярева удалось устранить все замеченные недостатки, и винтовка была допущена комиссией до широких испытаний.

    Недостатки в винтовке касались не самой системы, а лишь ее отладки, то есть устранения задержек при стрельбе. Задержки получались в подаче патронов от коробления ложи и ствольной накладки, от направления выбрасывания гильз, сдваивания выстрелов, выпадения капсюлей из патрона. Единственным крайне важным изменением по сравнению с системой 1907 года являлась необходимость введения ускорителя для устранения случаев неполного отбрасывания затвора в крайнее заднее положение, в особенности учащающихся при нагревании ствола. Ускоритель был предложен Федоровым и осуществлен уже в образце 1911 года. Эта деталь давала возможность с большей силой отбрасывать затвор при выстреле, а следовательно, и усилить возвратную пружину. Ускоритель, несмотря на свои незначительные размеры, представлял собой новую, очень важную деталь в системе механизма винтовки. Самая совершенная отладка, которую так образцово производил В. Дегтярев, не могла устранить случаев неполных отходов затвора при нагревании ствола и стрельбе вверх; ускоритель же окончательно устранил этот недостаток.

    В том же году на испытания были представлены автоматические винтовки Токарева, Браунинга, Щегреня. Но, как отмечено в отчете артиллерийского комитета, лучшей из всех оказалась винтовка Федорова. И комиссия заказала десять экземпляров этих винтовок для полигонных испытаний.

    На плечи Дегтярева, в помощь которому заводом было выделено несколько опытных мастеров и штат квалифицированных рабочих, легло тяжелое бремя. Нужно было заново изготовить и отладить эти десять винтовок в весьма короткий по тому времени срок.

    Федоров ввиду важности задания наконец должен был переселиться в Сестрорецк, продолжая ездить для подготовки к докладам в Петербург. Он неустанно наблюдал за работами, внося усовершенствования в систему.

    «Что-то покажут полигонные испытания?» – думал он.

    Этот же вопрос не давал покоя и Дегтяреву.

    Дегтярев хотя и не был конструктором винтовки, но считал ее родной. Каждый винтик в ней был выполнен и прилажен его руками. Изготовление этой винтовки было для него своеобразной школой по конструированию и оружейному делу.

    Но вот наконец все винтовки были собраны, отлажены и сданы специальной комиссии.

    В день испытаний Федоров с Дегтяревым поспешили на полигон. Но им довелось увидеть очень немногое. При полигонных испытаниях опытные стрельбы велись специально обученной командой, конструктор и мастер к стрельбе не допускались.

    Они знали, что из каждой винтовки должно быть произведено 10 тысяч выстрелов. По тому времени это было серьезное испытание.

    «Выдержат или нет?» – спрашивали они себя.

    Винтовки должны будут работать в условиях, приближенных к фронтовым… Время идет медленно, словно его тянут на поводу. И так день… другой… третий…

    Но вот настал наконец и последний день: из помещения стрелков к ним навстречу вышел генерал с густой окладистой бородой. Он вытер платком лицо и весело приветствовал Федорова и Дегтярева.

    – Хорошо, Владимир Григорьевич, хорошо. Отлично. От души поздравляю вас…

    В тот же день, то есть 6 сентября 1912 года, в протоколе комиссии по разработке автоматической винтовки было записано, что представленные Федоровым десять образцов автоматической винтовки его системы отлично выдержали полигонные испытания.

    После полигонных испытаний винтовка Федорова была заказана Сестрорецкому заводу в количестве 150 экземпляров для более широких войсковых испытаний.

    Небезынтересно отметить, что в странах Западной Европы в это же время велась усиленная работа по созданию своих автоматических винтовок. Однако западным изобретателям не удалось завоевать первенства. Германская автоматическая винтовка Маузера была одобрена и заказана для испытаний в войсках лишь в 1913 году. В том же году, то есть на год позже, чем в России, была одобрена автоматическая винтовка и во Франции и только в 1914 году – в Америке.

    Но из всех автоматических винтовок к 1914 году комиссионные и полигонные испытания выдержали лишь две системы – Федорова и Браунинга; причем Браунинга – позже почти на полтора года.

    В конце 1912 года в Сестрорецке под наблюдением Федорова и Дегтярева развернулось производство заказанных винтовок. Одновременно с этим Федоров начал изготовление двух образцов автоматических винтовок уменьшенного калибра под разработанный им патрон улучшенной баллистики калибром 6,5 и 7 мм с гильзой без закраин, что было очень важно, так как гильзы с закраинами иногда были причиной задержек подачи патронов.

    Еще при разработке винтовки под существующий патрон Федоров столкнулся с серьезными трудностями. Закраина (выступ на шляпке) затрудняла подачу патронов.

    И вот Федоров занялся разработкой нового патрона без закраин, улучшенной баллистики и уменьшенного калибра.

    Против этого нововведения выступили многие авторитеты из военного ведомства. Они говорили, что при уменьшении калибра патрона уменьшится и убойная сила пуль.

    Федоров решительно выступил против этих доводов. Он занялся подробным изучением многочисленных отчетов военных хирургов, участвовавших в русско-японской войне. Он подверг сравнительному исследованию на убойность японскую 6,5-миллиметровую оболочечную пулю, а также другие пули этого же калибра.

    В опубликованной в 1911 году работе «К вопросу об убойности малокалиберных пуль» Федоров блестяще доказал, что причина низкой убойности японских пуль кроется не в их малом калибре, а в плохой деформации при ударе, вызываемой низкой скоростью пули у цели.

    Особая комиссия, образованная для производства сравнительных испытаний на убойность животных пулями разных калибров, доказала, что наиболее важным фактором убойности является скорость пули в момент поражения, величина ее энергии и деформации, величина же калибра пули не имеет первостепенного, решающего значения.

    Новые винтовки уменьшенного калибра были легче, меньше по габаритам и больше отвечали требованиям автоматического оружия. Они явились первым прообразом будущего автомата.

    В 1913 году малокалиберная винтовка Федорова на основании произведенных испытаний была одобрена комиссией, и Сестрорецкому заводу было заказано 20 экземпляров ее для дальнейших испытаний. Одновременно было заказано 200 тысяч новых патронов к ней обоих калибров, разработанных Федоровым. Патроны эти калибром 6,5 и 7 мм, как показали испытания, отличались хорошей баллистикой; уменьшенный калибр требовался для уменьшения веса патрона, что очень важно для скорострельной винтовки.

    Зимой 1913 года, когда работы на заводе по производству заказанных образцов автоматических винтовок шли полным ходом, Федорова вызвали к начальнику Главного артиллерийского управления.

    – Полковник Федоров, – сухо сказал он в ответ на приветствие. – Вам надлежит выехать с секретной целью за границу.

    Федоров знал о напряжении в международной обстановке и сразу понял, что его вызвали для важного дела.

    – Когда нужно выезжать? – спросил он.

    – Сегодня в семь часов вечера.

    – А какова будет цель поездки?

    – Об этом вы узнаете от офицера Генерального штаба, который вас встретит на вокзале и передаст инструкции, а также паспорт на чужое имя.

    Федоров понял, что аудиенция окончена и, отдан честь, вышел.

    У него оставалось несколько часов, чтобы переодеться, попрощаться с женой, переговорить по телефону с Дегтяревым и дать ему самые необходимые указания по работе.

    В назначенный час, облаченный в штатское платье, с небольшим чемоданчиком в руках Федоров появился на платформе Варшавского вокзала.

    К нему подошел невысокий офицер и сухо сообщил:

    – Я буду вашим спутником, не задавайте сейчас вопросов, соблюдайте крайнюю осторожность, а потом поговорим.

    Спутник оказался тайным агентом русской разведки. В дороге он принял совершенно другой облик и разговорился.

    – Я буду направлять к вам людей для опроса в разных городах Германии… И буду вас сопровождать всюду. За нами неустанно будет следовать и охранять от провокаций и разоблачений наша контрразведка.

    Для Федорова эти сообщения сыпались как снег на голову. Но главную свою задачу он определил ясно: путем опросов различных агентов и собственных наблюдений узнать о всех новшествах в вооружении германской армии. Он был как бы техническим консультантом при русских разведчиках.

    Они успешно ездили по Германии несколько месяцев, но однажды их чрезмерное любопытство на военных учениях кайзеровской армии было замечено немецкими агентами. Федорову и его спутнику не избежать бы тюрьмы, а может, и худшего, если б русская контрразведка не затащила их в машину и не отправила прямым курсом в Швейцарию.

    По возвращении в Россию Федоров, видевший собственными глазами лихорадочную подготовку к войне кайзеровской армии и ее высокую техническую оснащенность, все силы употребил на то, чтобы быстрее доделать заказанные в Сестрорецке винтовки. Он узнал в Германии, что у них получила одобрение винтовка Маузера.

    Федоров мечтал о том, что в случае успешных войсковых испытаний военное министерство, может быть, разместит заказы на его автоматические винтовки и к началу войны, которая казалась неизбежной, русские солдаты получат отечественное автоматическое оружие раньше, чем германская армия.

    «Если вспыхнет война, – размышлял он, – тогда изготовлению его винтовки будет уделено особое внимание». Но получилось как раз наоборот. В первые же дни войны приказом военного министра все работы по автоматическому оружию были немедленно прекращены. Министр считал, что война закончится раньше, чем будут изготовлены уже собиравшиеся в Сестрорецке винтовки. Так были приостановлены не только работы Федорова и Дегтярева, но и Токарева, Рощепея и Фролова, а сами изобретатели были посланы на фронт.

    Федорову все же удалось уберечь изготовленные части его винтовок от расхищения и утилизации. Они были упакованы в ящики и снесены в подвалы заводских помещений.

    Так по указу свыше в самый разгар войны было снято с производства и погребено новейшее автоматическое оружие, над которым русские люди Федоров и Дегтярев трудились на протяжении долгих лет.

    Дикое решение военного министра было тяжелым ударом для Федорова, но что ему было делать, кому жаловаться? Отменить решение военного министра мог только царь. Но о царе у Федорова давно сложилось свое мнение.

    Однажды, когда Владимир Федоров, уже будучи полковником, читал лекцию по артиллерийскому оружию в Михайловском училище, где когда-то учился сам, в класс вошел царь Николай II в окружении свиты и, знаком разрешив продолжать урок, уселся рядом с юнкерами.

    Когда урок был окончен, царь поднялся и отвел Федорова в сторону.

    – Полковник, вы изобрели автоматическую винтовку?

    – Так точно, я, ваше императорское величество.

    – Я против применения ее в армии.

    – Осмелюсь спросить почему?

    Царь уже уходил. Услышав вопрос, он оглянулся и равнодушно бросил:

    – А… для нее не хватит патронов…

    И это было накануне войны, в то самое время, когда другой император, Вильгельм, помог немецкому изобретателю Маузеру, имевшему опытный завод в Оберндорфе, получить заказ на изготовление большой партии автоматических винтовок.

    Нет, жаловаться было решительно некому. Федорову пришлось смириться с тем, что изобретенная им винтовка будет брошена в подвал в то самое время, когда она была необходима русской армии как воздух.

    Поиски оружия

    1

    Еще задолго до начала первой мировой войны донесения русской разведки стали тревожными. Они говорили о лихорадочной подготовке к войне в Германии не только войск и людских резервов, но и транспорта, и промышленности, и всех промышленных и продовольственных ресурсов. Но, несмотря на эти донесения, в высших военных и правительственных кругах России царило возмутительное, даже преступное благодушие.

    В Военном министерстве считали, что для беспокойства нет никаких причин. Русская армия, мол, обеспечена на случай войны всем необходимым. Запасы армии были составлены на основании вычислений специально созданной авторитетной комиссии Генерального штаба. Эта комиссия добросовестно подсчитала расход снарядов за всю русско-японскую войну. Он составил в среднем 789 выстрелов на орудие. Расход снарядов мог быть и большим, но их, к сожалению, не хватало. Это учла комиссия и предложила утвердить норму запаса военного времени – тысячу выстрелов на орудие. Агентурные сведения говорили, что норма расходов снарядов в Германии на 200, а во Франции на 300 выстрелов больше. Некоторые члены комиссии высказывались за то, чтобы увеличить предлагаемые в России нормы, но сами же вынуждены были отказаться от этого предложения. Стоимость одного выстрела (снаряд, взрыватель, заряд, гильза, капсюльная втулка) равнялась двадцати рублям. В армии было в то время шесть тысяч полевых орудий. Следовательно, увеличение нормы всего на 300 выстрелов обошлось бы в 36 миллионов рублей. Эта сумма была выше половины годового бюджета министерства народного просвещения. Таких средств не было, потому в Военном министерстве решили: «Авось обойдется…»

    Военная промышленность России совершенно не была подготовлена к войне. Интересно, что как раз накануне войны министр финансов в целях экономии военных расходов потребовал закрытия одного из трех казенных оружейных заводов. В качестве кандидата для закрытия он предложил Сестрорецкий завод, где как раз и производились все опытные работы по созданию нового автоматического оружия.

    Беспечность и беззаботность царского правительства привели к тому, что в первые же месяцы войны русские армии оказались в катастрофическом положении из-за недостатка вооружения и боеприпасов. Вновь сформированные войска проходили обучение с палками, деревянными макетами ружей, так как винтовок не хватало даже тем солдатам, которые отправлялись на фронт.

    Чтобы ликвидировать этот недостаток оружия, нужны были какие-то энергичные меры. Царское правительство не нашло ничего лучшего, как обратиться за помощью к союзникам.

    В начале августа 1914 года Федоров был вызван к начальнику Главного артиллерийского управления и получил задание – выехать в Японию в составе особой военной миссии для переговоров о переуступке оружия. Миссию возглавлял генерал – заведующий артиллерийскими приемками. В обязанность Федорова, как специалиста по стрелковому оружию, входило добиться от японского правительства передачи возможно большего количества винтовок и проследить, чтобы эти винтовки оказались хорошего качества.

    Поезд медленно полз на восток. Время тянулось нескончаемо долго. Федорова и его товарищей мучила неизвестность: что на фронте, каково положение в стране? Почти на каждой крупной станции они выходили, чтобы узнать новости с фронта и купить местные газеты. Им было известно, что немцы направили главный удар на французов и уже были захвачены Люксембург и часть Бельгии. Немецкие армии «заходили правым плечом» на Париж. Русские, как союзники, должны были выступить немедленно, с тем чтобы отвлечь часть наступающих войск на восток.

    За Уралом члены миссии узнали о блестяще выигранном русскими сражении под Гумбиненом. Но радоваться пришлось недолго. В Иркутске их как громом поразила весть о разгроме второй армии Самсонова. Верные союзническому долгу, русские вступили в сражение без достаточной подготовки. Им удалось отвлечь с западного театра несколько германских корпусов, что оказало громадное влияние на исход генерального сражения на Марне. Наступление немцев на Париж было приостановлено. Но за это русские заплатили дорогой ценой – разгромом второй армии, десятками тысяч убитых и пленных.

    Федоров тяжело переживал это известие, тем более что одной из причин поражения было применение немцами в больших масштабах тяжелой артиллерии, которой в русских войсках почти совсем не имелось. Это были первые плоды беспечности царского правительства…

    Когда корабль «Хазан-Мару» пересекал Японское море, Владимир Федоров сидел в своей каюте, погруженный в думы о судьбах родины.

    Россия, Россия!..

    Как много блестящих побед на полях сражений одержано твоими сынами! Но за последние столетия не было ни одной войны, когда бы русские воины не испытывали недостатка в оружии. В Отечественную войну 1812 года, после Бородинского сражения, вновь прибывающие пополнения испытывали крайний недостаток в ружьях. Партизаны же больше действовали вилами и топорами, чем стреляли. В Крымскую войну героические защитники Севастополя ощущали жестокий недостаток нарезных ружей, которые стреляли вдвое дальше гладкоствольных. Прибытие в Севастополь батальона русских солдат, вооруженных нарезными штуцерами, отмечалось как великий праздник.

    Русско-турецкая война 1877–1878 годов… та же самая картина. Русские войска идут на штурм неприступной Плевны с устаревшими винтовками Крнка. Новые винтовки к тому времени успели поступить лишь в гвардейский и гренадерский корпуса…

    Разразилась мировая война, а положение не изменилось. Новейшее автоматическое оружие, созданное русскими людьми в невероятно тяжелых условиях, сложено в подвалы, а изобретатель его послан за 12 тысяч верст к недавним врагам России,, чтобы просить у них устаревшие винтовки времен прошлой войны. Все эти неурядицы глубоко возмущали Федорова, как честного офицера и патриота родины. Поглощенный своим изобретением и научной работой, он раньше не задумывался над причинами этих неурядиц, граничащих с катастрофой. Сейчас у него не было сомнений в том, что виновником катастрофы с оружием на фронте является насквозь прогнившее самодержавие и его бюрократическая, обросшая паутиной система правления.

    На второй день после отплытия из Владивостока вдалеке показались смутные очертания земли. Прошло еще несколько часов, и на темнеющей пучине отчетливо обозначились желтовато-серые горы, покрытые у подножия пышной зеленью.

    «Хазан-Мару» огибал берега Японии. Федоров стоял на палубе вместе с коллегами и любовался живописной панорамой. Море казалось иссиня-черным. Под ними лежала наполненная водой пропасть глубиной в четыре тысячи метров. Небо было безоблачно. На спокойной глади моря играло солнце. Но ни ласковое море, ни живописные берега Японии не радовали сердце. Где-то на дне этого моря лежали русские корабли, громады которых стали могилами тысяч русских моряков.

    Что-то ждет миссию на японской земле? Как-то встретят ее недавние враги и нынешние союзники? Удастся ли что-нибудь достать для русской армии? Вопросы один за другим вставали перед Федоровым…

    – Прошу прощения, обратите внимание, «Хазан-Мару» приближается к стране «Восходящего Солнца». Пред вашим взором открывается чудесный город – Цуруга.

    Владимир Григорьевич с первого же слова узнал подошедшего к ним японского консула, изъявившего желание проводить русскую миссию до берегов Японии.

    Пароход мягко причалил к пристани, запруженной множеством народа. Матросы установили трап, и Владимир вслед за консулом ступил на японскую землю.

    Множество собравшихся на пристани горожан шумно приветствовали приезжих.

    Когда русская миссия проезжала по железной дороге из Цуруги в Токио, на многих станциях русским устраивались такие же шумные встречи. Владимир почувствовал, что простой народ Японии питает к России дружеское чувство, однако этого никак нельзя было сказать о правительстве и высших чиновниках, с которыми пришлось скоро столкнуться.

    В Токио миссию принял военный министр, принял чрезвычайно любезно и повел разговор – что крайне удивило русских представителей – о погоде, о приятном путешествии, о красотах своей страны… Министр вел себя так, как будто принимал не военную миссию, а праздных туристов, которым нет никакого дела до страшной войны в Европе.

    Федоров с трудом сдерживал себя, чтобы не прервать этот никчемный разговор, но русский военный агент в Японии Самойлов шепнул ему:

    – Здесь такой обычай. Японцы никогда не приступают сразу к делу. Ему должен предшествовать какой-то пролог.

    Однако руководитель миссии не выдержал продолжения пролога и через переводчика очень кратко сообщил министру о целях визита русских и спросил, какое оружие может отпустить японское правительство России.

    Министр с неизменной улыбкой и в самых изысканных выражениях заверил членов миссии, что поднятый ими вопрос будет рассмотрен. Однако он не надеется, что можно ожидать быстрого решения, так как Япония сама участвует в войне и т. д. и т. п.

    Аудиенция окончилась, но членам русской миссии не дали и минуты времени на то, чтобы обменяться мнениями, их тотчас же повезли осматривать достопримечательности Токио. Потом они были приглашены на банкет, устроенный в честь их приезда. После обеда последовало приглашение в театр. На следующий день с самого утра начались приемы, визиты, рауты, загородные прогулки и т. д. Члены русской миссии невольно оказались втянутыми в водоворот развлечений. Приставленные к ним многочисленные агенты японской секретной службы прилагали все усилия к тому, чтобы лишить их возможности выбраться из этого водоворота и тем самым затянуть переговоры об оружии.

    Федоров перед отъездом в Японию вычитал в одной книге, что природа Японии – двуликий Янус[3]. И действительно, с виду она красива, приветлива, ласкова, но побудь в ней и очень скоро узнаешь ее вероломство – землетрясения, тайфуны, наводнения. Вспоминая эту фразу, Федоров и правительство Японии представлял себе таким же двуликим Янусом, так как никакие усилия не помогали решению вопроса о выделении России оружия.

    Но вот японцы вновь пригласили миссию к военному министру. Тот с прежней любезностью сообщил им о большом успехе в решении вопроса с продажей оружия. Этот успех выразился в том, что русскую миссию согласился принять японский император.

    Представление императору состоялось на другой день. Церемония эта произвела на Федорова удручающее впечатление, так как членам русской миссии в тронный зал, украшенный драконами, пришлось входить, низко кланяясь. Император одетый в костюм цвета хаки и увешанный звездами, сидел на небольшом золоченом троне. Вокруг него, как статуи, стояли высшие сановники с окаменевшими лицами.

    Члены миссии поклонились императору, и на этом представление закончилось. По знаку русского посла они должны были пятиться назад вплоть до самой двери, так как ритуал представления императору запрещал повертываться к нему спиной.

    Выйдя из дворца, члены русской миссии переглянулись с недоумением: а как же с оружием? Но их тут же предупредили, что сейчас этим вопросом будет заниматься сам император. Опять несколько дней прошло в бесплодном ожидании.

    И только спустя много дней военный министр как о высочайшей милости сообщил им, что представилась возможность переуступить России 35 тысяч винтовок, заказанных в Японии Мексикой. Это была жалкая цифра, но русские войска испытывали такой голод в оружии, что отказываться от этих винтовок было, по крайней мере, неразумно.

    «Мексиканские» винтовки оказались в хорошем состоянии, но они были сделаны под маузеровский патрон, калибром в 7 мм. Японское же правительство отпускало на каждую винтовку всего по двести патронов. Это походило на насмешку. Двести патронов могло хватить одному стрелку всего на несколько часов хорошего боя. Русские же патроны для этих винтовок совершенно не годились. Федоров настоял послать телеграфный запрос в Петербург. На другой же день был получен ответ: «Немедленно закупайте отпускаемые винтовки». Очевидно, положение на фронте за это время еще более ухудшилось.

    Миссия заключила соглашение на приобретение «мексиканских» винтовок, но получить их оказалось не так просто. В Токио уже несколько дней жили военные представители из Мексики, а в ближайшем порту стоял их пароход, пришедший за винтовками. Винтовки формально уже были приняты мексиканцами. Но для японцев ничего не стоило в одну из ночей сорвать с дверей склада мексиканские печати и перетащить винтовки на русский пароход, который тотчас же и отплыл во Владивосток.

    На другой день Федоров был свидетелем неприятной сцены. Возмущенные мексиканцы жаловались, что им теперь нельзя вернуться на родину, так как их заподозрят в продаже оружия и расстреляют как изменников. Но японские чиновники на эти доводы не обращали никакого внимания…

    Скоро, однако, выяснилась истинная причина жалкой «мексиканской подачки». Передача «мексиканских» винтовок русским была придумана для того, чтобы притупить внимание миссии, так как именно в эти дни обещанные ранее России винтовки Арисака грузили на английские и французские суда в том же порту Иокогама, откуда отбыл русский пароход. Так платили англичане и французы своим союзникам, принесшим колоссальные жертвы на полях сражений в Восточной Пруссии ради спасения положения на Западном фронте…


    После длительных переговоров Япония согласилась отпустить России 300 тысяч винтовок Арисака. Хотя винтовки эти были старые, образца 1897 года, все же члены миссии расценивали приобретение их как большую помощь для русской армии. Нужно было лишь спешно перебросить оружие в Россию. Но тут-то перед миссией и предстал второй лик Януса. Оказалось, что винтовки эти разбросаны по всем гарнизонам Японии. Их нужно было собрать, свезти в места отправки, отремонтировать, так что первая партия в количестве семидесяти тысяч могла быть передана миссии лишь в ноябре, а остальные не раньше декабря.

    Каждому из членов миссии стало ясно, что эта волокита придумана умышленно. К тому же японцы сообщили, что они могут отпустить не больше ста патронов на винтовку. Эго было явным издевательством, но другого выбора у миссии не было. Поставив в известность военного министра России и получив согласие, Федоров начал осмотр и приемку винтовок. Он надеялся, что эти винтовки в России могут быть использованы в тыловых частях, а освободившиеся, мосинские, будут отправлены на фронт.

    Федорова возили на военные заводы и склады, но при этом он был окружен непроницаемой стеной охраны и ничего не видел, кроме приготовленных для него винтовок. Японцы тщательно оберегали свои военные тайны и секреты, и это было полной противоположностью той беспечности, которая царила в России, где на военные заводы могли проникать все, кто хотел.

    Федоров занимался приемкой винтовок один, так как остальные члены миссии не были оружейниками. Ему приходилось работать по 12–15 часов в сутки. Его трудолюбие удивляло японцев. Благодаря этим усилиям первую партию винтовок удалось принять раньше намеченного срока. 6 ноября 1914 года из Иокогамы был отправлен в Россию первый пароход с дорогим грузом.

    Винтовки, предназначенные для отправки в Россию, сосредоточивались на складах разных портовых городов. Федоров беспрестанно переезжал с места на место.

    Одна партия винтовок оказалась в южном городке Симоносеки. В вечерние часы у Федорова оставалось немного времени для отдыха. Он любил подниматься в горы и там, усаживаясь на камень под низкой японской сосной, отдыхать, глядя на распахнувшийся перед ним Цусимский пролив. В эти минуты вспоминались ему стихи Брюсова:

    Где море, сжатое скалами,
    Рекой торжественной течет,
    Под знойно южными волнами
    Изнеможден, почил наш флот…

    Перед ним вставала печальная картина Цусимского боя, трагическая гибель почти всей второй Тихоокеанской эскадры. Федоров понимал, что в поражении при Цусиме виноваты не храбрые русские матросы и рядовые офицеры. Ведь экипажи отдельных кораблей и в этом и в других боях вели себя геройски. Кто не помнит подвига «Варяга»? «В поражении при Цусиме, – думал он, – как и во всех поражениях в русско-японской войне виноваты бездарное царское правительство и его ставленники типа адмирала Рождественского и генерала Стесселя». «А может, – размышлял Федоров, – они повинны и в поражениях нынешней войны, оставив русскую армию без оружия и боеприпасов…»

    По окончании приемки оружия в Симоносеке Федоров должен был выехать в Кобе, а оттуда по железной дороге в Токио. Как и было условлено, он получил в кассе оставленный для него билет и спросил у стоявшего туг же японца по-французски:

    – Где останавливается катер, идущий к пароходу, отправляющемуся в Кобе?

    Японец любезно указал ему на стоящий у причала катер и даже проводил Федорова до трапа. Через несколько минут Федоров очутился на большом пароходе, который шел в открытое море. Федоров уселся на палубе и стал наблюдать за удаляющимся живописным берегом. Заметив по соседству европейца, он спросил:

    – Когда мы будем в Кобе?

    – В Кобе? – удивился европеец. – Мы плывем в Америку, в Сан-Франциско.

    Федоров вскочил как ужаленный и бросился к капитану, моля остановить пароход и отправить его, Федорова, на шлюпке до берега.

    Уже потом он понял, что «ошибка» эта произошла не по его оплошности, а была подготовлена заранее. Германским шпионам было очень важно заслать приемщика оружия для России за 10–12 тысяч верст от Японии и подвести под расстрел.

    В начале декабря, когда приемка оружия заканчивалась, неожиданно пришла телеграмма из Петербурга. Начальник Главного артиллерийского управления требовал немедленного выезда Федорова в Россию.

    Конструктору предстояла новая командировка.

    2

    По возвращении из Японии Федоров немедленно был вызван к генералу Беляеву – начальнику Главного управления Генерального штаба.

    Беляев, высокий, сухощавый человек, с бледным, безжизненным лицом, принял его официально.

    – Полковник Федоров, ввиду крайне тяжелого положения в армии из-за недостатка винтовок, вам надлежит немедленно выехать на северо-западный фронт, где организовать сбор и ремонт винтовок. Размах войны перепутал все наши расчеты. От ваших стараний будет зависеть очень многое.

    Рассказав о положении с оружием на фронтах, Беляев добавил:

    – Инструкцию и документы получите у моего помощника. О вашей работе доносите по телеграфу. Желаю успеха…

    Федоров поклонился и вышел. Ему необходимо было представить себе со всей ясностью картину состояния вооружения армии, и он поспешил в Главное артиллерийское управление, где был своим человеком.

    Вот что говорили цифры, представшие перед его взором: из шестисот тысяч винтовок, запроектированных Генштабом на пополнение убыли в период войны, около 200 тысяч нужно было передать Сербии и Черногории и не менее 100 тысяч большому количеству мобилизованных, призванных сверх штата. Средняя же убыль оружия на фронтах составляла 200 тысяч винтовок в месяц. Следовательно, запасов, предусмотренных Генштабом, могло хватить лишь на полтора месяца, а война длилась уже около полугода. Чтобы не оставить русских солдат совсем безоружными, винтовки отбирались у запасных батальонов, находившихся в тылу, и перевозились на фронт. Призванные же в запасные батальоны проходили обучение с палками и, попадая на фронт, совершенно не умели обращаться с винтовками.

    Ничтожный приток винтовок из запасных батальонов не мог пополнить их колоссальной убыли на фронте. Военные заводы, обязанные представлять по плану Генштаба шестьдесят тысяч винтовок в месяц, только налаживали военное производство и в декабре 1914 года вместо запланированных 60 000 сделали лишь 33 000 винтовок. Перед войной за 1913 год все военные заводы изготовили лишь 5435 винтовок и 58 600 карабинов. 300 000 японских винтовок, распределенные взамен мосинских по пограничным частям и тылам, тоже не могли закрыть зияющую брешь в потерях оружия. Такова была картина вооружения русской армии в начале 1915 года.

    8 января Федоров прибыл в Седлец, где находился штаб северо-западного фронта. Положение с оружием в войсках фронта оказалось еще более катастрофическим, чем мог предполагать Федоров по сведениям, имевшимся в Петербурге. На фронте было сосредоточено 57 дивизий, а нехватка оружия исчислялась в 320 тысяч винтовок. Таким образом, 21 дивизия числилась только на бумаге. Федоров был потрясен увиденным. Вот во что обошлась беспечность и беззаботность Генштаба!

    Нужно было спешно найти выход из создавшегося положения. И Федоров в тот же день отправился на передовую. По дороге на фронт в вагоне он встретил нескольких знакомых офицеров. Они рассказали ему о страшном снарядном голоде, испытываемом артиллеристами. Отсутствие снарядов заставляло бездействовать могучую русскую артиллерию. Настроение у фронтовиков было тяжелое. Они без стеснения разносили высшее командование и даже тех, кто сидел над ним…

    В снежный буран и стужу на измученных лошадях Федоров добрался до первого армейского корпуса, входившего в состав второй армии. Начальником штаба корпуса оказался генерал Новицкий, братьев которого Федоров знал по Михайловскому училищу и офицерской стрелковой школе. Они быстро разговорились.

    – Потери оружия, – говорил Новицкий, – у нас поистине ужасающие. За пять месяцев войны корпус потерял до 4 тысяч убитыми, 20 тысяч ранеными и 29 тысяч без вести пропавшими. Так как ранеными винтовки почти во всех случаях бросаются, надо считать, что в корпусе потеряно несколько тысяч винтовок. Необходимо принять какие-то спешные и энергичные меры…

    Выпив стакан горячего чая, Федоров в сопровождении казака выехал в расположение 22-й пехотной дивизии и оттуда – в штаб 87-го пехотного полка. Полк стоял на передовых позициях. Штаб его помещался в низеньком, обгорелом домике, укрытом заснеженными деревьями.

    – Командир полка ранен, – отрапортовал дежурный офицер, но, узнав, что Федоров с предписанием из Генштаба, пошел доложить.

    Командир полка, бледный, исхудалый человек, лежал на походной кровати, около которой стояло свернутое полковое знамя. Несколько офицеров спали на соломе в другом конце комнаты, а трое сидели за чаем у маленького столика. Свеча, вставленная в бутылку, еле освещала их лица. Познакомившись с бумагами Федорова, командир заговорил глуховато, но приветливо:

    – Давно ждали вашего приезда. С винтовками плохо. Поотбирали у обозных, собрали все, что осталось от раненых и больных, некоторое время перебивались. Сейчас беда. Собираем на поле боя под немецкими пулями.

    – Я бы хотел, не мешкая, побывать в окопах, – сказал Федоров.

    – Это мы сейчас устроим. Снарядите двух стрелков, – крикнул командир дежурному офицеру, – и проводите полковника в окопы.

    Линия окопов проходила по краю широкой заснеженной равнины. На середине равнины, озаренной серебристым светом луны, виднелся неглубокий овраг, прорезанный речкой Равкой. За ним еле просматривались линия немецких окопов и проволочные заграждения.

    Было тихо, морозно. Изредка кое-где вспыхивали выстрелы сторожевых патрулей и снова утихали. Федоров в сопровождении офицера направился вдоль окопов. На бруствере в небольших углублениях через каждые два-три шага лежали заснеженные винтовки. Изредка попадались часовые. Солдаты отдыхали и спали в укрытиях, устроенных тут же в окопах.

    «Линия этих винтовок, – думал Федоров, – должна тянуться от Восточной Пруссии до границ Румынии, по всему необозримому фронту…»


    В результате поездки в 1, 2 и 12-ю армии и тщательной проверки и изучения в передовых частях положения дела с оружием Федоров установил, что перед войной вопрос о сборе и исправлении оружия не был достаточно разработан. В «Положении о полевом управлении войск» говорилось, что сбором оружия должны руководить инспекторы артиллерии в корпусах. Но эти лица очень мало интересовались стрелковым оружием, к тому же в их распоряжении не было никаких средств для сбора оружия и вывоза его с полей сражений. Имевшееся в частях «Положение о сборе оружия» было составлено недостаточно продуманно, оно не разрешало многих вопросов, и им никто не руководствовался. Объявленный в декабре 1914 года по фронту приказ за № 169, назначавший для руководства сбором оружия специальных штаб-офицеров, к приезду Федорова ни в одной из армий не был проведен в жизнь. Сбор оружия происходил в каждой части по-своему. Винтовки свозились в армейские сборные пункты и оттуда отправлялись в глубокий тыл для ремонта. Большие ремонтные мастерские существовали в Варшаве, Двинске, Вильно. Варшавская мастерская могла ремонтировать до 3000 винтовок в день, двинская – до 2000 в день.

    Кроме этого, существовали и этапные мастерские в районах расположения армий. В них крайне нуждались войска, и они продолжали работать, несмотря на приказ по фронту весь ремонт оружия сосредоточить в больших тыловых мастерских. Этот приказ и подсказанная фронтовой обстановкой необходимость существования этапных мастерских не вязались друг с другом, создавали путаницу.

    Ознакомившись с работой мастерских, Федоров убедился в их целесообразности. Эти мастерские были нужны армиям как воздух. Они производили быстрый ремонт оружия, и винтовки через день-два попадали в части. Федоров по возвращении в штаб фронта решительно выступил в защиту армейских передовых мастерских.

    Внимательный осмотр огромного количества винтовок на передовых позициях, собранных на поле боя, убедил Федорова в том, что ремонт подавляющего большинства этих винтовок может быть произведен в этапных ремонтных мастерских.

    Он разработал новое «Наставление для сбира винтовок» и составил «Положение для мастерских», где определялась их роль и взаимоотношения между различными мастерскими, с тем чтобы не делать сильной ломки в том, что уже существовало. В этих «Положениях» указывалось, какие меры следует принимать для сбора и ремонта оружия в наступательных, отступательных и позиционных боях.

    При наступлении воинские части могли собирать все оружие убитых и раненых, как свое, так и противника, но для вывоза его не было лошадей. И Федоров предусмотрел средства транспортировки оружия.

    23 февраля 1915 года по северо-западному фронту был объявлен специальный приказ за № 691 о сборе оружия. Этим приказом во всех дивизиях и бригадах назначались ответственные офицеры по сбору оружия. В распоряжение каждого из них передавалось 60 солдат и 5 стражников для непосредственного сбора оружия, а также выделялись специальные денежные средства для оплаты мирного населения, привлеченного к сбору оружия. Кроме того, приказ обязывал все полки выделять после боя по взводу солдат и по нескольку подвод для сбора винтовок. Осмотр оружия должны были вести специально назначенные в армиях штаб-офицеры. Их же обязывали осуществлять и общее наблюдение за сбором и ремонтом оружия.

    Федоров составил подробную докладную записку о передовых мастерских, где указывалось: сколько таких мастерских следует создавать в армии, как выбирать место для их расположения, какое для этих целей лучше приспосабливать помещение. Далее следовали указания о личном составе мастерских, оборудовании и инструменте, запасных частях на оружие и т. д.

    Усилия Федорова не пропали даром. С половины марта по 15 апреля 1915 года по северо-западному фронту было собрано больше 123 тысяч винтовок. В дальнейшем сбор винтовок усилился.

    Армейские передовые мастерские полностью оправдали себя. Теперь винтовки чинились вблизи от передовой, что совершенно не требовало затраты времени на их транспортировку.

    Через некоторое время армейские передовые мастерские смогли ремонтировать ежемесячно до 100 тысяч винтовок. Если бы эти винтовки отправлять для ремонта в глубокий тыл, как делалось раньше, то потребовалось бы несколько месяцев, а в армии в это время бездействовало бы около трех корпусов.

    Важность создания передовых оружейных мастерских была настолько очевидна, что приказом ставки они начали организовываться на всех фронтах и сыграли немалую роль в деле вооружения войск.

    3

    Около девяти месяцев провел Федоров на фронте, создавая этапные оружейные мастерские, организуя сбор и ремонт винтовок. Он работал день и ночь, лично инспектируя мастерские, обучая людей, но потери винтовок настолько превосходили их пополнение, что русскую армию едва ли можно было считать вооруженной хотя бы наполовину. Это и было одной из причин отхода русских войск по всему фронту, начавшегося летом 1915 года.

    Чтобы остановить движение до зубов вооруженных германских армий, нужны были винтовки, пулеметы, пушки и огромное количество боеприпасов. И тогда была предпринята вторичная попытка получить помощь от союзников.

    В конце сентября 1915 года Федоров был отозван с фронта и, как специалист по оружию, получил назначение членом военной миссии адмирала Русина, отправлявшейся в Лондон на конференцию союзников.

    – Наконец-то, – говорили Федорову друзья, – Россия получит надлежащую помощь и сможет начать наступление.

    Но Федоров, имевший однажды дело с «союзниками», весьма мало надежд возлагал на предстоящие переговоры.

    Когда он познакомился с остальными членами миссии, мнение это в нем укрепилось окончательно. В задачу миссии входило договориться с союзниками о помощи русской армии вооружением: винтовками, пулеметами, тяжелыми орудиями и главным образом снарядами. В составе миссии кроме Федорова оказались три моряка, один чиновник, один инженер, один офицер Генерального штаба и не было ни одного специалиста по снабжению армии вооружением.

    Уже перед самым отъездом Федорову вручили перечень предметов, подлежащих заказу за границей, с краткими пояснениями, для чего они требуются. Ехать с такой грамотой на межсоюзническую конференцию – значило выступать там в роли простого курьера. Федоров немедленно направился в Главное артиллерийское управление и потребовал, чтобы вместо него послали более осведомленного в делах снабжения человека. Но такого человека не нашлось.

    К счастью, до отъезда еще оставалось два дня. Федоров пришел домой и всю ночь просидел за составлением необходимых сведений. В перечне значилось: чертежи тех предметов, которые подлежали заказу, их описания, технические условия на прием, доклады от фронтов и армий в высшие правительственные и военные инстанции о потребностях в орудиях, боеприпасах, порохе, винтовках, пулеметах, патронах, дистанционных трубках, взрывателях и многом другом. Далее требовались копии заказов военным заводам на различное оборудование; инструменты и материалы, которые должны быть заказаны за границей, и сроки их поставки. Затем шел список различных справок, выписок, выкладок…

    Все отделы ГАУ[4] были поставлены на ноги. Сотрудники метались как сумасшедшие, и требуемые Федоровым материалы на следующий день были готовы.

    Нечего было и думать ознакомиться с ними за оставшееся время, но Федоров решил, что у него достаточно будет времени в дороге.

    На следующий день вместе с другими членами миссии он выехал в Архангельск, куда должен был прийти за ними английский крейсер.

    Англичане в этом отношении оказались удивительно пунктуальными. Едва русская делегация вышла из вагона, как на архангельском рейде показалась серая громада крейсера «Арлянц». Немедленно был снаряжен катер, и все члены русской делегации перебрались в удобные каюты крейсера. Капитан «Арлянца», не медля ни минуты, развернул крейсер и без единого гудка вышел в море, взяв курс к берегам Англии.

    Владимир Григорьевич поразился роскошной отделке внутренних помещений крейсера. Его каюта была похожа на салон.

    – Почему на военном корабле такой комфорт? – спросил он Русина.

    – Англичане позаботились о нашем удобстве, – улыбнулся Русин. – Этот крейсер перед войной был трансатлантическим пароходом первого класса…

    Владимир Григорьевич расположился за письменным столом и углубился в изучение документов.

    Крейсер развил скорость до 22 узлов, и качки почти не чувствовалось. Но когда проходили гирло Белого моря, крейсер резко замедлил ход. Федоров вышел на палубу. Был сумрачный день. На серой, украшенной белыми барашками равнине моря виднелись шесть маленьких корабликов. Это тральщики очищали путь от мин, расставленных немцами. Дул северный леденящий ветер. Суровое море навевало тоску. Федоров снова спустился в каюту.

    Остаток дня и всю ночь крейсер медленно пробирался следом за тральщиками. Утром командир тральщиков явился к капитану «Арлянца» и доложил, что путь свободен. Крейсер, развив прежнюю скорость, вошел в Северный Ледовитый океан.

    Владимир Григорьевич сидел за своими бумагами, довольный, что ему наконец представилась возможность хорошенько изучить запросы армии.

    Ровно в 12 часов позвонили к завтраку. Владимир Григорьевич спустился в нижнюю столовую, где уже собрались все члены миссии. Они попивали вино и вели непринужденный разговор. И вдруг страшный громовой удар потряс крейсер. Звон разбитой посуды, тревожные гудки – все слилось в сплошной гул. Федоров вскочил и, почувствовав, что пол наклонился, понял: крейсер идет ко дну.

    – Все наверх! – скомандовал Русин и бросился на палубу. Федоров побежал за ним. Там была страшная толкучка. Обезумевшие люди прыгали в спускавшиеся шлюпки, надевали спасательные пояса и с трехэтажной высоты бросались прямо в пучину.

    Один конец спускаемой шлюпки, в которой оказался Федоров, сильно опустился и из нее посыпались люди. Он судорожно вцепился в скамейку и удержался. Когда шлюпки оказались на волнах и матросы налегли на весла, в сознании Федорова мелькнула надежда на спасение. В этот миг тяжелая волна сбила его с сиденья и, если б не сильные руки матросов, он упал бы в воду.

    Услыхав яростные гудки тонущего «Арлянца», тральщики вернулись и начали подбирать тонущих.

    Когда Федоров, окоченевший от холодной воды, оказался на борту тральщика, он еще раз окинул взглядом огромный остов крейсера с вздыбленной кормой и погруженным в пучину носом.

    Федоров окончательно успокоился уже на пароходе, который подошел к месту бедствия. Там оказались и другие члены русской делегации, подобранные в море. Всех их доставили в находящуюся поблизости бухту Святого Носа.

    Скоро туда был прибуксирован и торпедированный крейсер, под пробоины которого подвели пластыри. Все члены делегации перебрались в свои каюты, и Федоров опять засел за изучение материалов.

    Его привело в замешательство то обстоятельство, что потребность русской армии исчислялась лишь до 1 января 1917 года. Очевидно, в высших военных кругах непоколебимо верили, что война закончится не позже, чем через полтора года. Из этого следовало, что Федоров не может размещать заказы, которые не будут выполнены в эти сроки. Положение его усложнялось. Дана была ясная директива – во что бы то ни стало заказать в Англии один миллион винтовок, тогда как добытые им документы говорили, что на покрытие одной убыли за 15 месяцев войны нужно было три миллиона винтовок, да еще для вооружения запасных батальонов требовалось один миллион двести тысяч винтовок. И что совсем поразило Федорова – в ведомости совершенно не упоминались артиллерийские снаряды, хотя «снарядный голод» на фронте был еще сильнее, чем «винтовочный».

    Чему же верить? Федоров терялся в догадках. И лишь тщательное изучение и сопоставление всех документов, которые он захватил в ГАУ, помогло ему восстановить истинную картину. Оказалось, что заказы на большую партию винтовок и артиллерийских снарядов были уже размещены, частично в России, частично за границей…

    Вынужденное стояние в бухте Святого Носа помогло Федорову основательно подготовиться к предстоящей конференции.

    Но вот наконец подошел новый английский крейсер и забрал членов русской миссии. Путешествие было опасным, так как крейсеру предстояло прорваться сквозь немецкую блокаду и минные поля. Однако все обошлось благополучно. Через несколько дней члены русской миссии были уже в Лондоне.

    23 ноября 1915 года в огромном специально обставленном круглом зале торжественной речью Ллойд-Джорджа открылась долгожданная конференция союзников. Ллойд-Джордж приветствовал делегатов на французском языке. Но вот он заговорил о помощи союзникам, чего с нетерпением ждал Федоров.

    – Война застала нас врасплох. Англия располагала всего лишь двухсоттысячной армией. Сейчас наша армия доведена до двух с половиной миллионов. Оснащение этой громады войск требует колоссальных усилий. И это обстоятельство ограничивает наши возможности в оказании помощи союзникам…

    Ллойд-Джордж воодушевился. Он говорил красиво, его бархатистый, густой голос звучал подобно музыке, но из всей его речи Федоров запомнил лишь одну фразу: «Это обстоятельство ограничивает наши возможности».

    «Неужели, – думал Федоров, – здесь получится то же, что и в Японии?»

    Вслед за Ллойд-Джорджем выступил тучный, но чрезвычайно подвижной человек Альберт Тома – министр снабжения Франции.

    Он оказался еще более красноречив, чем Ллойд-Джордж. Цветистые пышные фразы вырывались из него подобно каскаду. Он говорил о чести, о славе и доблести, о союзническом долге, о мужестве, о любви и верности, о чем хотите, по только не о помощи русским, которые не пышными фразами, а оружием и ценой жизни десятков тысяч своих солдат спасали Францию, когда кайзеровские дивизии рвались к Парижу.

    Из пышных рулад Тома Федоров понял лишь то, что Франция теперь окрепла, у нее появилась мощная армия, превосходство над Германией в самолетах и что она горит желанием всемерно помочь своим союзникам. Но как и чем помочь, об этом французский министр умолчал.

    Первое заседание произвело на Федорова тяжелое впечатление.

    На следующих заседаниях выяснилось, что англичане и французы еще до приезда миссии адмирала Русина договорились «об оказании помощи» России. Казалось, такая галантность должна была тронуть русских. Однако они предпочли вначале ознакомиться с существом намечавшейся помощи.

    Внешне все выглядело неплохо. Союзники передавали России больше миллиона винтовок. Из них: Франция – 594 тысячи, Италия – 400 тысяч и Англия – 60 тысяч.

    Однако при детальном изучении обещанной помощи выяснилось, что Франция согласна передать современных винтовок Лебеля всего лишь 39 тысяч, 105 тысяч магазинных устаревшей системы Гра-Кропачека образца 1887 года и 450 тысяч однозарядных винтовок системы Гра образца 1874 года. Италия передавала 400 тысяч магазинных винтовок системы Веттерли образца 1870–1887 годов. Патроны были с бездымным порохом. Англия же превзошла всех искусством маневра – она передавала России 60 тысяч винтовок Арисака, вырванных в Японии из-под носа у русской военной миссии год тому назад.

    Федоров был глубоко возмущен этим решением; России бросались крохи, которые сметают со стола, – ей отдавали ненужное оружие. К тому же разные системы вносили разнобой в снабжение патронами. Но спорить было бесполезно. Между Англией и Францией существовала твердая договоренность, и поколебать ее никто не мог.

    В вопросе снабжения русской армии пушками и пулеметами никакой договоренности достигнуто не было, но англичане в виде чрезвычайной милости сделали красивый жест – они согласились передать России контракты на 32 тысячи пулеметов, заказанных ими в Америке. Эти пулеметы Англии были совершенно не нужны, так как их армию с избытком обеспечивали собственные заводы. К тому же и сроки поставок этих пулеметов по контрактам были очень отдаленные.

    «Осчастливленная» русская миссия через некоторое время уезжала домой. Соблюдался ритуал союзнической дружбы. Военный министр лорд Китченер устроил им любезный прием, затем члены миссии были представлены королю.

    Все эти встречи и приемы Федорову были тягостны. Под восторженной улыбкой он видел лицемерие и ехидство. Англия мало чем отличалась от двуликого Януса. Федоров всей душой рвался домой, в Россию.

    Однако накануне отъезда была получена срочная телеграмма из Петербурга, предлагавшая миссии немедленно выехать во Францию.

    В Париже, как и в Лондоне, членам русской миссии предстояло много встреч, визитов, совещаний, бесед. Но прежде всего они предпочли увидеться с русским военным агентом полковником Игнатьевым, впоследствии написавшим книгу «50 лет в строю». Игнатьев в то время вел большую работу по размещению русских военных заказов на французских заводах. Он сообщил, что значительные партии французских винтовок, отпускаемых России, уже свезены в порты, а часть их даже отправлена в Архангельск. Из рассказов Игнатьева выяснилось, что французская армия в настоящее время отлично оснащена всем необходимым и французы без всякого ущерба могли бы отпустить России часть современного вооружения из своих запасов.

    На другой день члены русской миссии выехали в городок Шантильи, где находилась штаб-квартира главнокомандующего французской армией генерала Жоффра. Дорога пролегала в полосе недавних боев, вошедших в историю под названием «великой битвы на Марне».

    Всюду виднелись страшные разрушения: остатки городов и селений представляли собой груды камня и пепла. Тут же валялись обломки железа, дерева, кирпича. Некогда цветущая, живописная земля была опутана колючей паутиной проволочных заграждений…

    Жоффр, полный, розоволицый старик, с большими строгими глазами, принял миссию в своем кабинете с обычной французской галантностью. Он сочувственно выслушал жалобы русских на весьма «скромную» помощь союзников, но сразу же дал понять, что это не его дело. Затем в целях более обстоятельного ознакомления гостей с положением на западном фронте он любезно предложил им выехать в расположение передовых частей.

    Члены миссии пробыли в ставке Жоффра несколько дней. За это время Федорову удалось выяснить, что на западном фронте союзники сосредоточили 11 армий, более трех с половиной миллионов человек.

    – Вы теперь обладаете огромной силой, – говорил он прикомандированным к миссии офицерам-французам.

    – О да, – согласились те, – но в четырех пунктах Франции еще формируются 13 дивизий.

    «Для этих дивизий, – прикинул Федоров, – потребуется примерно 130 тысяч винтовок, а Игнатьев уверял, что французские оружейные заводы выпускают ежемесячно 100 тысяч винтовок. Следовательно, французы могли бы оказать России значительную помощь и новыми винтовками…»

    На фронте Федорова поразила большая скученность войск. Ведь все три с половиной миллиона солдат союзных армий были сконцентрированы на пространстве не более 700 километров длиной. Войска располагались в несколько стоящих друг за другом эшелонов. Густота войск давала возможность французам на каждую дивизию, стоявшую на передовых позициях, держать вторую на отдыхе. Федорову вспомнилась огромная протяженность восточного фронта и тяжелая участь русских солдат, которые и в грязь, и в стужу сидели в окопах, не видя ни отдыха, ни смены.

    Объезжая разные участки западного фронта, русская миссия побывала и в Дюри, где располагался штаб генерала Фоша, командовавшего в то время группой войск из трех армий.

    Небольшого роста, жилистый, живой, будущий главнокомандующий союзными армиями быстро поднялся из-за стола и поспешил навстречу гостям с веселым восклицанием:

    – Когда же вперед? Когда же все вместе вперед?..

    Он сыпал вопросы, спрашивал о вооружении, о состоянии русских армий, интересовался настроением солдат и командного состава, словно не сегодня-завтра собирался начать всеобщее наступление.

    В тот же вечер в сопровождении офицеров из штаба Фоша русские представители выехали на передовую, в расположение десятой армии. Федоров вместе со своим провожатым попал на участок семидесятой дивизии. Пространство в 1600 метров, занимаемое дивизией, было изрезано окопами, перегорожено различными фортификационными сооружениями, увито колючей проволокой и до пределов забито всевозможным вооружением и войсками.

    С наблюдательного пункта, расположенного на уцелевшей башне костела разрушенного селения Монт-Сент-Элуа, Федоров насчитал более двадцати рядов проволочных заграждений, прикрывающих подступы к французским окопам. Глубокими ходами сообщения он прошел в первую линию окопов и удивился, что они почти пусты, лишь на почтительном расстоянии друг от друга в небольших укреплениях сидели пулеметчики и наблюдатели, снабженные перископами.

    У многих пулеметчиков Федоров заметил ручные пулеметы системы Шоша, только что введенные во французской армии. Этот легкий пулемет обладал скорострельностью в 150–200 выстрелов в минуту и мог с успехом заменить 15 стрелков. Французы берегли солдат. Основная масса стрелков находилась во второй линии отлично устроенных укреплений, где им не грозила даже полевая артиллерия. Федоров позавидовал французам, широко применившим автоматическое оружие.

    Скоро заговорила германская артиллерия. Вслед за ее огнем следовало ждать вылазки пехоты, но во французских окопах не прибавилось ни одного стрелка, только пулеметчики приготовились к отражению атаки…

    Здесь, в окопах у Монт-Сент-Элуа, Федоров воочию убедился в огромном преимуществе автоматического оружия. Ведь такое оружие русские оружейники сделали раньше немцев и раньше французов, но оно по воле твердолобых правителей продолжало ржаветь в подвалах Сестрорецкого завода. Как хотелось Федорову вытащить этих правителей сюда, в окопы, под германские пули, и дать им в руки допотопные винтовки системы Гра, которые «верные» союзники отправляли сейчас в помощь русской армии, заменив их у себя пулеметами.

    Наблюдая за действиями пулеметчиков, Федоров заметил, что наиболее маневренным, удобным и верным оружием являются ручные пулеметы. И он задумался над тем, чтобы по возвращении на родину переделать свою автоматическую винтовку в тип оружия, близкий к ручному пулемету, – в ружье-пулемет.

    Федоров побывал во многих подразделениях у французов и англичан. И всюду он видел обилие пушек, мортир, пулеметов. Вдоль позиций были проложены четыре линии железных и шоссейных дорог, что давало командованию возможность немедленно перебрасывать большие группы войск в места прорыва. Офицеры союзников хвалились, что они могут выпускать по противнику больше снарядов, чем немцы, так как запасы союзников в десятки раз превосходили установленные нормы. Федоров смотрел на вооружение и снаряжение союзных войск, лежащие сплошными штабелями, с болью в сердце. Этого изобилия боевой техники не было бы у французов и англичан, если бы русские не предоставили им почти полуторагодовую передышку, ведя в это время кровопролитные бои по всему восточному фронту.

    «Огромные запасы вооружения и снаряжения союзников, – думал Федоров, – куплены кровью русских солдат. И вот сейчас, когда русские войска, изнуренные беспрерывными боями, просят союзников оказать помощь в оружии, им швыряют старый заржавленный хлам». Чувство глубокой несправедливости, обиды и возмущения не покидало Федорова ни на минуту, пока он находился на западном фронте.

    Перед самым отъездом ему представился случай побывать у конструктора Шоша – изобретателя ручного пулемета, который Федоров видел в окопах.

    Шоша, высокий, стройный полковник, с небольшими, аккуратно подстриженными усиками, встретил Федорова как собрата по творчеству. Он показал ему находящуюся в кабинете модель нового пулемета и предложил осмотреть мастерские. Федоров вступил в просторное, чистое, залитое светом помещение. Вместо окон в нем оказались стеклянные стены и такой же стеклянный потолок. Прекрасные станки стояли на кафельном полу. Рабочие были одеты в комбинезоны.

    – Да это не мастерская, а лаборатория! – воскликнул Федоров.

    – Иначе нельзя, – сказал Шоша. – Мы делаем новое оружие.

    В этой короткой фразе был большой смысл.

    «Как жалко, – подумал Федоров, – что мои «сиятельные» соотечественники не сумели понять в свое время этой простой истины, иначе мы сейчас, очевидно, не ездили бы в унизительные командировки и не клянчили бы у союзников старый хлам для вооружения русских, беспримерных по храбрости солдат».

    Русские автоматы

    Вернувшись с западного фронта, Федоров подал начальству большой доклад о результатах командировки в Англию. Приводя десятки примеров, он доказывал необходимость немедленного производства в России автоматического оружия, главным образом ручных пулеметов, и настаивал на спешной постройке пулеметного завода. Себя же он просил освободить от дальнейших командировок и предоставить ему возможность отдаться конструкторской работе, чтобы переделать автоматическую винтовку в ружье-пулемет.

    Предложения Федорова получили одобрение в Главном артиллерийском управлении. Было дано разрешение на переделку конструкции его автоматической винтовки в ручной ружье-пулемет. Одновременно последовало увеличение заказа на изготовление ручных пулеметов и было вынесено постановление о постройке в России специального завода для изготовления ручных пулеметов.

    Сам Федоров был назначен помощником начальника оружейных, патронных и трубочных заводов, то есть получил возможность лично содействовать осуществлению своих предложений. В докладе конструктор писал, что Россия в этой войне должна больше рассчитывать на собственные силы, чем на помощь союзников. Описывая колоссальные запасы военного снаряжения, сконцентрированные на западном фронте, Федоров подверг критике союзников за их упорное нежелание оказать существенную помощь России.

    У Федорова сложилось совершенно определенное мнение о союзниках, он смотрел на них не иначе как на укрытых, хорошо замаскированных врагов. Через двадцать с лишним лет его взгляды подтвердились полностью. Вот что писал впоследствии Ллойд-Джордж в своих мемуарах.

    «Горькие упреки удивленных английским равнодушием русских офицеров, солдаты которых погибли вследствие недостатков снаряжения, справедливы по существу. История предъявит счет военному командованию Англии и Франции, которые в своем эгоистическом упрямстве обрекли своих русских товарищей по оружию на гибель, тогда как Англия и Франция так легко могли спасти русских…»

    «Мы могли бы, – писал далее Ллойд-Джордж, – не ограничивая наших собственных потребностей, вдвое увеличить число имевшихся в России средних и тяжелых снарядов, и более чем утроить их ничтожные запасы легких снарядов. Мы могли бы доставить русским необходимое число винтовок и пулеметов…»

    А вот что он писал о Франции, для спасения которой русские не только принесли огромные жертвы на восточном фронте, но даже послали свои экспедиционные войска на ее территорию:

    «…Пока русские армии шли на убой под удары превосходящей германской артиллерии и не были в состоянии оказать нужное сопротивление из-за недостатка ружей и снарядов, французы копили снаряды, как будто это было золото, и с гордостью указывали на огромные запасы снарядов, готовых к отправке на фронт. В ответ же на предложение об оказании помощи России, они отвечали: «Нам нечего дать».

    Причины такого отношения союзников к России, главным образом Англии, впоследствии со всей откровенностью выболтал начальник генерального штаба Англии Вильям Робертсон. В меморандуме от 31 августа 1916 года, опубликованном тем же Ллойд-Джорджем, он писал:

    «В течение многих столетий – хотя, к сожалению, не всегда – целью английской политики было поддержание равновесия между континентальными державами, которые всегда делились на враждебные лагери. Одно время центр тяжести европейской политики был в Мадриде, в другой период – в Вене, в третий – в Париже, в четвертый – в Петербурге. Мы разбили или помогли разбить по очереди каждую державу, которая претендовала на гегемонию в Европе, и одновременно расширяли собственную область колониального господства.

    Если мы должны поддерживать европейское равновесие, то мы заинтересованы в существовании сильной державы в центральной Европе. И этой державой должно быть германское, а не славянское государство, так как последнее всегда будет тяготеть к России; тем самым Россия приобретает господствующее положение и, таким образом, будет уничтожен принцип, который мы стремимся сохранить…»

    Враждебной политики Англии, проводимой на протяжении всей империалистической войны, прикрытой кое-какими «подачками», не замечали только самодержавные правители России; для большинства офицеров и даже солдат, которые испытывали на своей шее «помощь» союзников, эта политика была совершенно ясна.

    Многочисленные донесения Федорова в Главное артиллерийское управление еще с русского фронта о преимуществах автоматического оружия наконец возымели свое действие. Оружейные конструкторы Токарев, Рощепей и другие были отозваны с фронта на Сестрорецкий завод и хотя с большим опозданием, но все же взялись за окончание прерванных войной работ. Это было в конце 1915 года, как раз в то время, когда Федорова командировали в Англию. О судьбе его изобретения позаботился Филатов, назначенный начальником офицерской стрелковой школы в Ораниенбауме.

    По настоянию Филатова, все полуфабрикаты деталей федоровских винтовок были извлечены из подвалов Сестрорецкого завода и привезены в Ораниенбаум. Туда же был вызван бессменный сотрудник Федорова – слесарь Василий Дегтярев. Под руководством Дегтярева в оружейной мастерской офицерской школы началась сборка и доделка автоматических винтовок Федорова.

    Сам Федоров вернулся с западного фронта в начале января 1916 года. Более полутора лет он находился в беспрерывных разъездах, занимаясь поисками оружия для русской армии. За это время он почти не видел ни жены, ни отца, который находился уже в преклонном возрасте. Но едва ли меньше, чем расставание с родными, его томила разлука с любимыми винтовками, плодом его многолетних трудов.

    На другой же день по прибытии из Франции Федоров направился в Ораниенбаум, где собирались его автоматические винтовки. Крепко пожав руку Филатову, он поспешил в мастерскую, чтобы увидеть неизменного друга и товарища по работе Василия Дегтярева.

    Дегтярев показал ему партию только что собранных и отлаженных винтовок.

    – Вот, Владимир Григорьевич, полюбуйтесь, работают как часы.

    Осмотрев винтовки, Федоров поблагодарил Дегтярева за усилия и, озабоченный, уселся на стул. На глазах его блестели слезы.

    – Чем же вы недовольны, Владимир Григорьевич? – спросил Дегтярев.

    – Обидно, Василий, больше полутора лет пропало даром. Какую бы помощь могли оказать за это время наши винтовки русской армии! Сколько бы солдат они спасли от смерти!..

    – В этом не ваша вина, Владимир Григорьевич, – старался успокоить его Дегтярев.

    – Теперь уже поздно искать виноватых, – сокрушенно вздохнул Федоров, – надо думать лишь о том, чтобы впредь не получилось такого позора.

    – Это о чем вы, Владимир Григорьевич?

    – Думаю опять переделывать винтовку. Хочу создать ружье-пулемет. Такое оружие более всего сейчас необходимо на фронте…

    И Федоров со всеми подробностями рассказал Дегтяреву об оружии, виденном им на разных фронтах, и о своих замыслах по переделке старого образца.

    Через несколько дней он о том же самом докладывал в артиллерийском комитете. На этот раз Федоров говорил с глубокой убежденностью, с непоколебимой верой в свое дело. Каждое слово он подкреплял примерами и фактами, цитируя таблицы и выкладки об огне нового вида оружия, его скорострельности…

    – Война, – говорил он, – выявила тенденции сокращения прицельных дистанций для винтовок. С появлением станковых пулеметов для винтовок остались близкие цели не более чем в 1200 метров вместо прежних 2000–2500 метров. Условия войны требуют изготовления более короткого оружия, чем винтовка, для удобства действия в окопах. Наконец, самое главное, – продолжал он, – при наступлении стало необходимо применение интенсивного огня, чего никак не могут дать ни винтовки с их редкой стрельбой, ни пулеметы с тяжелой маневренностью. Короче, назрел вопрос о создании нового типа автоматического оружия – ручного ружья-пулемета. Это ружье-пулемет, будем говорить сокращенно – автомат, можно сделать из моей автоматической винтовки.

    Члены комитета внимательно слушали Федорова. Многие из них понимали, что создание такого оружия имеет теперь первостепенное значение.

    – Это потребует, – продолжал Федоров, – укорочения длины ствола с 800 до 520 мм, установления прицельных дистанций до 1000 метров благодаря соответствующей нарезке прицела, приспособления спускового механизма для одиночной и непрерывной стрельбы и, наконец, замены постоянного магазина вставным на 15–25 патронов. Все работы могут быть выполнены в предельно короткие сроки, так как спусковой механизм для одиночной и непрерывной стрельбы был разработан уже в варианте 1911 года и может быть поставлен в ружье-пулемет.

    Предложение Федорова встретило горячую поддержку всех членов комитета, и особенно Филатова, ставшего к тому времени генералом и видным специалистом по теории стрельбы. Решено было немедленно предоставить Федорову возможность осуществить свое изобретение.

    Опять Федоров и Дегтярев включились в работу.

    В течение месяца они изготовили из федоровских винтовок несколько автоматов под русский винтовочный патрон, а также и под японский патрон калибра 6,5 мм, то есть одинакового с патроном с улучшенной баллистикой, созданным Федоровым перед войной. Японские патроны пришлось взять потому, что федоровские во время войны трудно было изготовить. Автоматы, сделанные под японский патрон, были переданы в авиационные соединения и при испытаниях показали хорошие результаты.

    Летом 1916 года в Ораниенбауме в офицерской стрелковой школе началось спешное формирование и обучение первой команды русских автоматчиков.

    Наконец-то мечта Федорова осуществилась. Он часто приезжал в Ораниенбаум, сам обучал солдат и офицеров стрельбе из автоматических винтовок и автоматов, давая им ценные советы.

    По настоянию Федорова команда была снабжена всеми новейшими техническими приборами: снайперскими прицелами, перископами, биноклями и переносными щитами для укрытий.

    Через несколько месяцев эта команда, вооруженная автоматическим оружием Федорова, отправлялась на фронт.

    Федоров приехал в Ораниенбаум как раз в то время, когда команда в боевом снаряжении была построена в большом манеже школы.

    Филатов, подтянутый и торжественный, быстрым шагом обошел фронт и поздоровался с бойцами. Потом, выйдя на середину зала, он обратился к команде с краткой напутственной речью:

    – Молодцы! Вам первым принадлежит честь выступить против врага с новым, скорострельным оружием, созданным русскими оружейниками. Разите им врага, как учили вас здесь, в стрелковой школе, и пуще зеницы ока берегите свое оружие…

    Затем команду сфотографировали вместе с Федоровым и Филатовым, и она двинулась в путь.

    Выпавший с утра снег запорошил дорогу. Был небольшой мороз. Одетые в серые шинели, теплые папахи и рукавицы, с автоматическими винтовками и автоматами, спрятанными в чехлы, солдаты шли бодрым шагом. За ними двигался обоз со снаряжением и продовольствием.

    Федоров, преисполненный гордости, что его десятилетние труды не пропали даром, шагал рядом с солдатами по скрипучему снегу. Он был счастлив. Наконец-то русские воины выступают на фронт со своим, отечественным, автоматическим оружием. Он был горд тем, что именно в России, а не в какой-либо другой стране мира, был создан первый автомат, которому в последующих войнах суждено было стать главным оружием пехоты.

    Великое событие

    Вскоре после отправки на фронт первой роты русских автоматчиков в оружейном отделе были получены сведения, что изобретенное Федоровым оружие хорошо показало себя в боях. Главное артиллерийское управление срочно заказало первую партию русских автоматов в количестве 15 тысяч экземпляров, а артиллерийский комитет возбудил ходатайство о выдаче изобретателю премии в размере 100 тысяч рублей. Узнав о решении артиллерийского комитета, Федоров поспешил в Сестрорецк, чтоб поделиться этой вестью с Дегтяревым.

    В то время Дегтярев снова жил в Сестрорецке. У него была уже большая семья, которая с трудом могла существовать на скромный заработок мастера-оружейника. Измученный жизнью по частным квартирам, Дегтярев мечтал построить собственный домик и даже делал кое-какие попытки, но это оказалось ему не под силу.

    «Наконец-то я смогу, – думал в дороге Федоров, – оказать помощь замечательному мастеру, не жалевшему сил для работы над винтовкой».

    День был воскресный, и поэтому Федоров направился не на завод, а прямо на квартиру Дегтярева, надеясь застать его дома. Дегтярев в это время разгребал снег около ворот. Он очень обрадовался приезду Федорова и, воткнув лопату в сугроб, открыл калитку, приглашая гостя домой.

    – Давайте пока посидим тут на лавочке, – сказал Федоров, – погода теплая, а мне очень редко случается бывать на воздухе.

    Дегтярев согласился и, смахнув со скамейки свежий снежок, усадил Федорова.

    – Я приехал, чтоб сообщить вам, Василий Алексеевич, одну новость, – заговорил Федоров, – есть надежда что в скором времени я получу большую премию за автоматическую винтовку. Так вот, я считаю необходимым половину этой премии передать вам за вашу в высшей степени добросовестную и самоотверженную работу.

    – Что вы, Владимир Григорьевич, да как же так? – растерянно спросил Дегтярев.

    – Нет, нет, об этом не стоит и говорить, я уже подал в комитет прошение о выделении половины премии вам, так что о возражениях не может быть и речи.

    Дегтярев был очень растроган.

    – Душевно вас благодарю, Владимир Григорьевич!..

    – Ну, разговор об этом окончен. Покажите-ка мне лучше свое изобретение. На этот раз мы, кажется, сможем поговорить без помех… Мне Филатов рассказывал…

    Они вошли в тесную комнату, служившую Дегтяреву одновременно мастерской и спальней.

    – Вот, Владимир Григорьевич, мой пятизарядный карабинчик, – говорил Дегтярев, разматывая промасленную тряпку и показывая ружье. – Делал по вечерам, в то время, когда вы были в командировках. Все детали выточил вот на этом ножном станке…

    Федоров очень долго и внимательно рассматривал создание Дегтярева. Он разобрал карабин, оглядел каждую деталь, снова собрал, попробовал затвор, спустил курок. Потом перекинул карабин с руки на руку, определяя вес, прицелился: удобно ли, – и снова спустил курок. Дегтярев от нетерпения узнать отзыв учителя переступал с ноги на ногу, покашливал.

    – Пробовали стрелять? – спросил Федоров.

    – Стрелял, действует вроде исправно, – ответил Дегтярев.

    – Поздравляю, Василий Алексеевич, это лучший из всех карабинов, по легкости, компактности и удобству обращения, какие мне до сих пор доводилось видеть. Надо во что бы то ни стало добиться его широких испытаний, посмотреть, как он себя покажет в стрельбе. Я завтра же напишу о нем свой отзыв…

    Но, несмотря на поддержку Федорова и Филатова, это первое изобретение Дегтярева успеха не имело. Несмотря на хорошую идею в конструкции, оно оказалось еще очень несовершенным в исполнении.

    В то время и признанное изобретение осуществить было почти немыслимо. Сколько сам Федоров пережил и испытал, прежде чем его автоматическая винтовка была отправлена на фронт, да и то лишь в ничтожном количестве. А из его автоматов, заказанных ГАУ Сестрорецкому заводу в количестве 15 000 штук, в царское время не было сделано ни одного. Признанное и испытанное в боях изобретение Федорова претерпело тяжелую участь. Прошло несколько месяцев, а обещанная премия продолжала обсуждаться в каких-то высших инстанциях…

    В то время недовольство царским режимом широких народных масс достигло наивысшего предела. С новой силой разгорелись стачечное движение и массовые демонстрации рабочих в промышленных центрах. 26 февраля (11 марта) восстали почти все рабочие Петрограда, началось массовое братание рабочих с солдатами, и на другой день царский режим, веками угнетавший русский народ, был низложен.

    Поглощенный изобретательской и научной деятельностью, Федоров был очень далек от политики. Тем не менее свержение царя он воспринял как событие радостное и желанное.

    Федоров надеялся, что после свержения царя все пойдет по-другому, и возлагал большие надежды на Временное «народное» правительство…

    Однако он очень скоро понял, что в этом «народном» правительстве не было ничего народного, кроме названия, которое ему пытались приклеить представители буржуазных партий. Он видел, что Временное правительство не пользуется никакой популярностью в народе, и думал, что оно долго не продержится.

    И вот произошло великое событие: руководимые партией большевиков и ее вождем Лениным восставшие рабочие, солдаты и матросы, разгромив в жестоких схватках войска Керенского, арестовали Временное правительство, захватили власть в свои руки. Свершилась Великая Октябрьская социалистическая революция.

    Федоров не знал, как к нему отнесется Советская власть, захочет ли она взять его к себе на службу: ведь он был генералом царской армии.

    Однако он не ставил перед собой двух вопросов. Каково бы ни было отношение, он твердо и непоколебимо решил служить Советской власти. Вся его жизнь прошла в учебе и упорном труде для блага своего отечества. Ему были чужды интересы помещиков и буржуазии. Выходец из простого народа, он считал целью своей жизни служить народу. А раз Советская власть – власть народная, Федоров без колебаний решил, что выбора быть не может – он призван служить ей. Хотя он сам и не был рабочим, но всю жизнь трудился не покладая рук.

    К Федорову в те дни приходили сослуживцы из артиллерийского комитета и спрашивали, как им быть.

    – Вы, голубчик, всю жизнь с рабочими, поэтому должны знать их силу – удержится ли эта власть?

    Федоров был убежден, что прогнившему старому строю никогда не вернуть власти, и прямо говорил об этом. Он был искренне обрадован, когда узнал, что Филатов тоже принял решение служить революции. В Дегтяреве он не сомневался. Как потомственный рабочий, тот безусловно должен был принять революцию с ликованием.

    В своем предположении, что Советская власть хорошо отнесется к русским конструкторам-оружейникам и поможет им завершить свои работы, Федоров не ошибся.

    В 1918 году решением Совета Труда и Обороны Федоров и Дегтярев были откомандированы на заброшенный датскими концессионерами небольшой оружейный заводик вблизи Москвы. Им поручалось спешно возродить завод и наладить на нем производство автоматов Федорова для нужд Красной Армии, родившейся в боях гражданской войны.

    Завод оказался в полуразрушенном состоянии. Чтобы пустить его, нужна была огромная работа. С большим трудом удалось собрать человек шестьдесят. Чтобы начать изготовление опытных образцов, Федоров решил прежде всего создать мастерскую, руководителем которой был назначен Дегтярев.

    Дегтярев немедленно начал подбирать рабочих.

    Работа над первыми образцами велась в крайне тяжелых условиях (на заводе не было даже дров, чтобы отапливать помещение). Но Федоров и Дегтярев испытывали большую радость оттого, что Советское правительство пошло навстречу изобретателям, создав специальную опытную мастерскую. Их не страшили теперь никакие трудности.

    На заводе не оказалось и стрельбища для испытания создаваемых образцов. Но со стрельбищем выход был найден сравнительно легко. Осмотрев окрестности завода, Федоров облюбовал заброшенную каменоломню. Был устроен субботник. Яму очистили от снега и приспособили под стрельбище.

    Трудности встречались на каждом шагу: не хватало людей, материалов, станков и взять их было негде – молодая Советская республика задыхалась в огне и дыму гражданской войны.

    Но Федоров непоколебимо верил в окончательную победу большевиков. Он чувствовал, что и их работу, работу конструкторов, направляет твердая рука большевистской партии, и это чувство придавало оружейникам силы. Федоров понимал, что его ценят, ему верят, на него надеются, от него ждут нового оружия, необходимого героической Красной Армии. И Федоров работал не покладая рук, стараясь на деле оправдать доверие Советской власти – наладить выпуск советского автоматического оружия.

    Советские автоматы

    Мысль о создании отечественного автомата, как известно, впервые зародилась у Федорова еще в империалистическую войну, когда он был на западном фронте, во французских окопах у Монт-Сент-Элуа. Тогда он воочию убедился, что один солдат с ручным пулеметом может свободно заменить 15 стрелков, вооруженных винтовками. Это заставило конструктора серьезно задуматься над созданием отечественного ружья-пулемета, как тогда называли автомат.

    Федорову казалось, что проще будет сделать ружье-пулемет из автоматической винтовки, созданной им еще в 1911 году и с успехом прошедшей комиссионные и полигонные испытания. Федоров так и поступил. Сконструированное им в 1916 году ручное ружье-пулемет весом 4,5 кг было названо Филатовым «автоматом» и под этим названием в том же году испытано в боях на румынском фронте.

    С появлением автомата Федорова была изменена и классификация автоматических винтовок. Они стали называться: самозарядные, самострельные и автоматы.

    Самозарядная винтовка стреляла одиночным огнем и была снабжена магазином на 5–10 патронов, заряжаемых из обоймы.

    Самострельная винтовка тоже имела магазин на 5–10 патронов, но она давала и непрерывный огонь – при нажатия на спуск могла выпустить сразу все патроны. Однако, имея в конструкции спускового механизма особый переводчик, она могла вести огонь и одиночными выстрелами.

    Автомат обладал этими особенностями самострельной винтовки, но вместо постоянного магазина на 5–10 патронов он был снабжен приставным магазином на 25 патронов и мог вести непрерывный пулеметный огонь. Благодаря этому автомат являлся универсальным индивидуальным оружием. Имея почти такой же вес, как и винтовка, он мог давать не 10–15 выстрелов в минуту, и даже не 30–35, как самострельная винтовка, а до 100 выстрелов, приближаясь по темпу стрельбы к ручному пулемету.

    Опыт первых же лет империалистической войны выявил огромное значение в бою ручных пулеметов, и западные страны с лихорадочной поспешностью стали вводить этот тип оружия в свои армии. Во Франции уже в начале 1917 года ручных пулеметов было в восемь раз больше, чем станковых, – 91 тысяча против 13 тысяч станковых. В Англии и Германии ручные пулеметы были выданы в войска в огромных количествах.

    Россия же в своих многочисленных армиях в 1917 году при потребности в 110 тысяч имела ручных пулеметов всего 17 тысяч.

    Поэтому автомат Федорова, легкий и маневренный, простой в устройстве и дешевый в производстве, а в боевом отношении приближающийся к ручному пулемету, был крайне нужен армии.

    Как уже было сказано выше, царское правительство, заказав в 1916 году 15 тысяч автоматов Федорова, так и не сделало ни одного автомата из этого заказа. Лишь несколько автоматов Федорова, изготовленных полукустарным способом под наблюдением мастера Дегтярева в мастерских офицерской стрелковой школы, попали на фронт вместе с автоматическими винтовками Федорова, которыми была вооружена особая рота 189-го Измаильского полка.

    Поэтому задание Советского правительства об организации серийного производства отечественных автоматов для нужд Красной Армии было для Федорова большим счастьем.

    В середине 1918 года, с началом иностранной военной интервенции и гражданской войны, потребность в этом оружии стала особенно велика, и Федоров все силы отдавал на то, чтобы быстрее приступить к производству автоматов.

    К тому времени уже были изготовлены в опытной мастерской первые образцовые экземпляры автоматов. Одновременно Федоров в технико-производственном бюро развернул работу по проектированию приспособлений, инструмента, калибров и составлению операционных чертежей. Здесь заново разрабатывался весь технологический процесс предстоящего производства автомата, так как в прошлом не было никакого опыта по производству и проектированию автоматического оружия.

    В малом корпусе, окончательно достроенном к тому времени, быстро монтировались станки, которые еще до революции были завезены сюда для предполагавшегося производства ручных пулеметов Мадсена. Работать приходилось в труднейших условиях голода и разрухи. Федоров должен был буквально разыскивать каждого специалиста, посылая за ними в другие города, так как все датские инженеры и техники, работавшие на заводе до революции, сбежали вместе со своими хозяевами в первые дни великого переворота.

    Но усилиями коллектива, при помощи местных властей, и особенно партийной организации, к лету 1919 года в малом корпусе было смонтировано 237 станков, изготовлены все приспособления, инструменты, некоторые калибры и запущено в производство 200 автоматов Федорова. Производство велось по чертежам, составленным под руководством Федорова.

    И вот, когда Федоров нетерпеливо ждал сборки первых серийных образцов своего автомата, на заводе вспыхнул пожар, охвативший корпус, где производились автоматы.

    Рабочие и служащие самоотверженно боролись со стихией, но им удалось спасти лишь опытные образцы, часть инструмента и незначительное количество приспособлений и калибров.

    В тот же день Федорова арестовали. Его, как бывшего генерала, заподозрили и пытались обвинить во вредительстве. Федоров понимал, что над ним нависла смертельная угроза, и готовился рассеять подозрения. Однако этого делать не пришлось. Рабочие, знавшие его как человека, беззаветно преданного интересам народа, дружно встали на его защиту. Федоров был немедленно освобожден. Перед ним извинились и предложили продолжать работу.

    Приехавшая из Москвы комиссия оказала помощь заводу материалами и рабочей силой, и к концу 1919 года на заводе ввели в строй большой корпус, где было смонтировано около 500 станков. Производство автоматов началось в больших размерах.

    6 февраля 1920 года на заводе была получена телеграмма Реввоенсовета, предлагавшая в спешном порядке изготовить для Красной Армии 300 автоматов Федорова. Это задание заставило коллектив работать еще более самоотверженно. К концу года завод стал выпускать по 50 автоматов в месяц. В последующие годы выпуск утроился – завод уже производил по 150 автоматов в месяц.

    Месячная производительность завода в 150 автоматов, безусловно, была очень мала, но это объяснялось рядом весьма существенных причин. Ведь автоматическое оружие делалось на недостроенном и недооборудованном заводе, где первое время было всего 60 человек рабочих. Инструментальная мастерская была маломощная, совершенно не было ложевой мастерской, химической лаборатории, стрельбища, недоставало технического персонала и квалифицированных рабочих, не хватало необходимой стали (из-за этого затвор приходилось изготовлять из четырех марок стали, требовавших различной термической обработки). Установка производства велась в тяжелых условиях разрухи и гражданской войны, когда с величайшими трудностями работали старые, более мощные заводы с большим штатом рабочих, мастеров и технических специалистов.

    Несколько тысяч советских автоматов Федорова, выпущенных заводом в этот период, с успехом применялись доблестными войсками Красной Армии на Карельском фронте и на Кавказе.

    Федоров был первым конструктором, снабдившим Красную Армию советскими автоматами, нашедшими применение на полях сражений еще в годы гражданской войны.

    Академик А. А. Благонравов так писал об автомате Федорова:

    «Большим событием для отечественной артиллерийской техники явилось создание В. Г. Федоровым первого в мире автомата… Новый вид оружия наземных войск – автомат – был разработан В. Г. Федоровым на основании опыта первой мировой войны.

    Выдающийся конструктор впервые дал обоснование боевых характеристик данного оружия, подтвердившихся и по опыту Великой Отечественной войны».

    Отмечая заслуги Федорова по созданию советского автоматического оружия и научных трудов в этой области в 1921 году его назначили почетным членом артиллерийского комитета ГАУ.

    Первое конструкторское бюро

    1

    Одной из причин отставания в разработке новых образцов автоматического оружия в дореволюционное время Федоров считал отсутствие в России проектно-конструкторских бюро, где были бы сконцентрированы различные специалисты в этой области.

    Еще накануне империалистической войны, в период разработки им автоматической винтовки, Федоров мечтал об организации конструкторского бюро, но с объявлением войны в 1914 году приказом военного министра все опытные работы по оружию были прекращены.

    Мечту о создании конструкторского бюро, в котором проектирование новых образцов оружия было бы поставлено на техническую основу, Федорову удалось осуществить в советское время.

    В процессе работы над отечественным автоматом Федоров добился тесного сотрудничества между слесарями-оружейниками и работниками проектной группы: чертежниками, расчетчиками, конструкторами.

    Это сотрудничество дало хорошие результаты. Федоров стал укреплять его и так, на базе опытной (образцовой) мастерской и проектной группы, создал первое в Советском Союзе конструкторское бюро.

    Придавая конструкторскому бюро исключительно важное значение, Федоров укрепил его состав опытными специалистами и с большой заботой выращивал и воспитывал молодежь. Особое внимание он уделял подготовке высококвалифицированных кадров оружейников в опытной мастерской, стремясь к тому, чтобы они были не только хорошими слесарями, но свободно могли работать на станках, легко разбираться в чертежах и знать различные системы и типы автоматического оружия.

    Обучением молодых специалистов оружейному мастерству непосредственно руководил Дегтярев, обладавший огромным опытом практической работы. Федоров же заботился о передаче им технических знаний. Заметив среди молодых рабочих наклонности к изобретательству, он всемерно поощрял их, на создаваемых образцах учил молодых оружейников тайнам автоматики и искусству конструирования. /

    Надо сказать, что работа в конструкторском бюро и опытных мастерских даже в период гражданской войны носила весьма разнообразный характер.

    Организовав и наладив серийный выпуск автоматов своей конструкции, Федоров еще в 1921 году поставил вопрос о необходимости унификации автоматического оружия, то есть о создании нескольких типов оружия по единой системе. Необходимость унификации оружия была подсказана опытом первой мировой войны. Она преследовала две цели: во-первых, облегчить и удешевить производство различных типов автоматического оружия по единой системе, во-вторых, упростить обучение красноармейцев владению различными типами однородного оружия.

    Прежде всего Федоров решил разработать приспособление для своего автомата, чтобы использовать этот автомат как ручной пулемет. Для этого им было решено приспособить к автомату воздушное охлаждение. Эта работа была быстро выполнена опытной мастерской под руководством и наблюдением Дегтярева. Затем было приспособлено к автомату водяное охлаждение по типу пулемета Максима. Так появились пулеметы Федорова – Дегтярева с водяным и воздушным охлаждением.

    После этого в конструкторском бюро были разработаны три варианта авиационных автоматов: одиночный, спаренный, строенный.

    Хотя система автомата Федорова в этих типах оружия оставалась неизменной, но оружие требовало разработки, кроме имевшихся секторных, дискового магазина и спусковой штанги, дававшей возможность стрелять из двух или трех автоматов одновременно. Эту работу Федоров поручил своему талантливому ученику Дегтяреву, который и выполнил ее весьма удачно. Строенная установка не оправдала себя, но спаренные автоматы работали отлично.

    Успех разработки авиационных автоматов заставил Федорова задуматься над созданием спаренных танковых автоматов. Однако приспособить спаренные автоматы для танков оказалось делом нелегким. Нужно было сконструировать крепление автоматов в танках и для удобства стрельбы под разными углами разработать выдвижной приклад.

    Несмотря на сложность работы, Федоров поручил ее молодому изобретателю из рабочих Георгию Шпагину, который блестяще справился с этой задачей.

    Вслед за этим Федоров решил переделать свой автомат в легкий станковый пулемет.

    Им были составлены и переданы в мастерские подробные чертежи пулемета-автомата на особом легком станке из сварных труб со щитом, впервые им предложенным, из экранированных броневых листов.

    На всех этих образцах Федоров растил и воспитывал талантливых изобретателей из рабочих – Дегтярева, Симонова и Шпагина. Работы Федорова по унификации автоматического оружия имели огромное значение для будущего.

    В эти годы первое в Советском Союзе конструкторское бюро окрепло, обогатилось большим опытом по разработке новых образцов автоматического оружия. В течение трех-четырех трудных лет гражданской войны и разрухи конструкторское бюро, приняв за основу систему автомата Федорова, создало девять типов различного автоматического оружия…

    В начале 1924 года Федорова и Дегтярева пригласили к Михаилу Васильевичу Фрунзе. Встреча с легендарным полководцем произвела на обоих конструкторов глубокое впечатление. Федоров был изумлен исключительной осведомленностью Михаила Васильевича в новейшем автоматическом оружии. Фрунзе задавал такие вопросы, словно сам был специалистом-оружейником.

    Подробно расспросив Федорова о работе конструкторского бюро, Михаил Васильевич заметил, что сейчас необходимо все внимание оружейных конструкторов направить на создание отечественного ручного пулемета, который отличался бы хорошими боевыми качествами, простотой устройства и легкостью. Он также расспросил конструкторов об их нуждах и обещал в дальнейшем оказывать им всемерную помощь в работе.

    Оба конструктора вернулись домой воодушевленные, с горячим стремлением как можно быстрее и лучше выполнить задание товарища Фрунзе. Дегтярев стал часто оставаться в мастерской после работы и задерживаться до глубокой ночи.

    В один памятный вечер, когда большинство мастеров разошлись по домам, он пришел в кабинет Федорова и попросил его спуститься вниз, в мастерскую. Когда они подошли к верстаку, Федоров увидел какое-то сооружение из металла, похожее на макет пулемета.

    – Вот, Владимир Григорьевич, – робко заговорил Дегтярев, – решил с вами посоветоваться. Задумал ручной пулемет, но не знаю, выйдет ли…

    Федоров, привыкший не высказывать своего мнения при беглом осмотре моделей, попросил разобрать конструкцию, осмотрел все детали и, велев собрать их, стал проверять взаимодействие частей. Они были еще недостаточно хорошо пригнаны, но самое главное – узел сцепления и запирания был сконструирован надежно и просто. Он был разработан по тому же принципу, что и автоматический карабин, сделанный Дегтяревым в 1916 году.

    Дегтярев с нетерпением ждал заключения Федорова. Он знал, Федоров скажет только правду, но, какова будет эта правда, было трудно предположить, так как редкий из оружейников решился бы высказать свое суждение о пулемете по первому макету, сделанному вчерне.

    Но Федоров не побоялся ошибиться в своем суждении. Как и тогда, при осмотре карабина, он со всей решимостью заявил:

    – Василий Алексеевич, вы на верном пути. Вам удалось очень оригинально и просто создать важнейший узел будущего пулемета. Немедленно продолжайте свою работу. Я освобождаю вас от всех остальных дел. В помощь вам будут выделены лучшие специалисты.

    – Владимир Григорьевич, – спросил изумленный Дегтярев, – как же можно в мастерской делать мой пулемет, когда он не запланирован и на него не ассигновано ни одной копейки?

    – Это не должно вас беспокоить. Нам ассигнованы средства на мои образцы. И я уверен, что, делая ваш пулемет, мы не выбросим деньги на ветер!

    С этою дня в мастерской началась работа над первым опытным образцом ручного пулемета Дегтярева, к которой Федоров привлек лучших специалистов. Были составлены схемы пулемета, сделаны все расчеты и основные чертежи. Таким образом, конструирование нового образца сразу же было поставлено на техническую основу.

    Дегтярев, руководивший изготовлением, подгонкой и сборкой деталей, все время советовался с Федоровым и некоторые детали усовершенствовал в процессе работы.

    К осени того же года первый опытный образец дегтяревского пулемета был сделан и после проверки на заводе отправлен в Москву. Его повез сам Дегтярев. Через два дня он вернулся расстроенный. Из-за поломки бойка пулемет был снят с испытаний.

    Владимир Григорьевич также был очень удручен этой «неудачей, но, зная, в каком положении Дегтярев, тотчас же отправился к нему домой.

    Федорову удалось успокоить Дегтярева и уговорить его взяться за изготовление двух новых моделей.

    Опять закипела в мастерской работа, для которой Федоров оставил все другие дела. Теперь у него уже не было никаких сомнений, что новый пулемет превзойдет все известные системы этого типа.

    Примерно через год новая модель, на испытание которой в Москву вместе с Дегтяревым выехал и сам Федоров, блестяще выдержала все испытания, побив существующие до того времени рекорды по кучности и продолжительности стрельбы.

    Успех пулемета Дегтярева был большой радостью и для Федорова. Он гордился тем, что его ученик и все конструкторское бюро сделали лучший в мире пулемет, гордился тем, что боевое задание товарища Фрунзе было выполнено с честью.

    2

    В. Г. Федоров с радостью и волнением следил за переменами, которые происходили в стране. Партия, Советское правительство и руководимый ими весь советский народ дружными усилиями строили, созидали, преображали старую Русь – возводили новые заводы, электростанции, шахты, города.

    С осуществлением плана первой пятилетки наша страна шагнула на десятилетия вперед. За эти годы была создана мощная техническая база, на основе которой развернулось интенсивное перевооружение Красной Армии. Эти работы велись с невиданным доселе размахом, что особенно радовало Федорова. Ом работал теперь с еще большим подъемом, потому что был убежден в успешном завершении работ по перевооружению армии, ибо ими руководила великая партия большевиков.

    Создание ручного пулемета системы Дегтярева сыграло огромную роль в деле перевооружения Красной Армии, проводимого партией и Советским правительством.

    Этой задаче была посвящена и вся деятельность конструкторского бюро.

    В то время Симонов начал разрабатывать станковый пулемет. Ему хотелось создать пулемет более легкий, чем «максим», но не уступающий ему в боевом отношении.

    Это были первые, робкие шаги будущего конструктора. Многое его смущало, во многом он не был уверен.

    В эти минуты ему была крайне необходима поддержка заботливой и твердой руки.

    Такую помощь и поддержку Симонову в начале его творческого пути оказал Федоров.

    Советы и замечания Федорова помогли Симонову увидеть недостатки в своем первом изобретении и оценить то положительное, что в нем имелось. Они укрепили в Симонове веру в собственные силы и помогли ему определить дальнейший творческий путь.

    Избрать правильный путь для творчества нелегко: для этого надо хорошо знать всю историю развития автоматики, а также тщательно изучить опыт предшествующих войн и вооружение армий других стран, что и делал Федоров. Он правильно предвидел пути дальнейшего развития боевой техники и направлял творческие мысли конструкторов на решение самых главных задач.

    Когда была закончена разработка пулемета Дегтярева, Федоров предложил Василию Алексеевичу подумать о переделке своего пехотного пулемета для авиации.

    Федоров стремился к тому, чтобы отойти от кустарного метода конструирования в одиночку, когда изобретатель полагается лишь на свой опыт, знания, интуицию, талант, – он старался дело конструирования новых типов оружия организовать на основе технических расчетов, с привлечением к этой работе многих специалистов: инженеров, конструкторов, расчетчиков, чертежников и т. д

    Расширяя год от года конструкторское бюро, Федоров старался сделать его настоящей технической школой для молодых оружейников. Он заботился о том, чтобы молодые слесари-оружейники, проявившие интерес к изобретательству, приобретали не только знания по оружейному делу и опыт конструирования, но и учились этому сложному искусству на конкретных примерах. Он стремился каждому из них привить метод не одиночного, а коллективного конструирования.

    Метод коллективного проектирования, впервые внедренный Федоровым в оружейном деле, постепенно стал основным методом работы советских конструкторов.

    Федоров вел в бюро и большую научно-исследовательскую работу. Созданное им конструкторское бюро стало подлинной школой советских оружейников: из него вышли прославленные конструкторы оружия, – Дегтярев, Шпагин, Симонов и многие другие.

    3

    Будучи творцом первой отечественной автоматической винтовки и первого автомата, Федоров в то же время был страстным и последовательным защитником ручного пулемета, который некоторые авторитеты называли «незаконнорожденным» оружием.

    В 1925 году он издал книгу «Современные проблемы ружейно-пулеметного дела», где, опираясь на исследования опыта первой мировой войны, доказывал, что ручной пулемет не только приобрел законное право на существование, но стал одним из главных видов вооружения пехоты.

    «Без ручного пулемета, обладающего мощным огнем, – писал в этой книге Федоров, – нам несомненно не обойтись, даже в случае перевооружения автоматической винтовкой».

    Вопрос о массовом производстве ручных пулеметов и о строительстве в России пулеметного завода Федоров со всей решительностью поднимал еще до революции, но это дело получило успешное развитие лишь в годы Советской власти благодаря осуществлению плана индустриализации страны, созданию мощной технической базы для перевооружения Красной Армии и подготовке своих конструкторских кадров.

    Теперь, когда конструкторски пулеметная проблема была решена, вопрос массового «производства оружия для Красной Армии стал самым важным вопросом момента.

    Стремясь к стандартизации в оружейном производстве, Федоров преследовал одновременно две цели: во-первых, быстрее и дешевле организовать массовый выпуск нового боевого оружия для Красной Армии, во-вторых, добиться наибольшей надежности действия этого оружия и взаимозаменяемости деталей. Заменяемость деталей имела колоссальное значение в производстве и при ремонте оружия.

    Многолетний опыт по проектированию автоматического оружия и большая исследовательская работа дали Федорову богатый материал.

    На этих материалах он написал ряд трудов в помощь конструкторам и чертежникам: «Пулемет Дегтярева и система КЭСа», «Проблема допуска», «Составление рабочих чертежей и технических условий на образцы стрелкового оружия». Эти труды Федорова положили начало работе спаривания чертежей деталей, обеспечивающей лучшую взаимозаменяемость механизмов.

    Работы Федорова в области стандартизации и нормализации оружейного производства явились первыми в Советском Союзе работами в этой важной области. Они оказали неоценимую услугу нашей военной промышленности в деле производства автоматического и другого оружия, в деле укрепления оборонной мощи нашей Родины.

    Конструктор становится ученым

    «Я был оружейник, причем судьба назначила мне слишком разностороннюю деятельность по сравнению с моими товарищами» – так писал Федоров в одном из своих трудов.

    Действительно, его деятельность отличается от работ других советских конструкторов большим разнообразием.

    Еще в начале века, в годы работы в оружейном отделе, Федоров убедился в отсутствии в России серьезных трудов в области оружейного дела. Ему захотелось пополнить этот пробел. Располагая значительными материалами и имея доступ к архивам, он тогда же взялся за исследовательскую работу. Дела его пошли успешно. Уже в 1903 и 1904 годах (как было рассказано) вышли в свет первые научные труды Федорова: «Влияние огня пехоты на действия артиллерии» и «Вооружение русской армии в Крымскую войну». А двумя годами позже появилась книга, завоевавшая широкое признание среди специалистов, – «Автоматическое оружие».

    Но именно в это время у Федорова началась напряженная конструкторская работа, которая продолжалась почти четверть века. Она поглощала не только все силы, но и все время. Научной работой приходилось заниматься урывками, а большие замыслы откладывать до «лучших» времен.

    За период конструкторской работы у Федорова накопился богатейший фактический материал по оружейному делу, изобретательству, организации производства, который хотелось обобщить и сделать достоянием военных специалистов и работников оборонной промышленности.

    В 1931 году, когда разработка разных типов автоматического оружия в созданном им конструкторском бюро была полностью налажена, Федорова отозвали в Москву, где ему и была предоставлена возможность для плодотворной научной деятельности.

    Приехав в Москву и получив возможность бывать в библиотеках и музеях, Федоров вдохновенно отдался научной работе, вернувшись к прежней теме – истории оружия. Он заново пересматривает свой труд «Вооружение русской армии за XIX столетие». Проделав большую и кропотливую работу по изучению архивных материалов в Главном артиллерийском управлении и в Историческом артиллерийском музее, Федоров собрал и внес в книгу много новых сведений. На эту работу ушло около четырех лет, зато ему удалось создать первую в нашей стране историю оружия – от ружья с кремневым замком до новейшего автоматического. Двухтомный труд под названием «Эволюция стрелкового оружия» был издан в 1939 году.

    В эти же годы Федоров работал над другим капитальным трудом – «Оружейное дело на грани двух эпох». Эта трехтомная историко-мемуарная работа излагает развитие огнестрельного и автоматического оружия с начала двадцатого века до наших дней.

    В ней собран и обобщен богатый технический материал по вопросам развития стрелкового оружия, накопленный Федоровым за время своей многолетней деятельности конструктора-оружейника и исследователя.

    Федоров неизменно стремился к тому, чтобы сделать свои труды достоянием широкого читателя, понятными оружейникам и оружейным конструкторам, не имеющим технического образования.

    И во многих книгах ему удается достичь простоты, популярности, доходчивости.

    Научная деятельность Федорова развивалась разнообразно и плодотворно. Им написано около 30 книг по истории и развитию оружия, по устройству и конструированию его, по организации технологии производства и другим вопросам. Однако мы поставили перед собой задачу рассказать о Федорове – конструкторе и потому не будем вдаваться в подробное описание и оценку его научной деятельности. Это предмет исследования ученых-специалистов.

    В грозные дни

    Когда разразилась война в Европе, когда гарь и смрад ее стало доносить ветром событий на наши рубежи, Федоров снова забеспокоился о том, чтобы наши воины хорошо знали свое оружие и были готовы ко всяким неожиданностям.

    За год до того, как загрохотали пушки на советской земле, он выпустил небольшую популярную, понятную каждому солдату книжку «История винтовки».

    Эта книжка, рисующая историю знаменитой мосинской винтовки, которая помогла в 1917 году революционному народу взять власть в свои руки, написана просто, доходчиво, патриотично. Она зарождала в читателе чувство любви и уважения к своему оружию, звала его к бдительности, к готовности в грозный час грудью встать на защиту Отечества.

    Федоров словно знал, что неминуемо вспыхнет война и эта винтовка в умелых руках советских воинов еще раз сослужит верную службу своей Родине.

    И вот грозные дни наступили…

    Престарелый конструктор встретил Великую Отечественную войну стойко и мужественно, как и подобает настоящему солдату. Он наотрез отказался от эвакуации из Москвы и остался в столице, несмотря на бомбежки и приближение фронта.

    В эти трудные, суровые дни Федоров словно обрел вторую молодость и почувствовал себя участником великой битвы за Родину, которую любил беззаветно. Он поднимался рано, чуть свет, и, сделав необходимые дела по дому, уезжал в Наркомат вооружения, где работал ученым консультантом по автоматическому оружию и был постоянным членом комиссии по рассмотрению проектов новых образцов вооружения и по модернизации уже состоящих на вооружении систем. И хотя сейчас он не занимался непосредственно конструированием новейшего оружия, но жил в своей стихии, был занят тем делом, которое больше всего любил, которому посвятил жизнь.

    В эти дни не только в Наркомате, но и дома его часто навещали конструкторы друзья Дегтярев, Шпагин, Симонов и многие другие. Они приезжали к нему со своими раздумьями, сомнениями, неудачами, иногда взволнованные и расстроенные. Федоров каждого умел ободрить, поддержать мудрым советом. И они уезжали от него уверенные в себе, в своих силах, готовые трудиться и победить…

    Кажется, Федоров вел скромную и незаметную работу, но она была чрезвычайно важна. Значение ее можно понять и оценить лишь сейчас, через много лет после великой победы. Только сейчас, когда смотришь на свершившиеся события с расстояния прожитых лет, становится понятно, как важно было нашей славной Советской Армии получить в те годы новейшее оружие, облегченные, маневренные и мощные станковые пулеметы, легкие автоматы и пистолеты, противотанковые ружья, в создании которых Федоров принимал горячее участие. Советскими конструкторами учениками Федорова в эти трудные годы было создано замечательное автоматическое оружие, которое по своим боевым качествам превосходило хваленое оружие врага.

    Во время Великой Отечественной войны Федоров принимал участие в решении самых жгучих вопросов по обеспечению фронта новейшим стрелковым оружием.

    Условия войны требовали от оружейников создания ряда образцов в предельно короткие сроки, и конструкторам, работавшим над ними, как никогда, нужны были советы Федорова, обладающего универсальными знаниями и огромным практическим опытом в оружейном деле.

    Не было случая, чтобы Федоров возвращался домой в обычное время. Нередко он задерживался до глубокой ночи, однако никогда не жаловался на усталость. Напротив, вернувшись домой, часто брался за исследовательскую работу, ибо изучение опыта ведущейся войны считал таким же важным делом, как и работу по созданию новых образцов. Он полагал, что без тщательного изучения опыта войны нельзя создавать новое оружие.

    Федоров оказал в эти годы большую помощь советским оружейникам, написав ряд работ по исследованию новейшего оружия наших врагов и союзников.

    В это же время в журнале «Техника – молодежи» печатались его мемуары «В поисках оружия», где рассказывалось о поездках русских военных миссий в годы империалистической войны в союзные страны с целью закупки оружия. В этих мемуарах Федоров приводит многочисленные примеры фальши, лицемерия и прямого вероломства так называемых «союзников».

    Помимо деятельности в Наркомате вооружения Федоров в годы войны работал в ряде других военных организаций, и на все у него хватало времени и сил. В одном научно-исследовательском военном учреждении Федоров на протяжении полутора лет вел большую и чрезвычайно важную работу, но категорически отказывался от выписываемого ему вознаграждения. Когда эта работа была успешно завершена, Федорову начислили зарплату сразу за полтора года, но он заявил, что считал своим долгом выполнить эту работу в общественном порядке, решительно отказался от денег и попросил передать их в фонд обороны страны .

    После войны

    Когда отгремели пушки и советские люди, торжественно отпраздновав величайшую победу, взялись за мирное строительство, престарелый конструктор не захотел уйти на заслуженный отдых. Он был еще полон сил И творческой энергии. Его влекла новая работа.

    Тщательно собирая и накапливая материалы по минувшей войне, Федоров одновременно взялся за исследование по истории артиллерии. Он тщательно изучает всю литературу, где хотя бы мельком упоминалось о первых огнестрельных или метательных орудиях. Исследует наши летописи и труды древних ученых Востока. Он считает ошибочным утверждение Карамзина в «Истории государства Российского» о возникновении русской артиллерии в 1389 году, что до сих пор считалось официальной датой зарождения русской артиллерии. Утверждение Карамзина было основано на Голицынской летописи. Что касается пушек и тюфяков, упоминаемых в других летописях, стоявших на стенах Кремля еще в 1382 году, то Карамзин отнес их не к огнестрельным орудиям, а к метательным машинам (машинам для бросания камней). Федоров подверг критике это утверждение, а также версию о привозе к нам армат «из немец», то есть о западном происхождении русской артиллерии, и указал на возможность самостоятельного развития огнестрельного оружия на Руси.

    Федоров доказал в своей работе, что тюфяки, стоявшие на стенах Кремля в 1382 году, были оружием огнестрельным и в течение трех столетий состояли на вооружении русских воинов, представляя один из видов русской первоначальной артиллерии: пушек, пищалей и тюфяков.

    Патриотическая работа Федорова «К вопросу о дате появления артиллерии на Руси» была опубликована и сразу же привлекла к себе внимание специалистов смелостью и убедительностью суждений и выводов. Она доказывает, что русская артиллерия появилась значительно раньше, чем это считалось до сих пор.

    В связи с этим трудом официально поставлен вопрос о перенесении даты возникновения артиллерии на Руси с 1389 г. на середину XIV века.

    Успешно завершив эту важную работу, Федоров вернулся к мыслям, которые возникли у него еще в юности и на протяжении пятидесяти с лишним лет продолжали волновать его.

    Еще будучи гимназистом, Федоров восхищался «Словом о полку Игореве». И тогда у него зародилась мысль установить точный маршрут славного похода Игоря.

    Тогда ему казалось, что могучие богатыри князя Игоря были способны делать более длинные переходы, чем солдаты нашего времени. А историки исчисляли маршрут похода Игоря современными мерками, беря за норму суточного перехода 25–30 верст, ссылаясь при этом на пример одного из походов Владимира Мономаха.

    Федоров считал, что поход князя Игоря носил характер набега и к нему никак не могли быть применены нормы обычного похода. Этот вопрос не давал Федорову покоя на протяжении многих десятилетий. И вот сейчас, несмотря на преклонный возраст, он решил добиться ясности в этом деле.

    Изучая летописи и древние архивы, а также произведения греческих и арабских писателей того времени, Федоров установил, что дружинники Игоря делали среднесуточные переходы не в 25, а в 40 верст. Таким образом они могли продвинуться значительно дальше, чем до сих пор считалось. От этого менялся весь маршрут похода Игоря. Тщательно изучив многочисленные исторические документы и само «Слово», Федоров выступил с интересной работой «Военные вопросы «Слова о полку Игореве», где постарался разобрать наиболее запутанные вопросы по истории оружия.

    Рассматривая великий эпос русского народа с военной точки зрения, Федоров доказал, что славные Игоревы дружины шли совершенно по другому пути, а следовательно, предстояло искать новые места их битвы и гибели.

    Стремясь довести дело определения маршрута дружин Игоря до практического вывода, Федоров в послесловии к своей книге обратился с призывом к комсомольцам тех районов, по которым, по его мнению, проходил путь Игоря, прося их организовать туристские экспедиции с целью отыскания следов знаменитого похода.

    Призыв Федорова, подхваченный «Комсомольской правдой», нашел горячий отклик среди комсомольцев и молодежи. Федоров получил множество писем из разных уголков страны.

    «Уважаемый профессор! – писала ему секретарь Лозовского РК ЛКСМУ тов. Салюкова. – Прочитав в «Комсомольской правде» статью «Где находится река Каяла?», мы очень заинтересовались вашим предложением и просим выслать нам дополнительные материалы или помочь составить маршрут туристского похода комсомольцев и молодежи нашего района по памятным местам. Мы очень хотим изучить историю своего края и помочь ученым определить путь славных дружин Игоря».

    И ни одно письмо Федоров не оставил без ответа.

    Работа Федорова «Военные вопросы «Слова о полку Игореве», изданная Академией артиллерийских наук, вышла за пределы узкого круга специалистов. Ею заинтересовались и историки, и литературоведы, и писатели. Федоров получил много писем от своих читателей с просьбой расширить и переиздать свой труд.

    И хотя у него нашлось немало противников, которые стояли на старых, укоренившихся позициях в этом вопросе, Федоров продолжал отстаивать свои взгляды, отыскивая все новые и новые материалы, зачастую черпая их в самом же «Слове», замечая то, на что другие исследователи не обращали внимания.

    В 1956 году вышла массовым тиражом его книга «Кто был автором «Слова о полку Игореве» и где расположена река Каяла?»

    В этой книге с большой любовью к «Слову», русской литературе и русской истории Федоров утверждает те же выводы, приводя новые доказательства и поднимая новые вопросы, в частности вопрос об авторе «Слова».

    Как военный специалист, Федоров анализирует «Слово о полку Игореве» с новой точки зрения, с военной – с которой не подходил к нему ни один историк, ни один литературовед. Да это и понятно, потому что они не были военными специалистами, у них не было ни той эрудиции, ни тех знаний по военному делу и военному искусству, какими обладал Федоров.

    Историки строили свои предположения больше на догадках, приводя в качестве доказательств случайные примеры. Федоров же все свои выводы строил на глубоком военном анализе похода Игоря, учитывая длину пеших и конных переходов, скорость обычного и форсированного марша, особенности местности и, наконец, силу и выносливость дружинников того времени. Помимо исследования самого «Слова», Федоров привлекал множество документальных материалов, почерпнутых им из летописей и древних документов.

    На основании этих изучений Федоров опроверг старые маршруты движения дружин Игоря и доказал, что его дружины ушли значительно дальше и что сражение с половцами происходило совсем в другом месте, а именно при слиянии рек Орели и Орельки, в семидесяти километрах западнее Изюма.

    В своем новом труде Федоров решительно и твердо поставил вопрос и об авторе «Слова».

    Он считает, что сейчас, когда о «Слове о полку Игореве» написано сотни исследований, появились серьезные основания для выявления автора величайшего эпоса земли русской, что пришло время громогласно назвать это имя и соорудить величайшему поэту древности бронзовый монумент.

    Федоров, отвергая прежние предположения об авторе «Слова», доказывает, что им мог быть лишь человек высокообразованный, близкий к Черниговскому княжескому двору, в совершенстве знавший военное искусство и сам бывший крупным военачальником – воеводой или тысяцким. Кроме того, он несомненно должен был быть участником похода Игоря, участником битвы и пленения.

    Таким человеком, по мнению Федорова, мог быть только один человек – тысяцкий Рагуил.

    Рагуил Добрынич – это незаурядная историческая личность. Федоров приводит множество подлинных документов, характеризующих личность Рагуила как выдающегося человека своего времени, участника похода и плена.

    Книга Федорова вызвала огромный интерес не только в нашей стране, но и в демократических славянских странах. Надо надеяться и верить, что она поможет внести ясность в запутанную историю «Слова» и окончательно выявить автора великого эпоса русского народа.


    После работы над исследованием «Слова о полку Игореве» Федоров снова берется за изучение опыта Великой Отечественной войны. В этой области он чувствует себя маститым ученым. Это так и есть. Ведь работы Федорова по истории оружия в большинстве случаев были и работами по исследованию опыта предшествующих войн, по исследованию оружия.

    Еще в 1925 году вышла в свет книга В. Г. Федорова «Современные проблемы ружейно-пулеметного дела», посвященная анализу опыта первой мировой войны; в этой книге автор высказывал ряд соображений о том, какой тип современного оружия считать основным, что должно лечь в основу огневого боя пехоты.

    В значительной части своих трудов, выпущенных после первой мировой войны, В. Г. Федоров ставит вопрос о будущей роли пистолет-пулеметов. Он обращает серьезное внимание на то, что при возможной простоте конструкции, дешевизне и легкости изготовления пистолет-пулемета частичное введение его на вооружение войск дало бы крайне легкий способ усиления огня пехоты. Ценность подобных взглядов новатора-ученого подтвердилась во время войны с белофиннами в 1939 году и особенно в период Великой Отечественной войны.

    Основываясь на изучении всего хода развития стрелкового вооружения, он ратует за разработку образцов автоматов-карабинов под новый патрон, с меньшим, чем у существующего, габаритом и улучшенной баллистикой. Небезынтересно, что еще в 1936 году Федоров выдвинул идею создания патрона, получившего ныне название промежуточного, на несколько лет опередив конструкторскую мысль иностранных оружейных специалистов.

    Последующие работы Федорова посвящены исследованию опыта Великой Отечественной войны. Он особенно подчеркивает важность настильности стрельбы, имеющей большое значение при действиях в бою, когда огонь ведется с неизмеренных расстояний.

    В этом отношении Федоров явился продолжателем тех передовых взглядов, которые высказывались некоторыми русскими специалистами по стрелковым вопросам, как например профессором Артиллерийской академии В. П. Чебышевым и выдающимся знатоком стрелкового дела Н. М. Филатовым, и которые представляли несомненный приоритет русской военно-исследовательской мысли.

    В своих работах по исследованию опыта Великой Отечественной войны он намечает пути дальнейшего развития автоматического оружия, указывая, что перевооружение пехоты в будущем пойдет по линии унификации автоматов и самозарядных карабинов, с постепенным переходом к единому автомату-карабину как образцу индивидуального стрелкового оружия пехотинца.

    В этих трудах Федоров дает ряд очень ценных советов конструкторам стрелкового оружия.

    Надо сказать, что с переходом на научную работу Федоров не потерял связи с конструкторами-оружейниками, воспитанными им в конструкторском бюро.

    Расставшись с конструкторским бюро, Федоров поддерживал живую связь со своими учениками, жил их жизнью, радовался их творческим успехам.

    При встречах и в письмах они жаловались своему учителю на то, что у нас почти совершенно нет литературы по автоматическому оружию, доступной для рабочих, не имеющих технического образования.

    Это заставило Федорова взяться за завершение нового труда – «Классификация автоматического оружия».

    Дав глубокий анализ технических и тактических преимуществ автоматической винтовки, Федоров наметил тактико-технические требования для ее конструирования и сделал обстоятельный разбор и описание устройства механизмов этого оружия.

    В этой книге Федоров подверг критике классификацию автоматического оружия, сделанную иностранцами Вилле и Кайзертрея, и дал свою классификацию, построив ее на основе использования энергии пороховых газов.

    Классификация Федорова с внесенными в нее небольшими уточнениями академиком Благонравовым до сих пор осталась основной научной классификацией автоматического оружия.

    Книга Федорова, благодаря доступному изложению, хорошей иллюстрации и приложенному к ней атласу с чертежами различных систем и типов автоматического оружия, оказала большую помощь молодым изобретателям.

    Некоторые известные конструкторы и до сих пор не расстаются с книгой и атласом Федорова, пользуясь ими как незаменимыми трудами по автоматическому оружию.

    За многочисленные труды по истории и развитию стрелкового оружия, оружейному производству и многие другие Владимиру Григорьевичу Федорову в 1940 году присуждается степень доктора технических наук и звание профессора.

    В 1943 году правительство присваивает ему звание генерал-лейтенанта и награждает орденом Ленина.

    В 1947 году постановлением правительства он включается в первоначальный состав действительных членов Академии артиллерийских наук. Занимаясь научной и консультативной работой, он поддерживает тесную связь со своими учениками и неустанно следит за их конструкторской работой.

    В феврале 1948 года, когда отмечалось тридцатилетие созданного им конструкторского бюро, Федоров получил трогательное письмо от своего старого друга и ученика В. А. Дегтярева.

    «Дорогой Владимир Григорьевич! Прошло уже тридцать лет, – писал Дегтярев, – но я живо вспоминаю эти первые дни приезда на завод, дни продолжения нашей совместной работы, дни забот, переживаний и целеустремленного творческого труда.

    С глубоким волнением и сердечной теплотой я вспоминаю и храню то чуткое и ободряющее отношение, которым вы окружали меня на всем протяжении совместной работы.

    Дорогой Владимир Григорьевич! В течение многих лет совместной нашей работы с вами я у вас многому научился.

    Вы мне проложили путь на творческие подвиги. Я безгранично вам благодарен и за ваши добрые дела. Желаю вам самых наилучших успехов в вашей научной работе, также желаю вам самого крепкого здоровья, бодрости и сил.

    С искренним и глубоким уважением к вам

    В. А. Дегтярев».

    В том же году в поселке Сокол, в саду, заросшем деревьями и цветами, встретились оба русских ветерана-оружейника. Со слезами на глазах они вспоминали дни своей молодости, совместную работу и почти полувековую дружбу. Василий Алексеевич, несмотря на тяжелую болезнь, говорил о своих замыслах и планах. Он хотел еще очень многое сделать. Он с воодушевлением рассказывал Федорову о конструкторском бюро, о молодых специалистах, выросших за последние годы, расспрашивал и Федорова о его новых работах.

    Когда Дегтярев уезжал, Федоров подарил ему рукопись только что законченной работы «К вопросу о дате появления артиллерии на Руси».

    – Вот, Василий Алексеевич, вам на память, – сказал он. – Это труд моих последних лет. Возьмите, если будет время, прочтете…

    Но Василию Алексеевичу уже не суждено было прочесть этой работы. Через три месяца он умер.

    Полвека в труде

    В мае 1949 года общественность нашей страны отметила семидесятипятилетие со дня рождения и пятидесятилетие научной и конструкторской деятельности Владимира Григорьевича Федорова.

    В Центральном Доме Советской Армии состоялось чествование юбиляра. Владимир Григорьевич получил приветствие от Министра вооружения СССР, от президиума Академии артиллерийских наук, от множества военных, конструкторских и научных учреждений. Его поздравляли товарищи по работе, ученые, конструкторы, рабочие.

    Выступивший на вечере его ученик, конструктор Сергей Гаврилович Симонов, с большой теплотой говорил о бескорыстной помощи Федорова молодым конструкторам, о его любви и беззаветной преданности Родине и честном служении ей на протяжении пятидесяти лет.

    В докладе отмечалось, что Федоровым написано двадцать семь крупных трудов по истории и развитию отечественной оружейной культуры.

    Владимир Григорьевич, сидевший за столом президиума, чувствовал себя крайне смущенным. Он всю жизнь трудился, но никогда не стремился ни к славе, ни к почестям, ни к наградам. Он был тружеником оружейного дела и в этом видел высокое призвание и наибольшее наслаждение для себя. Он чувствовал большую неловкость в торжественной обстановке.

    Ночью, вернувшись домой, Владимир Григорьевич с душевным трепетом перечитал десятки приветственных телеграмм и писем. Многие из них были очень трогательны и чрезвычайно дороги ему.

    Работники созданного им в первые годы революции конструкторского бюро писали:

    «Добрая память о Вас как о первом создателе коллектива конструкторов оборонной промышленности будет жить в наших сердцах… Вы воспитали ряд конструкторов, имена которых с гордостью произносит вся страна. Вы привели в стройный порядок и обратили теорию в практику создания образцов вооружения. Вы были и остаетесь отличным руководителем, мудрым воспитателем и чутким товарищем в работе и в быту. Пусть Ваша жизнь, работа и горячая любовь к Родине и впредь служат примером нашей молодежи».

    Вот письмо коллектива одного из научно-исследовательских институтов.

    «Дорогой Владимир Григорьевич! Вами сделано очень многое, но энергия Ваша неиссякаема. Вы сохранили такую духовную юность, такую работоспособность и целеустремленность, которым может позавидовать молодежь».

    …Федоров поднимается и ходит по кабинету, осматривая подарки, присланные конструкторами, учеными, рабочими. Его внимание привлекает огромная синяя ваза с его портретом. Федоров подходит ближе и читает золотые буквы: «Дорогому учителю Владимиру Григорьевичу Федорову от благодарного ученика. Г. Шпагин».

    – От Георгия Семеновича! Не забыл… Да разве можно! Сколько лет проработали вместе!..

    А вот письмо старейшего русского оружейника Героя Социалистического Труда Федора Васильевича Токарева:

    «Многоуважаемый Владимир Григорьевич! Сердечно поздравляю Вас со славным юбилеем, желаю крепкого здоровья, бодрости и сил для служения нашей дорогой Родине!

    Я впервые узнал Вас в 1907 году, и в течение сорокалетнего периода Ваши советы и печатные труды по автоматическому стрелковому оружию служили для меня и для многих других большим подспорьем и помощью при выполнении правительственных заказов по оружию.

    За все это приношу Вам сердечную благодарность и желаю здравствовать на многие годы!»

    Федоров опять садится и продолжает рассматривать поздравления. Вот он берет письмо одного конструкторского коллектива. В нем написано следующее:

    «Советские оружейники в Вашем лице чтят творца первых образцов автоматического оружия, создателя школы русских конструкторов-оружейников, из среды которых вышли наши знаменитые люди – Герои Социалистического Труда Дегтярев и Шпагин, дважды лауреат Государственной премии Симонов и многие другие, чьи конструкции на полях сражений Великой Отечественной войны приумножили славу русского оружия.

    Вы в своих образцах автоматов, разрабатывавшихся свыше тридцати лет тому назад, сумели предвосхитить и заложить основные черты унифицированного оружия будущего, к которому стремится современная оружейная техника. Вас заслуженно называют «отцом русского автоматического оружия».

    Перечитав поздравительные письма и телеграммы, Федоров просматривает газеты: в них тоже пишут о нем.

    Вот статья академика Благонравова, опубликованная в «Красной звезде», – «Создатель первого в мире автомата».

    Федорову вдруг вспомнился Ораниенбаум, покосившийся домик оружейной мастерской при полигоне, слесарь Дегтярев, первые годы работы над автоматическим оружием… И он начал читать статью:

    «…Все изданные В. Г. Федоровым печатные труды (около 25 трудов) характеризуются глубиной исследования разнообразных вопросов оружейного дела, особенно в области автоматического оружия. В. Г. Федоров является пионером научного обоснования развития автоматического оружия… Большим событием для отечественной артиллерийской техники явилось создание В. Г. Федоровым первого в мире автомата… Выдающийся конструктор впервые дал обоснование боевых характеристик данного оружия, подтвердившихся и в Великую Отечественную войну…

    После Великой Октябрьской социалистической революции, в 1918 году, В. Г. Федоров стал первым организатором и руководителем пулеметного завода. К этому времени относится организация Федоровым первого в Советском Союзе конструкторского бюро, воспитавшего плеяду талантливых вооруженцев: Героя Социалистического Труда Шпагина, лауреата Государственной премии Симонова и многих других.

    За заслуги перед государством выдающийся ученый-артиллерист В. Г. Федоров награжден орденами Ленина, Отечественной войны I степени и Красной Звезды»…

    …Уже майский рассвет пробивается сквозь шторы. Федоров выключает лампу и, приподняв шторы, открывает окно в сад. В комнату пьянящей волной врывается аромат весеннего цветения. Этот пышно разросшийся сад когда-то посадил сам Федоров.

    За садом видны светлые многоэтажные здания Ново-Песчаной улицы. Это строится новый, цветущий район социалистической Москвы.

    Федоров полной грудью вдыхает свежий воздух.

    Он думает о тех людях, которые прислали ему приветствия. Большинство из них оружейники, работающие в военной промышленности, ученые, конструкторы, рабочие, военные. Их много. Они делают большое, важное дело. О них заботятся партия и правительство. Благодаря их самоотверженной работе в годы Великой Отечественной войны советские воины не испытывали нужды в оружии, и их оружие превосходило по своим качествам вооружение врага. Для работы советских конструкторов созданы прекрасные условия.

    Федоров смотрит на величественные корпуса новой Москвы и думает, какие чудесные конструкторские бюро, лаборатории, мастерские созданы сейчас для людей науки. Только жить и работать. Работать не покладая рук! Он вспоминает о своих годах, но тут же отмахивается от этой мысли. Он подходит к столу, где лежат первые главы новой научно-исследовательской работы и, еще раз взглянув в окно, вдохнув свежего воздуха, садится за работу.

    За окном раздаются гудки автобусов. Где-то заговорило радио, а он сидит и работает. Ранние звуки просыпающейся Москвы его бодрят и радуют…

    Токарев

    Ф. В. Токарев

    Цветы и оружие

    В девять часов вечера девушка в белом халате бойко сбежала с крыльца дома отдыха оружейников и железной палкой ударила по обломку рельса, подвешенному к сосне.

    В тихом, пропитанном хвоей и цветами воздухе раздались громкие, пронзительные звуки, и тотчас же со всех аллей, от берега Клязьмы, из лугов в глубь парка, к эстраде, потянулись отдыхающие. Одни уселись на белые скамейки, другие – прямо на пахучей траве, под высокими кронами сосен.

    На эстраде появился парень, жизнерадостный, с пышной шевелюрой темных вьющихся волос.

    – Товарищи, сегодня в гости к оружейникам приехали артисты Московской филармонии, – весело объявил он, – но прежде чем начать концерт, я хочу сообщить вам радостную новость. В только что полученных газетах опубликован Указ Президиума Верховного Совета о награждении старейшего оружейника Федора Васильевича Токарева.

    В парке воцарилась тишина: имя Токарева было хорошо известно отдыхающим.

    «За заслуги перед государством и в связи с восьмидесятилетием со дня рождения, – звонким голосом читал парень, – наградить Героя Социалистического Тру« да конструктора Токарева Федора Васильевича орденом Трудового Красного Знамени».

    Взрыв аплодисментов вспугнул тишину.

    – Товарищи, от лица отдыхающих оружейников, – продолжал оратор, выждав тишину, – предлагаю послать Федору Васильевичу поздравительную телеграмму.

    В ответ раздался одобрительный гул. И вдруг над ним вырос хрипловатый, но сильный голос одного из старичков, сидевших в первом ряду:

    – Погодите, товарищи, погодите!.. Федор Васильевич – дорогой для нас человек, и я бы предложил послать к нему делегацию.

    – Верно! Правильно!.. – раздались голоса.

    – Кто желает поехать к товарищу Токареву, пожалуйста, выходите на сцену…

    По ступенькам быстро поднялся невысокий человек с рябоватым, приветливым лицом.

    – Я слесарь. Перед войной и в войну – на Урале – делал самозарядную винтовку Токарева, а самого изобретателя видеть не доводилось, вот и хотел бы побывать у него.

    – Очень хорошо. Кто еще? – сказал парень, жестом приглашая на сцену стоявшего в последних рядах высокого и широкоплечего детину в русской косоворотке, подпоясанной узеньким ремешком.

    – Я слесарь-сборщик, – заговорил он степенно и басовито, поднимаясь по ступенькам. – Мне не раз приходилось встречаться и беседовать с конструктором, когда я работал на сборке его пистолетов – «ТТ», и теперь был бы рад снова увидеть Федора Васильевича и передать ему большущий привет от наших оружейников.

    – Очень хорошо. Кто еще?

    – Я бы хотел, да не знаю…

    – Пожалуйста, поднимайтесь сюда, товарищ!

    Из пятого ряда нерешительно вышел молодой светловолосый паренек.

    – Я токарь. Собственно, я не изготовлял, как другие, оружия Токарева, – смущенно начал он, – зато воевал с его самозарядной винтовкой и прошел с ней от Волги до Днепра. Может, дошел бы и до Берлина, но был тяжело ранен… А винтовка Токарева служила мне безотказно. Вот за это мне и хочется сказать старому конструктору солдатское спасибо.

    – Тогда разрешите и я пойду! – раздался звонкий задорный голос, и на сцену влетела раскрасневшаяся девушка с волейбольным мячом.

    – Я очень много слышала о знаменитом конструкторе, – начала она, задыхаясь от волнения, – но никогда не видела его и не видела даже созданного им оружия, но мне очень хочется поехать и поблагодарить Федора Васильевича за то, что он своим замечательным оружием помог нашим славным воинам победить врага и завоевать мир. Мне хочется сказать дедушке Токареву спасибо.

    – Правильно, дочка! – поддержал хрипловатый голос старого оружейника, и снова дружные аплодисменты пронеслись по парку.

    На другой день четверо делегатов из дома отдыха с волнением вошли в кабинет конструктора.

    Федор Васильевич, уже глубокий старик, но все еще прямой и статный, радушно пожимал руки гостям, оглядывая их пытливым взглядом.

    – А вы были на сборке «ТТ»! Помню, помню, – сказал он, обращаясь к слесарю.

    – У вас замечательная память, Федор Васильевич, ведь сколько лет не виделись…

    – Да, давненько…

    – А это вам от отдыхающих, – скачала девушка, протягивая Токареву огромный букет цветов.

    – Спасибо, спасибо, – взволнованно проговорил Федор Васильевич, не зная, куда девать цветы. Приглашая гостей садиться, он положил цветы на стол, где лежал учебный образец его самозарядной винтовки.

    В кабинете стояло несколько шкафов с книгами, а над письменным столом, на специальном кронштейне висел огромный фотоувеличитель, сконструированный самим хозяином. На стенах, в рамках и просто на паспарту, висели фотографии. Некоторые из них выгорели, потускнели от времени, другие, напротив, казались очень свежи. Отдельные снимки были так искусно раскрашены, что напоминали хорошие акварели.

    – Скажите, Федор Васильевич, кто же у вас занимается фотографией? – спросила девушка.

    – Это я сам занимаюсь, – ответил Федор Васильевич глуховатым голосом, неторопливо произнося слова.

    – Неужели? – изумилась девушка. – И давно вы научились фотографировать?

    – Как бы вам не соврать… Примерно лет шестьдесят тому назад.

    Гости удивленно переглянулись.

    – Вам это кажется невероятным, а может, и смешным, – продолжал Федор Васильевич, – а между прочим, вот этот снимок сделан более пятидесяти лет назад – в начале девяностых годов.

    Привстав, гости начали рассматривать коричневато-серый, но все еще достаточно четкий снимок, где были изображены люди в старомодных костюмах.

    – Этот снимок вдвое старше меня, – сказал слесарь.

    – Неужели шестьдесят лет назад уже существовала фотография? – все еще не веря своим глазам, спросила девушка.

    – В те годы она только начинала завоевывать право на существование. Снимок, который лежит сейчас перед вами, сделан мною из самодельного аппарата. И, как видите, его еще можно хорошо рассмотреть.

    – А кто же сделал этот аппарат? – спросил слесарь.

    – Как кто? – удивился Токарев. – Сам я и сделал.

    Гости опять принялись рассматривать старинный снимок, а Токарев незаметно достал со шкафа белый картон, на котором была наклеена длинная красочная фотография, изображающая Кремль и набережную Москвы-реки.

    – А вот, не угодно ли посмотреть на одну из последних моих работ.

    Гости были поражены красотой и величавостью вида. Снимок, сделанный, очевидно, с Каменного моста, охватывал весь Кремль с его башнями, зубчатой стеной, строгими зданиями и древними церквами, отражавшимися в спокойных водах Москвы-реки, и уходящую вдаль набережную.

    – Краски изумительны! – восхищенно воскликнула девушка,

    – Это действительно картина, – вздохнул бывший солдат.

    – Да, верно, – сказал слесарь, – но я не могу понять, как вы сумели охватить такую панораму. Ведь тут, наверно, склеено не меньше десяти снимков. Я сам немного занимаюсь фотографией и знаю, чего стоит это склеивание и подгонка.

    – Никакого склеивания тут нет, – улыбнулся Токарев, довольный, что озадачил старого знакомого.

    – Позвольте, Федор Васильевич, тогда я совсем не могу понять, что тут за фокус: ведь аппарат же не может охватить такой панорамы.

    – И фокуса тут нет никакого, – добродушно и так же неторопливо продолжал Токарев. – Просто снимок сделан не обычным аппаратом.

    Эти слова окончательно заинтриговали гостей.

    – Этот пейзаж я заснял особым, широкопанорамным аппаратом собственной конструкции, – пояснил Токарев и, приоткрыв ящик стола, достал оттуда небольшой, похожий на прямоугольную коробочку фотоаппарат.

    – Вот посмотрите, этой камерой можно заснять панораму, которую едва ли смогут захватить десять обычных аппаратов.

    – Значит, вы были не только свидетелем развития фотографии…

    – Над своим маленьким аппаратом я трудился не меньше пятнадцати лет.

    – И эту работу вы совмещали с конструированием оружия?

    – Да, я прежде всего оружейник.

    – Ведь вы, наверное, помните еще гладкоствольные ружья? – опросил слесарь.

    – Я помню людей, которые воевали с кремневыми гладкоствольными ружьями, – оживился Токарев. – Нарезное оружие внедрялось не сразу. Многие из наших станичников воевали в турецкую войну еще шомпольными винтовками. При мне вводилась в армию мосинская винтовка. Я был участником создания первых образцов русского автоматического оружия. На моих глазах произошел целый переворот в вооружении.

    – Федор Васильевич, все это так интересно, – сказала девушка, – вам нужно написать большую-пребольшую книгу.

    – Я тоже так думал, – Токарев распахнул перед гостями дверцы шкафа, две полки которого были заполнены толстыми тетрадями.

    – Вот в этих тетрадях-дневниках рассказано о моих поисках и дерзаниях, о моих горестях, неудачах и мытарствах, на которые в царское время были обречены все русские изобретатели из народа. В них есть страницы и о моих радостях и успехах, о великом счастье советского конструктора.

    – Посмотрите-ка, Федор Васильевич! – вдруг крикнула девушка и жестом показала на стол, где рядом с самозарядной винтовкой лежал букет. – Смотрите, оружие и цветы!

    – Хорошо бы сфотографировать, – сказал слесарь. – Замечательное оружие Токарева, увенчанное цветами!

    – В этом, может быть, несколько странном и неожиданном сочетании есть и другой смысл, – взволнованно проговорил Токарев. – Цветы олицетворяют собой жизнь и мир. Наше, советское оружие – защиту мира. Мы, советские оружейники, для того и трудимся, чтобы помешать агрессорам развязать новую войну, чтобы сохранить мир во всем мире, чтобы наш народ мог спокойно строить гигантские электростанции, заводы, фабрики, разбивать сады…

    Пожелав конструктору новых успехов, гости вскоре начали прощаться.

    – Федор Васильевич, а все-таки будет очень хорошо, если вы свои записки опубликуете, – сказал слесарь.

    – Они и будут опубликованы, – решительно заявил бывший солдат.

    Оружейники правы. Записки и дневники Федора Васильевича Токарева заслуживают самого пристального изучения. Мы же, ознакомившись с ними, попробуем лишь кратко рассказать о жизни и деятельности выдающегося конструктора.

    Страницы прошлого

    Однажды на вопрос о том, как он сделался конструктором, Токарев ответил: «По-моему, это произошло случайно. В детстве я столкнулся с одним оружейником и очень увлекся его работой. Думаю, что с этого и началось».

    Нам кажется, что это не совсем так. Многочисленные биографические материалы говорят о том, что Токарев стал оружейником не по воле случая, а по другим, более существенным причинам.

    Доподлинно известно, что дед Федора Васильевича, Степан Токарев, был донским казаком станицы Егорлыкской и погиб более ста лет тому назад на Кавказе. Кем был прадед, неизвестно, но, как припоминает сам Федор Васильевич, в детстве отец рассказывал ему, что кто-то из их далеких предков был мастеровым, токарем. Вполне вероятно, что этот токарь пришел на Дон из центральных губерний, где занимались ремеслами, возможно, из самой Тулы. От него и пошел род Токаревых и стала распространяться такая редкая на Дону фамилия.

    Занимался ли мастерством дед Федора Васильевича, Степан, установить не удалось. Верней всего, нет: он погиб совсем молодым. Но несомненно одно – в роду Токаревых были мастеровые. Поэтому наклонности к мастерству, проявившиеся у Федора Васильевича еще в детстве, едва ли можно объяснить одной случайностью.

    Нельзя также не учитывать и того обстоятельства, что Федор Токарев родился и рос в казачьей семье, где оружие играло далеко не последнюю роль. У отца и у других казаков Федор с ребяческих лег видел оружие, слышал разговоры о нем и, как всякий мальчишка, проявлял к нему самый живой интерес. А так как у Федора были еще и наклонности к мастерству, то, естественно, что два эти интереса должны были рано или поздно соединиться в нем и превратиться в одно большое влечение к оружейному делу. Именно так и случилось…

    Отец Федора, Василий Токарев, остался сиротой на пятом году жизни.

    Тяжело было молодой вдове с двумя сиротами. Нужда, заботы и тоска по любимому мужу быстро свели ее в могилу. Маленького Васю и сестренку его, Машутку, приютил их дядя по матери, казак той же станицы, Евдоким Черкесов.

    Несладко жилось Василию в чужой многодетной семье, да и старика Евдокима два лишних рта не шибко радовали. Поэтому, едва Василий достиг совершеннолетия, дядя отвез его в станицу Мечетинскую и женил на своей племяннице Ефимье, единственной дочери хозяйственного казака Петра Артемьевича Пономарева.

    Так на девятнадцатом году жизни попал бедняк Василий Токарев в зятья в зажиточную казачью семью. Хозяйство у Петра Артемьевича было под стать хозяину: большой добротный дом стоял на краю станицы, за домом – конюшни, хороший сад, кузница. За станицей, на бугре, в исправности содержалась ветряная мельница.

    Прежде всего Петр Артемьевич позаботился о том, чтобы его зять был добрым казаком и исправно нес службу. Он купил ему коня, все снаряжение, и Василий Токарев отправился в родную станицу Егорлыкскую, где состоял в списках служивых. Егорлыкская находилась от станицы Мечетинской в двадцати шести верстах, и служба в ней для Василия была сопряжена с большими трудностями. Но перевестись из одного станичного общества в другое оказалось еще труднее.

    В то время молодые казаки начинали воинскую службу с 17–18 лет. Первые четыре года они состояли в подготовительном разряде и жили дома, являясь на занятия лишь в определенные дни – три раза в неделю. Следующие четыре года они служили в полевом казачьем полку, а затем переводились на четыре года во вторую очередь (в запас). Наконец, на последние четыре года зачислялись в третью очередь, то есть жили в своей станице и могли быть призваны лишь по мобилизации.

    Всего казаки числились на службе 16 лет, но фактически служили восемь, если учесть четыре года обучения. Остальное время находились дома, занимаясь хлебопашеством. Однако каждый из них обязан был держать наготове все свое снаряжение, коня и выезжать на проводимые атаманом время от времени смотры и поверки.

    Каждый год для казаков второй и третьей очередей устраивались лагерные сборы. Казачьи полки должны были все время находиться в боевой готовности и по тревоге немедленно выступить к месту развертывания. Казакам не разрешалось менять места жительства или на долгий срок отлучаться из станицы.

    Из этих правил не было исключения и для Василия Токарева. Жизнь в Мечетинской, а сборы и обучение в Егорлыкской сильно угнетали его. Однако он безропотно трудился «на степу» и нес службу, как подобает доброму казаку. Единственным утешением для него было то, что он жил на «своей» половине.

    Со смертью Петра Артемьевича за управление хозяйством взялась теща Василия, Мавра Максимовна, женщина своенравная и упрямая. Она не очень-то жаловала зятя, но дочь, как единственное чадо, любила сильно и относилась к ней заботливо.

    К тому времени у Василия Токарева уже была большая семья. Однако ни долгие годы жизни в Мечетинской, ни то, что он был прирожденным казаком и основным работником в семье, ему не давало права даже на земельный надел, не только на часть имущества, оставшегося от тестя.

    Бесправное положение день ото дня становилось для него нестерпимым. Между ним и бабкой Маврой начались раздоры. Хозяйство тестя стало приходить в упадок: мельницу продали, кузницу забросили совсем. Однако она явилась хорошим убежищем для маленького Феди, которого мало волновали домашние неурядицы.

    В кузнице после деда остались кое-какие инструменты, и Федя старался найти им применение. Его очень влекло к мастерству, но учиться было не у кого. Однако врожденные способности, пытливый ум и большая наблюдательность помогли ему на первых порах.

    Когда Феде исполнилось семь лет, он самостоятельно сделал из дерева и жести маленький плуг, очень похожий на настоящий. Его изделие побывало в соседских дворах и получило одобрение не только малышей, но даже и взрослых. Похвала придала Феде уверенность, и он взялся за новую работу. Отыскав во дворе тяжелый красный кирпич, он стал из него вытачивать, высекать и выпиливать какую-то замысловатую игрушку. Кирпич оказался тверд и неподатлив, но Федя с удивительной настойчивостью продолжал работу, проводил за ней почти целые дни. Однажды он притащил свое сооружение домой и поставил на стол перед бабкой.

    – Батюшки, церковь! – всплеснула руками богомольная Мавра и принялась хвалить внука.

    Как-то, увидев у соседских ребятишек сделанную одним станичником мельницу с вращающимися крыльями, Федя очень увлекся ею и решил непременно сделать себе такую же, Он внимательно рассмотрел игрушку, приметил, что внутри мельницы сделаны толкачи, которые начинают стучать, едва завертятся крылья.

    Придя домой, Федя облюбовал две дощечки от рассохшейся бочки и принялся за дело. Заготовив планки нужных размеров и бруски, он вспомнил, что у него нет мелких гвоздей, и побежал к бабке. Бабка была скупа, но все же Феде удалось выпросить у нее две копейки на гвозди. Мальчик сбегал в лавку и на несколько дней засел за работу. Вскоре мельница была готова. Но Феде недоставало краски, чтобы сделать свою игрушку похожей на мельницу станичника. Увидев, что мать стирает белье, он отсыпал из тряпичного узелка немного синьки и выкрасил свое изделие. Мельница оказалась грубой и очень неказистой на вид, но на ветру она махала крыльями и стучала толкачами. Федя очень гордился своим сооружением.

    Оно и впрямь было недурно для семилетнего мальчика и говорило о его несомненных способностях, но этого никто не замечал. Отец был по горло занят работой и службой, бабка ходила за скотом и садом, мать по-прежнему не знала покоя от малышей. Жизнь текла своей обычной колеей, и до способностей Феди Токарева никому не было дела.

    Неудачное начало

    Прошел еще год. За это время Федя подружился с одним казачонком из зажиточной семьи и часто бегал к нему смотреть картинки в большой толстой книге. Там описывались события русско-турецкой войны и помещалось много интересных иллюстраций. Обидно было лишь от того, что ни Федя, ни его товарищ не знали ни одной буквы.

    Однажды Федя пришел к всесильной бабке Мавре и решительно заявил, что хочет учиться.

    – А какой тебе годик, Федюня? – спросила бабка.

    – Восьмой пошел.

    – Да ведь и правда, тебя учить пора.

    – Я бы и к бате пошел, да он в лагерях.

    – А зачем он нам, – строго сказала бабка. – Бог даст и без него управимся…

    В первое же воскресенье, принарядившись и поймав во дворе большую жирную утку, бабка повела Федю в приходскую школу. Учитель оказался нездоров и поэтому особенно обрадовался бабке Мавре, так как слышал о ее знахарских способностях. Бабка действительно умела врачевать от многих болезней старинными народными средствами, и Федя не раз помогал ей заготовлять различные травы.

    Определив, что учитель болен лихорадкой (так называли в простонародье малярию), бабка посоветовала ему принимать одно проверенное снадобье и очень скоро поставила учителя на ноги.

    С сентября Федя начал ходить в школу. Это было для него огромной радостью: в то время из казачьих детей учились немногие.

    Федя учился прилежно и очень скоро завоевал славу лучшего ученика. Однако это не обошлось без небольшой хитрости. Чтобы добиться бойкости в чтении, Федя под каждым словом делал рисунок, который обозначал это слово. Рисунки эти, конечно, были очень примитивны, но Федя легко узнавал изображенных им животных и предметы, и очень бойко «читал». Однако эти проделки заметил учитель – и Федя получил двойку за поведение. Он прекратил «рисование», стал заниматься усердней и закончил год в числе лучших.

    Отец, дав ему книгу, велел читать вслух.

    Федя, хотя и не особенно бойко, прочел несколько фраз.

    – А считать умеешь? – спросил отец.

    – Умею.

    – Ну-ка, сосчитай, сколько зубов у трех лошадей, ежели у каждой по двадцати восьми?

    – Восемьдесят четыре, – немного подумав, ответил Федя.

    – Молодцом, Федька, превзошел науки! Больше казаку и не требовается, теперь будешь помогать мне по хозяйству.

    – Батя, а как же с ученьем-то?

    – Будя! – оказал отец и отправился по своим делам.

    Переубедить его не удалось. Хотя отец служил когда-то в артиллерии, то есть в наиболее «ученых» частях, и до сих пор носил артиллерийскую фуражку, он непоколебимо верил, что для казака одной зимы учебы больше чем достаточно. Федя вынужден был оставить школу.

    Между тем раздоры отца с бабкой усилились. Хозяйство пришлось разделить. Отцу Федора достались небольшой флигель, деревянный амбар и часть двора. Он отгородился от бабки тесовым забором и поставил свои ворота на другую сторону.

    Теперь у Василия Токарева семья поредела – в живых остались лишь трое детей: Федя, маленькая Ульяна да взрослая дочь Наталья, которая жила с бабушкой.

    Федор, лишенный школы, со все возрастающим интересом тянулся к ремеслу. По соседству с их флигелем находилась кузница, где работали два бывших солдата, Петр и Семен. Федор стал заглядывать к ним. Придет, станет у дверей и вопьется глазами в ловкие руки мастеров…

    Рослый мальчик мог с успехом сойти за двенадцатилетнего. Его появление сразу же заметили кузнецы.

    – Ты чего, малый, никак на коваля думаешь учиться?

    – Хотел бы, да боюсь, прогоните.

    – Может, и не прогоним, а вот отец, пожалуй, отдерет, да и нам спасибо не скажет.

    – Нет, отец ничего… – нерешительно сказал Федя.

    – Ну, коли так, оставайся…

    Семен и Петр выполняли мелкие хозяйственные работы: выковывали крючья, скобы, ухваты, подковы, чинили замки, паяли кастрюли, делали различные женские украшения из олова и меди.

    Для Феди все это было новым и интересным. Он жадно присматривался к кузнецам, вникал во все мелочи, учился их немудреному искусству.

    Больше всего мальчику нравилось наблюдать, как Семен и Петр изготовляли перстни и кольца. Старая медная монета нагревалась в горне докрасна, как железо. Потом из нее выковывалась узенькая пластинка, при охлаждении принимавшая неприглядный черно-синий цвет. Такие пластинки загибались в кольца и спаивались желтой медью. Затем кольцам придавались различные фасоны, они обтачивались, полировались напильником, острым скребкам и, наконец, шлифовались трением о сухое дерево, пока не начинали блестеть как золото.

    Перстни изготовлялись путем отливки из олова. А после полировались и украшались.

    Федор довольно быстро овладел этим мастерством. Его собственноручные изделия пришлись по душе станичным девушкам, и в заказчицах не было недостатка.

    Отцу раз попались на глаза Федины изделия, он нахмурился:

    – Не казачье это дело…

    – Тогда в школу пусти.

    – Какая школа? Походил зиму и хватит, ты казак, а не генерал…

    Встреча с оружейником

    Весной 1882 года, когда Федору шел одиннадцатый год, семья Токаревых переехала из Мечетинской в родную станицу отца – Егорлыкскую.

    Там Василий Токарев пользовался всеми казачьими правами и должен был получить земельный надел и участок для двора. Ему давно хотелось покончить со своим бесправным положением в Мечетинской.

    Егорлыкская, старая и богатая станица, лежала на большой ростовской дороге, называемой казаками «шляхом».

    Токаревым как раз и отвели место для двора рядом со шляхом, на краю станицы. Там, по обеим сторонам шляха, были раскиданы небольшие станичные кузницы, а одна из них даже оказалась на отведенном Токаревым участке, что очень обрадовало Федора. Он с нетерпением ждал, когда будет собран привезенный от бабки и сложенный в штабели двухкомнатный флигель, но дело это не двигалось. Семья Токаревых жила в амбаре у тетки (сестры отца).

    С постройкой не торопились, так как первым делом следовало «обсеяться». Когда было покончено с севом, отец нанял двух плотников, и они быстро собрали флигель. Семья переехала в свой дом.

    Федор тотчас же пошел навестить соседа-кузнеца. Поскольку кузница находилась на их участке, он надеялся на самый радушный прием. Однако стоявший у наковальни кузнец сердито окликнул:

    – Зачем пришел? Делать тут нечего вашему брату. Проваливай!

    Федор направился в другие кузницы, но и там его встретили не особенно ласково.

    Лишь в конце лета он познакомился с веселым кузнецом, которого все в станице называли Васька-цыган.

    Кузнец этот, красивый статный детина, был женат на русской женщине и давно уже вел оседлый образ жизни, слывя замечательным мастером. От отнесся к Феде радушно, похвалил сделанные им кольца и, узнав о желании мальчугана, ласково хлопнул его по плечу:

    – Приходи, Федька, ко мне, когда хочешь. Учись, работай, денег с тебя не возьму!

    Федя стал ходить в кузницу: делать кольца и серьги.

    Занимаясь своим делом, Федя внимательно присматривался к Василию.

    Однажды он по неловкости упустил в горн кусочек меди, который расплавился и помешал сварке железной шины, над которой трудился кузнец. Федя очень испугался, но, растерявшись, не сказал о своей оплошности.

    Василий, взглянув на раскаленную шину, сразу догадался, в чем дело. Погрозив Феде кулаком, он незлобно выругался и тут же забыл об этом…

    Как-то, придя в кузницу, юный Токарев увидел там незнакомого человека. Он сидел на скамейке и, посасывая трубку, тер озябшие руки. Незнакомец был небольшого роста, рыжеватый, с маленькой редкой бородкой, окаймлявшей худое, изможденное лицо.

    Василий ловко и проворно ковал подкову, покряхтывая и разговаривая с незнакомцем.

    Федя, поздоровавшись, стал в сторонке и начал прислушиваться.

    – Славно ты работаешь, Василий, – говорил незнакомец простуженным голосом, – удали в тебе много и проворства. И мастер ты, видать по всему, первостатейный. А только вижу я, негде тебе проявить свое мастерство. Подкову сковать или шину сварить – небольшая наука!

    – А чего же ты хочешь, – улыбнулся Василий, – чтобы я булатные мечи ковал?.. Может, и сковал бы, да заказчиков нет…

    Незнакомец был тульским оружейником. Его выслали из родного города с «волчьим» билетом, за участие в революционных сходках. Поэтому он и не торопился рассказывать о себе. Закурив и пристально посмотрев на Василия, незнакомец продолжал:

    – В этом и штука! Вот тебе бы к нам в Тулу, Василий. Там бы ты своим рукам применение нашел!

    – На заводе спину гнуть – спасибо. Здесь я вольный орел. Хочу работаю, хочу нет! Я лошадей люблю, простор, волю. Там бы я зачах.

    – Погоди, погоди! – неторопливо продолжал незнакомец. – Ты ведь не наездник теперь, а кузнец, мастер. А всякий мастер должен в глубь мастерства вникать, до высшей точки его доходить. У тебя тут какие дела? Оси для телег сваривать научился, вот и мастер! А в Туле, брат, такие мастера, что и рассказать нельзя…

    – А ты чего же к нам забрел?

    – Это уж другая статья. Наши тульские мастера испокон веков на Дон ходят. А почему – сам догадаться можешь… Живется нам, мастеровым, в Туле не больно сладко, а у вас народ богатый и все при оружии. Вот и подаемся к вам на заработки. А мастера у нас такие, что поглядеть, так одно удивление!

    Разузнав, где остановился приезжий, Федя на другой же день отправился к нему.

    Волков сидел у окна на лавке и просверливал зажатый в тисках, короткий железный стержень. Просверливал дрелью, которая была укреплена несложным приспособлением.

    – Что это вы делаете, дяденька? – спросил Федя.

    – Ре-воль-вер… Подходи, не бойся. Вот сейчас сверлю ствол. Их будет четыре. Вон, гляди, на окне готовые.

    Федя осмотрел три железные трубки длиной с карандаш и спросил:

    – Почему так много?

    – Револьвер будет четырехствольный. Один торговец заказал, – и мастер опять приналег на дрель. – Приходи ко мне эти дни, посмотришь, как буду делать замок, курок, пружину, рукоятку, – поучишься.

    Федя поблагодарил и залюбовался множеством инструментов, аккуратно разложенных в небольшом деревянном сундучке.

    – Это все ваши?

    – Мои, – ответил Волков. – Мастеру без инструмента нельзя, особливо если он делает тонкие вещи.

    – А можно мне поглядеть?

    – Отчего же нельзя, гляди, а я пока покурю, – и стал набивать трубку.

    А Федя, показывая мастеру то один, то другой предмет, расспрашивал, как он называется и для чего нужен.

    Волков оказался добрым и словоохотливым человеком. Он объяснил Федору назначение всех инструментов, расспросил, почему паренек интересуется мастерством, и разрешил попросту заходить к нему.

    Федя вернулся от Волкова взволнованный, ходил, думал… Потом собрал свои немудреные инструменты и приступил к изготовлению дрели, точнее, коловорота.

    Ему казалось, что как только будет готов коловорот, он сможет приступить к более сложной работе, чем изготовление украшений.

    В первый день Феде удалось сделать немногое, но потом, посоветовавшись с Волковым и получив от него в подарок два сверла и кое-какие инструменты, он довел свое дело до конца.

    Самодельный коловорот работал. Отыскав на кухне расколотую сковородку, Федя просверлил ее и, скрепив заклепками, принес матери.

    – Вот это хорошо, Федюня. Спасибо. Ужо напеку тебе блинов!

    Теперь, когда была готова дрель, Федя стал думать над тем, не попробовать ли ему свои силы на сложной работе, не попытаться ли сделать какой-нибудь немудреный пистолет, – уж очень увлекло его мастерство Волкова!

    С этой мыслью Федя проходил несколько дней и, решив, что она вполне осуществима, направился на квартиру к Волкову, чтобы посоветоваться с ним.

    – Нету, не ночевал ноне, – ответила, не открывая дверей, хозяйка.

    Федя направился в кузницу к Василию.

    – А, Федька! – обрадовался кузнец. – Ну, брат, и дела! Слышал ли?

    – Нет, а что?

    – А ведь Волков-то помер!

    – Когда же? – упавшим голосом спросил Федя.

    – Вчера он получил деньги за пистолет, направился в кабак, а утром его нашли замерзшего.

    Федя еле сдержался, чтобы не разрыдаться.

    – Жаль, очень жаль… – продолжал Василий. – Редкий мастер был, золотые руки. А вот, видишь, какой конец…

    Федор шел домой, не видя дороги. Он и раньше слышал много рассказов о талантливых русских мастерах и об их горькой судьбе. «Видно, уж такова их доля!» – думал он. Но от этих мыслей он не чувствовал страха за будущее. Напротив, теперь в нем еще больше укрепилось желание сделаться мастером, познать не только кузнечное и слесарное ремесло, но главным образом оружейное искусство.

    Мастер Краснов

    После смерти Волкова Федя еще больше привязался к цыгану Василию и зимой почти все дни проводил в его кузнице.

    Он сделался хорошим помощником кузнецу, и тот старательно учил его ковке и заварке железа, охотно передавал свой навык и знания.

    Федор кузнечил с большой охотой и никогда не жаловался на трудности и усталость.

    Однажды Василий заваривал лемех для плуга. Это была трудная, но интересная работа, и Федя внимательно следил за каждым движением кузнеца. В горн, чтобы создать высокую температуру, засыпали «земляной уголь» – так казаки называли антрацит. Федя усиленно качал мехи.

    Когда кузнец выхватил из огня раскаленный добела лемех, с него посылались пламенеющие угли, и один из них попал Федору в широкое голенище отцовского валенка.

    Федор старался вытащить уголь, но протолкнул его еще дальше и закричал от страшной боли. Цыган бросился к нему и быстро сдернул валенок с ноги. Запахло жженым мясом… Рана болела долго, но она не отбила у Федора охоты к мастерству, и он все так же часто посещал кузницу Василия.

    Весной в станице жили двое мастеровых – кровельщик и маляр. Впрочем, они оказались мастерами на все руки. Когда нужно было крыть крышу, оба работали кровельщиками, а когда следовало ее красить, они брались за кисти. Мастеровые работали по соседству с домом Токарева, и Федор как-то пошел к ним: ему очень хотелось познать и кровельное мастерство.

    – Эй, дяденьки, можно к вам на крышу? – снизу закричал Федор. – Я вашему делу учиться хочу.

    – Не советую, парень. При нашем деле и шею свернуть недолго.

    – Нет, мне охота, я не боюсь упасть.

    – Ишь какой смелый, ну лезь сюда.

    Федор взобрался на крышу и долго сидел там, наблюдая за тем, как кровельщики, ползая на коленях, ловко орудовали молотками.

    Потом он наблюдал за тем, как внизу, на верстаке с железным бортом, они загибали края жестяных листов. Работа эта показалась ему очень несложной. Он стал помогать мастерам и довольно быстро постиг премудрости их искусства.

    Когда наступили ненастные дни, кровельщики взялись за изготовление ведер и тазов, а потом принялись малярить.

    С детства любивший рисовать, Федор очень обрадовался, увидев кисть и краски. Когда же мастера от нечего делать взялись писать на двери портрет Петра Великого, он буквально не отходил от них.

    Кроме этих кровельщиков-маляров, Федору не доводилось видеть людей, владеющих кистью. Ему не у кого было поучиться рисованию. А к этому искусству его влекло не меньше, чем к мастерству. Федя охотно помогал мастерам растирать краски, после работы мыл в керосине кисти. Показывал и свои рисунки, которые те очень хвалили.

    Мастеровые копировали с открыток простенькие пейзажи, писали яркие коврики, которые охотно покупали у них казачки. Выполняли они также заказы на изготовление вывесок. В этих работах Федор являлся для них сущей находкой: оба мастера была неграмотными. Федор же не только владел грамотой, но и умел очень четко и красиво рисовать буквы. Благодаря этому вывески коллективной работы получали всеобщее одобрение.

    Навыки, приобретенные молодым Токаревым от кровельщиков-маляров, в дальнейшем ему очень пригодились.

    В это время в Егорлыкской открылось двухклассное училище, с пятилетним обучением. В училище этом было отделение ручного труда.

    В Егорлыкскую по приглашению станичного правления прибыл известный на Дону слесарь-оружейник Алексей Васильевич Краснов. Ему поручили организовать слесарную мастерскую при станичной школе. Рассказывали, что Краснов прошел обучение при Тульском оружейном заводе и в стрелковой школе. Он был хорошим оружейным мастером и служил до этого в Новочеркасском юнкерском училище.

    Узнал о приезде Краснова и отец Федора, но до поры до времени молчал об этом, стараясь обдумать все как следует.

    Прошлым летом на покосе Федор как-то заикнулся об учебе, но отец так огрел его граблями, что у мальчика дух захватило.

    Вспомнив этот случай, отец сплюнул с досады и подумал: «А ведь зря обидел мальчишку». Ему даже захотелось как-то загладить перед сыном свою вину, и он стал подумывать о том, что, пожалуй, было бы неплохо определить Федьку в ремесленную школу.

    Соседи-казаки тоже намекали ему на «подходящий случай пристроить сына». Поразмыслив, Василий пошел в школу поглядеть и поразузнать.

    Оказалось, что ремесленная мастерская организовывалась для учеников третьих и четвертых классов, а Федор проучился всего одну зиму.

    «Вот досада, – размышлял отец, – кабы я не сорвал его тогда в Мечетинской, теперь Федька был бы уже в четвертом!»

    Отцу не столько было жаль, что Федор отстал в образовании от некоторых своих сверстников, ему просто не хотелось упустить случай отдать сына в учение ремеслу. «Ведь зиму-две походит – глядишь, и деньги начнет зарабатывать!» – назойливо вспоминались ему слова одного соседа. Довод этот оказался настолько сильным, что отец тут же отправился к мастеру Краснову. На всякий случай, втайне от сына, он захватил с собой и некоторые изделия Федора.

    Краснову как раз был нужен помощник. Мастер согласился взять Федора к себе и обучать его ремеслу с освобождением от посещения общеобразовательного класса.

    Известие о том, что отец согласился наконец отдать его в школу, Федор встретил с большой радостью. Он забыл все обиды, за двоих работал на молотьбе, не чая дождаться счастливого дня, когда назначено было явиться в школу.

    Но вот этот день наступил, и Федор с волнением перешагнул заветный порог. Мастер Краснов, плотный, коренастый человек, одетый в казачьи шаровары и рабочую куртку, радушно улыбнулся в густые усы и протянул ему руку.

    – Ну, здорово, помощник, давно тебя жду. Работы хоть отбавляй, а рук-то – одна пара.

    Пытливо осмотрев Федора зоркими серыми глазами с прищуром, он остался доволен рослой и не по летам крепкой фигурой будущего помощника.

    Ласково хлопнув Федора по плечу, сказал:

    – Вижу, ты парень дюжий, и руки в мозолях. Думаю, дело у нас пойдет!

    Ободренный и обласканный Алексеем Васильевичем Красновым, Федор с увлечением взялся за работу, помогая мастеру в оснащении и оборудовании мастерской.

    В выделенном станичным правлением небольшом домике с глиняным полом, находящемся рядом со школой, было три комнаты. В одной они сколотили верстак и привинтили к нему тиски, поставили сверлильный станок, в другой установили две наковальни. Общий очаг для горнов еще до прихода Федора был сложен из кирпича. В третьей комнате сбили из досок шкафы с полками для хранения инструмента. Станичное правление на оборудование мастерской денег отпустило очень мало, и Краснову вместе со своим помощником еще до начала занятий в школе пришлось взяться за разные работы, чтобы на вырученные деньги купить недостающие инструменты.

    Краснов оказался великолепным мастером: он в совершенстве знал кузнечное, слесарное и столярное дело. Мог разобрать и починить любую машину, а в оружейном деле не знал себе равных.

    Попервоначалу мастер с помощником начали чинить замки, ружья, швейные машины. Слух об искусстве Краснова быстро распространился по станице и окрестным хуторам, и заказчики стали приходить толпами. Но едва было приобретено все необходимое, Алексей Васильевич приступил к занятиям с учениками.

    Федор, с первых же дней удививший мастера своими познаниями в кузнечном и слесарном деле, был поставлен в особые условия. Мастер поручал ему проводить самостоятельное обучение учеников. Если случалось выполнить какую-нибудь сложную работу, Краснов никогда не делал ее без своего помощника. Он горячо полюбил тихого и смышленого подростка и радовался его трудолюбию.

    Однажды у зажиточного казака сломалась косилка. Чтобы не везти ее в Ростов – а это было как раз в разгар сенокоса, – казак пришел к Краснову и стал упрашивать его исправить машину.

    – Надо помочь. Идем, Федор, – сказал мастер и, захватив ящик с инструментами, направился вместе с казаком.

    За ремонтом косилки вместе с Федором пришли наблюдать и другие ученики. Учитывая это, Краснов разобрал машину и подробно объяснил ученикам ее устройство, затем нашел повреждение и вместе с Федором быстро направил его.

    В конце учебного года в мастерскую приехал нарочный от богатого казака, жившего на хуторе верстах в 30 от станицы. Он приехал спросить Краснова, не согласится ли тот починить испортившийся паровик – так станичники называли локомобили, применяемые для молотьбы. Локомобиль тогда был большой редкостью, и Федору очень хотелось познакомиться с его устройством. Он стал просить мастера взяться за ремонт, и сам обещал поехать ему помогать.

    – Ладно, – сказал Краснов нарочному, – так и быть, после окончания занятий приедем и починим ваш паровик.

    Скоро он передал Федору маленькую брошюрку «Локомобиль и его устройство». В ней содержались описание машины и ее чертеж.

    Несколько раз перечитав брошюру, Федор ничего не понял и должен был признаться мастеру, что почти неграмотен.

    – Да, плохо дело, Федюшка, значит, мало ты преуспел за зиму.

    – Мало, Алексей Васильевич, – со вздохом признался Федор.

    Следует оказать, что еще в начале занятий в школе Токарев познакомился с племянником Краснова, учеником 4-го класса, Алешей Чаусовым, обучавшимся в мастерской. Они подружились. Алеша оказался хорошим товарищем. Узнав, что Токарев окончил лишь первый класс, Чаусов стал заниматься с ним в свободные часы по русскому и арифметике, надеясь пройти за зиму программу второго класса. Однако занятия велись не регулярно, и Федор, несмотря на старания, добился немногого. Тем не менее после окончания занятий он вместе с Красновым поехал чинить паровик в соседний хутор.

    Поломка в локомобиле оказалась серьезной: пришлось провозиться с ним несколько дней. В этой работе Федор приобрел немало ценных сведений. Больше же всего его удивил новый вид чугуна, из которого были изготовлены отдельные части локомобиля. Они оказались настолько прочными, что трудно поддавались обработке. Раньше Токареву приходилось встречать чугун очень мягкий и хрупкий. Мастер рассказал Федору о разных сортах металла и о технологических свойствах каждого из них.

    Впечатления от этой поездки были несколько омрачены поведением хозяина локомобиля, оказавшегося кулаком, человеком на редкость жадным. Он заявил Краснову, что его помощник Токарев работал плохо, и ни копейки не заплатил Федору.

    Впоследствии Токареву приходилось выполнять вместе с Красновым самые различные слесарные работы, но больше всего он любил помогать мастеру в ремонте оружия.

    В оружейном деле Алексей Васильевич был большим искусником и очень любил его. Ремонтируя какое-нибудь ружье, он непременно рассказывал Федору его историю: где сделано, в каких битвах применялось, объяснял устройство, оценивая достоинства и недостатки ружья. Федор за две последние зимы узнал больше, чем за все предыдущее время.

    В мастерской случались довольно часто спешные работы, с которыми один мастер оправиться не мог. Ему неизменно помогали Федор Токарев и его друг Алеша Чаусов. Иногда они задерживались допоздна и оставались ночевать в мастерской. Спать обычно укладывались у весело потрескивающей печки, разостлав на полу полушубки.

    За печкой следил, коротая ночь, сторож мастерской, старый служивый казак дед Чжалка. Почему его так звали, никто не помнил. Знали лишь, что дед Чжалка был участником кавказских походов и служил вестовым у генерала Бакланова. Он был словоохотлив и добр. Набив заросшие волосами ноздри нюхательным табаком, он любил заводить рассказы о былых ратных делах, и ребята слушали его до вторых петухов.

    – А раз ночью приказал мне енерал, – повествовал дед тихим, вкрадчивым голосом, – езжай, говорит, прямо на позицию и передай в собственные руки князя Василия вот этот пакет. Князь-от был полковником, я не раз к нему посылался. Но одно дело днем, другое – в непроглядную ночь, да еще на позицию. Но делать нечего. Слушаю, – говорю, – ваше дительство, а сам на коня – да и айда. Конь, думаю, вывезет.

    Вот едем. А куда едем – не знаю. Конь видит дорогу, а я ни-ни. Слава богу, помаленьку прояснять начало. Едем этак неторопко, чтоб не обнаружить себя, вдруг меня кто-то как хватит по боку: «Ложись, сукин сын, а то сейчас пристрелю!» Ну, думаю, смерть пришла, кавказцы. Скрутят меня сейчас, приколют и пакет отберут. Слышу: голоса русские, – значит, свои. Приободрился, значит, отвел коня за куст и спрашиваю солдат, где тут князь Василий. А мне какой-то офицер сует в руки ружье и кричит: «Ложись, сейчас атака начнется».

    Лег я рядом с другими, лежу. Уж посветлело, хоть туман и не дает разглядеть, что там впереди деется. Еще этак с полчаса пролежали и видим уж совсем явственно – ползут. Ползут, братцы мои, к нам чечены с кинжалами в зубах. Страсть такая, что и передать нельзя. А тут команда – пли! Встрепенулись наши солдатики: щелк, щелк – не тут-то было! Порох от тумана отсырел, не загорается. Спасибо одному офицеру: шашку наголо и «ура, братцы». Кинулись мы на супостата, ну и того… одолели. Потому как с испокон веков известно, что «пуля дура – штык молодец!».

    …Он поднес к носу щепоть табаку, крякнул, высморкался и продолжал:

    – Теперь, конечно, другое дело. Потому как оружие стало другим. А раньше мы стреляли из кремневок. Это не ружья, а одна маята…

    Рассказы деда Чжалки Федор впитывал, как песок дождевую воду. В них была живая история далеких военных событий, история полюбившегося ему оружейного дела.

    Летом, когда занятия подходили к концу и ученики должны были вот-вот уйти на каникулы, в станичном правлении был получен приказ по Войску Донскому. В нем сообщалось, что в Новочеркасске открывается Военно-ремесленная школа для подготовки оружейных мастеров.

    Этот приказ из правления принес Краснов и, прочитав его Федору, сказал:

    – Вот куда тебе, Федюшка, надобно поступать!

    В военно-ремесленной школе

    В организуемой в Новочеркасске Военно-ремесленной школе намечалось создать четыре отделения: оружейно-слесарное, кузнечное, седельное и шорное. Обучение и питание учащихся предполагалось бесплатное.

    Окончившие курс должны были выпускаться мастерами и производиться в нестроевые старшего разряда, то есть получать первые казачьи звания от урядника до старшего урядника и направляться на должности оружейных, седельных и других мастеров в казачьи воинские части.

    Учиться бесплатно и потом попасть мастером в полк, да еще в чине урядника, что могло быть более заманчивым для сына бедного казака? Так думали отец Федора и все родичи. Самому Федору тоже очень хотелось пойти в Военно-ремесленную школу. Об этом мечтали и многие его товарищи, но попасть туда было не так-то просто! В эту школу принимали только детей казаков, для иногородних жителей станиц доступ в нее был закрыт.

    Федор, как сын казака, был бы допущен, но на пути встали другие преграды: требовались знания в объеме городского училища. Федор же имел похвальный лист об окончании первого класса и ничего больше.

    Верно, занятия с Алешей Чаусовым помогли ему несколько пополнить свои познания, но о сдаче экзаменов за четвертый класс нечего было и думать!

    Федор поведал о своем горе Краснову.

    – Не тужи, Федюшка, – успокаивал мастер, – до открытия Новочеркасской школы еще больше года! Это, братец мой, такой срок, за который многое можно успеть.,.

    Он повел Федора к местному учителю, рассказал ему о замыслах своего ученика и попросил проэкзаменовать Федора по русскому и арифметике.

    Учитель охотно согласился и, хотя знания Федора не шли дальше второго класса, стал уверять его, что за год, если серьезно заниматься, можно подготовиться и за третий, и за четвертый классы.

    Все лето Федор просидел за учебниками и осенью был принят в третий класс. Зиму он учился с удивительным упорством и намного обогнал своих сверстников. Теперь у него оставались в резерве три летних месяца, которые он надеялся использовать, чтоб подготовиться за четвертый класс.

    У Токарева был и еще один немаловажный козырь. Когда решили, что он поедет держать экзамены в Военно-ремесленную школу, мастер Краснов посоветовал ему сделать для показа приемной комиссии некоторые слесарные инструменты и замок двухствольного охотничьего ружья.

    Эту работу Федор выполнял в обычные часы занятий в мастерской. К весне и инструменты и замок были готовы.

    Мастер похвалил, но посоветовал украсить замок гравировкой. Федор и сам думал об этом и потому взялся за дело с особым усердием.

    Гравировку он сделал с большим искусством. Трудно было поверить, что это работа пятнадцатилетнего подростка.

    Мастер Краснов с восхищением рассматривал замок Федора.

    – Вот теперь совсем хорошо, отлично! Думаю, что этот замок произведет впечатление в комиссии. Однако арифметику и прочие науки советую тебе подучить…

    Незаметно подошло и первое августа, когда Федор должен был держать предварительные (отборные) испытания в войсковом штабе. Вместе с Алексеем Васильевичем Красновым Федор выехал на лошади в Новочеркасск.

    Дней через десять он вернулся веселый и радостный. Мастер Краснов оказался прав: испытания Токарев выдержал, представленные им инструменты, и особенно замок ружья, решили его судьбу.

    – Ну, что я тебе говорил, Федюшка! – дружески приветствовал его Алексей Васильевич. – Ведь выдержал испытания!

    – Эти выдержал, а главных боюсь, – признался Федор.

    – Ничего, и те выдержишь. Надо только быть посмелее и отвечать решительно и громко, это очень помогает.

    – Там знаете, какие экзаменуются, – продолжал рассказывать Федор, – лет по шесть учились, да в разных школах.

    – А ты чем хуже? Не трусь – и все! А если и провалишься – не горюй: у меня там в школе приятель служит, подъесаул Лавров, если что – похлопочу!..

    Через некоторое время Токарев снова отправился в Новочеркасск. На этот раз с ним были те же инструменты, замок ружья, похвальный лист об окончании первого класса приходской школы да еще справка станичного правления, удостоверяющая, что «сын казака Федор Токарев, выросток 16 лет, поведения хорошего».

    Испытания и на этот раз прошли в основном благополучно: Федор был принят в Военно-ремесленную школу. Несколько огорчило его известие о том, что его приняли не на оружейное, а на кузнечное отделение.

    Отец был очень удивлен успехами Федора, сам ходил справляться к школьному писарю и, удостоверившись, что это так, очень обрадовался: «Теперь Федор, бог даст, выйдет в люди». Лишь одно обстоятельство беспокоило отца: посылая Федора на экзамены, он подписал в станичном правлении обязательство справить сыну форменное обмундирование.

    Однако и на этот раз помог мастер Краснов, приехавший в Новочеркасск, чтобы позаботиться о своем ученике. Он сказал, что в Новочеркасске, помимо Военно-ремесленной школы, существует еще несколько училищ: юнкерское, кадетское, военно-фельдшерское, реальное и гимназия, а формы во всех этих заведениях, поскольку в них учатся дети казаков, почти одинаковые, и посоветовал купить для Федора поношенное гимназическое одеяние.

    Отец обрадовался и вместе с сыном отправился на базар и по весьма сходной цене купил все необходимое. Облаченный в серую шинель и барашковую папаху с красным верхом, Федор глянул в зеркало и показался себе настоящим молодцом. Он действительно выглядел ничуть не хуже «благородных».

    – Ну, Федор, желаю тебе добра! – сказал отец, пожимая ему на прощание руку. – Учись и не забывай про нас. Бог даст, пробьешь себе дорогу…

    Военно-ремесленная школа, о которой Федор мечтал долгие месяцы, наконец-то открыла перед ним свои двери.

    Но первые дни учебы глубоко разочаровали его. Вместо общеобразовательных наук и изучения оружейного мастерства, начались солдатская муштра и зубрежка уставов. Суровый казарменный режим явился для него такой жестокой неожиданностью, что Федор загрустил и начал уже раскаиваться, что попал сюда.

    Но как только приступили к практическим занятиям в кузнице, Федор сразу преобразился. Это была его стихия. Тут, у жаркого горна, где другие кисли и изнемогали, он чувствовал себя как нельзя лучше.

    С первых же занятий в кузнице Федор показал свое искусство, которое не шло ни в какое сравнение с работой других учеников. В основном это были дети зажиточных казаков или чиновных людей, смотревшие на Военно-ремесленную школу как на трамплин, с которого можно совершить прыжок в другое, более почетное учебное заведение. Их совсем не интересовали практические занятия в кузнице. К кузнечной работе они относились с большим пренебрежением и всячески старались от нее увильнуть.

    Токарев же работал со все возрастающим увлечением. Когда он стоял у наковальни с молотом в руках, отковывая какую-нибудь деталь, на него приятно было смотреть. Движения его были смелы, расчетливы, ловки.

    Однажды им заинтересовался пришедший в кузницу преподаватель оружейного отделения, известный на Дону оружейный конструктор Александр Евстафьевич Чернолихов.

    – Откуда у этого паренька такая выучка? – опросил он у мастера.

    – Как же, он ученик Краснова.

    – А, слышал, так он, наверное, и слесарное дело знает?

    – Да, у него есть свои работы, – и мастер достал из ящика сделанные Федором инструменты и замок двуствольного ружья.

    Чернолихов очень удивился, узнав, что Токарева определили в кузницу. Зная о горячем желании юноши стать оружейником, обещал похлопотать о переводе Токарева к себе.

    С этого дня судьба Федора окончательно определилась.

    Александр Евстафьевич пользовался у начальства большим авторитетом не только как непревзойденный на Дону знаток оружейного дела, но и как конструктор казачьей винтовки образца 1860 года.

    Эта шестилинейная винтовка долгое время состояла на вооружении казачьих частей. Она была легче других образцов оружия того времени, меньше калибром и отличалась хорошими боевыми качествами и надежностью в стрельбе. Винтовка эта хотя и заряжалась с дульной части, но была снабжена ударно-капсульным замком и поэтому не шла в сравнение с кремневыми ружьями.

    Несмотря на преклонный возраст, Чернолихов был бодр и с большим увлечением обучал молодежь оружейному делу. В Федоре Токареве он сразу угадал недюжинные способности и относился к нему особенно благосклонно.

    Познания в оружейном деле, полученные Федором от мастера Краснова, Чернолихов стал заботливо углублять, передавая ему не только знания, но и свои богатейшие навыки в оружейном мастерстве.

    Он знакомил воспитанников школы с различными системами винтовок, тщательно объяснял особенности их конструкций, учил, как производить ремонт или изготовление отдельных частей.

    С переходом на оружейное отделение жизнь Федора в Военно-ремесленной школе решительно изменилась.

    Надо сказать, что с первых дней поступления в школу он чувствовал себя неловко. Подавляющее большинство обучавшихся были сынками купцов, офицеров, чиновников, попов. Многие из них до этого учились не в одном учебном заведении. На Федора, станичного парня, впервые увидевшего город и паровоз, они смотрели с пренебрежением и не раз хотели его отвалтузить, но рослая фигура и крепкие кулаки Федора внушали опасение.

    Все же в их среде Токарев был белой вороной. Он не мог так бойко и смело отвечать уроки, совсем не умел делать гимнастических упражнений и заниматься на снарядах. Его неловкие, неуклюжие движения вызывали смех и издевательства.

    С переходом на оружейное отделение Токарев сразу начал делать большие успехи и оставил далеко позади себя бравых и заносчивых молодчиков. Многие из них перестали относиться к нему с пренебрежением, напротив, заискивали, просили, чтобы Федор помог им в учебе по оружейному делу, и даже пытались с ним завести дружбу. От природы замкнутый, Токарев почти ни с кем из учеников не сходился. Он был целиком захвачен любимым делом и отдавал ему все свое время. Ни игры, ни борьба, ни другие развлечения его не интересовали. Если выдавались свободные минуты, он посвящал их чтению. Его день был загружен до предела. Благодаря этому он забывал про гнетущую обстановку. Забывал о том, что он, вольный казак, фактически заключен в четырех стенах школы и не имеет права выйти из них. Это было действительно так. Как только ученики надели военную форму, выход в город им был запрещен до тех пор, пока все они не обучатся словесности, то есть не научатся приветствовать офицеров и генералов, которые в Новочеркасске встречались на каждом шагу…

    Лишь шестого декабря, в николин день, Федор получил право облачиться в парадное обмундирование (справляемое школой на деньги родителей) и первый раз выйти в город. По примеру других он отправился в фотографию и сфотографировался, как подобает казаку: с обнаженной шашкой.

    Фотоснимок был послан в станицу. Окропленный радостными слезами матери, впервые видевшей сына в военной форме, он обошел всех знакомых и родичей. Федор получил из дому письмо, в котором мать и отец просили его приехать на каникулы к ним.

    Старикам было лестно увидеть сына в военном обмундировании с четырьмя таинственными буквами на сверкающей пряжке ремня – НВРШ. Они нетерпеливо ждали счастливого дня. И как только были объявлены каникулы, Федор приехал к старикам.

    Вместе с родителями и со своим другом Алешей Чаусовым Токарев ходил в гости к соседям и даже был принят у богатых казаков, к которым раньше и во двор-то не отваживался заглядывать.

    Из всей этой поездки самое сильное впечатление на Федора произвела обратная дорога. Из-за болезни отца его провожала в Новочеркасск мать. Путь на лошадях был долог и труден – разгулялась метель. Мать довезла сына до Батайска, а оттуда решили ехать поездом в Ростов.

    До этого Токареву ни разу не приходилось ездить на поезде. Он с волнением и опаской вошел в небольшой прокопченный вагончик с маленькими окошечками и сел на одну из скамеек, расставленных вдоль стен.

    Посреди вагона топилась круглая чугунная печка. Уголь был с большой примесью серы, и в вагончике стоял удушающий смрад. Но до Ростова было всего 7 верст, и пассажиры терпеливо сидели на своих местах. Скоро поезд загудел, загромыхал, и вагончик стал стучать и раскачиваться из стороны в сторону. Многим было страшно, они крестились и вздыхали. Федор же ощущал необыкновенную радость от сознания, что он едет «на машине».

    Вскоре поезд остановился у Ростовского вокзала, и они с матерью вышли на свежий морозный воздух.

    Федору очень хотелось осмотреть паровоз и познакомиться с его устройством, но это пришлось отложить до другого раза.

    …Со временем Федор свыкся со школьными порядками, привык к обстановке, даже подружился с некоторыми из одноклассников, но из преподавателей по-настоящему привязался лишь к одному Чернолихову.

    Учился Федор довольно успешно, хоть давалось ему это не легко. Учиться плохо или посредственно ему не позволяло самолюбие. Не хотелось ударить лицом в грязь перед «знатными сынками». К тому же его манили и влекли знания, он с жадностью впитывал в себя все новое.

    По основной же специальности Федор делал блестящие успехи, и Чернолихов очень гордился своим учеником.

    Однажды Федор поехал в станицу на пасхальные каникулы вместе с товарищем по классу Сидоровым. Они отпросились на неделю раньше под предлогом говения. Но в станице нашлись развлечения более интересные, чем выполнение религиозного обряда. Приятели вспомнили о говении только накануне отъезда в Новочеркасск, и то лишь потому, что в школу необходимо было представить справку из церкви. Дело чуть не кончилось неприятностью, да станичный поп выручил: за небольшую мзду согласился выдать такую справку…

    Шел четвертый год учебы. Школа, где учился Федор, помещалась в длинном двухэтажном доме. Вверху были жилые комнаты, внизу – классы и мастерские.

    Как-то теплым весенним вечером Федор распахнул окно и уселся на подоконник, чтобы подышать свежим воздухом, пропитанным ароматом цветущих садов Его внимание привлекло хорошо освещенное окно в соседнем одноэтажном доме, где была начальная школа, открытая местной купчихой-благотворительницей.

    В окне мелькнула стройная молодая девушка. Федор бросил в стекло шарик из бумажки. Девушка повернулась, но, заметив Федора, тотчас задернула занавеску. Ее лицо приблизилось к стеклу лишь на секунду, но этой секунды оказалось достаточно, чтоб сердце Федора дрогнуло от сладкой боли.

    Много бессонных ночей скоротал юноша под окнами любимой. Много нежных писем забросил через форточку, пока девушка удостоила его своим вниманием. Это были счастливые минуты! Воодушевленный любовью к хорошенькой учительнице, он стремился быть достойным ее, поэтому учился с особенным старанием и упорством.

    В это время материальное положение семьи несколько улучшилось. Полученный в связи с совершеннолетием сына земельный надел отец сдавал в аренду и часть вырученных денег посылал Федору. Федор покупал на эти деньги необходимые учебники и книги: «Хороший тон или правила светских приличий», «Правила и формы деловой переписки и интимных писем», и читал их по вечерам, украдкой от товарищей по комнате…

    С переходом в старший класс Токарев получил звание младшего урядника, и ему на погоны нашили поперечную полоску из оранжевой тесьмы. Это был первый чин в казачьих частях, соответствующий младшему сержанту в армии.

    Федор сообщил об этом отцу, зная, что старику такое известие доставит немалую радость. Он, несомненно, будет с гордостью говорить соседям, что его Федор, который еще недавно бегал по станичным кузницам, теперь уже младший урядник. Приятно было и самому Федору предстать с нашивками перед Диной Кулешовой – так звали молодую учительницу.

    В первое же воскресенье после производства в младшие урядники Федор отправился к фотографу, у которого снимался два года тому назад.

    Потому ли, что Федор возмужал и выглядел совсем молодцом, или оттого, что на его погонах горела оранжевая полоска, – только на этот раз фотограф встретил его любезно, разговорился, как старый знакомый. Сделав снимок, он стал расспрашивать Токарева об отце, с охотой показал Федору свой аппарат и даже объяснил его устройство.

    Когда Федор был в третьем классе, в школе неожиданно произошла реорганизация: четвертый класс был упразднен, а третий стал старшим и выпускным. Федор и его товарищи думали, что причина реорганизации кроется в том, что большая часть учащихся, проболтавшись года два в этой школе, решила перебраться в другие учебные заведения. В третьем классе оружейного отделения остались всего три ученика: Федор, его друзья Сидоров и Жарков. Однако тут были причины, о которых не только учащиеся, но и преподаватели ничего не знали.

    Наказным атаманом Донской области в ту пору был ярый реакционер, князь Святополк-Мирский. Он считал, что казаки должны хорошо владеть конем и оружием и бесстрашно рубить врагов, внешних и внутренних. Образование, на его взгляд, ничего не могло дать казакам, кроме вреда. Этот сиятельный самодур сумел добиться закрытия по окружным станицам многих гимназий реальных училищ и других учебных заведений, а в Военно-ремесленной школе самолично прихлопнул четвертый класс.

    К счастью, класс Федора, как прошедший теоретический курс, в виде исключения, должен был закончить обучение по старой, четырехклассной программе.

    Последний год обучения проходил исключительно в практических занятиях. В качестве дипломных работ каждый из выпускников должен был самостоятельно изготовить охотничье ружье и отделать его по всем правилам оружейного искусства. Кроме того, к ружью должны быть приложены его чертежи, выполненные в красках. Это должен был сделать сам выпускник. По классам объявили, что лучший выпускник будет оставлен на работе при школе в качестве помощника мастера.

    Федора очень увлекла дипломная работа. Он взялся за изготовление одноствольного куркового ружья калибром в 5 линий. Работа представлялась нелегкой, особенно при скудном оборудовании мастерской.

    Токарев старался, как только мог. Много ценных советов и указаний дал ему Чернолихов, который сам очень хотел, чтобы Федор попал к нему в помощники. За четыре года учебы в школе Токарев достиг немалых успехов. Изготовленное им ружье можно было бы без стеснения поставить рядом с работами тульских мастеров. С особенным искусством он выполнил гравировку на металлических частях ложи и стволе.

    Работа Федора Токарева получила лучшую оценку. Он окончил школу с отличием и был оставлен при ней в качестве помощника Чернолихова.

    Токарев становится мастером

    Федор Токарев окончил Военно-ремесленную школу в памятном для истории отечественного оружия 1891 году. В этом году на вооружение русской армии была принята знаменитая мосинская винтовка. Однако знакомство Федора с этой винтовкой произошло значительно позже, а о самом конструкторе он узнал много лет спустя, так как славное творение талантливого русского изобретателя было выпущено в свет по воле царя Александра III под анонимным названием «Трехлинейная винтовка образца 1891 года».

    По окончании школы Токарев получил звание нестроевого старшего разряда и квалификацию мастера первого разряда. Это давало ему право на занятие в любой части должности полкового оружейного мастера. Но он, как уже было сказано, остался помощником мастера при Военно-ремесленной школе в Новочеркасске.

    Назначение не обошлось без проволочек, так как занятия в школе начинались в сентябре и начальство считало нецелесообразным платить Токареву жалованье за летние месяцы.

    Но Федор пошел на все, лишь бы остаться при школе. Это заставляли его сделать весьма существенные причины. Во-первых, для него было чрезвычайно важным и заманчивым еще год-другой поработать с прославленным оружейником Чернолиховым, во-вторых, отношения с Диной превратились в крепкую любовь.

    Жалованье Федору положили небольшое – двадцать рублей в месяц. Но от сознания того, что он вышел на самостоятельную дорогу и даже стал помощником своего учителя, Федор был счастлив. Работа в мастерской была интересной и разнообразной. Чернолихов его любил и поощрял. Постепенно Федор начал подумывать о женитьбе.

    Дина соглашалась выйти за Федора замуж. Но перед обоими неожиданно встали серьезные препятствия. Родители Федора и мать Дины высказались против их союза. Отец Федора сразу же отрезал:

    – Твоя Дина ни пахать, ни косить не умеет, и нам такая сноха не ко двору.

    Мать Дины заявила дочери, что Федор ей не пара. Дина хотя и бедная девушка, но из дворянской семьи (ее отец, обедневший помещик, служил войсковым писарем и умер в этой должности). К тому же она получила образование и хорошее воспитание. Федор же простой, малограмотный казак.

    На это Дина ответила, что Федор будет учиться и она сама поможет ему получить образование. А человек он хороший, способный и трудолюбивый, и они горячо любят друг друга. Против этих доводов нежно любившая свою единственную дочь мать Дины не устояла.

    Федор утихомирил отца и мать, сказав им, что Дина учительница, что они будут работать оба и часть денег посылать родителям. Федор обещал также не требовать никаких средств от своего земельного надела, по-прежнему сдаваемого в аренду, и старики сдались.

    Оставалось еще одно препятствие. Нужно было добиться разрешения на брак у начальства школы, где хранились все документы Федора. Надежд на получение такого разрешения было мало, и Федор решил обойтись без него. Через отца он достал из станичного правления копию метрической выписи, чего было достаточно для венчания, и, поставив начальство уже перед совершившимся фактом, отделался выговором.

    Дина взяла на себя заботу помогать Федору в самообразовании: читала вслух и заставляла читать его художественную и популярную литературу, уговаривала мужа при первой же возможности пойти учиться.

    Проработав зиму помощником у Чернолихова, Токарев закрепил и обогатил свои знания, но в то же время почувствовал, что в школьной мастерской ему становится тесно. Эта мысль не давала ему покоя. Чтобы немножко рассеяться, он вместе с Диной поехал в Егорлыкскую навестить родных.

    Дине, привыкшей к городской жизни, в станице не понравилось, да и свекор со свекровью не особенно ласково встретили ее. Дина скоро уехала обратно, а Федор, чтобы не обижать родителей, еще на некоторое время остался в станице. Он навестил старых друзей: мастера Краснова и цыгана Василия. Тот и другой искренне обрадовались успехам своего ученика. Цыган был особенно рад, что Федор, будучи урядником, не погнушался зайти к нему в кузницу и по-дружески побеседовать с ним.

    Федор и не думал чураться. Напротив, он по старой памяти хотел покузнечить с Василием, но неожиданно пришло письмо от Дины, извещавшее, что в Новочеркасск нагрянула свирепая гостья из Азии – холера.

    Токарев решил немедленно выехать, но был удержан родителями. Однако через несколько дней и в Егорлыкской начали умирать люди. Холера шагала семимильными шагами.

    В казачьих станицах ей было полное раздолье. Она могла косить направо и налево, так как врачей в станицах не было, борьбы с эпидемией никто не вел, только попы ходили крестным ходом и служили молебны об укрощении божьего гнева.

    Федор стал готовиться к отъезду, но неожиданно сам почувствовал признаки страшной болезни: появились сильная рвота, падение температуры, слабость. По совету цыгана Василия, он стал грызть кристаллический нашатырь и, почувствовав себя лучше, немедленно выехал домой.

    Новочеркасск холера буквально опустошила. Федор видел вымершие, заколоченные дома. На некоторые улицы совсем не пускали. Федор не шел, а почти бежал, его страшила мысль, что Дину уже скосила безжалостная смерть… Но, к счастью, и Дина и ее мать оказались живы.

    К осени, когда повальные заболевания прекратились, Токарев получил назначение оружейным мастером в 12-й Донской казачий полк, стоявший тут же, в Новочеркасске. Это известие обрадовало его. Они с Диной начали мечтать о новой жизни. Но едва Токарев оформился на новую службу, пришел приказ, которым полк переводился на дальнюю западную границу необъятной Российской империи. Мечты о продолжении учебы и новой жизни рассыпались, как оборванные бусы. Дина осталась в Новочеркасске, а Токарев отправился в далекий путь с полком.

    Эшелон, в котором ехал Токарев, разгрузился на станции Луцк. Там железная дорога обрывалась. До местечка Торчин, что лежало верстах в тридцати or Луцка, добирались походным порядком по густой непролазной грязи. Единственный двухэтажный дом в местечке был занят под штаб. Весь личный состав полка разместили по маленьким домикам и халупам у местного населения, в основном состоявшего из белорусов, поляков и еврейской бедноты.

    По сравнению с богатым Новочеркасском Торчин являл собой жалкое зрелище: низенькие, покосившиеся домики-халупы, с ветхими заборами, и грязь, грязь, грязь… Чтобы не утонуть в грязи, для пешеходов вдоль улиц были проложены доски-тротуары. К завершению этой внешней безотрадной картины следует добавить, что в полку еще не кончился контракт с вольнонаемным оружейником, и Федор был определен к нему в помощники. Федор смирился. На помощь пришли смекалка и умелые руки мастера. Токарев стал выполнять в полковой мастерской небольшие частные заказы и кое-что подрабатывать.

    О Токареве заговорили как о замечательном мастере, и, как только кончился контракт с вольнонаемным оружейным мастером, его немедленно назначили на освободившееся место.

    Двадцатирублевое жалованье не сулило Токареву ничего хорошего, но зато он стал занимать должность, о которой долго мечтал. Она упрочивала его положение в полку. Теперь через его руки проходило все оружие. Он должен был следить за его исправностью, производить осмотры и ремонт.

    Федор до тонкостей изучил находившуюся на вооружении полка винтовку Бердана № 2. Он хорошо помнил все системы, которые принимались на вооружение русской армии со времен Крымской войны. Знал из рассказов Чернолихова о тяжелой участи героических защитников Севастополя, вооруженных гладкоствольными кремневыми ружьями, и о превосходстве противника, стрелявшего из нарезных штуцеров, из которых пуля летела втрое дальше.

    Токарев знал и о прочих иностранных системах, состоящих на вооружении русской армии.

    Дольше других систем на вооружении находилась винтовка под названием «Берданка № 1».

    Краем уха Федор слышал от сотника Попова, что эту добротную винтовку изобрел не американец Бердан, а русский инженер Горлов. Федор это известие принял близко к сердцу. Ему очень хорошо была известна судьба Чернолихова. Она была похожа на судьбу Горлова. Разница состояла лишь в том, что изобретение Горлова присвоили американцы, а изобретение Чернолихова – бельгийцы.

    Токарев как русский патриот был глубоко уязвлен этой несправедливостью. Его волновали мысли о талантливых русских мастерах-изобретателях, творения которых не находили применения в родной стране, а попадали в руки иностранных стяжателей, а те потом втридорога продавали их той же матушке-России и наживали на этом целые состояния.

    Федору о многом хотелось поговорить с близкими людьми, открыть свою душу, услышать правдивые ответы на волнующие вопросы. Но он чувствовал себя одиноким, в полку не было ни одного человека, с которым он мог бы поговорить по душам.

    Казаки почему-то побаивались его и держались отчужденно. Очевидно, потому, что для них он урядник и оружейный мастер, получающий без малого жалованье младшего офицера. Офицеры же смотрели на Токарева как на сиволапого мужика.

    И Федор уходил в себя, пытался наедине с собой разрешить волнующие его вопросы. Многого он не знал. Многое для него было недосягаемо. Но одно ему становилось ясно – русские мастера не хуже заморских. Русские мастера даже талантливее.

    Рассматривая на складе иностранное оружие, он в душе уже решил, что смог бы без особого труда сделать такое же.

    Именно в те дни, дни раздумий, у него и появилась мысль, пока еще робкая, в крошечном зародыше, но все же это была мысль о том, что, если б довелось, он смог бы не без успеха применить свои силы в деле создания нового, более совершенного оружия.

    Но Токарев с детства был медлительным, и волновавшие его мысли не сразу получали завершение – они вынашивались годами. Прежде им предстояло устояться, перебродить, окрепнуть, и только потом они могли вылиться в действие.

    Но скоро Федор вновь был поглощен насущными делами и пока что забыл о своих размышлениях, вернее, спрятал их в глубине души.

    Весной приехала Дина.

    Она, как свежий апрельский ветер, встряхнула его жизнь, наполнила ее радостью и весельем. Они перебрались в отведенную им квартиру и зажили славно, невзирая на неудобства и недостатки. Скорее таково было первое ощущение после длительной разлуки. Федор, занятый своими делами, не замечал многих неудобств в своей жизни, которые, однако, сразу же бросились в глаза его жене. Скудное жалованье оружейного мастера с первых же дней связало ее по рукам и ногам.

    Но еще более безотрадное впечатление произвело на нее полковое «общество». Офицеры, их жены и семьи вели затхлую, беспросветную жизнь. Редкие полковые балы с духовой музыкой были единственным развлечением и единственной отдушиной от обывательского смрада. Кругом процветали пьянство и картежная игра, плелись сети мелких интриг и пошлых романов. Офицерское собрание напоминало кабак, да туда Федора и не допускали.

    Но как ни плоха была жизнь, Федор не мог ее изменить. Он находился на действительной военной службе, и ему оставалось лишь мечтать о лучшей доле…

    * * *

    Осенью полк неожиданно свернули и перебросили к австрийской границе, в небольшой городок Радзивилов, расположенный у железной дороги Киев – Львов.

    Радзивилов не был такой глухоманью, как Торчин. Это обстоятельство приятно обрадовало Дину, и она, с согласия Федора, стала подыскивать себе место учительницы.

    Для Токарева пребывание в Радзивилове ознаменовалось весьма памятным и отрадным событием. В конце 1893 года он был вместе с сотником Поповым командирован в Петербург для принятия новых винтовок для полка.

    Выйдя из поезда на Варшавском вокзале, сотник и мастер сразу же направились на Выборгскую сторону, где и сняли у одной финки дешевую комнату со столом. Отдохнув немного после долгой и утомительной дороги, они пошли осматривать город.

    Блистательный и шумный Невский с величавыми домами, торжественно строгая красота Дворцовой площади, изумительная панорама набережной Невы с холодным шпилем Адмиралтейства, гигант Исаакий – все это потрясло, ошеломило Федора, словно он попал в иной, неведомый обычному смертному мир. Больше же всего Токарев восхищался тем, что все эти великолепные дворцы, огромные дома, красивые храмы, мосты и памятники созданы руками людей в большинстве таких же, как и он, приехавших из далеких углов матушки-России. В величии этого необыкновенного города он видел и чувствовал величие русского, забитого и бесправного, но беспримерно талантливого народа. Сердце его наполнялось гордостью и радостью, ибо он был кровным сыном народа. В эти минуты он ощущал в себе прилив необычайной силы и чувствовал способность сделать что-то значительное.

    На другой день Федор Токарев отправился в Кронверк, где впервые увидел мосинскую винтовку.

    Красивая по форме, прикладистая и удобная, она оказалась значительно легче берданки. Когда же Токарев открыл затвор и ознакомился с устройством механизма, его охватило желание как можно скорее испробовать ее в стрельбе – винтовка казалась ему необыкновенной.

    Только в стрельбе Токарев смог по-настоящему оценить эту простую в обращении, безотказную винтовку. Он волновался и радовался от души, как может радоваться русский патриот-оружейник, беззаветно любящий свое дело. Радовался тому, что в России появилось свое добротное магазинное оружие.

    Мосинская винтовка оставила далеко позади все ранее состоявшие на вооружении системы.

    Любопытно отметить, что кремневые ружья, заряжавшиеся с дула, могли давать лишь один-полтора выстрела в минуту. Ударные гладкоствольные ружья, тоже заряжавшиеся с дула, давали два выстрела в минуту. Лихтехские нарезные штуцеры образца 1843 года – один-полтора выстрела, винтовки Карле и Крнка – 6–7 выстрелов, винтовка Бердана – 7–8, а винтовка Мосина – 12 выстрелов в минуту. Дальность стрельбы из нее была удивительной. Эта винтовка могла поражать живые цели на расстоянии до четырех верст. Было у нее и еще одно достоинство: она стреляла бездымным порохом, не демаскировала стрелка и позволяла, не прекращая стрельбы, хорошо видеть цель… Работа по приемке мосинских винтовок продолжалась довольно долго, так как каждую из них нужно было тщательно осмотреть.

    Федор вернулся домой веселый и возбужденный. Он с гордостью рассказывал жене о замечательной винтовке Мосина и от души радовался успехам русского изобретателя. Токарев тогда и понятия не имел о том, что пришлось пережить создателю отечественной винтовки прежде, чем она была принята на вооружение русских войск. Лишь много лет спустя Токареву довелось узнать о мытарствах талантливого русского изобретателя и о том, как по воле царя его изобретение осталось безымянным – было лишено не только имени изобретателя, но и родины.

    Вскоре по возвращении из Петербурга сотник Попов ушел на льготу. Начальником оружия полка был назначен подъесаул Кривцов, человек сухой и самолюбивый. Токарева очень угнетало бесправное положение в полку. Он иногда делился своей горечью с женой, которая, пожалуй, еще больше, чем сам он, чувствовала тяжелое положение мужа.

    Жены некоторых офицеров, знакомые ей по Новочеркасску, узнав, что Дина является женой мастера, перестали с ней здороваться. Нужно было что-то предпринимать.

    – Федор, – сказала как-то Дина, – я думаю, что, пока ты не выбьешься в офицеры, тебе будут закрыты все пути.

    – Я знаю, – с горечью согласился Токарев, – даже заведующим оружием меня никогда не назначат, потому что это должность офицерская… Но что же делать?

    – Надо сдать экзамены за 4 класса, получить аттестат и поступить в юнкерское училище. Знаю, ты многое забыл, но я тебе помогу.

    Токарев подошел к жене и крепко пожал ей руку. Вместе с Диной он засел за учебники и весной 1895 года, выехав в Ровно, сдал необходимый экзамен в реальном училище.

    Это дало ему право уйти из полка. Летом из Новочеркасска пришел запрос – его приглашали преподавателем оружейного дела в Военно-ремесленную школу на место ушедшего в отставку Чернолихова.

    Эта должность открывала перед ним перспективы самостоятельной работы. Токарев принял приглашение и в конце осени 1896 года выехал в Новочеркасск.

    В юнкерском училище

    Токарев давно мечтал о независимости и самостоятельности. Ему хотелось получить такую службу, при которой можно было бы подумать о себе: заняться самообразованием и совершенствованием своего мастерства. В нем продолжала жить и созревать мысль, зародившаяся еще во время службы в полку, мысль о том, что он сможет сделать что-то значительное в оружейном деле, если у него окажутся подходящие условия.

    Отправляясь в Новочеркасск, он надеялся, что в Военно-ремесленной школе будет работать именно в таких условиях, к которым так долго стремился.

    Токарева приняли хорошо и положили жалованье Чернолихова – 60 рублей в месяц. О большем нельзя было и мечтать, так как младшие офицеры получали 24 рубля. Таким образом, разрешился один из главных вопросов – будущий конструктор был обеспечен материально.

    Но вскоре выяснилось, что в своей мастерской Токарев не имел права делать никакой работы без ведома и разрешения начальства. Он снова попал в положение подневольного мастера и должен был тянуться даже перед мальчишками-подхорунжими, только что окончившими юнкерское училище.

    Но Токареву пришлось проработать в школе всего два года, так как оружейное отделение было упразднено по приказу того же незадачливого правителя Дона, атамана Святополк-Мирского. Вместо оружейного отделения организовали портняжное. Сиятельный атаман считал, что для Войска Донского важнее портные и закройщики, нежели оружейники. «Если потребуются оружейники, – рассуждал он, – мы наймем тульских мастеров».

    Закрытие оружейного отделения произошло неожиданно, и Токарев сразу оказался без работы. Нужно было как-то устраивать свою жизнь. Пойти на завод, где бы с радостью взяли такого специалиста, он не мог, так как был военным. Поехать обратно в полк оружейным мастером явилось бы для него наказанием. Пойти на два года в юнкерское училище – это был для него единственный путь, чтоб «выбиться в люди», но теперь у него имелась семья, и ее нужно содержать…

    После долгих раздумий и обсуждения создавшегося положения в семье все-таки было решено, что Токарев поступит в юнкерское училище. Он рассчитывал, что, став офицером, сможет легче добиться успехов в оружейном деле.

    Для мастера пути к творчеству в царской России были закрыты наглухо. Чтобы поддержать на время учебы семью, Токарев обратился за помощью к отцу и просил эти два года высылать ему деньги, получаемые за аренду земельного надела.

    Отец медлил с ответом. Ему было очень лестно, что сын может выбиться в офицеры – это был бы первый и единственный случай в станице – и в то же время не было лишних денег.

    Зная характер отца, Федор написал ему второе письмо, в котором уверял, что, как только он будет офицером, вернет отцу полученные деньги с лихвой. Как раз в это время был объявлен приказ о повсеместном повышении жалованья офицерскому составу. Теперь младший офицер должен был получать 55 рублей в месяц. Это известие произвело на отца бо́льшее впечатление, чем на сына: Токарев-старший согласился наконец помогать семье сына.

    Федор успешно выдержал экзамены и был принят в Новочеркасское юнкерское училище. Это случилось в 1898 году, когда ему исполнилось 27 лет.

    Возраст был далеко не юнкерский. Ему, умудренному жизнью, семейному человеку, предстояло сидеть на одной скамье с безусыми юнцами. Было неприятно, обидно, порой тяжело, но Токарев упорно шел к своей цели: в нем укрепилась привычка никогда не менять принятого решения.

    Состав юнкеров в училище был очень пестрый. Тут и служивые из частей, учителя и гимназисты, реалисты и кадеты, и даже семинаристы. Преобладал» выходцы из богатых семей – «аристократы». Они держались особняком, независимо и гордо, щеголяли отличным обмундированием, связями с «большими» людьми.

    Токарев серьезней других относился к учебе и шел в числе передовых. По математике и фортификационным работам (эти дисциплины многих пугали) Токарев всегда имел высокие оценки. Единственное, что угнетало и мучило его, была, как ни странно для казака, верховая езда. Для многих верховая езда, джигитовка, рубка лозы и другие упражнения являлись излюбленными занятиями, а для него наказанием.

    Одолев строевые учения и разные военные науки, Федор очень скучал по любимому оружейному делу. Если выдавались свободные минуты, он заглядывал к знакомым мастерам, с которыми был дружен в годы работы в Военно-ремесленной школе.

    Чаще всего Федор заходил к лезгину Мамаю Кичиеву, у которого когда-то выучился чеканке и чернению по серебру. Мамай лет двадцать тому назад приехал из Дагестана и, будучи искусным мастером по холодному оружию, открыл в Новочеркасске небольшую мастерскую. Он делал серебряные оправы для офицерских шашек, искусно отделывал серебром, костью и позументом седла и сбрую, изготовлял кавказские пояса с отделкой из чеканенного и черненного серебра. Работы его славились, и заказчики не переводились. Мамай был радушен и гостеприимен. Токарев любил бывать у него. Но за знакомство и дружбу с Мамаем его однажды чуть не исключили из училища.

    Дело был так. Мамай по заказу офицерского гарнизонного собрания изготовлял серебряную площадку для иконы, которую офицеры собирались преподнести начальнику офицерского собрания в Новочеркасске. Мамай не мог сдать ее потому, что не умел выгравировать дарственной надписи – он был неграмотен. Токарев взялся выручить старого приятеля и, облачась в рабочую блузу, сел за работу. Вдруг в мастерскую вошел помощник начальника училища войсковой старшина Карпов и с ним разодетая женщина, очевидно жена. Токарев должен был немедленно встать и приветствовать своего начальника по уставу, но, будучи в блузе, он не мог этого сделать. Присутствие дамы отодвинуло грозу, но не предотвратило ее совсем. Токарев понимал: посрамлена честь мундира, и ему не сдобровать!

    Едва ли удалось бы ему избежать исключения из училища, если б это дело не замял хорошо относившийся к Токареву взводный офицер. Принимая во внимание успехи и семейное положение Федора, начальство ограничилось выговором, но предложило немедленно прекратить всякие связи с «мастеровщиной».

    Это было тяжелым ударом для Токарева. В мастерскую ходить он перестал, но заниматься гравировкой не бросил. В училище юнкера знали об этом и порой просили его сделать на память какую-нибудь надпись на портсигаре, часах или новом оружии.

    Два года пролетели быстро.

    Какие знания получил Токарев за два эти года пребывания в юнкерском училище, вряд ли стоит говорить. Главное же, к чему он стремился, было почти достигнуто. При выпуске из училища он получил чин подхорунжего, а через шесть месяцев службы должен был стать хорунжим, то есть офицером. Чин хорунжего в казачьих частях соответствовал подпоручику в пехоте и корнету в кавалерии.

    «Теперь, – размышлял Токарев, – легче будет служить и работать». Несмотря на то что в училище ему два года внушали, что офицеру не положено работать, что он должен командовать, Федор мечтал именно о работе, о большом труде, по которому тосковало его сердце.

    По окончании училища Токарев изъявил желание поехать в тот же полк, где служил до этого.

    По уставу Токарев должен был явиться в полк на своем коне. Это его сильно озадачило. Обмундирование юнкера он мог подогнать под подхорунжего без особых затрат, но на приобретение доброго коня требовалось не меньше двухсот рублей. Таких денег взять было негде. Станичное правление в ссуде отказало. С болью в сердце Токарев вынужден был просить разрешения явиться в полк без коня, а по производстве в офицеры, на деньги, отпускаемые взаимообразно из полковой казны, приобрести коня и снаряжение.

    В августе 1900 года Токарев прибыл в 12-й полк, стоявший по-прежнему в Радзивилове. На этот раз не только казаки, но и офицеры встретили его радушно, почти как равного. Это успокоило Токарева, и жизнь стала ему рисоваться в более радужных красках. Однако отдаться любимому делу ему довелось не сразу. Этому, к великому огорчению Токарева, предшествовал очень длительный период.

    Теперь он служил офицером в 6-й сотне, стоявшей в двух верстах от Радзивилова. В город ходить было далеко и утомительно, и Токарев снял комнату у своего командира, ведя тихую, однообразную жизнь… В офицерском обществе, несмотря на внешне радушный прием, Токарев чувствовал себя чужим. Спорить он не любил, водки не пил, в карты не играл, а потому и был всегда одинок. Живя в глухом местечке, Токарев был оторван даже от оружейной мастерской. Чтобы убить время, он начал рисовать. Это искусство, с детства любимое им, снова увлекло Федора. Освоившись с итальянским карандашом, он достал краски, взялся за живопись и достиг для любителя серьезных успехов.

    Вскоре Токарев был произведен в хорунжие и уехал в Новочеркасск, так как после производства в хорунжие офицеры обычно увольнялись на льготу до следующего наряда в полк, который давался через несколько месяцев согласно очереди.

    Но и в Новочеркасске Токарев не бросил рисования и живописи. У него появился интерес к фотографии. Встретившийся ему случайно один знакомый семинарист показал очень хорошие снимки, сделанные из самодельного аппарата. Федор довольно быстро смастерил новый аппарат, который привел в восторг семинариста…

    Получив наряд на службу, Федор в январе вернулся в тот же полк и был назначен заведующим оружейной мастерской, но это была лишь прелюдия к той большой и увлекательной работе по оружию, которая началась через пять лет. Годы, предшествовавшие ей, не ознаменовались для Федора сколько-нибудь значительными переменами в личной жизни, но в это время произошли события, потрясшие всю страну.

    Полк, где служил Федор Токарев, стоял в глухом городишке на краю империи, и вести о событиях в России приходили туда в приглушенном и весьма искаженном виде. Даже длившаяся около года русско-японская война как-то не коснулась жизни полка.

    Слух о кровавых событиях в Петербурге 9 января 1905 года долетел сюда в виде очень отдаленных раскатов. Высшее начальство старалось не только казаков, но и младших офицеров держать в неведении. Казаки должны были быть всегда готовы к выполнению приказа командования рубить внешних и внутренних врагов, они не должны были забивать себе головы мыслями о том, что происходит в России, за них думает начальство. В таком же духе воспитывались и младшие офицеры. Ввиду этого Токарев так же, как и другие младшие офицеры из небогатых казаков, стоял в стороне от общественных событий и не знал правды о них.

    Семь лет пребывания в полку не внесли в его жизнь никаких существенных изменений, и мы не будем о них говорить. Остановимся лишь на том, что произошло в 1907 году. А произошло вот что.

    В августе 1907 года в полку был получен приказ – командировать одного из офицеров в Офицерскую стрелковую школу в Ораниенбауме.

    Выбор пал на Федора Токарева. Собираясь в Ораниенбаум, Токарев не мог даже предполагать, что именно в Ораниенбаумской стрелковой школе окончательно определится его призвание.

    Начало конструирования

    Ораниенбаум – дачно-дворцовый пригород Петербурга – зимой не представлял ничего особенного. Украшавшее его море было сковано льдом и завьюжено снегом. Красивые домики с резными террасами и мезонинами из-под белых нахлобученных шапок снега глядели тоскливо, словно были покинуты своими обитателями.

    Зато в офицерской школе жизнь бурлила. Всюду слышался веселый говор и смех, бряцание шпор, бойкое щелканье каблуков.

    Сюда из разных воинских частей съехались офицеры, чтобы пройти одногодичный курс по стрелковому делу. При школе был казачий отдел, куда и попал Федор Токарев.

    После захудалого провинциального. Радзивилова с его серым и скучным офицерским собранием Ораниенбаумская школа поразила Федора своим внешним великолепием.

    Но весь этот блеск не радовал, а, скорее, смущал Федора. Он по-прежнему чувствовал себя чужим в офицерском кругу и держался отчужденно, стремясь к уединению.

    С первых же часов пребывания в Ораниенбаумской офицерской школе слух Федора поразил доносящийся откуда-то издалека дробный громкий звук.

    Это стреляли из пулемета.

    Токарев и раньше знал о пулеметах, но наблюдать их в стрельбе ему не приходилось. Теперь он решил воспользоваться случаем и поспешил на полигон.

    Пулемет Максима того времени мало походил на русский «максим», широко известный теперь. Это было довольно громоздкое сооружение на больших колесах с массивным высоким щитом и опорным стержнем-лафетом, на котором было устроено седло для стрелка. Этот пулемет скорее напоминал небольшую пушку.

    Токарева удивила быстрота стрельбы. Этот неуклюжий пулемет был способен выпускать до шестисот пуль в минуту и мог соперничать с целой ротой пехоты, вооруженной современными винтовками.

    Хотя автоматическое оружие было в программе обучения, Федору не терпелось изучить устройство удивительной машины. Ему хотелось все узнать самому. Он с удивлением наблюдал за стрельбой.

    Какой бешеный темп стрельбы!.. Это заставило его задуматься. Будущее пулемета ему рисовалось заманчивым.

    Вернувшись в школу, Токарев продолжал думать над пулеметом.

    Наличие автоматического оружия было для него большим сюрпризом. Токарев лишь понаслышке знал о существовании такого оружия, потому что оно не успело еще проникнуть в отдаленные от столицы воинские части. В России на Тульском оружейном заводе с 1904 года начали производить пулеметы Максима. Другие же системы не изготовлялись, а привозились исключительно из-за границы, и то больше для ознакомления.

    Некоторое распространение в русской армии получили автоматические пистолеты как личное оружие офицеров, приобретаемое ими за свои деньги.

    Перед русско-японской войной пулеметы были установлены на военных кораблях и в ничтожных количествах попали на вооружение гарнизонов военных крепостей. В огромном Владивостокском гарнизоне перед самым началом войны насчитывалось всего лишь несколько десятков пулеметов. В основных же войсках это новейшее оружие было большой редкостью, что явилось одной из причин неудач русских войск на фронте.

    Даже после поражения в войне с Японией царское правительство почти не изменило своего преступного отношения к вооружению русской армии, не приняло решительных мер к внедрению новейшего автоматического оружия. Зато оно открыло доступ в Россию иностранным изобретателям, фабрикантам и спекулянтам оружием, среди которых оказалось немало шарлатанов и аферистов, приехавших набить карманы за счет щедрой русской казны.

    Угодничая перед иностранцами, царское правительство не только не принимало никаких мер к тому, чтобы создать в России свои конструкторские бюро и организовать в них разработку автоматического оружия, но, наоборот, всячески мешало и препятствовало отдельным русским изобретателям осуществить свои замыслы, хотя всему миру уже было известно, что русские пушкари и оружейники на протяжении нескольких столетий считались непревзойденными мастерами в своем искусстве.

    Так относилось к вопросам перевооружения армии насквозь прогнившее царское правительство. Но среди рядовых оружейников и молодых офицеров было немало передовых людей, которые придавали огромное значение автоматическому оружию и настойчиво, боролись за его внедрение в армию. Ярыми пропагандистами нового оружия были сотрудники оружейного отдела полковник Филатов и штабс-капитан Федоров.

    Увидев первое автоматическое оружие, Токарев подумал, что этому оружию суждено сыграть выдающуюся роль в будущих войнах, и ему захотелось всесторонне изучить имеющиеся образцы.

    В музее он основательно познакомился с наиболее популярным тогда ручным пулеметом датского конструктора Мадсена. Его пулемет был построен по принципу подвижного ствола. Силой отдачи ствол вместе с затвором отбрасывался назад. При этом движении ствол наталкивался на упор, а затвор, отходя назад, поворачивался вверх и выбрасывал стреляную гильзу, затем возвратная пружина подавала его в исходное положение вместе с новым патроном.

    Принцип автоматики был чрезвычайно прост. Пулемет же оказался очень тяжел, хотя вместо станка и был установлен на сошки. Все же он, как и «максим», произвел на Токарева большое впечатление и несколько дней не давал ему покоя.

    Тщательно изучал Токарев и автоматические пистолеты Браунинга, Маузера, Борхардта и других изобретателей. Это было для него ново и чрезвычайно интересно.

    Но так как ему в своей практической работе больше всего приходилось иметь дело с магазинными винтовками, наибольший интерес Токарев проявил к находящимся в музее автоматическим винтовкам Банга, Манлихера и Галле.

    Все эти винтовки были очень сложны и капризны, поэтому не получили одобрения при испытаниях в России. Но именно потому, что заграничные винтовки оказались несовершенными, у Токарева появилось острое желание взяться за создание своей автоматической винтовки. Стремление сделать что-то новое, что бы двинуло оружейное дело вперед, Токарева обуревало давно, но это стремление было беспредметно. Теперь же, когда он познакомился с последними достижениями оружейной техники – автоматикой, это стремление стало облекаться в конкретную форму: Токареву захотелось сконструировать отечественную автоматическую винтовку.

    Токарев очень жалел, что не знал иностранных языков, так как почти вся литература по автоматическому оружию получалась из-за границы, а на русский язык значительная часть ее не переводилась.

    Поэтому серьезным подспорьем для Токарева явилась вышедшая в 1907 году книга В. Федорова «Автоматическое оружие».

    Он хорошо изучил этот материал и много раз задавал себе вопрос: «Почему в нашей армии нет такого оружия?» Но ответить на него не мог. «Неужели, – спрашивал себя Токарев, – наши русские изобретатели менее талантливы, чем иностранцы?.. Нет, это не так! Ведь создал же Мосин лучшую в мире винтовку…»

    8 октября 1907 года Токарев был дежурным по школе. Оттого ли, что за окном падал липкий сырой снег, прикрывая белой пеленой черное месиво грязи, и на душе было тоскливо, или просто от скуки и одиночества, Токарев принес из библиотеки кучу журналов и начал их рассматривать.

    В одном из журналов его внимание привлек портрет моложавого генерала с небольшой окладистой бородкой, окаймленный траурной рамкой.

    «Сергей Иванович Мосин», – прочитал Токарев. Сердце его дрогнуло: «Неужели умер творец замечательной винтовки?»

    Он заглянул в некролог – сомнений не было. «Да когда же это случилось? – встрепенулся Токарев. – Почему никто ничего не знает?» Федор взглянул на дату: «26 января 1902 года». Оказалось, что Мосин умер пять лет тому назад, а он, Токарев, живя в глуши, даже и не слыхал об этом.

    Федор несколько раз перечитал некролог, где коротко излагалась биография изобретателя и весьма скромно говорилось о его заслугах.

    Токарев отбросил журнал. О заслугах Мосина ему было известно лучше любого биографа. Он изучил его винтовку до последнего винтика и знал, что она вот уже пятнадцать лет безотказно служит русским воинам.

    Теперь будущий конструктор узнал, что творец этой замечательной винтовки вышел, как и он сам, из простого народа. Судьба замечательного мосинского творения лишний раз напомнила Токареву о превосходстве русской конструкторской мысли над иноземной. И ему вдруг с новой силой захотелось вступить в поединок с иностранными изобретателями. И то, что зрело в его мозгу месяцами и годами, вдруг вскипело и бурным потоком хлынуло на бумагу. Токарев просидел за письменным столом всю ночь. И эта ночь была необыкновенной, решающей и, пожалуй, самой значительной в его жизни. В эту ночь Токарев решил то, что его волновало долгие месяцы и над чем ему предстояло работать десятилетия.

    В одну ночь Токарев набросал чертеж и схему будущей автоматической винтовки, разработав основы ее автоматики и всех главных частей и деталей. Такого примера еще не знала история оружейного дела!

    Эти первые наброски и заметки Токарева сохранились. Вот некоторые из них:

    « Отдача: – Ствол со ствольной коробкой и затвором подается назад. Стебель затвора встречает своим скошенным обрезом неподвижную винтовую плоскость, составляющую часть наружного короба, поворачивается влево, выводит выступы боевой личинки (выбрасыватель на закраине гильзы и тянет ее), выступ или направляющий гребень на задней части стебля попадает своим выемом на конец рычага. В этот момент ствольная коробка, выступом в нижней левой боковой части, надавливает (продолжение отдачи) на короткое колено или лучше близ оси вращения рычага.

    Вследствие разности быстроты вращения различных точек приложения рычага последний быстро отодвигает затвор на полный ход назад. Сила отдачи кончилась. Гильза выброшена вправо вверх. Очередной патрон подведен под нижнее окно ствольной коробки, поднят подавателем настолько, что головка боевой личинки может при обратном движении задеть до половины и придвинуть по направлению скосам в патронник.

    Обратное движение – силой пружины…»

    Далее говорилось о том, какова должна быть пружина и как ее следует применить.

    Момент выстрела связывался с окончанием поворота боевых выступов личинки. Намечалось устройство спускового механизма, затвора, ударника и других частей.

    Главное, что и сейчас еще может удивлять, – Токарев в эту ночь наметил такие требования к автоматической винтовке, над выработкой которых целых два года билась специальная комиссия оружейного отдела и которые на протяжении десятилетий были основой при создании разного автоматического оружия.

    Эти требования, поставленные перед собой Токаревым, заключались в следующем: достигнуть предельного уменьшения веса винтовки, до минимума сократить количество частей, добиться простоты обращения, прочности всех частей за счет устранения мелких деталей, достичь простоты сборки и разборки, избежать заклинивания патронов и возможности случайного выстрела.

    Замысел конструкции автоматической винтовки был выражен Токаревым с такой отчетливостью, что он на другой же день был готов приступить к практической работе.

    Дела в школе у него обстояли более чем благополучно – все зачеты были давно сданы, и Токарев надеялся, что ему разрешат заняться конструированием новой винтовки.

    Начальник казачьего отдела школы поддержал начинание Токарева. Ему было лестно, что разработку автоматической винтовки будет вести именно казачий офицер, однако он не мог своей властью выдать Токареву новую винтовку для переделки в автоматическую.

    Пока рапорт ходил по инстанциям, Федор облюбовал себе место в оружейной мастерской школы и подготовил необходимые для работы инструменты. Скоро было получено разрешение для производства работ, а вместе с ним и новая трехлинейная винтовка Мосина, которую Токарев собирался переделать в автоматическую.

    Заведующий казачьим отделом сказал ему по секрету, что здесь же, в мастерской полигона офицерской школы, подобные работы ведут капитан Федоров и слесарь Дегтярев.

    Токареву предстояло вступить в негласное соревнование, так как из двух винтовок на вооружение могла быть принята только одна.

    Токарев не знал, каковы силы его противников, и потому не мог предполагать, кто победит, зато он был твердо уверен в том, что сумеет создать образец, который окажется лучше заграничных винтовок, выставленных в музее офицерской школы.

    Первый образец

    Токарев пришел в мастерскую рано утром, не встретив на пути ни одного офицера. Ему хотелось еще раз наедине с собой обдумать то, что он собирался делать.

    Перед ним на верстаке лежала винтовка Мосина. Та самая винтовка, которой он восхищался когда-то в Петербургском арсенале. И вот он берется сделать из нее еще более эффективное оружие в боевом отношении. А вдруг из этого ничего не выйдет? Тогда он станет посмешищем среди офицеров, и его работа будет рассматриваться как глумление над изумительным изобретением Мосина.

    Эти мысли волновали Токарева и заставляли учащенно стучать сердце. Какая-то внутренняя сила внушала ему страх и шептала: «Брось, откажись, пока не поздно. Ведь Федоров – инженер, и то у него ничего не вышло, он отказался от переделки мосинской винтовки в автоматическую. А ты всего лишь оружейный мастер, у тебя нет конструкторского опыта – брось!..»

    Но упорство и вера в себя, которые с годами еще больше укрепились в характере Токарева, оказались сильнее сомнений.

    – Делать! – сказал он себе. – Делать и добиться успеха во что бы то ни стало!

    И он спокойно начал разбирать мосинскую винтовку.

    Теперь Токарев был не робким семнадцатилетним учеником Военно-ремесленной школы, а 36-летним мужчиной, умудренным богатым опытом, в совершенстве знающим все тайны оружейного мастерства.

    Разобрав мосинскую винтовку и произведя основные замеры, Токарев приступил к осуществлению своих замыслов в металле. Это было самое трудное. Но как только он встал за верстак, как только под напильником запел зажатый в тиски обрубок железа, Токарев ощутил величайшую радость труда, по которому истосковались его руки и душа.

    Он работал с упоением, как подобает истинному творцу. Каждая грань, каждый выступ в металле своей формой, своим блеском веселили сердце и внушали уверенность в успехе.

    Однако было бы ошибочным думать, что работа Токарева шла легко и гладко, без сучков и задоринок. Чтобы понять, как создавался этот первый образец автоматической винтовки, необходимо представить себе и то время, и те условия, в которых работал Токарев.

    Россия в области техники была тогда одной из самых отсталых стран, и русские изобретателя, которым приходилось прокладывать первые пути в деле создания автоматического оружия, находились в невероятно тяжелых условиях по сравнению с изобретателями Запада. Те имели прекрасные мастерские-лаборатории, укомплектованные штатом высококвалифицированных специалистов, конструкторские бюро, а некоторые, как Браунинг и Маузер, – даже собственные заводы. Все эти мастерские-лаборатории, конструкторские бюро и заводы были оснащены новейшим оборудованием, самыми точными инструментами и высококачественными материалами. У русских изобретателей ничего подобного не было.

    Кроме того, многие изобретатели Запада одновременно были и крупными предпринимателями. На их заводах работало немало талантливых специалистов по оружию, изобретения которых нередко присваивались хозяевами предприятий.

    Токарев же все – и расчеты, и чертежи, и практическую работу – выполнял сам.

    Мастерская, в которой работал Токарев, была оснащена старыми, разбитыми станками и не имела даже хорошего инструмента. Материалы, которыми пользовался конструктор для создания новейшего оружия, совсем не отвечали этим требованиям.

    Несмотря на огромную сложность работы, администрация школы не нашла возможным выделить в помощь изобретателю ни одного человека. Он принужден был даже самую черновую подготовительную работу выполнять сам, часто примитивным способом: с помощью пилы и напильника.

    Токарев нигде не мог получить консультацию, он даже не имел права посоветоваться с Федоровым, имевшим высшее техническое образование и следившим за иностранной литературой, так как оба они выполняли секретную работу.

    Токарев пробивался к цели один, и только один. Чтобы яснее представить себе, насколько тяжела и трудоемка была его работа, следовало проследить за изготовлением хотя бы одной детали, скажем, курка. Курок – сравнительно простая деталь. Однако, чтобы изготовить ее, требовалось не меньше десяти различных операций. А Токареву нужно было сделать более девяноста деталей! Но главная сложность состояла не в изготовлении, а в проектировании деталей, в получении их четкого взаимодействия. Это заставляло конструктора некоторые части переделывать десятки раз, объединять их с другими или заменять совершенно новыми.

    Не удивительно поэтому, что работа над первым опытным образцом автоматической винтовки тянулась целых девять месяцев, хотя Токарев трудился, не жалея ни сил, ни времени.

    Об этих днях впоследствии Токарев вспоминал в своем дневнике:

    «В то время как мои одношкольники сидели над выполнением программных работ, я пилил, рубил, точил и ковал, целыми днями не отходя от своего рабочего места».

    К весне 1908 года первичный макет автоматической винтовки был готов. Токарев сделал ее, как и задумал в ту памятную ночь, с подвижным стволом, от движения которого после выстрела открывался затвор, выбрасывалась гильза, подавался очередной патрон и производилось запирание.

    Первый образец винтовки Токарева был осмотрен начальством офицерской школы и произвел неплохое впечатление: решено было испытать его в стрельбе.

    7 июля 1908 г. в тире Оружейного полигона Офицерской шкоды состоялось первое испытание винтовки.

    «Из автоматической винтовки системы сотника 12-го Донского казачьего полка Токарева было выпущено пять патронов. После каждого выстрела гильза выбрасывалась, новый патрон вводился в патронник и затвор закрывался. Во время стрельбы было три осечки, но они по второму разу давали выстрел».

    Так сообщалось в официальном акте. Все, даже большие начальники школы, поздравляли Токарева с успехом.

    Несмотря на то что внешний вид винтовки был далек от изящества, изобретателю удалось достичь главного: автоматика работала, винтовка стреляла.

    Токарев внешне казался спокоен, хотя в душе его бушевала такая радость, что он готов был обнимать и целовать каждого встречного. Радость изобретателя может по-настоящему понять лишь тот, кто сам хоть однажды испытал «муки творчества» и пережил счастье удачи.

    Начальство школы искренне удивлялось, что Токареву в таких примитивных условиях удалось сделать действующую модель автоматической винтовки. Если же эту винтовку изготовить в заводских условиях, рассуждало оно, то образец окажется еще более совершенным. Его командировали в Петербург, в оружейный отдел артиллерийского комитета.

    Винтовку Токарева подвергли самому тщательному изучению и исследованию, после чего в журнале оружейного отдела 5 августа 1908 года было записано следующее:

    «Представленная сотником Токаревым идея переделки трехлинейной винтовки в автоматическую кажется весьма остроумной и заслуживает особого внимания».

    Одновременно оружейным отделом было принято решение возбудить ходатайство перед военным министром о прикомандировании Токарева к Сестрорецкому оружейному заводу для продолжения работы по совершенствованию своего изобретения сроком на 6 месяцев и об ассигновании на финансирование этих работ тысячи рублей.

    12 октября того же года на Сестрорецком заводе было получено соответствующее распоряжение, на основании которого приборная мастерская получила наряд на изготовление нового образца автоматической винтовки по указаниям Токарева.

    К тому времени в Сестрорецк приехал и сам Токарев. Он был счастлив, что перед ним открывалась возможность продолжить творческую работу в лучших условиях.

    Работа на заводе, оснащенном хорошими станками и инструментами, была его заветной мечтой. Теперь Токарев надеялся, что сумеет усовершенствовать свой первый образец и добьется настоящего успеха.

    В Сестрорецке

    Уезжая в Сестрорецк, Токарев думал, что теперь винтовку будут изготовлять заводские специалисты, ему же придется лишь наблюдать за ходом работ.

    Он и представить не мог тех трудностей, которые ожидали его на заводе.

    Специалисты инструментальной мастерской разобрали винтовку Токарева до последнего винтика и начали кропотливо снимать размеры с каждой детали, составлять чертежи, производить расчеты допусков и пригонок. Они должны были на основе макета винтовки составить хорошо выверенные рабочие чертежи и уже по ним производить изготовление нового образца. Этот образец был бы точной копией его винтовки и отличался от нее только лишь качеством изготовления. Такой образец теперь уже не мог удовлетворить конструктора: неустанно думая над своим изобретением, он наметил ряд усовершенствований в системе. Но специалисты инструментальной мастерской и слышать не хотели о вмешательстве автора в их дело.

    Токареву пришлось параллельно с ними делать еще один образец, в который он намеревался внести улучшения.

    Ему отвели угол в кабинете начальника мастерской, поставили там верстак, снабдили необходимыми инструментами, а для производства сложных работ выделили в мастерской токарный и фрезерный станки.

    Здесь условия для работы оказались несравненно лучшими, чем в Ораниенбауме, и Токарев не замедлил воспользоваться ими. В Сестрорецке он работал с большим подъемом. Одновременно с ним трудились над созданием отечественного автоматического оружия Федоров, который добился перевода Дегтярева на тот же Сестрорецкий завод, Рощепей и другие изобретатели. Все они продолжали совершенствовать свои винтовки.

    Вскоре Токарев познакомился с Рощепеем. Тот начал разработку своей винтовки еще в 1904 году, будучи на военной службе в полку, при крепости Зягрна, близ Варшавы. Он создавал свой первый образец в примитивных условиях полковой мастерской и не мог добиться желаемых результатов. Однако командир полка очень заинтересовался работой своего солдата и направил Рощепея в Ораниенбаумскую офицерскую школу. Это было в 1905 году, когда в Россию хлынули многие иностранные изобретатели со своими автоматическими системами.

    Начальник Оружейного полигона, полковник Филатов, отнесся к изобретателю-самоучке с большим вниманием. Он направил Рощепея в оружейный отдел артиллерийского комитета, ходатайствуя, чтобы ему предоставили возможность продолжить изобретательскую работу над винтовкой в более лучших условиях.

    Рощепея оставили в оружейной мастерской Офицерской школы, а в 1907 году, когда усовершенствованный им образец был испытан стрельбой, перевели на Сестрорецкий завод.

    Таким образом, в 1908 году на Сестрорецком оружейном заводе над созданием автоматической винтовки работала целая группа русских конструкторов. Однако все они были разобщены, оторваны друг от друга, лишены технической помощи. Как видно, до их деятельности, направленной на разработку новейшего отечественного оружия, ни царскому правительству, ни его военному министру не было никакого дела.

    Но каково бы ни было отношение «верхов», Токарев считал своим долгом довести до конца начатое дело. Он знал твердо и страстно верил, что его винтовка может сослужить большую службу Родине. Создание хорошей автоматической винтовки было для него не только делом чести, но и священным долгом русского оружейника-патриота.

    Пока инструментальная мастерская изготовляла первый заводской образец, Токарев успел проделать большую работу по усовершенствованию винтовки. Многие детали он видоизменил, придав им новую форму и сделав более прочными. Удалось ему также улучшить некоторые механизмы, ввести переводчик для одиночной и непрерывной стрельбы, усовершенствовать затвор. Винтовка получилась легче, надежней и удобней в обращении.

    Летом 1910 года она была представлена на комиссионные испытания. Испытывались одновременно оба образца: заводской и авторский, улучшенный Токаревым. Это был первый случай, когда в России проходила комиссионные испытания по специально разработанной программе отечественная автоматическая винтовка. До сих пор до комиссионных испытаний допускались только иностранные образцы.

    Волнение Токарева было велико, но он, как всегда, сохранял внешнее спокойствие.

    «Как бы ни была строга и взыскательна комиссия, – размышлял конструктор, – она все-таки должна будет признать, что новый образец совершенней первого».

    Его предположения оказались правильными. Вариант, представленный самим изобретателем, оказался значительно лучше заводского. Из винтовки было произведено 890 выстрелов. Число задержек при нормальных условиях составило 3,4 процента, при форсированных – 6,1 процента.

    Эти показатели были лучше результатов, полученных при последнем испытании заграничных автоматических винтовок. Поэтому комиссия постановила:

    «Заказать Сестрорецкому заводу 10 винтовок Токарева (улучшенного образца) для более широких испытаний».

    17 июля 1910 года из Главного артиллерийского управления было отправлено на завод официальное распоряжение. Одновременно возбудили ходатайство о продлении командировки Токарева еще на 6 месяцев.

    Любопытно отметить, что повторное продление командировки Токарева был бессилен сделать даже военный министр. На это требовалась специальная виза царя. А так как Токареву пришлось работать на заводе много лет, эта процедура повторялась каждые шесть месяцев. Такова была бюрократическая система царской России, которую даже сам монарх не хотел и не мог изменить.

    Как и в прошлый раз, изготовление новых десяти образцов заводские специалисты начали с составления единых чертежей и не допускали вмешательства Токарева.

    Он же не мыслил изготовление этих образцов без внесения в них новых усовершенствований, необходимость которых выявили недавние испытания.

    Вновь решили, что конструктор возьмется за усовершенствование образца один и не будет «мешать» заводским специалистам.

    Токарев на этот раз не ограничился замечаниями комиссии и начал сам проверять свою винтовку в стрельбе, чтобы выявить самые мельчайшие недостатки, которые мог заметить только конструктор.

    Производившие испытания его винтовки стрелки-испытатели, как заметил Токарев, стреляли во всех случаях со станка, то есть с жесткого упора, при этом клали цевье на подставку, а приклад прочно прижимали к плечу. В полевых условиях стрелок далеко не всегда мог стрелять с упора. Это обстоятельство заставило Токарева проверить, хорошо ли будет работать винтовка без упора.

    Опасения изобретателя подтвердились. При стрельбе с плеча, лежа и стоя винтовка работала плохо – затвор полностью не отходил и не выбрасывал гильзу. Ясно, что при таком положении винтовка не могла быть надежным оружием. Хотя комиссия и не заметила этого недостатка, Токарев со всей суровостью отметил его и решил немедленно приняться за работу по усовершенствованию винтовки.

    Он придумал ускорители для убыстрения движения затвора, которые одновременно помогали сжимать более сильную возвратную пружину. Но эти, как и некоторые другие находки, не удовлетворили конструктора. После долгих раздумий, после многих бессонных ночей он пришел к выводу, что есть два пути к устранению недостатков. Первый, наиболее простой и легкий, – применить приспособление вроде ускорителей. Второй, невероятно трудный, но более надежный и правильный, – произвести коренное изменение всей системы по замыслу, который уже давно созрел в его мозгу.

    Несмотря на то что Токарев был связан временем и сроками командировки, он без колебаний избрал второй путь и засучив рукава включился в работу. Оставив подвижной ствол, конструктор коренным образом переделал все внутренние механизмы. Теперь затвор сцеплялся со стволом при помощи сложного рычага и поворотной муфты с винтовыми скосами. Система была совершенно оригинальной, и автоматика действовала более надежно.

    После выстрела ствол с запирающей рамой и затвором отбрасывался назад, двигаясь по каналу кожуха и сжимая сильную возвратную пружину. Пройдя около пяти миллиметров, казенник ствола винтовыми скосами попадал в передние скосы затворной муфты и заставлял ее повернуться. Одновременно затворная муфта поворачивала и затвор, соединенный с нею специальными пазами. При дальнейшем движении ствола и рамы затвор выбрасывал гильзу и силой возвратной пружины возвращался на место, захватывая по пути поднявшийся из магазина патрон. Рамка в обратном движении попадала своим скосом на задний винтовой скос затворной муфты и заставляла ее повернуться вокруг своей оси, а та в свою очередь поворачивала и прочно закрывала затвор. Таков был принцип работы нового образца автоматической винтовки Токарева. Чтобы осуществить эту переделку системы и изготовить новый образец винтовки, конструктору пришлось трудиться без отпусков и отдыха целых два года.

    «Я нашел выход из тяжелого положения, – вспоминал впоследствии Токарев, – но трудно представить, ценою каких усилий! Скольких бессонных ночей стоила мне разработка повой системы…»

    Создавая новый вариант винтовки, Токарев сумел добиться еще одной немаловажной победы: ему удалось сократить количество частей с 91 до 65.

    В мае 1912 года винтовка Токарева (новый образец) проходила вторичные комиссионные испытания.

    Несмотря на возросшие требования, винтовка Токарева получила высокую оценку.

    Комиссия в своем журнале писала:

    «Испытанный образец значительно совершеннее представленного в 1910 году и в настоящее время может быть поставлен наряду с другими системами, испытываемыми комиссией».

    А к другим испытываемым системам следует отнести автоматическую винтовку Федорова, представленную на комиссионные испытания в 1911 году.

    Успех вторичных испытаний автоматической винтовки обрадовал Токарева, но в то же время и заставил его со всей серьезностью отнестись к отмеченным недостаткам, главным образом к значительному проценту задержек.

    Теперь, когда соревнование с Федоровым стало явным, Токареву не хотелось уступать первенства. Он упорно продолжал трудиться над винтовкой, устраняя мелкие неполадки и капризы механизма. Но улучшение одной детали неизбежно влекло за собой изменения в других деталях и частях.

    Токарев опять взялся за изготовление нового, уже четвертого по счету образца.

    Пребывание его на заводе затягивалось. Семья, проживавшая в Ровно, тосковала и звала его домой. А 12-й казачий полк, где Токарев числился на службе, не надеясь на его возвращение, возбудил ходатайство об отчислении подъесаула Токарева из полка. Однако Токарева теперь уже ничто не интересовало, кроме работы. Перед ним была ясная цель – довести до совершенства свою винтовку, и этому он отдавал все свои знания, опыт и силы.

    Благодаря тому, что удалось использовать ряд частей, изготовленных инструментальной мастерской, Токарев сумел представить в комиссию новый образец (четвертый вариант) своей винтовки в конце того же 1912 года.

    Испытания проводились с 31 января по 6 февраля 1913 года.

    На этот раз винтовка Токарева показала хорошие боевые качества. В журналах комиссии по выработке автоматической винтовки от 10 марта 1913 года было записано:

    «Принимая же во внимание отличные результаты, полученные при испытании винтовки стрельбою, ставящие ее по числу задержек (при нормальных условиях) на первое место среди всех подвергавшихся полному испытанию, комиссия полагает, что винтовка подъесаула Токарева заслуживает самого серьезного внимания, тем более, что винтовка полковника Федорова, давшая пока лучшие результаты, войсковому испытанию не подвергалась, что заставляет признать безусловно необходимым иметь другой образец, так как результаты испытаний в войсковых частях могут разниться от выводов, сделанных на основании комиссионных, даже полигонных опытов».

    Комиссия постановила срочно заказать Сестрорецкому заводу 10 винтовок Токарева последней модели, чтобы подвергнуть их еще более широким полигонным испытаниям.

    На этот раз руководство завода, учитывая возможность перехода в дальнейшем к серийному производству винтовок Токарева, поручило изготовление десяти заказанных образцов производить более основательно. Составлялись проверочные чертежи всех частей, устанавливались некоторые приспособления для получения взаимозаменяемых частей, изготовлялись главные лекала.

    Летом все части десяти винтовок были готовы. Оставалось собрать и отладить их, но тут разразилась война.

    «Ну, теперь дело пойдет скорей, – подумал Токарев. – Война потребует быстрого производства новейшего оружия». Но получилось как раз наоборот. В связи с войной были категорически запрещены все опытные работы по оружию. Самого Токарева отправили на фронт.

    Фронт. Возвращение к работе

    Согласно мобилизации Токарев направился в распоряжение окружного атамана Донского округа и был назначен командиром сотни в 29-й Донской казачий полк. Однако по прибытии в полк, развернутый в прифронтовой полосе, он был определен на должность полкового казначея.

    Получилось так, что изобретателя автоматической винтовки, работы по которой находились в стадии завершения, в тот момент, когда вспыхнула война и нужда в автоматическом оружии в армии достигла наивысшего предела, вдруг отстранили от дел, забросили в далекий полк и заставили заведовать денежным мешком. Более дикого и бессмысленного использования оружейного конструктора во время войны трудно себе представить!

    Возмущенный случившимся, Токарев немедленно написал письмо военному министру, прося перевести его обратно на завод и позволить завершить работу по автоматической винтовке. В этом письме Токарев указывал, что на должности полкового казначея его может заменить любой офицер, даже чиновник, изобретателей же автоматического оружия в России всего несколько человек.

    Письмо было отправлено из полка 9 августа 1914 года, а ответ Токарев получил лишь в конце ноября. Токарева уведомляли, что помощником военного министра дано указание Главному артиллерийскому управлению вытребовать его для работ по автоматическому оружию, но лишь по окончании войны.

    «Что это: издевательство или явное вредительство?» – думал Токарев. Но что мог сделать полковой казначей? Жаловаться было решительно некому! Даже не с кем было поделиться своим горем: Токарев попал в новый полк, в незнакомую среду.

    Конструктор молча и одиноко переживал свою трагедию, характерную для многих русских изобретателей.

    Пребывание на фронте еще больше обостряло его переживания, так как здесь он собственными глазами видел острый недостаток оружия в войсках, и из рассказов некоторых пленных знал, что в Германии уже поступили в армию образцы автоматической винтовки Маузера, прошедшей комиссионные испытания в 1913 году.

    Империалистическая война не явилась для царского правительства неожиданностью, как русско-японская, однако и в эту войну оно вступило неподготовленным, не скомплектовав и не вооружив свою армию.

    Царское правительство не вынесло уроков из русско-японской войны: не перестроило военной промышленности, а следовательно, и не смогло создать необходимых запасов оружия и боеприпасов. Имея на вооружении русской армии лучшую в мире магазинную винтовку конструкции Мосина, оно не позаботилось в мирные дни о налаживании ее массового производства. За предвоенный 1913 год, когда международная обстановка накалилась до предела и война казалась неизбежной, военные заводы России выпустили всего 5435 винтовок. В первый год войны выпуск винтовок был доведен до 33 тысяч штук, но и эта цифра покажется ничтожно малой, если учесть, что потери винтовок на фронте достигали 200 тысяч штук в месяц.

    С автоматическим оружием дело обстояло и того хуже. На Тульском оружейном заводе было налажено производство станковых пулеметов Максима. Русский «максим» на станке конструкции Соколова был не хуже, а лучше иностранных, но выпускался он в ничтожном количестве. Наличие станковых пулеметов в русской армии к началу войны не составляло и десяти процентов потребности.

    Еще хуже обстояло дело с ручными пулеметами, которые в России не производились совсем.

    Перед самой войной в России была закончена разработка двух систем отечественных автоматических винтовок (Федорова и Токарева), их массовое производство можно было наладить сравнительно быстро, но военный министр своим приказом поставил крест на русских изобретениях и их изобретателях.

    Что это? Недооценка новейшего автоматического оружия, недопонимание его роли в боях или прямое вредительство и измена? Вернее – последнее.

    Незадачливые руководители России не сумели подготовить и могущественную русскую артиллерию. В первые же дни войны выявилась недостаточность орудий крупных калибров (мортир и гаубиц). Ничтожными оказались запасы снарядов.

    В результате плохо вооруженные русские войска были обречены на истребление.

    Поражение царской армии на фронте следовало одно за другим. Не хватало пушек, снарядов, винтовок. В частях иногда на трех солдат приходилась одна винтовка. Во время войны была раскрыта измена царского военного министра Сухомлинова, связанного с немецкими шпионами. Он работал по заданию немецкой разведки, пытаясь сорвать снабжение фронта снарядами, пушками, винтовками. Втихомолку содействовали немцам некоторые царские министры и генералы; вместе с царицей они выдавали врагу военные тайны. Все это содействовало успехам немцев и вынуждало царскую армию отступать.

    Токарев глубоко переживал неудачи наших войск на фронте. Эти неудачи еще больше усугубляли его личную трагедию.

    Летом 1915 года на фронт стали поступать новые прицельные рамки для мосинских винтовок вместо старых прицелов под тупую пулю, отмененную в 1910 году. В полках должны были устанавливать их на винтовки силами своих оружейных мастеров. В частях не оказалось ни нужных инструментов, ни лекал для определения высот прицела. Командир полка, зная Токарева как оружейника, попросил его съездить в Сестрорецк и по старому знакомству с заводским начальством раздобыть там все необходимое.

    Токарев немедленно ухватился за эту командировку, так как надеялся по приезде в Сестрорецк лично похлопотать о своем переводе на завод и повидаться с семьей.

    Токарева встретили на заводе как желанного гостя. К тому времени военное производство возросло, а технических специалистов не хватало, так как многие, подобно Токареву, были мобилизованы в первые же дни войны. Начальник завода посоветовал Токареву немедленно подать прошение военному министру с просьбой о переводе на завод и обещал ходатайствовать сам.

    Скоро бумаги были посланы в Петербург военному министру Поливанову, а Токарев, выполнив все поручения, вернулся в часть, где и был тотчас же назначен командиром сотни.

    «Ну, видно, не суждено мне доделать свою винтовку, – размышлял он. – Пока сидел в казначеях, еще была кое-какая надежда. Сейчас же – конец. В любой атаке могу погибнуть…» Но приказ есть приказ, и Токарев начал командовать сотней.

    Он никогда не чувствовал в себе призвания к военному искусству, но постепенно втянулся и не раз бывал в горячих делах.

    Поздней осенью, когда грязь стала непролазной и казаки, кроме разведок, не производили никаких действий, Токарев неожиданно получил депешу из Главного артиллерийского управления.

    «Ну, наверное, вызывают на завод», – подумал он, с радостным волнением направляясь в штаб.

    Но, увы, это был лишь телеграфный запрос о том, согласен ли он поехать в Испанию в качестве приемщика пистолетов.

    «В Испанию так в Испанию», – решил он, в то же время думая, что по приезде в Петербург, может, удастся еще перебраться на завод. Эта мысль определила решение, и он телеграфировал в ГАУ о своем согласии ехать в Испанию.

    Дни тянулись в мучительном ожидании. Но ответа все не было. Вот уже и зима подошла, выпал снег, начались морозы.

    «Теперь море замерзло – в Испанию не попасть», – решил Токарев.

    Но вдруг его срочно вызвали к командиру дивизии.

    – Значит, едешь, Федор Васильевич, – говорили ему офицеры, – Желаем удачи! Вместе с приветом присылай нам из Испании свежих апельсинов.

    По дороге в штаб Токареву уже рисовалась экзотическая страна… Но каково же было его удивление, когда командир дивизии вместо вызова в Петербург вручил ему предписание немедленно выехать на Сестрорецкий завод!

    Токарев от радости еле сдерживал слезы. Неужели ему все-таки удастся осуществить свою мечту – создать для русской армии отечественную автоматическую винтовку!

    В середине декабря 1915 года Токарев прибыл в Сестрорецк, но, к его великому огорчению, там не было никаких указаний о возобновлении его изобретательской работы.

    Пришлось ехать в Петербург в Главное артиллерийское управление.

    – Какая автоматическая винтовка? – удивились там. – Нам ничего не известно о разрешении министра.

    Токареву поручили подбирать штат контролеров и готовиться к выезду в Испанию. Пришлось подчиниться приказу. Однако скоро этот приказ был отменен, так как Северное море блокировали немцы и проехать в Испанию оказалось невозможно.

    После некоторых мытарств Токарев все же был командирован в Сестрорецк, но в его направлении стояла приписка: «с использованием по специальности». Эта маленькая приписка оказалась весьма коварной. Вместо работы по доделке своей винтовки Токарев был назначен помощником начальника отдела проверки и сборки готовой продукции и одновременно заведующим стрельбищами.

    При такой нагрузке нечего было и думать о возобновлении изобретательских работ. Так, оказавшись почти у цели, то есть на Сестрорецком заводе, где лежали в ящиках готовые части его автоматических винтовок, изобретатель принужден был заниматься чем угодно, но только не конструированием нового оружия.

    Вскоре ему предложили занять должность начальника технического отдела, так как тот был командирован в Америку для приемки оружия. Однако и тут встретились серьезные препятствия. По положению штатные должности на артиллерийских заводах могли занимать лишь офицеры-артиллеристы, окончившие академию.

    Пока военное ведомство ходатайствовало перед царем о переводе казачьего подъесаула в артиллерийские офицеры, Токарев изыскивал пути к тому, как бы, хотя во внеурочное время, заняться сборкой и доделкой образцов своей винтовки.

    Но оказалось, что и во внеурочное время Токарев мог заняться конструированием только с разрешения министра. Пришлось писать новое прошение.

    Тем временем состоялось его производство в артиллеристы. Токареву было присвоено звание капитана артиллерии. Это случилось уже летом 1916 года.

    К тому времени Токареву стало известно, что, пока он воевал и хлопотал о разрешении приступить к изобретательской работе, полуфабрикаты винтовок Федорова были извлечены из подвалов Сестрорецкого завода и отвезены в Ораниенбаум в мастерскую Офицерской школы, где собирались и отлаживались под наблюдением Дегтярева. Поговаривали, что в Ораниенбауме формируется специальная команда автоматчиков, которая будет вооружена винтовками Федорова. Как разрешили доделать федоровские винтовки вопреки категорическому запрещению министра, Токарев не знал. Очевидно, поражения на фронте заставили военного министра изменить свой взгляд на автоматическое оружие.

    Вскоре Токарев узнал, что в формировании и обучении команды автоматчиков принимает участие сам Федоров.

    Токарев был рад, что наконец-то русские солдаты получат свое автоматическое оружие. Он не был огорчен тем, что на этот раз в соревновании, длившемся долгие годы, победу одержал Федоров. Но Токарев и не думал считать это соревнование законченным. При первой же возможности он решил приняться за доделку своего образца. В глубине души Токарев считал конструкцию своей винтовки наиболее удачной и надеялся, что при дальнейшем совершенствовании его винтовка окажется наилучшей.

    Успех Федорова заставлял Токарева работать еще с большим воодушевлением.

    Осенью 1916 года Главное артиллерийское управление дало заказ Сестрорецкому заводу на 15 тысяч автоматов Федорова. Для производства федоровских автоматов на Сестрорецком заводе строился новый корпус, монтировалось заграничное оборудование. Об этом так вспоминал потом Токарев:

    «Работа по подготовке производства автоматов Федорова шла настолько успешно, что к концу 1916 года была установлена часть новых станков и оборудованы различные служебные помещения. Мне по штатной должности приходилось во всей этой работе принимать участие. Я был бы рад видеть большой успех Федорова, успех русского изобретателя, хотя иногда и становилось обидно, что мои работы, мои конструкции, выношенные многолетним трудом, ценою бессонных ночей, продолжают лежать без движения где-то на складе».

    Наконец и Токареву было разрешено в свободное время работать над своей винтовкой.

    Токарев был рад и этому. Он работал ночами, работал, не жалея ни сил, ни здоровья.

    Но как-то темной осенней ночью, возвращаясь домой, он упал и сильно повредил ногу. Токарева на несколько месяцев уложили в постель.

    Во время его болезни свершилась Февральская революция. Страной стало править Временное правительство, волчий лик которого очень скоро открыто выглянул из-под овечьей шкуры.

    Токарев, думавший, что Февральская революция откроет ему дорогу к творчеству, ошибся в своих надеждах. Однако в воздухе уже повеяло освежающим ветром новой, Октябрьской социалистической революции. Вышедший из недр трудового народа и всю жизнь работавший не покладая рук, Токарев с радостным нетерпением ждал этой революции. После Великого Октября, на 46-м году жизни, конструктор наконец вздохнул полной грудью и со всей страстью отдался творческой работе для молодой Советской республики.

    Во имя спасения Родины

    Токарев воспринял Великую Октябрьскую революцию радостно и желанно. Он твердо верил, что она принесет изобретателям из народа счастье свободного творческого труда, к которому сердце его стремилось долгие десятилетия.

    Жалко, что ему уже стукнуло сорок шесть. Но и в этом возрасте он чувствовал себя бодрым, полным энергии и творческих сил, словно со своим Отечеством переживал вторую молодость.

    Сын Токарева, Николай, в первые же дни гражданской войны ушел добровольцем в Красную Армию.

    Перед Советской властью и перед всем революционным народом встали задачи чрезвычайной важности. Против молодой республики поднимались черные силы контрреволюции. Бежавший из Петрограда глава Временного правительства Керенский организовал мятеж в войсках Северного фронта и двинул на Петроград казачьи части под предводительством генерала Краснова. Возглавляемая эсерами контрреволюционная организация – Комитет спасения родины и революции – подняла в Петрограде мятеж юнкеров.

    С первых же дней после взятия власти революционный народ под руководством великого Ленина вступил в жестокую битву с контрреволюцией, чтобы защитить завоевания Октября.

    Перед Сестрорецким заводом, находящимся рядом с героическим Питером, была поставлена задача – снабдить революционные войска боевым оружием.

    С началом иностранной военной интервенции и гражданской войны оружия потребовалось еще больше. Сестрорецкий и Тульский заводы стали боевыми арсеналами революции.

    По единодушному желанию рабочих Токарев был назначен начальником образцовой мастерской. За десять лет совместной работы на заводе рабочие успели узнать и полюбить талантливого изобретателя и неутомимого труженика. Они были глубоко уверены в том, что Токарев будет честно служить интересам революции и Советской власти.

    Руководя образцовой мастерской, Федор Васильевич получил возможность выкраивать время для того, чтобы продолжать работу над своей винтовкой. Если б он смог ее быстро закончить, винтовка сослужила бы немалую службу революции. Это заставило его вести работу ускоренными темпами.

    Но теперь, когда стал известен богатейший опыт по применению автоматического оружия на поле боя, уже нельзя было отлаживать винтовку в том виде, как ее изготовляли в 1913 году. И Токарев в пятый раз принялся за переделку своей системы, стремясь максимально улучшить ее конструкцию и боевые качества.

    Еще будучи на фронте, он много думал над последним образцом, мысленно перенося свою винтовку на фронт, в суровые условия боевой жизни. Конструктор думал над тем, что будет с винтовкой, если она попадет в пыль, в грязь, подвергнется действию дождя, снега, мороза. Сможет ли она быть безотказным оружием в этих условиях? Прикидывал, как лучше сконструировать ту или иную деталь, чтобы она работала безотказно, не боясь ни сырости, ни загрязнения.

    «А в случае если винтовка загрязнилась и отказала в стрельбе, – размышлял Токарев, – боец должен уметь легко и быстро разобрать, почистить ее и так же быстро собрать. Следовательно, винтовка должна быть предельно проста по своему устройству, чтобы можно было разбирать и собирать ее без применения инструментов».

    Даже отвертка для бойца является лишней тяжестью. К тому же ее легко потерять, а оставшись без нее, боец не сможет разобрать винтовку.

    Лучше всего было бы при создании нового образца обойтись без винтов. Имели значение и габариты винтовки, и особенно ее вес.

    Все это Токарев тщательно обдумал, прежде чем приступить к созданию нового образца.

    «Для большей портативности винтовки, – вспоминал потом Федор Васильевич, – я решил применить двухрядную магазинную коробку с шахматным расположением патронов. Ствол оставить подвижным. Затвор массивный, прямолинейного движения. Для запирания, соединения затвора со стволом, предусматривалось применение вращающейся цилиндрической муфты, которая с одной стороны свободно навинчивалась на пенек ствола, а с другой, передней стороны имела пазы для прохода боевых выступов затвора. Во время движения ствола эта муфта при помощи винтовых пазов могла поворачиваться вокруг оси пенька ствола и заходить за боевые плечи затвора. Ударно-спусковой механизм предполагался куркового типа, причем боевая пружина должна одновременно действовать и на курок и на шептало».

    Конец 1917 года и большую часть 1918 года Токарев работал над созданием нового, шестого по счету образца своей винтовки. В эти годы в Сестрорецке, как и в Петрограде, начался голод. Токарев, как и все рабочие завода, получал скудный паек. Но это не сломило его воли. Он работал и днем и ночью, стремясь к тому, чтобы как можно быстрей создать новый боевой образец. Он твердо верил, что этот, шестой вариант его винтовки окажется лучшим из всех предыдущих.

    Однако, когда винтовка уже была в основном готова и Токарев начал проводить в заводском тире опытные стрельбы, выяснилось, что двухрядный подающий механизм для патронов давал перебои. Мешала закраина патрона, от которой так искусно избавился Федоров, сделав свой автомат под японский малокалиберный патрон без закраин. Закраина, или шляпка, на патроне оказалась настолько серьезной помехой, что Токареву пришлось отказаться от идеи шахматного расположения патронов и вернуться к однорядной обойме. Встретились и другие трудности, но теперь Токарев был умудрен опытом и его уже ничто не могло смутить.

    К концу 1918 года новый образец его автоматической винтовки был готов к испытаниям.

    Обстановка в стране к тому времени была крайне напряженной. Начинался голод, свирепствовала разруха. Самым страшным, однако, было то, что на молодую Республику Советов со всех сторон напирали враги – и белогвардейцы, и иностранные интервенты. Чтобы спасти от гибели социалистическое Отечество, нужно было создать мощную Красную Армию.

    В. И. Ленин указывал в те дни:

    «Мы решили иметь армию в 1.000.000 человек к весне, нам нужна теперь армия в три миллиона человек. Мы можем ее иметь. И мы будем ее иметь».

    Создание огромной армии потребовало громадного количества оружия, а наследство от царской армии осталось очень скудное.

    Нужно было спешно, немедленно снабдить Красную Армию необходимым вооружением. Это потребовало от оружейников огромных, нечеловеческих усилий. Каждый станок, каждый рабочий были мобилизованы на производство мосинских винтовок.

    Токарев понимал сложившуюся обстановку и сам работал над производством серийного оружия. Созданный им новый образец автоматической винтовки пришлось на некоторое время отложить.

    Враг упорно рвался к красному Петрограду. Сестрорецку угрожал неприятель. Завод, производящий боевое оружие, решено было эвакуировать в глубь страны.

    Летом 1919 года, когда под Петроградом шли ожесточенные бои с Юденичем, Токарев получил приказ выехать в Ижевск, на должность старшего инженера оружейного завода, только что отбитого у Колчака.

    Перед конструктором была поставлена боевая задача – всемерно содействовать восстановлению полуразрушенного завода и налаживанию на нем массового выпуска стрелкового оружия.

    В Ижевске

    Токарев выехал в Ижевск вместе с женой и дочерью. Поезд, состоявший наполовину из пассажирских, наполовину из товарных вагонов, набитый беженцами из голодного Питера, тащился еле-еле. Приходилось сутками стоять на глухих станциях, чтобы напилить дров для паровоза или запасти еды, выменяв в окрестных деревнях хлеба и картошки на захваченные с собой вещи.

    Токарев, как и большинство людей, ехал налегке, захватив лишь самое необходимое, но зато в уголке вагона стояла упакованная в старое байковое одеяло его последняя автоматическая винтовка, образца 1918 года.

    Если б поезда остановились совсем и пришлось бы идти пешком, то и в этом случае он не бросил бы драгоценный груз, созданный трудами многих лет его жизни.

    Ижевский оружейный завод был в хаотическом, полуразрушенном состоянии. После хозяйничанья Колчака он только поднимался на ноги. Во главе завода стояли управляющий и чрезвычайный комиссар – бывший путиловский рабочий. Вместо должности главного инженера Токареву предложили взять на себя обязанности заведующего технической частью. Токарев знал, что с винтовкой придется подождать, и готов был приступить к любой работе, лишь бы оказать посильную помощь коллективу рабочих, самоотверженно трудившихся над восстановлением завода. Конструктор хорошо понимал, как важно теперь, когда Советская республика напрягала все силы в борьбе с врагами, наладить массовый выпуск боевого оружия.

    Токарев попал в незнакомую среду, и к нему, как к бывшему офицеру, первое время относились настороженно. Но чрезвычайный комиссар, путиловец, слышал о Токареве еще в Петрограде как о хорошем конструкторе и знатоке оружейного дела. Благодаря его поддержке Токарев включился в работу и очень скоро завоевал симпатии и авторитет. Он трудился, не считаясь со временем, его усилия способствовали налаживанию массового производства мосинских винтовок и револьверов. Об этом стало известно и по ту сторону фронта, в штабе Колчака. Колчаковцы, терпевшие в то время поражение за поражением, решили во что бы то ни стало вывести из строя Ижевский завод.

    Как выяснилось потом, ими были засланы на завод диверсанты и шпионы. Они разведали, что успеху дела по производству оружия для Красной Армии во многом способствует известный оружейник, бывший офицер Токарев. Агенты Колчака разработали тонкий и коварный план диверсии.

    Вместо того чтобы убивать руководителей завода или взрывать цехи, производившие оружие, они проникли на завод и через своих людей сумели пустить в производство две бракованные болванки стали, лежавшие несколько лет. Им удалось подменить рецептуру и добиться того, чтобы эта сталь была пущена на пружины винтовок. Диверсия не могла быть замечена сразу, но потом результаты ее сказались весьма ощутимо. Партия готового оружия при испытаниях вдруг начала отказывать в стрельбе. Проверка показала, что пружины, сделанные из новой стали, были никуда не годными. Они после нескольких десятков выстрелов ломались, и винтовки выбывали из строя. Большая партия оружия ввиду этого не могла быть отправлена на фронт. Химический анализ показал полную непригодность данной стали. Было ясно, что это работа врагов. Начались поиски диверсантов.

    Притаившаяся на заводе агентура врага приложила все усилия к тому, чтоб оклеветать Токарева и других видных специалистов.

    Многое пережил и передумал за эти дни конструктор. В его сознании одна за другой проходили картины далекого прошлого. Вот он десятилетним мальчиком работает в кузнице у старых солдат Василия и Петра. Вот, несколько повзрослевший, помогает ковать лемех цыгану Василию… Вот он пытливо наблюдает за работой тульского оружейника Волкова… Перед его глазами мелькают годы учебы и тяжелого труда. Со всей отчетливостью он вспоминает своих учителей, оружейников Краснова и Чернолихова; учась у них, он пробивал дорогу в жизнь черными мозолистыми руками. Даже тогда, когда удалось выбиться в офицеры, он по-прежнему оставался оружейным мастером, рядовым слесарем-изобретателем, неутомимым тружеником своего дела.

    Из 48 лет своей жизни он почти сорок провел в труде. С первых же дней революции он честно и самоотверженно служил Советской власти, голодая и недосыпая ночей, создавал автоматическую винтовку, чтобы вооружить ею Красную Армию, и вдруг, вот теперь, пытаются его оклеветать, обвинить. Нет, он не может поверить… Это какой-то нелепый и страшный кошмар…

    Враги просчитались. Их коварные замыслы были разгаданы.

    Успехи Красной Армии, наголову разбившей интервентов и белогвардейцев, дали возможность партии и правительству заняться делами социалистического строительства и укреплением технической мощи Красной Армии.

    Конструктор Токарев был срочно вызван в Москву, в Реввоенсовет.

    Этот вызов глубоко взволновал Федора Васильевича. Он сердцем почувствовал, что теперь в его жизни начнется радостная, светлая полоса – период вдохновенного творческого труда.

    В Туле

    С первых же дней революции Токарев увидел, что Советское правительство совершенно иначе относится к конструкторам-оружейникам, чем царское. Он на себе ощутил великую заботу партии, Советской власти.

    В отличие от царского правительства, которое с началом империалистической войны одним ударом пресекло конструкторскую деятельность по созданию новейшего оружия, Советское правительство с началом гражданской войны широко развернуло конструкторские работы. По распоряжению Совета Труда и Обороны, руководимого Лениным, в небольшой городок под Москвой были командированы Федоров и Дегтярев, и там, на базе полуразрушенного оружейного заводика, было создано первое в Советском Союзе Конструкторское бюро по разработке автоматического оружия.

    Партия и Советское правительство неустанно заботились о том, чтобы вооружить созданную в огне революционных боев Красную Армию новейшим оружием, которое могли создать для нее лишь русские оружейники.

    В. И. Ленин вопросу вооружения придавал первостепенное значение еще в начальный период революционной борьбы пролетариата.

    В 1905 году В. И. Ленин писал: «Только вооруженный народ может быть действительным оплотом народной свободы».

    Советская власть в кратчайший срок сумела восстановить и даже расширить военные заводы, организовать на них массовый выпуск оружия, сумела собрать по старым оружейным заводам одиночных конструкторов, создать им хорошие условия и направить их деятельность на разработку новейшего автоматического оружия в самые тяжелые годы разрухи и гражданской войны.

    Токарев приехал в Москву в конце 1921 года. Винтовка его была тщательно изучена, испытана в стрельбе и получила хорошую оценку.

    Изобретателю предложили срочно заняться изготовлением нового образца под японский патрон калибром в 6,5 миллиметра. Говорили, что от империалистической войны остались огромные запасы таких патронов и следовало их использовать.

    – Поезжайте в Тулу, – сказали Токареву, – там для вашей работы будут созданы лучшие условия, чем в Ижевске.

    Токарев был очень рад такому предложению и охотно согласился.

    В то же время он думал над тем, почему ему предложили делать винтовку под японский патрон, и решил, что люди, работающие в ГАУ, поддерживают взгляды Федорова, который на протяжении многих лет пропагандировал патрон уменьшенного калибра. В 1913 году Федоров прислал Токареву письмо с призывом проектировать оружие под его, Федорова, патрон калибром, как и японский, в 6,5 миллиметра. А в настоящее время на одном из заводов налаживалось производство укороченных винтовок Федорова, названных автоматами, под тот же японский патрон.

    Винтовку Токарева, сделанную под обычный патрон, нельзя было механически уменьшить калибром. Изготовление винтовки под японский патрон требовало новых расчетов и коренной переделки всех механизмов. Это была нелегкая работа.

    – Но раз так надо, буду работать! – сказал Токарев.

    Он вернулся в Ижевск и скоро вместе с семьей выехал в Тулу.

    Тула! Одно это слово вызывало волнение в его сердце.

    Первый раз он услышал о Туле еще мальчишкой, когда в станице Егорлыкской появился бродячий оружейник Волков. С тех пор с каждым годом он слышал о Туле и ее изумительных мастерах все больше и больше. Краснов, а потом Чернолихов, проходившие обучение в Туле, считали тульских оружейников лучшими мастерами в мире.

    Токарев не раз видел образцы работы тульских мастеров в Петербургском арсенале, в музее офицерской стрелковой школы и в Оружейной палате в Москве. Его влекло и манило в Тулу, но случая побывать в ней не представлялось.

    Сейчас, подъезжая к славному городу русских оружейников, Федор Васильевич испытывал большую радость. Жить в Туле, работать вместе с прославленными мастерами было большим счастьем для оружейника…

    Получив в свое распоряжение небольшую мастерскую с необходимыми станками и четырьмя опытными рабочими, Токарев очень обрадовался. Если в такое трудное время, когда Тульский завод является чуть ли не единственным, где налажено производство оружия, Токареву выделяют специалистов, значит, его работам придается большое значение. Но конструктор не мог не заметить, что многие рабочие и даже мастера посматривают на него с полуулыбкой, даже как бы с иронией: дескать, много мы видели разных приезжих…

    Токарев понял, что, если он с первых дней не сумеет показать себя с лучшей стороны и завоевать симпатии туляков, ему трудно будет работать с ними.

    Познакомившись с рабочими, внимательно осмотрев станки и инструменты и выделенные для его работы материалы, конструктор остался доволен. Но прежде чем приступить к делу, он решил хотя бы бегло заглянуть на знаменитый, еще Петром Великим основанный завод.

    Завод этот был неказист с виду: длинные приземистые цехи закопчены, во многих рамах вместо стекол темнели фанера или жесть, но в цехах завода работали лучшие мастера, здесь создавалась мосинская винтовка, и Токарев смотрел на рабочих с теплым и радостным чувством, словно они были ему близкими, родными, словно он сам проработал тут долгие годы.

    С замиранием сердца Токарев перешагнул порог заводского оружейного музея. Тут было множество оружия, от кремневых фузей петровских времен до станковых пулеметов тульского изготовления. Токарев ходил по музею как зачарованный. Для него это был целый мир! Перед его глазами предстала вся история оружейного дела. Но более всего поразили Федора Васильевича выставленные в стеклянной витрине два ружья. Первое, изготовленное руками тульского мастера Степанова, изумляло удивительным изяществом и красотой отделки. По ореховой ложе был инкрустирован из золота и слоновой кости тонкий причудливый узор, напоминавший ажурную старинную вязь. Если золотой пластинке, вставленной в орех, можно было придать любой изгиб, то с костью проделать это было невозможно. Тончайший узор из кости был выпилен искусной рукой мастера.

    Второе ружье, работы Морозова, отличалось редкой красотой и совершенством резьбы по дереву. Ложа его являла собой произведение изумительного искусства.

    – Вот это были мастера! – вздохнул Токарев.

    – Они и сейчас есть, – сказал наблюдавший за ним рабочий, – трудятся у нас на заводе.

    – Неужели? – удивился Токарев и, услышав подтверждение, ничего не рассматривая более, быстро вышел из музея.

    …Сконструировать автоматическую винтовку под патрон уменьшенного калибра и без закраин было проще, чем разработать ее под существующий патрон со шляпкой калибром в 7,62 миллиметра. Первым это понял Федоров и еще в 1913 году предпринял разработку винтовки под патрон уменьшенного калибра.

    Токарев считал, что, разрабатывая автоматическую винтовку под патрон уменьшенного калибра и без закраин (японский) и патрон, созданный В. Федоровым, калибром 6,5 миллиметра, можно добиться в ней не только уменьшения веса, но и более совершенной работы механизма. Он жалел, что не занялся такой работой раньше, то есть в 1912–1913 годах. Теперь же она ему была не совсем по душе, так как приходилось переделывать заново свой наиболее совершенный образец. К тому же у Токарева не было уверенности в том, что патрон уменьшенного калибра будет окончательно утвержден в армии.

    Однако все эти раздумья не помешали ему немедленно взяться за работу, взяться за нее с присущей ему страстью и увлечением.

    Трудолюбие Токарева, его спокойствие, непоколебимая уверенность и удивительное мастерство, с которым он работал на любом станке, произвели на рабочих сильное впечатление. Они не только прониклись уважением к приезжему мастеру, но и всей душой привязались к нему. Стали так же, как и он, самоотверженно трудиться над созданием нового образца.

    Разработка образца под патрон уменьшенного калибра заставила конструктора произвести изменение размеров всех частей и деталей и повлекла за собой решительную переделку всей системы на основе новых технических расчетов. Это была большая и трудная работа, потребовавшая от конструктора и его маленького коллектива больших усилий.

    В упорной работе проходил месяц за месяцем. И вот, когда уже новый образец был почти готов, из Москвы пришел приказ: немедленно прекратить работы по изготовлению образца под патрон уменьшенного калибра.

    Боевое задание

    В 1922 году артиллерийский комитет писал в своем постановлении:

    «Ввиду установившегося в настоящее время взгляда о необходимости выдачи автоматов в роты и даже звенья и нецелесообразности формирования отдельных команд автоматы, конечно, должны иметь общий патрон с нашей 7,62-мм винтовкой, почему следует предложить тт. Токареву, Федорову, Дегтяреву, у коих уже имеются готовые типы, приложить все усилия к выработке окончательного образца автомата под наш патрон в кратчайший срок».

    На основании этого постановления Токареву было разрешено заняться совершенствованием своей автоматической винтовки, сделанной под обычный патрон, то есть вернуться к прежнему образцу. Однако скоро было получено новое весьма срочное задание: Токареву поручалось спешно разработать тип ручного пулемета по системе станкового «максима».

    Быстрое создание отечественного ручного пулемета было крайне необходимо.

    В годы империалистической войны в странах Западной Европы и Америки новое автоматическое оружие разрабатывалось с лихорадочной поспешностью.

    В Германии за период с 1913 по 1918 год было создано 10 различных систем автоматического оружия.

    Во Франции за период первой мировой войны было разработано семь типов автоматического оружия разных систем: в Италии – пять, в Англии – три и т. д.

    Небезынтересно отметить, что в Соединенных Штатах Америки за это же время были созданы три типа автоматического оружия – станковый и ручной пулеметы Браунинга и авиационный пулемет Мурлена. Сразу же после войны американцы начали стремительно готовить новое автоматическое оружие. Там создаются автоматические винтовки Гаранда и Томсона, пистолет-пулемет Томсона, а также крупнокалиберный пулемет Браунинга. В России же своего автоматического оружия не производилось. Россия располагала лишь старым, оставшимся от империалистической и гражданской войн расстрелянным и устаревшим оружием. Такое оружие получила в наследство молодая Республика Советов.

    Красной Армии крайне был нужен хороший ручной пулемет.

    Но чтобы решить пулеметную проблему, нужны были опытные специалисты в этой области, а с ними дело обстояло плохо: от царской армии почти не осталось кадров оружейных конструкторов, их приходилось поодиночке выискивать на оружейных заводах.

    В артиллерийском комитете решили, что значительно быстрей можно станковый пулемет Максима переделать в ручной, чем создать надежную оригинальную систему.

    Поэтому Токарев и получил задание заняться разработкой ручного пулемета по системе Максима. Это была задача огромной важности, и Токарев понимал всю ответственность порученной ему работы.

    Он уже в который раз отложил автоматическую винтовку и все силы, все свои мысли сосредоточил на новой работе.

    Тщательно изучив немецкий ручной пулемет образца 1915 года, созданный по системе Максима, он нашел в нем много недостатков и прежде всего решил избежать их в своей модели. Задача переделки станкового «максима» в ручной вначале представлялась ему несложной, но на деле все оказалось иначе. Пулемет, весивший больше двух пудов, нужно было облегчить настолько, чтобы с ним мог делать перебежки любой боец.

    Немцам удалось добиться сокращения веса вдвое: их ручной «максим» весил 16,5 килограмма. Токарев ставил перед собой задачу – добиться еще меньшего веса будущего пулемета. А ведь основные детали механизма оставались те же. И это крайне затрудняло его работу.

    Вскоре Токарев узнал, что одновременно с ним над переделкой «максима» в ручной на оружейном полигоне работает конструктор Колесников. Токарев знал Колесникова еще по Ораниенбауму, где тот вместе с Дегтяревым трудился в мастерской оружейного полигона. Колесников был старым опытным оружейником и представлялся серьезным «противником». «Ну, что ж, будем соревноваться», – решил Токарев. Соревнование всегда возбуждало его.

    Новую машину он делал с той же тщательностью, как и винтовку, стремясь каждую деталь не только хорошо обдумать, но и проверить ее прочность, надежность.

    Теперь Токареву работать было несравнимо легче. В его распоряжении находились хорошо оборудованная мастерская, опытные и любящие свое дело специалисты. Он все время ощущал заботу правительства и мог рассчитывать на любую помощь. Благодаря этому первую модель ручного пулемета Токарев сумел закончить к осени 1924 года. При заводских испытаниях модель показала хорошие качества, и Токарев сообщил об этом в Москву.

    6 октября 1924 года на одном из полигонов собралась комиссия во главе с Семеном Михайловичем Буденным. Комиссия должна была испытывать три ручных пулемета: Максима-Токарева, Максима-Колесникова и оригинальную модель конструктора Дегтярева. Все три изобретателя, знавшие друг друга еще по Ораниенбауму, приехали на полигон.

    Пулеметы поставили в одну линию. Семен Михайлович приказал начать испытания.

    Стреляли по мишеням, установленным у подножия земляного вала. Семен Михайлович очень внимательно следил за испытаниями, подходил то к одной, то к другой машине, пробовал стрелять сам, даже брал пулемет на плечо и делал с ним короткие перебежки.

    Кучность боя все три пулемета показали хорошую. Токаревская машина оказалась легче колесниковской, но зато была тяжелей дегтяревской. Какой из них будет отдано предпочтение, пока решить было трудно.

    Начались испытания на живучесть. Но вдруг пулеметная трескотня ослабла. Это на первом же этапе выбыл из соревнования пулемет Дегтярева. Поломка была незначительная, но в то же время непоправимая: у пулемета сломался боек. Запасного не оказалось, и пулемет, к великому огорчению конструктора, был снят с испытаний. Пулеметы Токарева и Колесникова продолжали жаркий «поединок». Оба пулемета работали исправно, хотя у Колесникова было больше задержек и остановок.

    Комиссия признала оба пулемета заслуживающими внимания и приняла решение заказать по три образца каждой системы для новых, более тщательных испытаний.

    Специально созданная комиссия предъявила изобретателям новые требования: сделать укороченный ствол, съемный кожух, обеспечить быструю смену ствола, изобрести складные сошки, приклад ружейного типа и т. д.

    Опять у Токарева началась горячая работа, так как новые образцы следовало представить на испытания не далее как через полгода.

    Весь коллектив Токарева работал дружно, увлеченный примером и трудолюбием самого Федора Васильевича. Образцы были сделаны досрочно.

    10 апреля 1925 года начались новые испытания ручных пулеметов Токарева и Колесникова.

    Многочисленная комиссия специалистов подвергла пулеметы всесторонней проверке, различным стрельбам, запылению и загрязнению, работе без смазки и т. д.

    Лучшие результаты показал пулемет Токарева. За него было подано 57 голосов, за пулемет Колесникова – 8.

    Комиссия решила оба образца передать в войска, однако ввиду очень хороших результатов, полученных на первых двух испытаниях, пулемет Токарева 26 мая 1925 года был принят на вооружение Красной Армии.

    Дальнейшие войсковые испытания полностью подтвердили его превосходство над моделью Колесникова.

    Это была первая большая победа Токарева.

    Конкурсы на автоматы

    В 1925 году были сняты с производства автоматы Федорова, изготовлявшиеся под патрон уменьшенного калибра. Перед изобретателями-оружейниками была поставлена задача быстрейшего создания автомата под обычный винтовочный патрон калибром в 7,62 миллиметра.

    В целях отбора наилучшего образца Главное артиллерийское управление решило провести закрытый конкурс, для участия в котором персонально приглашались Токарев, Дегтярев, Федоров, Колесников и Коновалов.

    Токарев получил задание в срочном порядке изготовить для конкурса 10 экземпляров своей автоматической винтовки образца 1918 года.

    Ободренный успехами по разработке ручного пулемета «М-Т» (Максим – Токарев), Федор Васильевич, несмотря на жесткие сроки, взялся за выполнение нового заказа. Теперь вокруг него сплотился дружный производственный коллектив, где работал и демобилизовавшийся из армии его сын Николай.

    За несколько лет совместной работы все члены коллектива прошли хорошую выучку у Федора Васильевича и были отличными знатоками оружейного дела. Токарев был уверен, что сумеет выполнить и это задание, хотя времени на усовершенствование образца у него уже не оставалось. Он сумел только, помимо автоматических винтовок, разработать по той же системе один карабин и сделать для некоторых образцов клинковый и граненый штыки. Все его винтовки были сконструированы под десятизарядный магазин, а карабин был пятизарядный и без штыка.

    Эта работа заняла почти весь 1925 год, а в январе 1926 года винтовки были представлены па конкурс в Москву.

    До конкурсных испытаний помимо пяти винтовок и одного карабина Токарева были допущены три автоматические винтовки и карабин Дегтярева, а также два автомата и карабин Федорова, которые представляли улучшенную систему его автоматической винтовки образца 1912 года.

    Таким образом, на конкурсе встретились три старейших русских изобретателя оружия, соревнование между которыми продолжалось на протяжении почти двух десятилетий. Правда, раньше Дегтярев был лишь мастером при Федорове, он изготовлял и отлаживал его винтовки, теперь же Дегтярев выступал с самостоятельными изобретениями.

    Каждого изобретателя глубоко волновали результаты испытаний. Дегтярева – потому, что он впервые участвовал как автор в испытании автоматических винтовок; Токарева – потому, что у него было слишком мало времени для подготовки к конкурсу, он был занят чрезвычайно важной работой по ручному пулемету; Федорова – потому, что теперь ему пришлось соревноваться не только с Токаревым, но и с Дегтяревым. Оба они теперь были известными конструкторами и имели огромный опыт конструкторской работы.

    Представленные образцы по весу почти не отличались друг от друга. Вес этот колебался от 4 килограммов 500 граммов до 4 килограммов 825 граммов. Автоматические винтовки Токарева и Федорова были, как и раньше, с подвижным стволом, винтовки же Дегтярева – с неподвижным стволом и отводом газов, по системе его карабина 1916 года.

    Ввиду того что испытания в советских условиях были более тщательными, а требования к системам возросшие, – ни одна из представленных автоматических винтовок, даже винтовка Федорова (прошедшая в дореволюционное время все испытания), не была признана годной для принятия на вооружение Красной Армии.

    Предпочтение из всех испытываемых образцов было отдано системе Дегтярева как наиболее надежной, выдержавшей большое число выстрелов. Винтовки же Колесникова и Коновалова не были допущены до испытаний как недоработанные.

    Всем конструкторам предложили заняться усовершенствованием своих систем и предоставили для этого срок в два года.

    К новому конкурсу Токарев готовился уже более обстоятельно. Он решил представить вместо пяти всего лишь два образца, зато сделать их с учетом всех замечаний, высказанных на первых испытаниях.

    Помимо усовершенствования своей винтовки Токареву в эти два года пришлось заниматься и рядом других неотложных дел. Прежде всего ему предстояло добиться предельного облегчения находящегося в серийном производстве ручного пулемета «Максим – Токарев».

    Модель Токарева весила меньше, чем немецкий ручной «максим», но этого оказалось недостаточно. Бойцы просили еще облегчить пулемет. Токарев видел пути к облегчению пулемета и раньше, но перед конструктором было поставлено условие – не вносить изменений в основной механизм, чтобы пулемет легче было производить, так как заводом уже давно налажено производство станкового «максима».

    Теперь Токарев решил несколько уклониться от этого требования потому, что нашел реальные возможности к улучшению всей системы. Работа эта очень увлекла его. Он на время отложил автоматическую винтовку и все свои мысли сосредоточил на пулемете. Конструктору удалось создать облегченный образец ручного пулемета с воздушным охлаждением. Весил этот пулемет всего 24 фунта, то есть 9,6 килограмма. Это было большое достижение, так как немецкий ручной «максим» весил 16,5 килограмма, а английский «Льюис» – 11,5 килограмма. Новый пулемет и в боевом отношении оказался лучше старого «Максима – Токарева». Однако в него было введено много новых деталей, он сильно отличался от «максима», что при массовом производстве потребовало бы изготовления большого числа дополнительных приспособлений. А как раз в это время прошла испытания новая оригинальная модель ручного пулемета Дегтярева, его знаменитый «ДП», который оказался еще легче и лучше в боевом отношении и был принят на вооружение армии.

    После этого Токарев снова взялся за изготовление автоматических винтовок. Одновременно с ним готовились к конкурсу Федоров и Дегтярев.

    Испытания состоялись в октябре – ноябре 1928 года,

    На этот раз испытания стрельбой в 10 тысяч выстрелов выдержали все системы. Однако при дальнейших испытаниях представленные образцы вели себя далеко не одинаково.

    Наилучшие результаты показали винтовка Дегтярева с неподвижным стволом и винтовка Токарева с подвижным стволом.

    Комиссия решила заказать винтовки Дегтярева и Токарева по 25 экземпляров каждой для более широких войсковых испытаний. При этом обоим конструкторам было предложено в процессе изготовления новых образцов устранить ряд мелких недостатков, выявленных комиссией.

    Токарев был рад успеху, однако он знал, что впереди еще очень много трудностей. Теперь ему предстояло соревноваться с учеником Федорова – Дегтяревым, который уже в те годы был известен как конструктор первоклассного пулемета.

    Соревнование, начавшееся между Токаревым и Дегтяревым в 1924 году, разгорелось теперь с новой силой. Однако в нем отнюдь не было спортивного азарта или страсти к славе и наживе, которые обуревают изобретателей Запада. В основе этого творческого соревнования двух советских конструкторов лежало благородное патриотическое стремление – создать наилучшее оружие для Красной Армии. Поэтому соревнование сблизило их и сделало друзьями.

    Годы исканий

    Токарев не был таким конструктором, который всю жизнь занимается разработкой какой-либо одной, полюбившейся ему системы. Талант, интересы и деятельность Токарева были разносторонни и многогранны. На все нужды и запросы Красной Армии он откликался одним из первых и работал не щадя сил над созданием самых разнообразных образцов и типов оружия.

    А запросы армии в то время были чрезвычайно велики. У нас не было своих авиационных пулеметов, не было зенитных и танковых пулеметов.

    А так как авиация вырастала в грозную силу, перед советскими оружейниками встала новая задача – спешно создать отечественный авиационный пулемет, который смог бы заменить состоявшие на вооружении самолетов устаревшие английские «Льюисы».

    Срочность и важность этого задания заставили Токарева несколько отодвинуть работы по усовершенствованию своей автоматической винтовки и немедленно приступить к разработке авиационного пулемета.

    Новый тип оружия вначале решено было разрабатывать на основе удачной модели ручного пулемета «Максима – Токарева». Но очень своеобразные условия стрельбы из самолета требовали от конструктора создания компактной модели с тем, чтобы пулемет легко поместился в кабине и не мешал пилоту. Токарев подверг свою машину весьма существенным переделкам, стараясь придать пулемету нужные габариты.

    Конструктору во многом пригодились те усовершенствования, которых он добился при создании облегченной модели ручного пулемета. Новая машина получилась компактной, легкой и мощной в боевом отношении. Но как бы ни был хорош новый пулемет, он все-таки являлся переделочной системой.

    Токарев мог бы отказаться от заимствования и разработать оригинальный механизм, но от него требовали приспособления для авиации «Максима – Токарева», который находился тогда в серийном производстве, что давало возможность быстрей наладить выпуск авиационного оружия по той же системе.

    Одновременно с Токаревым разработкой авиационного оружия занимались и другие конструкторы.

    Федор Васильевич понимал, что при испытаниях несомненное предпочтение будет отдано отечественной, а не переделочной системе, тем более что пехотный пулемет Дегтярева оказался превосходным оружием. И все же Токарев довел свою работу до конца.

    : Разработкой авиационного пулемета он занимался, когда ему было уже около 60 лет. Но Токарев трудился с такой энергией, которой могли бы позавидовать многие молодые специалисты.

    В эти годы Токарев все же продолжал совершенствование своей автоматической винтовки и трудился над разрешением еще одной важной проблемы вооружения Красной Армии – создавал оружие ближнего боя.

    Токарев в 1927 году начал разрабатывать облегченный карабин под револьверный патрон Нагана, так как револьверы «Наган» находились на вооружении Красной Армии. В течение 1927 и 1928 годов Токарев изготовил пять образцов нового оружия, однако при испытаниях не были получены желательные результаты.

    В 1929 году конструктор создает новый тип оружия ближнего боя – пистолет-пулемет, под более мощный патрон, калибром в 7,62 и 9 миллиметров. На изготовление пяти образцов этого типа было затрачено немало труда, но и пистолеты-пулеметы не удовлетворяют Федора Васильевича.

    Чтобы изобрести наиболее действенное и эффективное оружие, Токарев ведет конструкторско-экспериментальные работы одновременно по нескольким типам оружия. Разрабатывая карабины под патрон Нагана, он продолжает эксперименты с пистолетами Браунинга, внося в систему различные улучшения. Создавая пистолет-пулемет под патрон калибром 9 миллиметров, он одновременно переделывает пистолет Браунинга под патрон Маузера. При этом Токарев самым тщательным образом изучает все иностранные системы автоматических пистолетов и их боевые качества в сравнении с револьвером образца 1895 года (Нагана).

    Наиболее удачными из всех иностранных систем он считает пистолеты Браунинга, Маузера, Борхард-Люгера (парабеллум), Кольта и Манлихера. Однако достоинства этих систем оказываются далеко не одинаковыми. «Браунинг № 1», семизарядный, калибром 7,65 миллиметра, имея небольшой вес, всего 625 граммов, удобен, но у него мала начальная скорость пули – 270 метров в секунду. В результате пробивная способность этого автоматического пистолета меньше, чем у «Нагана»; он пробивает 2 доски, а «Наган» – 3–4 доски. «Браунинг №2» калибром в 9 миллиметров, тоже семизарядный, пробивает 5 досок, но зато и весит 930 граммов, то есть на целых 300 граммов больше. «Борхард-Люгер № 1» того же калибра, что и «Браунинг № 1», имеет 8 патронов и пробивает 6 досок, однако он весит 890 граммов, на 265 граммов больше, а это имеет немаловажное значение.

    Особое внимание Токарева привлекает пистолет Маузера калибром 7,63 миллиметра. Он имеет преимущества перед «Браунингом № 2» в том, что содержит в магазине не 7, а 10 патронов и пробивает не 5, а 8 досок. У него начальная скорость наибольшая из всех систем – 425 метров в секунду. Однако есть и существенные недостатки в системе. Пистолет Маузера весит 1180 граммов, почти вдвое больше, чем «Браунинг № 1». Тяжелый вес Маузера делает эту систему неприемлемой, несмотря на ее хорошие боевые качества.

    Испытывая и изучая иностранные системы автоматических пистолетов, Токарев анализирует преимущества и недостатки заряжания пистолетов обоймой и вставным магазином, подвергает исследованию расположение магазинов с патронами в рукоятке и в подствольной коробке, выявляет преимущества неподвижного и подвижного ствола, а также удобства обращения и прицеливания.

    Ни одна из многочисленных иностранных систем не удовлетворяет Токарева полностью. В каждой из них опытный глаз советского конструктора находит недостатки и слабые места.

    Наиболее удачным по устройству он признает пистолет «Браунинг № 2», а наиболее мощным и эффективным – патрон Маузера. «Если эти два элемента соединить в один, – размышляет Токарев, – получится отличный боевой пистолет».

    И вот он пробует пистолет Браунинга переделать под патрон Маузера. Он занимается этой работой долго и упорно. Весь 1928 и 1929 годы проходят в раздумьях и труде. Создается несколько опытных моделей, но желанных результатов не получается. Токарев приходит к выводу: «Чтобы добиться успеха, нужно создавать совершенно новую систему пистолета». Эту мысль он вынашивает месяцами, тщательно отшлифовывая, обдумывая в деталях. Он не может приступить к работе до тех пор, пока не будет иметь ясного представления о том, что следует делать.

    Токарев творил очень оригинально. Его творческий метод отличался большим своеобразием. Многие конструкторы, прежде чем приступить к изготовлению модели, делали десятки набросков, рисунков, схем, расчетов, чертежей и лишь после этого, когда будущее изобретение было создано на бумаге, приступали к изготовлению модели. У Токарева получалось иначе. Он вставал к верстаку, брал кусок металла и начинал вытачивать деталь за деталью, не заглядывая ни в какие чертежи. Многие считали, что так Токарев и работал над своими системами, идя от мелкой детали к целому. Но это мнение ошибочное. Прежде чем приступить к изготовлению той или иной модели, то есть прежде чем встать к верстаку, Токарев проделывал колоссальную предварительную работу, похожую на рисунки, наброски, чертежи, совершавшуюся в его мозгу. Только тогда, когда основная идея будущего изобретения была выношена и продумана до мельчайших подробностей, он становился к верстаку. Это была громадная работа мысли. И она всегда и неизбежно предшествовала изготовлению любой модели.

    Встав за верстак или станок, Токарев работал уверенно, потому что знал, что и как следует делать. Он обладал феноменальной памятью, и ему не нужны были чертежи. Многих это удивляло и даже приводило в изумление. Но Токарев работал именно так. Его творческий труд не походил на труд художника, который приходит к созданию большого полотна через сотни набросков, эскизов, этюдов, он больше напоминал творческий метод писателя, когда произведение созревает не в процессе писания, а значительно раньше. Об этом когда-то замечательно сказал Белинский:

    «Художественное (произведение) создание должно быть вполне готово в душе художника прежде, нежели он возьмется за перо. Писать для него уже второстепенный труд. Он должен сперва видеть перед собой лица, из взаимных отношений которых образуется его драма или повесть».

    В труде Токарева главным и решающим было творческое начало. Поэтому к нему вполне применимо суждение Белинского. Прежде чем встать за верстак, он должен был ясно видеть все части, все детали будущей системы, из взаимодействия которых и образовывалась новая модель автоматического оружия. Но нередко этому предшествовала и другая работа. Три года, с 1927 по 1929 год включительно, Токарев усиленно занимался экспериментами, изыскивая наилучшую систему, наилучший тип оружия ближнего боя. И его экспериментальные и исследовательские труды не пропали даром. В мозгу Токарева до мельчайших подробностей сложился тип нового пистолета, которому предстояло родиться в ближайшее время.

    Новое решение

    Думая и работая над автоматическим пистолетом для Красной Армии, Токарев не забывал и о том, что новый конкурс автоматических винтовок намечено провести весной 1930 года.

    При вторичных конкурсных испытаниях в 1928 году, когда была отклонена винтовка Федорова, а Токарев и Дегтярев поделили первое и второе места, их винтовки нельзя еще было считать полностью доделанными. При длительной стрельбе случались задержки и мелкие поломки. Изобретателям предложили устранить замеченные недостатки и представить по два экземпляра новых образцов автоматических винтовок весной 1930 года.

    Казалось бы, мелкие недостатки не потребуют большого труда. Но именно над этими-то мелочами как раз и приходилось возиться больше всего. Мелочи эти трудней было заметить.

    В сущности, последние годы Токарев все усилия употреблял на то, чтобы избавить винтовку от мелких недостатков. Иногда случается так: внешне здоровый и сильный человек вдруг оказывается неработоспособным и жалуется на какие-то незначительные, но не дающие ему покоя боли. Тут на помощь лечащему врачу приходит рентген, различные исследования, наконец, сам человек указывает на свои больные места, и медицина справляется с болезнью, возвращает заболевшего к труду.

    Винтовку же не спросишь, в каком месте у нее болит. Работающий механизм винтовки скрыт от человеческого глаза стальными стенками и проникнуть в него, проследить, что там делается, невозможно.

    Вот что писал в своем дневнике Федор Васильевич во время изготовления нового образца винтовки:

    «Очень трудно установить причину задержек. Ведь самый выстрел длится одну двухтысячную долю секунды; поди, разберись, что происходит в этот момент в механизме! Вот если бы внутрь затвора вставить объектив киноаппарата, я бы на ленте сразу увидел, в чем дело. Но, увы, это невозможно».

    Тем не менее конструктор должен был во что бы то ни стало разгадать капризы механизма, устранить недостатки и так отладить винтовку, чтобы она работала безотказно.

    Он несет ответственность за жизнь бойцов, которым будет вверено его оружие. Малейшая задержка во время боя может оказаться роковой для стрелка.

    Токарев ни на минуту не забывал об этом. Его дневники свидетельствуют о том, какого невероятного напряжения мысли и всех физических сил стоила ему эта работа.

    Другой бы не выдержал, отказался, бросил, но Федор Васильевич обладал железной волей и твердой уверенностью в себе, он непреклонно шел к цели.

    «Что мне ответить Москве? – спрашивал он сам себя. – Отказаться от дальнейшей работы, сказать, что на меня надеяться нечего, признать свое бессилие?

    Нет! Это позор, который невозможно перенести… Мне доверяют, на меня надеются, моей работы ждут. Выходит, я обману доверие партии, Красной Армии… Иностранные конструкторы будут продолжать работу, а я умою руки…

    Нет, не бывать этому! Я буду работать, пока дышу. Надо напрячь все силы, работать и искать… И спешить, сколько хватит сил. Каждая задержка в моей работе может стоить тысяч жизней наших людей, моих сыновей, братьев, товарищей.

    Если у врага окажется автоматическая винтовка, а у нас нет – в этом буду виноват я…»

    Какое непоколебимое стремление к намеченной цели! Какая суровость к самому себе! А ведь эти слова были написаны Токаревым, когда ему уже было 59 лет!..

    Но вот подошла и весна 1930 года.

    Несмотря на то что последние годы Токарев усиленно думал и работал над автоматическим пистолетом, в назначенный срок им были представлены на полигон пять новых, значительно улучшенных образцов винтовки. Дегтярев тоже выполнил задание комиссии.

    В марте, когда капало с крыш и солнце светило по-весеннему ярко, оба конструктора встретились на полигоне, крепко пожав друг другу руки.

    Испытания на этот раз вели специальные стрелки. Винтовки проверяли на кучность стрельбы и на живучесть. Механизм подвергали искусственному засорению, потом стреляли под разными углами, стреляли без смазки и охлаждения, ставили винтовку в самые худшие условия. Испытания длились несколько дней.

    Победу на этот раз одержал Токарев – он занял первое место. При стрельбе на 10 тысяч выстрелов его винтовка показала лучший результат, чем винтовка Дегтярева.

    На 20 тысяч выстрелов в винтовке Дегтярева было отмечено 16 случаев замены пружины и 3 случая замены выбрасывателя. У винтовки Токарева было 9 случаев замены выбрасывателя. Его винтовка показала лучшие результаты. Конструктор получил поощрительную премию.

    Однако комиссия признала приемлемой для армии систему с неподвижным стволом как более надежную и менее чувствительную к запылению. Помимо этого, такая винтовка могла быть приспособлена для стрельбы ружейными гранатами. Винтовка Токарева, имевшая подвижной ствол, не годилась для стрельбы ружейными гранатами и, несмотря на лучшие результаты испытаний, не могла быть принята на вооружение.

    Почти четверть века трудился Токарев над своей винтовкой. За эти годы им было сконструировано 10 различных вариантов и изготовлено более 60 образцов, причем почти все эти образцы он сделал собственными руками. Сколько исканий, сколько лет упорной работы у станка, сколько мыслей и дум было вложено в эти винтовки! И теперь, когда был создан и испытан лучший из образцов, нужно было все начинать сначала, другого выхода не было. Там же, на полигоне, Токарев сел на скамейку и, обхватив голову руками, задумался. К нему подошел председатель комиссии, наблюдавший за ходом испытаний, и дружески положил руку на плечо изобретателя.

    – Ничего, ничего, Федор Васильевич, мы надеемся на вас и верим, что вы снова возьметесь за дело и создадите новый, еще более надежный образец. Большие дела никогда не делаются легко!

    Ободряющие слова председателя комиссии несколько успокоили Токарева, но все же домой он вернулся задумчивым и хмурым. Ему вспоминались годы напряженной, подчас мучительной работы.

    Почти вся жизнь была посвящена этому. Он начал делать свою винтовку молодым человеком, а теперь ему шестьдесят! Но Токарев был железным человеком. Ни время, ни тяжелая работа, ни временные неудачи не сломили его воли.

    Вооружить Красную Армию лучшим оружием в мире – почетная и благородная задача, граничащая с подвигом! Ради этого можно отдать не только двадцать три года упорного труда, но и всю жизнь! Да и следует ли зачеркивать все, что сделано? Этот вопрос не давал покоя конструктору.

    Как-то ночью, когда его мучила бессонница, Федор Васильевич потихоньку оделся и вышел из дому.

    С вечера окрепший мороз сковал рыхлый снег, подернул тоненьким прозрачным ледком звонкие ручейки, освежил прохладой воздух.

    Под звездным дымчатым небом стояла волшебная тишина. На горизонте величественно прорисовывались строгие контуры завода с высокими трубами, как стволы грозных орудий, охраняющих покой. Кое-где желтыми звездочками светили далекие огоньки. Тишину изредка нарушали глухие паровозные гудки, отдаленный лай собаки да ленивое постукивание колотушки ночного сторожа.

    Но все эти звуки быстро тонули в пучине ночи, и опять воцарялась мягкая тишина.

    Она как-то по-особому успокаивала взволнованное воображение…

    Пройдясь по пустынной улочке, Федор Васильевич заметил у сонного домика оттаявшую скамейку и присел отдохнуть. Глядя на густую серовато-синюю глубину неба, он припомнил такие же тихие бисерные ночи над Финским заливом в Ораниенбауме. В их обворожительной тишине он обдумывал, отшлифовывал в деталях, словно мысленно вылепливал конструкцию той самой винтовки, от которой сейчас предстояло решительно отказаться.

    Представив далекие ночи, Федор Васильевич вспомнил и дни напряженной работы у верстака. Сколько рубах сопрело от пота на его плечах! И сколько было хороших, радостных минут, драгоценных удач и находок! Ведь тогда конструированию учиться было негде, да и не у кого – автоматическое оружие только зарождалось. Понемногу, по маленьким крупицам, сложился за десятилетия его многообразный конструкторский опыт с громадными практическими навыками и такими познаниями в механизмах, которые трудно передать словами. Он стал профессором своего дела!

    Размышляя о прошлом, Федор Васильевич вдруг поразился простой и ясной мысли, вернее, тому, что она доселе не приходила ему в голову: ведь с отказом от старой системы он не откажется, да и не может отказаться от своих знаний, от богатейшего опыта конструирования. Значит, многолетний труд не пропадет даром. Напротив, именно этот труд, превратившийся за десятилетия в своеобразную науку конструирования, и поможет ему в короткие сроки создать новую систему оружия.

    Вдохнув полной грудью морозный, бодрящий воздух, он встряхнулся и направился к дому.

    В эту ночь он принял твердое решение отказаться от старой системы с подвижным стволом и делать винтовку заново. Вернувшись домой, он открыл свой дневник и написал следующее:

    «Тогда, на полигоне, я впервые почувствовал себя стариком. Скоро мне перевалит на седьмой десяток. Трудно в таком возрасте начинать работу снова… Но я начну. Я буду работать, пока дышу. Начну сначала…»

    На другой день, несколько успокоившись и уверившись в своем решении, он писал в дневнике:

    «…Я уже знаю, как начать. Я воспользуюсь непосредственной силой пороховых газов. Ствол будет неподвижным… Пусть хоть еще через десять лет, пусть мою работу закончат другие, но моя автоматическая винтовка будет на вооружении Красной Армии…»

    А еще через день было записано так:

    «Вчера начал работу заново. Все, что сделано за двадцать три года, я отбросил без жалости. Это мне не понадобится, нечего и жалеть об этом. Теперь ствол будет неподвижным, а затвор будет открываться энергией пороховых газов, для которых я сделаю отвод. Конструкция должна получиться проще и надежней…»

    А вот еще несколько записей из дневника:

    «14 июля. Силы мне, побольше силы! Вижу наконец, какой должна быть моя винтовка. Идея ясна, конструкция становится яснее с каждым днем. Сегодня, на рассвете, придумал, как сделать газоотводный канал. Было безмятежное золотое утро, за окнами гомонили воробьи. Я лежал измученный бессонной ночью, злился на воробьев, на себя, на все… И тут пришла мысль… Я поднялся и сел чертить… память немножко сдает… Неужели я ошибусь и на этот раз! Нет, этого быть не может…

    Какое сегодня было прекрасное утро и весь день такой светлый, ясный…

    21 июля. Зашел в тупик: конструкция все равно получается громоздкой и тяжелой…

    Нет, автоматическая винтовка все равно будет сделана. Было бы слишком смешно отдать этому всю жизнь и ничего не добиться. Я добьюсь, я знаю…»

    Так началась новая полоса в творчестве конструктора.

    В этот период он был очевидцем огромных перемен, происходивших в стране. Усилиями советских людей, руководимых Коммунистической партией, осуществлялся первый пятилетний план. Развернулись гигантские стройки на Волге, Днепре, Урале. Создавались гиганты первой пятилетки: Магнитогорский металлургический комбинат, Днепрогэс, Сталинградский тракторный, Нижегородский автогигант, Уралмаш. Жизнь кипела ключом. Старая Россия становилась молодой цветущей социалистической державой. Токарев от души радовался успехам великих созидательных работ. Они бодрили, вселяли в него уверенность в собственном успехе. Он чувствовал себя в общих рядах строителей социализма, и это прибавляло ему сил и энергии, словно он помолодел на десять – пятнадцать лет!

    «ТТ»

    Весь 1930 год Федор Васильевич трудился с большим внутренним подъемом. Внешне кажущийся спокойным и уравновешенным, он волновался и загорался вдохновением и, невзирая на шестидесятилетний возраст, работал со страстным увлечением, отдавая любимому делу каждую свободную минуту.

    В конце лета задуманный им образец автоматической винтовки с неподвижным стволом и отводом газов был в основном готов и на предварительных испытаниях показал хорошие результаты. О новой винтовке Токарева заговорили как о большом успехе конструктора.

    Но новая система Токарева, несмотря на простое и чрезвычайно удачное устройство механизма, должна была, по примеру предыдущих образцов, подвергнуться самым тщательным испытаниям и многочисленным доделкам.

    Для комиссионных испытаний Токареву было поручено изготовить пять экземпляров новой винтовки с устранением замеченных недостатков.

    Теперь мастерская Токарева уже превратилась в единое конструкторское бюро. В нем работали инженеры, техники-конструкторы, расчетчики, чертежники и другие специалисты. Они с опытного образца, созданного Федором Васильевичем, сняли все размеры, и в бюро началась кропотливая работа по составлению расчетов и чертежей. А на разработку чертежей и изготовление образцов требовалось несколько месяцев. Как раз в это время Токарев получил задание – срочно форсировать разработку пистолета.

    Именно в эти дни сотрудники мастерской и конструкторского бюро могли видеть, как Токарев становился к станку и, не пользуясь никакими чертежами, начинал с твердой уверенностью вытачивать деталь за деталью, тщательно подгоняя их друг к другу.

    Он напоминал собой скульптора, который из глыбы гранита высекает изваяние. Движения его были уверенны и ловки, выражение лица сосредоточенно-вдохновенное.

    Создавая новую, оригинальную модель пистолета, Токарев решительно отказался от мощного 9-миллиметрового патрона, под который были сделаны «Браунинг-2», «Борхардт-Люгер-2» и «Кольт-Браунинг».

    Он знал, что патрон Маузера меньшего калибра, то есть 7,63-миллиметровый, сильней, чем девятимиллиметровый. Убойная способность оружия зависела от наиболее высокой начальной скорости полета пули, а это достигалось сложным путем.

    Токарев приблизил выбор калибра своего пистолета к патрону Маузера и Нагана – 7,63-миллиметровому, но не остановился на нем, а избрал калибр патрона русской винтовки Мосина – 7,62 миллиметра, считая его наиболее эффективным и наиболее выгодным. Ствол решил сделать подвижной, как у первых образцов своей винтовки, но с коротким ходом. Ствол должен был сцепляться с затвором при помощи боевых выступов.

    Затвор задуман как одно целое с кожухом. Это должно было увеличивать массу подвижных частей и уменьшать силу отдачи, что имело чрезвычайно важное значение для достижения наибольшей меткости.

    Вес пистолета должен был колебаться в пределах 800 граммов.

    «Если этого удастся достигнуть, – размышлял Токарев, – то пистолет окажется наиболее легким из всех известных систем».

    Работа над новым образцом автоматического пистолета шла на редкость удачно. В том же 1930 году опытный образец был закончен и опробован в заводском тире. Результаты стрельбы оказались блестящими.

    Пистолет на расстоянии 100 шагов пробивал пять 25-миллиметровых досок, поставленных на некотором отдалении друг за другом.

    Как и мечтал Токарев, ему удалось добиться легкости веса пистолета и удобства действия. Его пистолет весил 825 граммов.

    Пистолет показал высокую меткость стрельбы. Все эти качества делали его лучшей моделью среди иностранных систем автоматического оружия этого типа.

    В Москву была послана телеграмма: «Токарев закончил разработку автоматического пистолета, новая модель может быть представлена на испытания в любое время…»

    Вскоре в Москву был вызван сам конструктор.

    Пистолет подвергли строгим испытаниям в сравнении с семнадцатью иностранными системами. Это был поединок советского конструктора с разрекламированными на весь мир изобретателями Запада.

    Токарев, присутствовавший при испытаниях, держался спокойно, он был уверен в своем пистолете, но все же волнение нет-нет да и кольнет сердце. До сих пор Федору Васильевичу приходилось соревноваться с одним, двумя, самое большее – с тремя изобретателями, а тут их было 17! При этом почти все испытываемые вместе с его моделью пистолеты прошли испытания в огне войны, десятки раз проверялись и усовершенствовались.

    Но Токарев поставил перед собой задачу – дать Красной Армии лучший пистолет в мире и теперь мужественно ждал результатов испытаний.

    «Пусть неудачи, пусть мой пистолет окажется хуже, – размышлял он, – я не сдамся, я буду работать до тех пор, пока не доведу его до совершенства!..»

    Однако испытания и на этот раз дали самые лучшие результаты. Об этом немедленно было доложено правительству. Токарев был счастлив.

    Однако от опытного взора правительственной комиссии не ускользнули и некоторые недостатки пистолета Токарева. Комиссия предложила изменить предохранитель, сделать его более надежно.

    Токарев вернулся к себе и немедленно взялся за усовершенствование пистолета. После долгих раздумий и исканий ему удалось не только изменить предохранитель, но и создать оригинальное спусковое устройство.

    После этого и ряда других улучшений пистолет был испытан в 1931 году. Испытания прошли на редкость удачно. Пистолет Токарева был принят на вооружение Красной Армии.

    Скоро в воинских частях появилось новое, легкое, удобное и в то же время мощное оружие ближнего боя – красивые пистолеты, на которых стояли буквы «ТТ».

    Новое оружие, созданное Федором Васильевичем Токаревым, было встречено бойцами и командирами Красной Армии с большой радостью и очень скоро завоевало всеобщее признание.

    Успехи и неудачи

    Успех пистолета «ТТ» еще больше укрепил веру Токарева в собственные силы и заставил его работать с проворством и смелостью молодого. Он вместе со своими помощниками энергично взялся за доделку и отлаживание пяти опытных образцов новой автоматической винтовки с неподвижным стволом. Все пять образцов были изготовлены к намеченному сроку и доставлены на полигон.

    Токарев хотя и был уверен, что новая винтовка по своей конструкции лучше и надежней старой, все же беспокоился и волновался. Над старой винтовкой работа велась больше двух десятилетий. С ней были произведены десятки экспериментов, с каждым испытанием в нее вносились все новые и новые усовершенствования. Новая же винтовка представлялась ему младенцем, которому предстояло сделать лишь первые робкие шаги.

    Новую винтовку Токарева подвергли еще более строгим испытаниям, так как за последнее время тактико-технические требования к оружию значительно повысились.

    Винтовка Токарева показала отличный темп стрельбы и хорошую кучность. Механизм ее работал несомненно лучше, чем у старой, но число поломок некоторых деталей превышало нормы. Испытания были приостановлены.

    Только этим и можно объяснить то обстоятельство, что Токарев не согласился с предоставленным ему комиссией сроком на доработку образца и потребовал его удвоить.

    – Зачем же это вам, Федор Васильевич? – удивлялись члены комиссии. – Ведь намечаемые переделки не так значительны.

    – Да, но помимо ваших требований к винтовке я еще предъявляю свои.

    Члены комиссии удовлетворили просьбу конструктора.

    Токарев потом рассказал своим сотрудникам о результатах испытаний, о пожеланиях комиссии и о своих наблюдениях и замыслах. Из его слов все поняли, что, хотя в винтовке и оказались дефекты, в целом система удачная и ее нужно дружными усилиями доводить до совершенства.

    Опять в мастерской началась горячая работа. Теперь каждый из сотрудников мастерской был проникнут уверенностью, что скоро винтовка Токарева будет окончательно доделана и принята на вооружение Красной Армии. Эта уверенность в победе передавалась рабочим от самого Токарева, который без устали трудился вместе с ними.

    В феврале 1933 года, когда доделка винтовки близилась к завершению, Токарев вдруг почувствовал слабость и недомогание. Шестьдесят два года решительно напомнили о себе. Но Токарев упорно не сдавался. Усилием воли он превозмогал немочь: заставлял себя вставать в шесть утра и пешком шел на завод.

    Но однажды он почувствовал такую слабость, что уже не мог встать с постели без помощи жены. Родные уговорили его остаться дома и вызвать врача. Токарев лежал на кровати и слушал, как за окном завывала метель. На душе было тоскливо и неприятно. Он спустил ноги на коврик и стал одеваться.

    – Ты что это, Федор! – бросилась к нему жена.

    – Ничего, теперь мне получше, думаю одеться и посидеть на диване. Не привык я лежать, спина ноет…

    Позавтракав, Федор Васильевич оделся потеплей и уселся на диван, открыв недочитанную книгу Стефана Цвейга.

    Его взгляд остановился на следующей фразе:

    «В истории важнейших изобретений и открытий окрыляющим началом всегда является духовное, нравственное побуждение…»

    «Хорошая, правильная мысль», – подумал Токарев и хотел было записать ее в дневник, но вдруг в комнату быстро вошла жена.

    – Пришел нарочный с завода, вот пакет.

    Федор Васильевич отложил книгу и, аккуратно надорвав пакет, стал читать письмо.

    Жена внимательно следила за выражением его усталого, бледного, со свалявшимися усами лица.

    Оно вначале нахмурилось, покрылось множеством мелких морщинок, а седые брови образовали сплошную линию. Но через несколько мгновений брови разошлись и в усах мелькнула радостная улыбка.

    – Дина, голубушка, слушай, что я тебе прочитаю.

    И Федор Васильевич глуховатым, еще не окрепшим голосом начал читать:

    «Извещаем Вас, что за ценное изобретение и конструирование в технике РККА, способствующее укреплению обороноспособности Союза ССР, Вы награждены орденом Красной Звезды».

    Доминика Федоровна ласково обняла мужа.

    – Поздравляю, Федор, это большая радость для всех нас. Видишь, как ценит тебя правительство…

    – Спасибо, спасибо. Я очень рад! – сказал Федор Васильевич и стал суетливо собираться на завод.

    На протесты жены он твердо ответил:

    – Нет, и не уговаривай! В такой день я не могу оставаться дома.

    – Да ведь ты же совсем больной.

    – Был болен, а теперь поправился, даже повеселел. Не ушел еще рассыльный?

    – Нет, ждет на кухне.

    – Очень хорошо, я пойду вместе с ним. Ты не беспокойся, все будет хорошо…

    На новые испытания, проводимые в том же 1933 году, Токарев представил совершенно новую модель своей винтовки, вошедшей в историю оружейного дела под именем «образца 1933 года». Он много потрудился над этим образцом и возлагал на него большие надежды.

    Но и на этот раз счастье изменило конструктору. Хотя в этих испытаниях его основной «противник», Дегтярев, не участвовал – он был занят разработкой других систем, – вместе с Токаревым выступил ученик Дегтярева – Симонов. Пройдя серьезную школу в опытной мастерской Дегтярева, Симонов уже на протяжении 12 лет занимался конструированием автоматического оружия. Сейчас созданная им самозарядная винтовка должна была проходить конкурсные испытания одновременно с винтовкой Токарева и, для сравнения, с некоторыми заграничными системами.

    Токарев отлично знал достоинства и недостатки иностранных автоматических винтовок и не боялся единоборства с ними; Симонов же, молодой изобретатель из рабочих, тоже не представлялся ему серьезным противником. Но… винтовка Симонова оказалась легче и показала хорошие результаты. Она заняла по конкурсу первое место и была принята к серийному производству.

    Такой оборот дела был крайне неожиданным для Токарева, но он держался мужественно:

    – Мы еще не раз встретимся и продолжим наше соревнование… – с твердой решимостью прошептал Федор Васильевич.

    Вскоре после испытаний Симонов был командирован на завод, чтобы принять участие в налаживании серийного производства своих винтовок, а Токарев вернулся к себе.

    Несмотря на твердое решение продолжать соревнование с Симоновым, несмотря на внешнее спокойствие и бодрость, Токарев тяжело переживал эту неудачу.

    Но в коллективе мастерской и конструкторского бюро старого конструктора окружили вниманием и заботой.

    – Ничего, Федор Васильевич, – утешали его ученики. – Мы еще повоюем! Теперь, когда вами достигнуто главное – найдена удачная конструкция винтовки, отступать нельзя. Отдохните немного, и со свежими силами за дело; мы не пожалеем сил для завершения нашей работы!

    В эти дни к Токареву приходили не только сотрудники бюро, но и руководители завода. Часто навещал его на работе и дома секретарь партийной организации.

    – Вы по складу характера и по искусству работы самый настоящий оружейник, – говорил он Токареву. – У вас есть упорство, знания и опыт. Я уверен, что вы добьетесь победы. И весь коллектив прославленного завода тоже уверен в этом. Все мы с нетерпением ждем, когда заводу будет поручено изготовлять вашу винтовку…

    Теплые слова друзей и товарищей ободрили конструктора. Они укрепили в нем волю и стремление к новой трудной работе.

    Тщательно изучив требования комиссии, Токарев принялся за усовершенствование своей винтовки, которая сулила столько надежд и принесла столько огорчений!

    Теперь он никому не поручал изготовления даже самых незначительных деталей, все делал сам. Работа двигалась медленно, но зато у конструктора было больше уверенности в том, что все делается хорошо, добротно.

    Когда новый образец был готов, Токарев получил задание изготовить по системе своей винтовки автоматический карабин.

    Это задание обрадовало конструктора: значит, в Москве одобряют систему его автоматической винтовки.

    «Я должен оправдать это доверие и доказать, что неудачи не подорвали во мне способности работать», – решает Токарев и немедленно берется за разработку опытного образца автоматического карабина.

    В процессе работы Токарева неоднократно запрашивают: как идут дела, когда будет готов образец?

    Наконец из Москвы приезжают доверенные люди и увозят законченный образец для осмотра – им интересуются в Кремле.

    Скоро Токарев получает задание: изготовить пять карабинов для широких испытаний.

    В работу включается весь коллектив конструкторского бюро и мастерской. Сознание, что карабинами интересуется правительство, вдохновляет людей. Все трудятся с подъемом и вдохновением.

    В работе незаметно пролетает 1934 год. В начале января 1935 года Токарев с новенькими карабинами и автоматической винтовкой выезжает на испытания на один из подмосковных полигонов.

    «Как-то на сей раз покажут себя образцы?» – этот вопрос не дает покоя. Что его ждет: разочарование и горечь поражения или радость победы и большое счастье?..

    Испытания начались 10 января и продолжались с некоторыми перерывами целый месяц, вплоть до 10 февраля. Одновременно с карабинами Токарева снова испытывалась автоматическая винтовка Симонова. Помимо карабинов и винтовок испытывались пулеметы Дегтярева, Шпитального и Камарницкого.

    Ко всем образцам требования были предъявлены еще более повышенные, чем прежде. Карабины Токарева стреляли довольно исправно, винтовка же Симонова капризничала.

    Вот какие записи сохранились в дневнике Токарева:

    «Начали стрельбу из автоматической винтовки Симонова и моего карабина на кучность: одиночную, непрерывную и группами по 20 выстрелов. Карабины дали мало задержек. Было всего 3-4 непродвижения патронов. Кучность получилась хорошая. У моего карабина даже несколько лучшая. На это обратили внимание…»

    Начало испытаний было весьма благоприятным, и Токарев, воспрянув духом, надеялся на хороший исход. Когда количество выстрелов перевалило за 5 тысяч, надежда на успех еще более укрепилась.

    «Наконец довели до 6180 выстрелов, – писал Токарев в дневнике, – и на этом выстреле получилось нечто необыкновенное – затвор остановился наполовину отодвинутым. Видимо, крышка затвора и крышка коробки в передней части вышли из пазов. Дно коробки оказалось разорвано вдоль. Боевая личинка подошла под верхнюю часть затвора и заклинилась. Дальше стрелять было нельзя…»

    На этом испытания были прерваны. Токарева упорно продолжали преследовать неудачи…

    Он вернулся домой хмурым и озабоченным. Доминика Федоровна, открывшая ему дверь по звонку, который прозвучал более нервно, чем обычно, поняла: у мужа опять неудачи…

    – Я вижу, у тебя опять неприятности, но не надо отчаиваться, Федор! Ты сильный, упорный, я уверена, ты своего добьешься!..

    Как бы ни было тяжело на душе у Токарева, Доминика Федоровна теплыми и ласковыми словами умела смягчить его горе, рассеять тяжелые думы, вселить в него светлые, радостные надежды.

    Так было и теперь. Дома, в кругу родных, Федор Васильевич быстро успокоился и за вечерним чаем шутил, рассказывал о дорожных приключениях. А утром пришел на завод бодрый и свежий, словно ничего и не случилось.

    Успех!

    Токарев продолжал упорную работу. Каждый новый день начинался с мысли о том, какую лепту он сможет внести сегодня в усовершенствование своей винтовки.

    Две пятилетки невиданно преобразили страну. Мощные металлургические заводы выплавляли самый высококачественный металл. В распоряжении конструктора была сталь различных марок, из которой можно было изготовлять мельчайшие детали, обладающие огромной прочностью.

    Выросшая за годы двух пятилеток мощная станкостроительная и приборостроительная промышленность обеспечила завод и опытную мастерскую новейшим оборудованием и точнейшими приборами.

    Новые заводы производили чудесные инструменты и самые точные калибры.

    Придя в мастерскую и взявшись за любимую работу, старый конструктор преображался, молодел душой. Внимание и забота, которыми он был окружен, прекрасная, располагающая к творческому труду обстановка заставляли его забывать о старости и недомоганиях, укрепляли духовные и физические силы. А сознание, что он и весь руководимый им коллектив делают большое важное дело, умножало его упорство и энергию.

    Токарев знал, что его многолетние труды, как и труды других советских оружейников, не пропали даром. Советский Союз превращался в страну могучую, в страну, готовую ко всяким случайностям.

    Советские оружейники сделали великое дело – они вооружили родную Красную Армию новейшей отечественной боевой техникой.

    Орден Красной Звезды напоминал Токареву, что и его роль в этом деле была далеко не последней.

    А когда видишь свои успехи и сознаешь, что они замечены и оценены партией и правительством, когда проникаешься мыслью, что твой труд сослужит большую пользу родному народу, появляется необыкновенная энергия, словно за спиной вырастают крылья, хочется парить в высоте, творить и создавать еще лучше и необыкновенней.

    Именно такое чувство овладевало Токаревым. И хотя ему уже давно перевалило на седьмой десяток, он переживал величайший творческий подъем и в 1935, 1936, 1937 и 1938 годах трудился со все возрастающей энергией, пропорционально которой росла и его вера в окончательный успех своего изобретения.

    Он знал, что империалисты Запада, особенно фашистская Германия, лихорадочно готовятся к войне, создавая все новое и новое оружие. Он должен был спешить, чтобы до начала войны, которая казалась ему неизбежной, вооружить Красную Армию новой и самой лучшей автоматической винтовкой.

    И изобретательный конструктор, работавший последние годы с упорством молодого, выстоял до конца, как подобает солдату во время боя. Новый образец винтовки, отправляемый на испытания в Москву, был сделан, собран и отлажен его руками. Токарев вложил в него все свои силы и все свои способности. Но присутствовать на испытаниях он уже не мог. Пока работа шла, Токарев держался. Но держался за счет напряжения мышц и нервов, держался усилием воли. А как только работа была закончена, силы изменили ему. Старого конструктора уложили в постель.

    Врачи признали состояние Токарева тяжелым и прописали полный покой.

    Но как он мог быть спокоен, когда именно сейчас, в момент болезни, его винтовка, над которой он трудился тридцать лет, проходит испытания…

    Как необходимо было там его присутствие!

    Но опасения Токарева оказались напрасными. Его винтовке на этот раз не потребовалась никакая помощь. Она действовала безотказно, радуя не только стрелков, но даже видавших виды членов комиссии.

    Успех был полный, безоговорочный! Представители Токарева немедленно поспешили к конструктору, чтобы поделиться с ним радостью.

    Едва они вошли в комнату, по радостному возбуждению, по смелым движениям и бодрым голосам Токарев понял все и, не в силах сдержать слез, стал пожимать руки друзьям.

    – Лежите, Федор Васильевич, вам вредно волноваться.

    – Нет, нет, ничего. Привезенная вами весть – лучшее лекарство, она меня почти исцелила… Расскажите же все подробно.

    – Испытания прошли удачно!.. После показывали винтовку в Кремле! Ее хвалили, поручили поздравить вас с успехом и пожелать вам скорейшего выздоровления.

    Токарев поднялся.

    У него не было слов, чтобы выразить свои чувства. Он понимал, что не может больше оставаться в постели. Все в нем пело и ликовало!

    – Вы подождите минутку, товарищи. Я вместе с вами пойду на завод.

    Его дрожащие пальцы суетливо застегивали пуговицы, а по осунувшемуся, бледному, но счастливому лицу катились и падали на седые усы крупные слезы радости.

    Испытание в бою

    Высокая награда, высокая оценка его трудов заставили старого конструктора относиться к своей работе еще с большей ответственностью и требовательностью.

    Заводы получили правительственный заказ на массовое производство «СВТ» – самозарядных винтовок Токарева. Перед ним, как конструктором, стояла задача – помочь заводам наладить установку нового производства, добиться наилучшей отладки опытных образцов, достичь взаимозаменяемости деталей.

    Токарев с огромной радостью включился в эту работу.

    Его вдохновляло высокое и гордое сознание, что «СВТ» теперь поступила на вооружение Красной Армии и будет служить народу.

    Даже на заводе, при организации массового производства своей винтовки, Токарев неустанно продолжал творческую работу. Только теперь он смотрел на свою винтовку не как автор-изобретатель. Он смотрел на нее глазами бойца, которому предстояло с этой винтовкой идти в бой. И еще он смотрел на нее как мастер-оружейник, которому было поручено массовое изготовление ее на заводе.

    Он разбирал винтовку «по косточкам», совершенно забыв о том, что она сделана им, и, как самый строгий судья, выискивал в ней мельчайшие недостатки и капризы, на ходу устраняя их. При этом он стремился упростить некоторые детали, чтобы облегчить этим массовое производство и удешевить стоимость винтовки. В этой работе его всегда вдохновлял благородный образ русского конструктора Мосина. Жив еще был и ближайший помощник Мосина, мастер Пастухов, много рассказавший Токареву о самоотверженном и беззаветном труде творца русской трехлинейной винтовки. Винтовку Мосина по-прежнему продолжали изготовлять на заводе. Она безотказно служила Родине почти полвека. Столько времени не пробыла на вооружении ни одна винтовка! Творение Мосина было живым и вдохновляющим примером для каждого советского конструктора.

    Помогая специалистам завода налаживать массовое производство «СВТ», Токарев стремился к тому, чтобы серийная винтовка ничем не отличалась от опытных образцов и была бы безотказным и надежным оружием советских пехотинцев.

    Когда были изготовлены и отправлены в войска первые партии «СВТ», Токарев поехал в воинские части, чтобы собственными глазами увидеть стрельбу из своих винтовок в условиях, приближенных к фронтовым.

    Он бывал на учебных стрельбах, присутствовал на маневрах, беседовал с бойцами и командирами и записывал в толстую клеенчатую тетрадь все замечания и пожелания воинов. Они помогали конструктору выявить мелкие недостатки в системе, которые невозможно было заметить при комиссионных и полигонных испытаниях.

    В войсках было предъявлено конструктору одно серьезное требование – бойцы и командиры очень хвалили винтовку Токарева, но просили сделать для нее оптический прицел, то есть создать снайперский образец.

    Токарев серьезно задумался над предложением воинов.

    Неожиданно вспыхнувшая зимой 1939 года война с белофиннами полностью подтвердила необходимость такой работы, и Токарев немедленно взялся за дело.

    Скоро до него долетели вести с фронта: его самозарядная винтовка успешно применяется воинами-героями.

    В условиях суровой зимы созданные им «СВТ» действовали исправно и были грозным оружием советских пехотинцев. Скоро на фронте появились самозарядные винтовки Токарева с оптическим прицелом, единодушно прозванные в войсках «снайперскими». Смелые советские снайперы, вооруженные «СВТ», притаившись в лесных зарослях или в снежных сугробах, метко разили врага.

    Федор Васильевич в те дни получал много писем от фронтовиков. Они называли его «отцом», «родным дедушкой Токаревым» и от души благодарили за грозное оружие, против которого не могли устоять белофинские автоматчики, стрелявшие лишь по близким целям.

    В те дни, как никогда, Токарев чувствовал, что связан со своим народом кровными узами. Читая корреспонденции с фронта в газетах и журналах, он восхищался подвигами советских воинов, их беззаветной храбростью. Он был горд тем, что многие из этих героев-воинов были вооружены винтовками, созданными его усилиями, его мыслью, его руками. Теперь он особенно ясно чувствовал, что его тридцатилетние труды не пропали даром, его боевое оружие со славой служит родному народу.

    Когда кончилась война, многие воины-победители, возвращаясь домой, специально останавливались, чтобы побывать у знатного конструктора, от души поблагодарить его за славное оружие и пожелать ему новых творческих успехов.

    После многочисленных писем, официальных сообщений и дружеских бесед с фронтовиками Токарев с радостью понял, что созданная им самозарядная винтовка с честью прошла испытание в огне сражений.

    Счастливые дни

    Опыт войны с белофиннами поставил перед советскими оружейниками ряд новых задач. Токарев продолжал работать с неослабевающей энергией. В работе время летело незаметно. Промелькнуло лето, а за ним и золотые дни сентября.

    Поздняя осень с темными дождливыми ночами и непролазной грязью обычно считается самым унылым и неприветливым временем года, но эта мрачная осень для Токарева обернулась солнечной весной.

    В ночь с 28 на 29 октября, когда за окном бушевал ветер, обрушивая на стекла косые струи дождя, Токарева поднял с постели резкий телефонный звонок.

    – Говорят из редакции «Известий», – услышал он, – поздравляю вас с высокой наградой!

    – С какой наградой?

    – Только сейчас нами получен Указ Президиума Верховного Совета, вам присвоено звание Героя Социалистического Труда.

    Токарев потер виски: «Уж не снится ли мне все это?» Но голос настойчиво продолжал:

    – Просим вас рассказать о себе и о вашей работе…

    «Значит, не сон, – думает Токарев. – Повторите, пожалуйста, что вы сказали! – кричит он в трубку. И из Москвы подтверждают сказанное… «Значит, не сон и не ошибка», – решает Токарев и с глубоким волнением коротко рассказывает о себе…

    Только он повесил трубку, раздался новый звонок – поздравляют из Наркомата вооружения, из Обкома ВКП(б), из Облисполкома.

    Все домашние проснулись и кто в чем был стояли теперь «не дыша» тут же, у телефона…

    «После таких неожиданных переживаний мне было не до сна, – вспоминал потом Токарев, – в эти мгновения перед глазами промелькнула вся моя жизнь, весь долгий и трудный путь изобретателя. Вспомнилась скрытая от посторонних, кропотливая повседневная работа, со всеми ее радостями и невзгодами. Не раз бывали в жизни моменты, когда казалось, что не хватит сил довести до конца начатую работу, но сознание того, что именно твоя тихая, незаметная работа содействует делу укрепления военной мощи нашей любимой Родины, давало новые силы и помогало преодолеть все трудности. Высокая награда обязывала меня работать еще лучше, еще продуктивнее, чтобы оправдать то доверие, которое оказало мне правительство. Все эти мысли так захватили меня, что я был готов сейчас же идти в свою мастерскую и работать не покладая рук. Утро застало меня совершенно бодрым, несмотря на бессонную ночь».

    Утром, чуть свет, Токарев уже находился на заводе среди друзей и товарищей по работе, которые немало потрудились вместе с ним.

    В мастерской состоялся короткий митинг. Работники конструкторского бюро и опытной мастерской были глубоко взволнованы тем, что правительство такой высокой наградой отметило многолетние труды их учителя и друга. Рабочие с гордостью говорили, что теперь и у них на заводе есть свой Герой Социалистического Труда. Они крепко пожимали руки конструктору, желая ему долгих лет жизни и плодотворной работы.

    «В последующие дни, – писал в дневнике Федор Васильевич, – я получил много писем, сердечных и задушевных, какие могут писать люди только в нашей счастливой стране, где каждому открыта дорога в жизнь, где каждый имеет возможность заниматься своим любимым делом. Писали красноармейцы, рабочие, командиры, техники. Некоторые просили указать им путь к осуществлению их изобретений, другие предлагали свою помощь в моей работе…»

    5 ноября Токареву позвонили из Москвы и пригласили приехать в качестве гостя на Октябрьский парад.

    На другой день рано утром Федор Васильевич вместе с сыном Николаем Федоровичем выехал в Москву. Сын его за долгие годы совместной работы с отцом вырос в крупного конструктора.

    Имя и заслуги Николая Токарева были хорошо известны среди оружейников и военных, поэтому его пригласили в Москву вместе с отцом.

    В тот же вечер оба Токарева – отец и сын – сидели в партере Большого театра на торжественном заседании, посвященном двадцать третьей годовщине Великого Октября.

    На другой день Токарев вместе с сыном и Дегтяревым стоял на литерной трибуне Красной площади. Они были свидетелями величественного парада войск Московского гарнизона, демонстрирующего мощь и силу Красной Армии. Чеканным шагом проходили войска, держа на изготовку винтовки с широкими клинковыми штыками.

    – Отец, посмотри-ка, – шепнул Токареву сын.

    Но Федор Васильевич уже давно увидел, что марширующие войска были вооружены его самозарядными винтовками. Сердце конструктора трепетало от радости, а на глаза невольно навертывались слезы…

    Вечером, счастливый и веселый, он осматривал праздничную Москву.

    Весело и красиво бывало в октябрьские праздники. Москва, залитая огнями, являла собой незабываемое зрелище. Толпы празднично одетых людей текли по ее улицам и площадям. В гуще гуляющих, на красиво убранных эстрадах, в голубом свете прожекторов выступали певцы, танцоры, акробаты, мастера спорта и пестрые, красочные самодеятельные коллективы.

    – Как красиво, как весело живет советский народ! – восхищенно говорил Токарев сыну. – Каким убогим вспоминается мне дореволюционное время, какой жалкой и безрадостной прошлая жизнь.

    8 ноября Токарев вместе с Дегтяревым и сыном присутствовал на торжественном обеде в Кремле, на который были приглашены многие участники парада.

    Но самым памятным для Токарева остался день 12 ноября.

    В этот день в числе других восьми конструкторов, удостоенных высокого звания Героя Социалистического Труда, он был приглашен в Кремль.

    Ровно в двенадцать часов в зал вошел Михаил Иванович Калинин и первым вызвал Токарева.

    Он вручил конструктору грамоту и коробочку с орденом Ленина и медалью «Золотая Звезда» и, крепко пожимая мозолистую руку Токарева, сердечно поздравил его с высокой наградой, пожелав здоровья и новых творческих успехов.

    Федор Васильевич готовился сказать проникновенную речь, но голос его дрогнул, в горле пересохло от волнения.

    – Сердечно благодарю партию и правительство за столь высокую оценку скромных моих трудов. Я обещаю работать не покладая рук, отдать все силы на укрепление обороны родной страны…

    Раздались аплодисменты. Токарев, еще раз пожав руку Михаилу Ивановичу, сел на свое место.

    Пока вручали награды другим, он открыл коробочку и краешком глаза посмотрел на Золотую Звезду Героя. На ней был искусно выгравирован № 3.

    Сфотографировавшись с Михаилом Ивановичем Калининым и другими награжденными, Федор Васильевич вернулся в гостиницу.

    Сына не было. Конструктор прикрепил новые награды и подошел к зеркалу. Его крупное, мускулистое лицо с высоким лбом, всегда казавшееся несколько хмурым, сейчас сияло. Токарев был бесконечно счастлив.

    Он жалел лишь о том, что с ним не было его верного друга – Доминики Федоровны, на протяжении долгих лет делившей с ним горечь неудач и лишений, помогавшей ему учиться и пробивать дорогу к творчеству. Как бы она была рада сейчас! Но, увы, ей не пришлось дожить до счастливых дней…

    Скоро пришел сын и бросился обнимать и поздравлять растроганного отца.

    А через несколько часов они вместе начали собираться в свой город, где их ждали друзья и новая работа.

    Накануне войны

    Перед самым отъездом Токареву сообщили еще одну радостную весть: 10 ноября 1940 года Высшая аттестационная комиссия Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР присвоила ему ученую степень доктора технических наук без защиты диссертации.

    Известие о присвоении ему ученой степени было Токареву особенно дорого, так как этим решением признавалась научная ценность его конструкторских работ. До сих пор это высокое ученое звание из конструкторов-оружейников было присвоено лишь одному Дегтяреву.

    Позднее Токарев узнал, что вопрос о присуждении ему ученой степени доктора технических наук был поднят Артиллерийской академией имени Дзержинского, где тщательно изучалось оружие, созданное Токаревым. Оно являлось своеобразным учебным пособием для слушателей академии.

    Токарев пробыл в Москве всего лишь неделю, а сколько было пережито и передумано за эти дни! Сколько новых чувств и впечатлений, сколько радости, счастья, восторга!..

    Пока машина летела по шоссе, Токарев был погружен в свои думы. Откинувшись на спинку сиденья и полузакрыв глаза, он вспоминал пережитое: праздничную Москву, грандиозный парад на Красной площади, торжественное заседание в Большом театре, прием в Кремле, вручение ему награды Калининым.

    «Вот что я сделаю еще, – подумал Токарев, – по приезде домой я подам заявление в партию, в партию, которая меня поставила на ноги и вывела на большую творческую дорогу».

    Мысль о партии давно волновала старого конструктора. Он неловко чувствовал себя беспартийным, так как и на работе, и дома его окружали коммунисты.

    Вся его жизнь была беззаветным служением партии, однако он не был в ее рядах. Он хорошо знал и Устав и историю партии, с большим увлечением изучал труды классиков марксизма, но вступать в партию стеснялся, ведь он был уже старик… Теперь же он твердо решил: первым делом – подать заявление в партию.

    Токарев всегда был непреклонен в выполнении своих решений и по приезде в свой город направился в партком.

    – А, Федор Васильевич! – тепло приветствовал его секретарь парткома. – От души поздравляю, от души!

    – Благодарю вас, но я по делу, – глухо проговорил Токарев.

    – Прошу вас, Федор Васильевич, присаживайтесь, я вас слушаю…

    – Может быть, вам покажется странным, что я в свои семьдесят лет… но я твердо решил вступить в партию и прошу вас разобрать мое заявление.

    Секретарь парткома поднялся и крепко пожал руку конструктору.

    – Таким людям, как вы, дорога в партию всегда открыта!

    Вскоре после возвращения Токарева из Москвы началась подготовка к дополнительным выборам в Верховный Совет СССР. В числе трех кандидатов в депутаты рабочие выдвинули и знатного конструктора Токарева.

    Высокая честь, оказываемая ему народом, была для Федора Васильевича большой и неожиданной радостью. Он выступал на заводах, фабриках, встречался с красноармейцами, студентами, учителями, врачами. И везде избиратели устраивали ему самый радушный прием. Токарев всюду видел любовь и доверие народа. С присущей ему строгостью он спрашивал себя: «Сумею ли я в семьдесят лет выполнять возлагаемые на меня обязанности, оправдаю ли высокое доверие?»

    Но эти сомнения он высказывал только себе, чтобы решительным образом опровергнуть их и уверить себя в собственных силах и способностях с честью оправдать доверие избирателей.

    Выступая на предвыборных собраниях, Токарев с воодушевлением рассказывал о том, как Советская власть открыла ему, изобретателю из народа, дорогу к творчеству, дорогу к светлой и радостной жизни, как благодаря заботам партии и правительства сумел создать новое оружие для Красной Армии.

    В конце февраля 1941 года к числу многих наград Родины, украшавших грудь прославленного конструктора, прибавился небольшой значок в виде тёмно-красного флажка – знак депутата Верховного Совета СССР.

    Избиратели не ошиблись в своих надеждах. Федор Васильевич Токарев полностью оправдал их доверие. Он не жалел ни времени, ни сил для депутатской работы: лично отвечал на письма избирателей, чутко прислушивался к их нуждам, был неутомимым ходатаем по разным житейским делам.

    Новые обязанности, новые общественные и государственные дела, а также предшествовавшие этому многочисленные предвыборные собрания несколько оторвали Токарева от основной работы. Поскольку производство винтовки уже было налажено, он не думал, что его кратковременное отсутствие может отразиться на ходе работ.

    Однако именно в это время некоторые специалисты, стремясь упростить процесс производства и улучшить отдельные детали винтовки, внесли свои «рационализаторские» предложения и начали их вводить, не посоветовавшись с самим конструктором. Результаты не замедлили сказаться.

    Когда Токарев вернулся с сессии Верховного Совета СССР и готовился к выступлению с докладом в заводском клубе, его огорошили неожиданным известием: винтовка дает брак!

    Токарев поспешил на испытательную станцию, в сборочный цех, в мастерскую и выяснил, что винтовку изготовляют по измененным чертежам. Это было тяжелым ударом для конструктора. Его опять уложили в больницу…

    Еще слабый, только выписавшись из больницы, Токарев немедленно отправился в Кремль… Положение было выправлено. Теперь уже Токарев ни на минуту не ослаблял своего внимания за производством винтовки.

    С каждым днем все более разгоравшийся на Западе пожар войны мог в любое время перекинуться и на наши границы. Страна Советов и ее армия должны быть готовы ко всяким неожиданностям! И чем больше будет в армии автоматического оружия, тем лучше. Это понимал Токарев и поэтому проводил на заводе большую часть дня и нередко задерживался до полуночи.

    Со звонкоголосыми скворцами прилетела новая радостная весть: Федор Васильевич Токарев был отмечен еще одной высокой правительственной наградой – его имя стояло в числе первых лауреатов Государственной премии…

    21 апреля Токарев вместе с Дегтяревым и Шпитальным, которым тоже были присуждены премии, был вызван в Москву.

    Академик Лысенко, вручая диплом лауреата, поздравил Токарева от имени правительства и пожелал ему новых успехов.

    – Высокая оценка моих трудов и повседневная забота партии и правительства, – сказал Токарев, – удесятеряют мои стариковские силы и молодят сердце! Я не брошу своей любимой работы до последнего вздоха!

    Когда гремели пушки…

    В июне 1941 года Федору Васильевичу Токареву исполнилось семьдесят лет.

    Отпраздновав свой юбилей, он стал собираться на Кавказ, мечтая отдохнуть, подлечиться и на обратном пути заехать в родную станицу. Но вспыхнувшая война потребовала других решений.

    В тот памятный день он вместе со своими сотрудниками, нахмурив седые брови и сжав кулаки, слушал суровые речи на заводском митинге.

    Токарев и прежде думал о неизбежности войны, он чувствовал ее приближение, он знал, что рано или поздно на нас нападут, и потому вместе с другими советскими конструкторами трудился над созданием нового оружия, но он не мог представить, что нападение будет совершено так вероломно и коварно.

    Враг нанес удар внезапно, рассчитывая захватить наши войска врасплох, создать панику и воспользоваться этим для решительного броска вперед.

    Но враг не учел того обстоятельства, что его коварный прием еще больше ожесточит советских людей и заставит их принять быстрые и решительные меры. Именно это и произошло. Возмущенные вероломством врага, советские люди все, как один человек, поднялись на защиту своей Родины.

    С завода в первый же день войны ушли на фронт сотни добровольцев. Их места за станками не остались пустыми. На смену мужьям и братьям на завод пришли их жены и сестры. Многие еще раньше работали на заводе, и их не пришлось долго учить.

    В те дни престарелый конструктор обратился с призывом к оружейникам-пенсионерам. Он призывал их встать на защиту Родины, как это всегда делали патриоты в минуты грозной опасности для Отчизны.

    И вот в заводские корпуса из многочисленных улиц города потянулись убеленные сединами старые оружейники. Многие из них стали к станкам, другие взялись за обучение молодежи. С каждым днем наращивая мощность, завод стал работать для фронта.

    В то грозное и тяжелое время высокого, прямого старика с седыми усами, облаченного в синий рабочий халат, можно было и днем и ночью встретить в цехах. Он вникал в мельчайшие неполадки, показывал, помогал советами, учил молодых рабочих. Его энергия и непоколебимая вера в победу поднимали и окрыляли людей. Глядя на Токарева, люди работали самоотверженно, не страшась вражеских самолетов, которые кружили над городом.

    Враг рвался вперед. Наше сопротивление росло день ото дня. За каждый шаг по советской земле гитлеровское командование платило сотнями жизней своих солдат и офицеров.

    Передовые части фашистских войск стали угрожать Туле. В городе были сформированы рабочие и ополченческие полки. Трудящиеся клялись умереть у стен родного города, но не отдать его на поругание и разграбление врагу.

    Заводам работать под бомбами и обстрелом врага было опасно, и их эвакуировали на Урал.

    Одновременно с отправкой последних эшелонов с оборудованием Токарев и его сын Николай выехали на машинах к месту погрузки. Там машины были погружены на платформы одного из заводских эшелонов, который двинулся на Урал.

    Эшелон продвигался медленно, преимущественно в ночное время, днем укрывался от фашистских самолетов на глухих полустанках, в лесу.

    В вагонах было холодно, их не могли обогреть маленькие печурки. Но люди не замечали холода. Ими владело одно высокое стремление – быстрей доехать до места и как можно скорей смонтировать станки и развернуть производство оружия.

    Но эшелон, как назло, двигался медленно. Навстречу шли поезда с войсками, снаряжением, орудиями, танками, боеприпасами.

    На одной станции Токарев выглянул в окно и увидел состав с красными крестами.

    – На фронт едете?

    – Нет, с фронта, везем раненых.

    Убедившись, что эшелон простоит не меньше часа, Токарев, назвав себя, вошел в один из вагонов.

    Комиссар санитарного поезда оповестил об этом бойцов, которые обрадовались встрече и тепло приветствовали славного конструктора. В вагоне оказалось несколько человек, которые воевали с самозарядными винтовками Токарева.

    От фронтовиков Токарев узнал много ценного для себя. Бойцы рассказали, что его винтовка в общем работает хорошо, но ее механизм очень чувствителен к засорениям. И Токарев всю дорогу обдумывал, как устранить этот недостаток, как сделать винтовку безотказной в работе в самых трудных условиях фронтовой обстановки.

    Вечером вдалеке, в лощине между гор, показались дымные трубы уральского городка.

    Город, расположенный на склонах холмистых гор, встретил оружейников приветливо. Для них уже были приготовлены помещения, жарко натоплена баня.

    После долгой и мучительной дороги, после бомбежек и затемнений они вдруг попали в тишину и уют бревенчатых домов с русскими теплыми печами, где текла, как казалось, мирная жизнь.

    Но уже к вечеру это первое впечатление резко изменилось. Город жил трудовой, суровой жизнью.

    «Что ж, будем работать тут, – подумал Токарев. – Будем здесь, на Урале, ковать грозное оружие, которое поможет нашим доблестным воинам сокрушить врага…»

    Суровая природа Урала– – жгучие морозы и снежные бури – не отразилась на богатырском здоровье Токарева. И здесь старый конструктор работал так же самоотверженно, как и в своем городе.

    В грозные дни, когда озверелый враг рвался к Москве и когда над Родиной нависла смертельная опасность, семидесятилетний конструктор был принят в члены ВКП (б).

    Одна из величайших побед Красной Армии – разгром немецко-фашистских войск на Волге и начавшееся мощное наступление на врага позволили конструкторскому бюро, где работал Токарев, перенести свою работу в Москву.

    Здесь конструктор продолжал трудиться с неиссякаемой энергией, его, как и всех советских тружеников тыла, воодушевляли славные победы наших воинов.

    В конце 1944 года, когда Советская Армия, вооруженная мощной боевой техникой, развернула наступление по всему фронту, в газетах был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР следующего содержания:

    «За заслуги в деле создания новых и усовершенствования существующих образцов вооружения наградить конструктора Токарева Федора Васильевича орденом Суворова II степени…»

    Токарев неустанно следил за успехами наших войск на фронте. Его глубоко волновали и радовали эти блестящие успехи. Радость его была еще больше от того, что советским воинам-героям служило его автоматическое оружие.

    Конструктор получал много писем от фронтовиков, благодаривших его за создание грозного оружия, сообщавших о том, как ведет себя это оружие в бою.

    Вот одно из многочисленных писем, полученных Токаревым:

    «Дорогой Федор Васильевич!

    Примите от нас, бойцов Н-ского участка фронта, стоящих на страже города-крепости Кронштадта и колыбели Великого Октября – Ленинграда, наш боевой красноармейский привет.

    Нам сообщили, что в Ораниенбауме, городе, который мы прикрываем своей грудью, вы учились, здесь прошел первый период вашей конструкторской деятельности как творца новой боевой техники, наводящей ужас на проклятых фашистов. Заверяем вас, дорогой Федор. Васильевич, что мы города, дорогого вашему сердцу, так же как и каждый рубеж, па котором мы стоим, врагу не отдадим.

    Из самозарядной винтовки, изобретенной вами, снайпер Михаил Пухов, награжденный медалью «За отвагу», в одной операции, оставшись вдвоем против тридцати гитлеровцев, вышел победителем. Он заявил: «Человеку, создавшему это оружие, – вечная благодарность от меня». Так говорит каждый боец, оценивший силу и достоинство вашего оружия.

    Просим вас написать нам несколько строк-советов, как лучше обращаться с вашим оружием, чтобы бить врага наверняка. Будем вам очень благодарны. Пишите нам.

    Старший сержант орденоносец Федор Резниченко, истребивший 285 гитлеровцев,

    Старший сержант орденоносец Ахат Ахметьянов, истребившей 250 гитлеровцев,

    Старший сержант Павел Шабанов, награжденный медалью «За отвагу», истребивший 210 гитлеровцев,

    Старший сержант Андрей Гостюхин, награжденный медалью «За отвагу», истребивший 164 гитлеровца».

    Письма фронтовиков, их дружеские советы и пожелания ободряли конструктора в его трудной работе и помогали ему совершенствовать свое оружие.

    Солдаты, вооруженные винтовкой Токарева, сражались не только под Ленинградом, но и на всех участках необъятного фронта. Ею были вооружены и многие партизаны, действовавшие в тылу врага. В одном из музеев Москвы хранится винтовка Токарева, принадлежавшая калининскому партизану А. Васильеву.

    Участники героической эпопеи под Брестом – защитники брестской крепости – тоже имели на своем вооружении автоматические винтовки Токарева. В музее Советской Армии экспонированы обгорелые остовы винтовок Мосина, Токарева и автоматов Дегтярева, извлеченные из руин брестской крепости освободившими ее советскими воинами. С этим оружием наши бойцы стояли насмерть у стен крепости, показав примеры мужества и геройства.

    В 1944 году в Москву был прислан с Ленинградского фронта образец снайперской винтовки Токарева № ПА 5903. Ею был вооружен знатный снайпер фронта старший сержант Матвей Звягинцев. Эту винтовку он получил из рук командующего армией. К тому времени на личном счету снайпера Звягинцева значилось пятьдесят уничтоженных гитлеровцев. Получив снайперскую винтовку, Звягинцев поклялся удвоить счет убитых врагов и сдержал свое слово. На его счету в январе 1944 года значилось 166 уничтоженных гитлеровцев.

    19 января снайпер Матвей Звягинцев, хорошо известный врагу, был окружен большой группой гитлеровцев. Он принял неравный бой и уничтожил еще десять автоматчиков врага, но и сам пал смертью героя.

    Начальник политотдела Н-ской части прислал в Москву винтовку, безотказно служившую снайперу-герою, и ее передали на хранение в музей.

    Когда в столице нашей Родины, в столицах союзных республик и в городах-героях прогремели исторические залпы в честь великой победы советского народа над врагом, старый конструктор обнимал и целовал рабочих, техников, изобретателей, трудившихся вместе с ним над созданием боевого оружия.

    Он был горд и счастлив тем, что это оружие безотказно служило героическим советским воинам и сыграло немалую роль в разгроме коварного врага, что оно приумножило честь и славу нашей Родины.

    В мирные дни

    Война потребовала от семидесятилетнего конструктора величайшего напряжения всех сил, упорной умственной и физической работы. Токарев мужественно выдержал это труднейшее испытание.

    Но вот, когда алое Знамя Победы взвилось над поверженным Берлином и над страной прогремели залпы победоносного салюта, он вдруг почувствовал страшную усталость. Ему стало трудно работать, тяжело двигаться, думать.

    Наблюдавшие за ним врачи немедленно направили конструктора в санаторий.

    Окруженный тишиной, уютом и ласковым вниманием всего персонала, Токарев скоро почувствовал себя лучше. Однако ему, привыкшему к трудовой жизни в коллективе, было скучно и тоскливо в санатории. Он жаждал работы, деятельности, творчества. Врачи разрешили конструктору заняться фотографией. Федор Васильевич ходил по живописным окрестностям санатория с маленьким, сконструированным им самим, пока еще неказистым на вид аппаратом и делал пробные снимки. Он запечатлел на пленку не только окрестные пейзажи, но почти всех сотрудников и отдыхающих.

    В конце 1945 года в числе ведущих советских конструкторов за успешное выполнение заданий Государственного Комитета Обороны по созданию новых образцов вооружения был награжден и Токарев орденом Отечественной войны I степени.

    А вскоре Токарев получил известие, что избиратели вторично выдвинули его кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР. Избирательная комиссия запрашивала его согласие баллотироваться.

    Несмотря на преклонный возраст, Федор Васильевич чувствовал себя еще достаточно крепким и работоспособным, чтобы потрудиться на благо народа.

    «Пока не изменили силы, – рассуждал он, – я не имею права думать об отдыхе и покое».

    Он телеграфировал в избирательную комиссию о согласии на баллотировку, а вскоре и сам выехал, чтобы снова встретиться со своими избирателями.

    Токарев никогда не думал, что его скромная депутатская работа – ответы на письма и жалобы избирателей, ходатайства по их просьбам, помощь, оказываемая им семьям фронтовиков, участие в благоустройстве города, советы молодым избирателям и другое – будет так высоко оценена избирателями.

    Они устраивали Токареву трогательные встречи, горячо благодарили за помощь и чуткое отношение, передавали самые лучшие пожелания и выражали надежду, что в дальнейшем он будет таким же честным и заботливым слугой народа, каким был до сих пор.

    Его ученик, конструктор, и домохозяйка Анна Артюхова, и рабочий Степан Иванов – все говорили об исключительном внимании Федора Васильевича к своим депутатским делам и желали ему долгих лет жизни и плодотворной работы на благо Родины, на благо народа. В феврале 1946 года прославленный конструктор вторично был избран депутатом Верховного Совета СССР.

    В июне 1946 года Токареву исполнилось 75 лет. Общественность нашей страны широко отметила юбилей прославленного изобретателя. Сотни писем, адресов, приветственных телеграмм получил Федор Васильевич со всех уголков необъятной страны. Ему писали бывшие фронтовики – солдаты, офицеры и генералы, его поздравляли рабочие-оружейники, его приветствовали изобретатели, ученые, работники искусства и литературы, студенты и школьники. Его имя пользовалось не только широкой известностью, но и большой любовью среди народа. В этот день грудь Токарева украсил третий орден Ленина.

    Федор Васильевич был смущен и чествованием и наградой.

    Он опять ушел в работу и творчество, считая, что самоотверженный труд будет лучшим ответом на высокие награды.

    Зимой 1951 года на Всесоюзной художественной выставке, в отделе цветных фотографий, очень красочных и эффектных, внимание зрителей привлекли два снимка. Они были бледнее и даже незаметней других, но около них всегда толпились зрители. Снимки привлекали своей необычностью. Один из них охватывал гостиницу «Метрополь», площадь Свердлова с Большим театром, гостиницу «Гранд-отель» и даже часть здания гостиницы «Москва». Второй снимок представлял величественную, необъятную панораму набережной Москвы-реки и всего Кремля.

    Знающие толк в фотографии подолгу стояли у этих снимков и искренне дивились, как это фотографу удалось охватить такие панорамы, фамилия «Токарев» была совершенно неизвестной в мире фотографов, и это усиливало интерес к снимкам.

    Лишь значительно поздней, когда в журнале «Огонек» были опубликованы те же снимки с надписью: «Фото Героя Социалистического Труда Ф. Токарева», фотографы поняли, что автором поразивших их снимков является прославленный конструктор оружия, и им стало ясно, что снимки эти сделаны не простым аппаратом.

    – Если такой аппарат получит распространение, – рассуждали они, – перед советской фотографией откроются широчайшие возможности.

    Фотографы правы: широкопанорамной камере Токарева предстоит сыграть большую роль в развитии фотоискусства.

    Занимаясь разработкой новой фотографической камеры для цветной и художественной фотографии, депутатской и общественной деятельностью, Федор Васильевич отнюдь не меньше времени и внимания, чем раньше, уделяет основному своему занятию – оружейно-конструкторской работе.

    В свои преклонные годы он сохранил удивительную работоспособность и ясный ум. Его волнуют самые жгучие вопросы вооружения армии.

    Почти три четверти века прошли у Токарева в труде. За эти долгие годы он вырос в выдающегося конструктора, поднялся к высотам знаний, стал доктором технических наук.

    Если собрать все образцы автоматических винтовок, пулеметов, карабинов, автоматов и пистолетов, изготовленных руками Федора Васильевича, то для их размещения потребуется несколько больших музейных залов. Токарев сделал около ста пятидесяти различных образцов разработанных им систем! В этом отношении с ним не может сравниться ни один конструктор ни в одной стране мира.

    Поражает удивительное упорство, с которым Токарев осуществлял свои замыслы. Более тридцати лет он проработал над своей автоматической винтовкой, из них около десяти – при царском режиме, в весьма тяжелых условиях.

    Работы Токарева в области автоматических винтовок и карабинов оказали весьма плодотворное влияние на деятельность других советских конструкторов, тщательно изучавших многолетний опыт Федора Васильевича.

    Велика роль Токарева и в разработке автоматических пистолетов.

    Партия и Советское правительство высоко оценили труды конструктора. Работы Федора Васильевича Токарева были удостоены государственной премии первой степени. Ему, одному из первых в нашей стране, присвоено почетное звание Героя Социалистического Труда. Он награжден тремя орденами Ленина, орденом Суворова II степени, орденом Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды, орденом Трудового Красного Знамени, многими медалями, ему присуждена высокая степень доктора технических наук.

    Много и плодотворно потрудился Федор Васильевич на благо своего Отечества, но он не любит оглядываться назад, все его мысли устремлены в будущее.

    Продолжая упорно трудиться как конструктор, он старательно обучает молодежь своему сложному искусству, передавая ей богатейший опыт и знания.

    Он учит молодых конструкторов не только тайнам оружейного мастерства, он учит их беззаветной любви к своей Родине, ибо только горячая любовь к Родине, к Коммунистической партии может вдохновить на настоящие творческие подвиги.

    С радостным вниманием и волнением следит Токарев за успехами молодых конструкторов, за стремительным развитием советской оружейной культуры.

    Он гордится тем, что благодаря усилиям огромного коллектива оружейников наша армия оснащена первоклассной боевой техникой и может во всеоружии встретить врага.

    Старый конструктор живет многообразной жизнью советского человека, зорко следя за великими делами, которые вершит наш миролюбивый народ.

    Его глубоко волнуют новости из Волгограда, Куйбышевгидростроя, Ангарска. Трудовые подвиги героев великих строек прибавляют сил, молодят сердце, и он работает, не чувствуя усталости.

    – Дедушка, ты бы отдохнул, – часто говорит ему внучка, – ведь уж за полночь…

    – Я не устал, – улыбается он в ответ. – Да и не могу я отдыхать… Не имею права.

    Однажды вечером к Федору Васильевичу постучали. Это пришел наблюдающий за ним врач и принес путевку в санаторий:

    – Когда ехать? – спросил Федор Васильевич.

    – Восемнадцатого июля.

    – Что вы, я не могу! Лучше проеду по Волго-Донскому каналу, который преобразил мой родной край.

    Врач знал, что спорить бесполезно, и потому спросил:

    – Когда вы вернетесь?

    – К первому августа буду дома.

    – Хорошо, мы оформим путевку с первого числа.

    Федор Васильевич встал, прошелся по кабинету и, взяв со стола газету, подал врачу:

    – Вот читайте!

    – Что же тут особенного, я эту газету уже читал.

    – Нет, вот здесь читайте, – и Федор Васильевич указал ему на заголовок.

    – «Конгресс Соединенных Штатов одобрил новый законопроект об ассигнованиях на вооружение», – прочитал врач.

    – Да, да, видите, что делается! – взволнованно заговорил Федор Васильевич. – Они там вооружаются, а вы… отдыхать. Не могу!

    – Да вам же нужно лечиться, Федор Васильевич! – настаивал доктор.

    – Если будет совсем плохо, тогда… Сейчас же я чувствую себя хорошо и должен работать. Мы все должны работать не щадя сил. От нашей работы зависит многое. Мы должны трудиться во имя мира во всем мире, во имя счастья сотен миллионов людей и за это – не жаль отдать жизнь!

    Дегтярев

    В. А. Дегтярев

    В старой Туле

    Несколько столетий назад Тула была южным рубежом и крепостью Московского государства. Еще при Василии Третьем, более чем за четыреста лет до наших дней, в Туле построили Кремль с толстыми кирпичными стенами, девятью могучими башнями и железными воротами на два створа.

    Этот Кремль был свидетелем многих битв, его стены выдержали не одну осаду.

    Во времена Ивана Грозного туляки, укрывшиеся в Кремле, успешно сдерживали натиск огромных татарских орд, посланных на Москву крымским ханом Девлет Гиреем, под предводительством двадцати двух царевичей.

    Постоянная угроза со стороны врагов заставляла туляков жить настороже, быть готовыми к отражению неожиданных набегов.

    Поэтому с древних времен туляки научились изготовлять оружие: вначале холодное, а потом и огнестрельное.

    Развитию оружейного промысла во многом способствовало наличие поблизости железных руд.

    Железоделательное мастерство на Руси, особенно в Туле, развивалось с незапамятных времен.

    При археологических раскопках древних городищ было найдено большое количество различных изделий из железа, свидетельствующих о том, что еще в XI веке железоделательные ремесла были распространены во многих местах древней Руси. Из железа изготовлялись простейшие орудия обработки земли, воинские доспехи, предметы домашнего обихода, оружие, женские украшения.

    В развитии железоделательного мастерства наши предки значительно опередили некоторых западных соседей. Известно, что в 1066 году англосаксы в битве с норманнами при Гастингсе оборонялись каменными топорами, русские же дружины в то время уже были вооружены многими видами оружия из железа.

    Еще за 30 лет до битвы англосаксов с норманнами русские дружины разгромили под Киевом орды кочевников, и в этом бою тоже применялось оружие из железа.

    В великом русском эпосе «Слово о полку Игореве», описывающем события 1185 года, немало примеров, говорящих о применении русскими дружинами различного оружия из железа. «Летят стрелы каленые, гремят сабли о шеломы, трещат копья булатные в поле неведомом, посреди земли половецкой…»

    Искусство русских железодельцев и ковачей было известно в древние времена и далеко на западе. Их изделия вывозились в соседние государства.

    В описи имущества Хцебурской церкви Бревновского монастыря, составленной чешскими монахами в XIVвеке, значатся «три железных замка, в просторечии называемых русскими»…

    Издавна славились своим искусством тульские ковачи.

    В тридцати километрах от Тулы, около села Дедилова, до сих пор сохранились следы древних рудников – большие, осыпавшиеся ямы. Это бывшие дедиловские провалища. В древние времена здесь добывали железную руду, и окрест стояло множество примитивных «доменных печей». Это были даже не печи, а большие горны, снабженные сильными мехами.

    В горн засыпались уголь и руда, руду покрывали сверху слоем угля, снизу разжигался огонь, и несколько дюжих мужиков начинали качать мехи – так производилась плавка.

    Железо выделывалось из глыбовой руды, добываемой из земли с помощью бадеек и воротов, и из болотной руды, находимой на поверхности земли.

    В XVI веке тульские кузнецы и железных дел мастера приобрели широкую известность: о них знали в Москве, Рязани, Владимире, Суздали.

    В 1595 году по указу царя Федора Иоановича многие тульские кузнецы переселяются из посада в особую слободу, названную Кузнецкой, и становятся самопальными (оружейными) мастерами. Им поручается изготовление оружия для казны.

    Самопальные мастера освобождаются от посадского тягла, то есть от повинностей и податей, и, по сравнению с посадскими людьми, попадают в более привилегированное положение.

    Благодаря этому число самопальных мастеров быстро растет. С годами из них образуется сословие казенных кузнецов – будущих тульских оружейников.

    Но так как казенные кузнецы расселялись на посадской земле, между ними и посадскими людьми шла непрекращающаяся вражда на протяжении многих десятилетий.

    По жалобам посадских людей, писавших челобитные царю, казенных кузнецов лишили их привилегий, и оружейное дело начало хиреть.

    В 1619 году самопальные мастера Федотка Федосеев да Якинко Пушкин с товарищами написали челобитную царю Михаилу Федоровичу, в которой просили вернуть им прежние привилегии – освободить от посадского тягла.

    В этой челобитной они ссылались на то, что «делают на Туле самопальное дело день и ночь беспрестанно».

    Через три года самопальный мастер Потапко Полуэктов послал новую челобитную царю, прося освободить самопальных мастеров от посылок на работу в другие города и от постоев, «от коих им чинится теснота великая».

    Эти челобитные помогли, или подействовали на царя угрозы польской шляхты, готовящейся к войне с Россией, а только тульским казенным кузнецам были возвращены прежние льготы.

    Кузнечное дело стало быстро развиваться.

    В 1640 году в Кузнецкой слободе трудились больше ста самопальных мастеров. Они работали на казну, но материалы для производимых ими изделий должны были покупать сами.

    Царским указом самопальным мастерам предоставлялось право первоочередной покупки железа и угля, и они освобождались от денежных оброков и всяких податей.

    В XVII веке «тульские оружейники образовали особую кузнецкую слободу, составили особое сословие, с особыми правами и привилегиями», – писал В. И. Ленин.

    К концу XVII столетия самопальные мастера изготовляли для казны ежегодно около двух тысяч пищалей (ружей).

    Работы по мастерам распределяли выборные старосты, которые впоследствии были облачены властью и получили право «бить батогами нерадивых, чтоб впредь было неповадно»…

    Процесс изготовления пищали (ружья) был очень сложен. Особенно тяжело давалась заварка ствола. Стволы делались из хорошо выкованных железных полос. Их накаливали, свертывали в трубу и сваривали в горниле, потом, надев на круглый железный стержень, ковали шов на наковальне.

    Эта операция и называлась заваркой ствола. Так сваривали отдельно дульную и казенную части. Затем соединенные части рассверливали длинным сверлом, шлифовали и обтачивали снаружи, придавая нужную форму. Каждую часть пищали делал определенный мастер.

    Самопальные мастера, помимо казенных, имели право выполнять частные заказы – работать на сторону.

    Этим пользовались «пожиточные» (богатые) люди – ловкие, оборотистые дельцы. Они скупали оружие у «скудных людей» и продавали его в других городах втридорога. Многие на этой торговле быстро разбогатели и завели свое оружейное дело.

    В конце XVII века в Туле были хорошо известны крупные поставщики оружия – Исай и Максим Мосоловы и Никита Орехов.

    В те же годы предприимчивый посадский мужик, с хищным носом и черной окладистой бородой, Никита Онуфриев (Демидов) зачастил в кузнецкую слободу и быстро сдружился с самопальными мастерами. Познав их искусство, он и сам сделался оружейником, а потом завел собственную мастерскую, куда залучил хороших мастеров.

    Через некоторое время Демидов взялся поставлять оружие для казны. Его изделия отличались хорошим качеством, и слух о Никите Демидове дошел до царя Петра.

    В 1696 году Петр Первый, возвращаясь из Азовского похода, заехал в Тулу, чтоб ознакомиться с работой самопальных мастеров. В дороге у Петра поломался «аглицкий» пистолет, и Петр приказал узнать, не возьмутся ли за его починку местные мастера. Через два дня к Петру явился Демидов, могучий, чернобородый, с властным взглядом из-под бровей.

    Он передал исправленный пистолет и такого же фасона совершенно новый, который красотой отделки намного превосходил «аглицкий».

    – Это откуда? – изумился Петр.

    – Туляки сделали своему государю в подарок, – почтительно сказал Демидов. – Мы бы и не это сделали, кабы была на то ваша царская милость!

    Царь немало дивился подарку туляков.

    – Глядите, – говорил он придворным, – русские мастера могут делать оружие не хуже аглицкого, да с такой быстротой, какая англичанам и не снилась!..

    Усадив Демидова подле себя, Петр долго расспрашивал его о нуждах мастеров и о том, как можно расширить в Туле производство оружия.

    Оценив в Демидове смелость, предприимчивость и ум, Петр повелел ему «немедля строить плотину при впадении Тулицы в Упу и возводить завод железоделательный».

    Демидову бесплатно разрешалось рытье руды, при условии, чтобы он поспешал с налаживанием самопального (ружейного) производства.

    Сразу же с отъездом Петра у устья Тулицы закипела работа. Мужики с лопатами, носилками и ломами трудились с зари до зари.

    Демидов сооружал не только железоделательный завод, но и большие по тому времени оружейные мастерские.

    В 1705 году по указу Петра в Тулу приехал дьяк Беляев с заданием «поспешно построить при кузнецкой слободе оружейный двор о пятидесяти горнах и многих амбарах для изготовления ружей».

    Это мероприятие Петра дало резкий толчок развитию оружейного дела в Туле.

    В начале 1712 года Петр снова побывал в Туле, осмотрел оружейный двор и демидовские мастерские и повелел заложить в Туле казенный оружейный завод, «где можно бы ружья, фузеи, пистолеты сверлить и оттачивать, а палаши и ножи точить водой».

    За постройку этого завода на Старом городище и огромной 73-метровой плотины взялись русские мастера-механики – Красильников и Шелашников.

    В 1714 году, когда строительство шло полным ходом, Красильников неожиданно умер. Однако работа от этого не остановилась – его заменил другой русский умелец, солдат Ораниенбаумского батальона Яков Батищев, слывший хорошим механиком.

    В 1718 году строительные работы были завершены. Завод построили «на два жилья» (в два этажа). Внизу было размещено 12 кузниц с 96 горнами и склады, а вверху 12 мастерских палат (цехов).

    Решено было все оружейное производство сосредоточить в заводе, однако разместить там более тысячи мастеров, живших в кузнецкой слободе, не удалось. Большинству из них по-прежнему работу продолжали выдавать на дом.

    Теперь заказы на те или иные части оружия выполнялись не только отдельными мастерами, а целыми семьями, живущими по соседству.

    Постепенно число дворов, где селились мастеровые, возрастало. Так образовались слободки: заварщиков, ствольников, штыковиков, а с веками на их местах возникли улицы, до наших дней сохранившие свои самобытные названия: Ствольная, Дульная, Курковая, Замочная и т. д.

    При Петре Первом производство ружей в Туле было доведено до 15–18 тысяч штук в год. Вооруженные ими, русские воины одержали великую победу над шведами под Полтавой.

    Тульский оружейный завод, созданный Петром Первым, был расширен Екатериной II, которая сама приезжала осматривать его. Производство ружей на нем было увеличено с 18 до 45 тысяч в год.

    Славные чудо-богатыри Суворова во всех походах были вооружены ружьями, изготовленными тульскими мастерами. И эти ружья им служили безотказно.

    Во время войны с Наполеоном в 1812–1813 годах тульские оружейники сделали 600 тысяч ружей. Это был невиданный дотоле трудовой подвиг.

    Генерал Воронов, бывший в то время начальником Тульского оружейного завода, писал в рапорте артиллерийскому департаменту о работе тульских оружейников:

    «Соразмеряя отечественным нуждам и усиливая рвение свое, трудились они день и ночь и все праздничные и табельные дни, определенные для свободы и отдохновения от трудов, употребляли на одно только дело оружия, торжествуя их в трудах, отечеству посвященных. Такова есть жертва оружейников…»

    С тульскими же ружьями солдаты Кутузова разбили вторгшиеся на русскую землю хваленые полчища Наполеона.

    В Крымскую кампанию, когда героические защитники Севастополе испытывали острую нужду в штуцерах (нарезном оружии), которыми были вооружены их противники, тульские оружейники торжественно пообещали сделать в часы отдыха и без оплаты 2000 нарезных ружей и послать их в дар солдатам Севастополя…

    За три года – с 1853 по 1855 – в Туле было изготовлено 174 тысячи нарезных ружей.

    На протяжении столетий тульские оружейники свято хранили свои славные традиции. В годы смертельной опасности для родины они работали «не щадя живота», чтобы помочь русским воинам одолеть врага.

    С веками из самопальных мастеров, расселенных в Кузнецкой слободе за рекой Упой, сложилось славное и многочисленное сословие тульских оружейников.

    С годами росло и совершенствовалось их замечательное мастерство. От отцов к сыновьям и внукам передавался веками накопленный опыт и своеобразные секреты оружейного производства.

    Так возникли в Туле династии потомственных русских оружейников. И немало из них вышло славных мастеров, прославивших русское оружие на весь мир!

    В бывшей «Кузнецкой слободе»

    Нижне-Миллионная улица серыми уступами оползла к реке. Ветхие, покосившиеся домики, блестя на солнце оскалами стекол, словно смеялись над ее названием.

    Название улицы, действительно, никак не вязалось с вековой бедностью ее обитателей. Очевидно, «отцы города», наделившие ее таким именем, были не лишены чувства юмора.

    Однако другие улицы Заречья (так называлась промышленная окраина Тулы) носили свои самобытные имена – Штыковая, Ствольная, Курковая, – связанные с их многовековой историей. Тут некогда находилась Кузнецкая слобода и ютился работный люд – ружейных и пушечных дел мастера, скромные русские умельцы, по преданиям, подковавшие «аглицкую блоху».

    На этой земле за рекой Упой и родились славные традиции тульских оружейников: возникли новые песни и поговорки, сложился своеобразный быт и уклад.

    Жили большими семьями в крохотных, собственных или на долгий срок арендуемых домишках-хижинах, неизменной принадлежностью которых была или маленькая кузня, или сарайчик для слесарных и кузнечных работ.

    В этих кузнях и сарайчиках трудились оружейники после работы на заводе, подрабатывая на частных заказах.

    Почти у каждого домика был разбит небольшой садик, под окнами росли рябина, березы, сирень.

    Привычка к садоводству и огородничеству у оружейников тоже сохранилась с незапамятных времен, когда казенным кузнецам в числе прочих привилегий давалась и «беспошлинная земля»…

    В зимний вечер 1879 года к воротам небольшого домика на Нижне-Миллионной подкатили розвальни. Из них бойко выскочили двое мужиков, помогли сойти укутанной в шаль женщине с ребенком и под руку вытащили сгорбленную старушку.

    Она громко закричала:

    – В избу, в избу младенца-то несите! – И, увязая в глубоком снегу, поковыляла через двор к маленькой кузне.

    – Дед, слышишь ли! Мироныч, оглох, что ля, – кричала она простуженным голосом, стуча обледенелой рукавицей в заиндевелое окно. – Вернулся Саня из церкви, окрестили внука-то Васюткой.

    Дед перестал ковать, сунул в ушат с водой длинные клещи, снял прожженный кожаный фартук и, разгладив свалявшуюся бороду, заторопился домой.

    Взойдя на крыльцо, он обмахнул веником снег и, открыв обитую рогожей дверь, в клубах морозного пара вошел в кухню.

    – Вот и Мироныч, слава богу, – сказала бабка и, выплеснув что-то в ушат, кинулась в спальню.

    Дед снял полушубок, повесил на гвоздь шапку, вымыл из начищенного умывальника руки и твердыми шагами направился в комнату.

    – Ну, кажите, каков новокрещенный?

    Смущенная молодая мать взяла на руки завернутого в полушалок розового голубоглазого младенца с белыми жиденькими волосиками на головке и поднесла к деду.

    – Вот поглядите, батюшка…

    А внучек судорожно протянул ручонки и схватился за косматую бороду деда.

    – Так, так его, лешего! – радостно закричала бабка. – Чтоб поласковей был…

    Домашние засмеялись.

    Дед осторожно освободил бороду и, прищурившись, посмотрел на внука:

    – Цепок. Этот себе дорогу пробьет…

    Мать, невысокая, крепкая, с длинной русой косой, зарделась пуще прежнего и, прижав к груди разбушевавшегося малыша, юркнула с ним за полог, где была подвешена зыбка.

    – Хорош крестник, – сказал крестный мастеровой. – Родного деда да за бороду… хо-хо-хо!..

    – Жалко, Лексей на работе, полюбовался бы на сынка, – поддержала его крестная, жена другого мастерового.

    – Хватит вам зубы-то скалить, – недовольно сказал дед. – Идемте-ка лучше к столу, старуха блинами попотчует…

    Когда выпили за новокрещенного, послышался тяжелый стук обледенелой двери.

    – Никак, Лексей? – оказала бабка и опрометью бросилась в кухню.

    – Скорее, скорее, Алеша, – послышался ее грубоватый голос. – Уж гости за столом!..

    Скоро в дверях появился отец, худощавый, низкорослый, как большинство туляков, с русыми, аккуратно подстриженными усиками. Он был одет в темный поношенный костюм и синюю полосатую косоворотку, подпоясанную узеньким ремешком.

    Его усадили рядом с матерью младенца. Подвинули огурцы, капусту, поднесли пузатый лафитник.

    – За отца! – провозгласил крестный.

    Все поднялись и выпили молча.

    Из соседней комнаты послышался плач ребенка.

    Мать вскочила.

    – Сиди ты, сиди, я сама угомоню нашего касатика, – промолвила бабка и побежала в спальню.

    – Ишь младенец-то недовольство проявляет, – сказала крестная. – Желает, чтоб за него выпил отец.

    – Ну, вы погодите насчет отца. Знаете, какой он питец, – сурово заметил дед…

    Появилась бабка, держа на руках улыбающегося младенца.

    – Ишь смеется, за него, что ли, выпьем-то?

    – За него, – сказал дед. – За то, чтобы не переводился наш дегтяревский род оружейников.

    Выпили молча… Закусывали долго, проворно.

    Маленький Васютка слушал, как хрустят на зубах огурцы и капуста, и весело оглядывал захмелевшие лица.

    Отец порылся в кармане и протянул сыну большой коричневый пряник, на котором перламутром переливались сахарные буквы – «Тула».

    – Язви тя в бок! Ведь и у меня был где-то подарок для внучка! – крикнул дед и на цыпочках побежал в кухню.

    – Что это он там замыслил? – спросила бабка.

    – Нейначе гармонь, – сказал крестный. – В Туле всегда дарят либо гармонь, либо, самовар.

    – Тоже сказал, куманек… Да к чему же младенцу самовар?

    – Вырастет – чай будет пить!

    Все расхохотались, а Васютка, испугавшись, заревел и прижался к бабушке.

    – Эй, внучек! – послышался голос деда. – Глянь-ка сюда!..

    И он завертел у Васютки перед глазами чем-то маленьким, блестящим.

    Мальчик мигом успокоился и протянул к блестящему предмету ручонки.

    – Ой, ливорверт, – закричала мать.

    Дед протянул ребенку крохотный, отделанный медью револьверчик.

    – На, играй, карапуз, привыкай сызмальства к оружью.

    Мальчик, бросив пряник, обеими руками схватил револьверчик и стал вертеть его, рассматривая…

    Мироныч

    Мальчик рос крепким, шустрым, розовощеким, с белыми кудряшками на широком лбу.

    Мать, подбрасывая его сильными руками, как-то счастливо воскликнула:

    – Васютка! Васютка ты мой!

    Это ласкательное имя так и осталось за ним. Ни отец, ни бабка, ни дед и не пытались называть малыша иначе.

    К полутора годам Васютка бегал бегом, кувыркался на траве под черемухой и целые дни проводил на воздухе под надзором матери и бабки.

    Но по весне у матери появился новый младенец, и Васютку отдали на попечение бабки, которая проводила дни в неустанных трудах. В зимние вечера Васютка нередко засыпал возле нее на лавке, где бабка пряла или вязала.

    С дальнейшим увеличением семьи Васютка был предоставлен самому себе. Но это его мало огорчало. Зимой он долгими часами играл где-нибудь в углу, выстраивая на полу из гороха огромные войска и двигая их друг на друга, устраивал войны.

    Летом, собрав во дворе соседских ребятишек, играл с ними в прятки и в большой, скатанный из овечьей шерсти мяч. А когда немного подрос, пристрастился к дедушкиной кузне.

    Придет, встанет у порога и подолгу смотрит, как дед Мироныч кует железо.

    Особенно нравилось ему смотреть, когда деду помогал отец или кто из мастеровых, выполняя роль молотобойца.

    Огромная кувалда со свистом падала на раскаленный кусок железа, отчего во все стороны летели огненные искры.

    Чаще всего ковали в три руки: отец кувалдой, дед молотом.

    И Васютка про себя считал-приговаривал:

    – Тук-та-та… Тук-та-та. Тук-та-та…

    Васютка очень любил звонкую музыку кузнечной работы. Нравились ему и резкие проворные движения отца и деда. Отец был худой, щуплый, но от его ударов плющилось красное железо, от этого он представлялся Васютке сильным, настоящим богатырем, о которых рассказывала бабка.

    Васютка мечтал, что, когда он вырастет, непременно станет кузнецом и будет вместе с отцом помогать деду.

    Ему и сейчас хотелось бы быть помощником, но дед и близко не подпускал к наковальне…

    Как-то дед ковал с соседом молотобойцем. Вечер был душный, и в кузнице нечем было дышать. Оба мокрые от пота, кузнецы старались изо всех сил, чтоб дотемна выполнить срочный заказ самоварной фабрики.

    Вася, как всегда, стоял у двери. Но вот молотобоец опустил кувалду и взял банку с водой, чтобы попить.

    Глотнув, он поморщился и выплеснул воду.

    – Ну-ка, Васютка, слетай за свежей, да чтоб похолоднее была!

    Вася бросился в сени и скоро вернулся с водой.

    Молотобоец напился и вышел на холодок.

    – Давай, Мироныч, покурим, духота замучила…

    Они уселись в тени, а Вася пробрался в кузню и, дотянувшись до лямки на длинном шесте, стал ее дергать, пытаясь качать кузнечные мехи.

    – Глянь, Мироныч, какой помощник у тебя появился!

    Дед рассмеялся.

    – От горшка два вершка, а в кузнецы лезет… Ну, ну, качай!

    Вася изо всех сил потянул шест, потом выпустил лямку и больше уже не смог до нее дотянуться.

    Дед встал и привязал к лямке конец веревки.

    – Ну на, дергай теперь.

    Васютка, пыжась и краснея, стал качать кузнечные мехи. И вдруг, увидав, что угли в горне начали разгораться, радостно закричал:

    – Дедушка, смотри, дедушка, смотри, загорелось!

    С этого дня дед стал пускать Васютку в кузню и даже позволял качать мехи.

    А однажды, велев ему надеть старые кожаные рукавицы, заставил держать длинные клещи, в которых был зажат кусок раскаленного железа, а сам зубилом и молоточком стал осторожно обрубать его.

    Мало-помалу Васютка стал помощником деду. То угля подбросит в горнило, то клещи подержит, то мехи покачает.

    Приходил домой он вместе с дедом, чумазый, закопченный, и с гордостью говорил:

    – Вот и мы пришли. Кончили работу!..

    Похлебав вместе с дедом щей большой деревянной ложкой, Васютка выходил во двор и, если была хорошая погода, собирал всех домашних под черемухой.

    – Сейчас дедушка придет, будет сказы рассказывать…

    Дед любил вечерком посидеть на завалинке, вспомнить старину, порассказать про житье-бытье.

    Послушать деда Мироныча приходил отец Васи – Алексей и соседи мастеровые.

    Усевшись поудобней на березовый обрубок и набив самосадом «турецкую» трубку, дед посылал Васютку за угольком и, закурив, заводил увлекательные рассказы.

    Рассказы деда Мироныча ребятишки слушали не переводя дыхания. Мастеровые и их жены покрякивали и вздыхали.

    Им нравилось, что в рассказах деда была горькая суровая правда о жизни простых работных людей.

    – И вот поехал как-то раз государь в заграницу, – говорил дед тихим, ласковым голосом. – С ним целая свита увязалась: тут и генералы, и адмиралы, и попы, и повара – всех и не пересчитаешь. И каждый государю по своей части разные разности кажет. Кто, значит, книги, кто ковры разные, кто насчет монополии соображает, а генералы ружье заморское приволокли.

    Как глянул на него государь, так и обмер от удивления. Ствол вороненый, с синевой, как у цыгана волос. А на нем насечка – словно кто золотом расшил. Ложа из разного дерева и отделана… перламутром да слоновой костью узоры выведены. А замок уж так аккуратно да чисто сработан, что и царь диву дался. И велел он тут же купить это иноземное ружье, сколько б оно ни стоило.

    Генералы исполнили царский приказ.

    Вот вернулся царь-государь в столицу и велит ему заморское ружье принести. Вытащили генералы ружье из сафьяна. Рассматривают, любуются, дивятся.

    И вдруг видят на стволе золотом выведенную надпись: «Иван Москвин во граде Туле».

    Вот тебе и заморская штуковина!..

    А царь в колокольчик звонит: велит скорее ружье подавать.

    Как тут быть?! Думали, думали генералы, да и соскребли золотые-то буквы. Так и не узнал царь, что это ружье сделал не иноземец, а наш тульский мастеровой…

    … Солнце уже село. От реки тянуло прохладой.

    – Ну, ребятишки, по домам! – скомандовал дед. И сам направился к крыльцу.

    Васютка ухватил его за руку:

    – Дедушка, а это правда?

    – Знамо, правда.

    – А ты, дедушка, можешь сделать такое ружье?

    – Ну, я уж теперь старик, где мне. А вот ты, ежели будешь учиться да стараться, может, и лучше сделаешь!..

    * * *

    Дед Мироныч горячо любил ружейное дело и очень тосковал по нему. Но работать на заводе он уже не мог по старости, хотя был еще бодр и держался молодцевато.

    Заметив в Васютке любознательность и способности к мастерству, дед стремился привить ему любовь к оружейному делу, как испокон веков было заведено у них в роду.

    Однажды дед принарядился, надел вышитую рубаху, смазал дегтем сапоги и расчесал гребнем широкую бороду.

    – Ну, внучек, собирайся, сегодня возьму тебя с собой.

    – Куда это? – осведомилась бабка.

    – А тебе зачем знать, старая? Это наше, мужицкое дело. Тебе след ноги вымыть ребятенку да волосы причесать… Хорошо бы и рубаху переменить, если есть.

    – Чай, не в церковь идешь – рубаху-то менять… – огрызнулась бабка. – Да и много ли ты рубах-то ему запас, чтобы требовать?..

    Однако она все же умыла Васютку, вымыла ему ноги и даже надела новые штаны. При этом сказала:

    – Дорогой-то гляди в оба, в грязь не лезь… а рубаха и эта сойдет… И так настираться на вас не могу.

    Они вышли за ворота и направились в сторону города.

    – Дедушка, куда это мы?

    – А в завод, обещались мне ноне музей показать, где оружие всякое хранится. Туда никого не пускают, а у меня сторож знакомый…

    – И то ружье увидим, которое царь купил?..

    – Это я тебе не скажу, а только оружия там видимо-невидимо, аж глаза разбегаются…

    Миновав железные ворота, они прошли вымощенным булыжником двором до большого красного помещения.

    Вдруг что-то как загремит, засвистит, аж земля задрожала.

    Васютка прижался к деду.

    Глаза застлало дымом; и в этом дыму, пыхтя, грохоча и лязгая, двигалось на него какое-то черное чудовище.

    – Не бойся, Васютка, не пужайся, – ласково успокаивал его дед. – Это же машина, али как там его? Паровоз… Пошумит, погремит да и проедет… мы от него далеко…

    И действительно, скоро все стихло, дым рассеялся, словно ничего и не было.

    Все же Васютка долго не мог прийти в себя. Образ страшного ревущего чудовища все еще стоял перед глазами. Он вблизи видел паровоз впервые…

    – Ну, вот и музей, – сказал дед, указывая на длинное кирпичное здание.

    Они вошли в помещение, увешанное и уставленное всевозможным оружием. Тут были и шашки, и тяжелые палаши, старинные фузеи и штуцера, современные винтовки и всяких размеров и систем пистолеты.

    – Во, гляди, Васютка, примечай… Все это оружие сделали наши тульские мастера. Тут и мои изделия были, да сейчас опознать не могу.

    Вася восхищенными глазами смотрел по сторонам. Очень приглянулись ему маленькие пистолетики на золотой цепке.

    – Дедушка, а эти пистолеты всамделишные?

    – А как же. Самые заправские, знаменитый мастер делал, Медведков.

    Вдруг в зал вошел, поводя рыжими усами и тараща глаза, здоровенный полицейский.

    – Вы чего тут?.. Откуда взялись?.. Сейчас начальство идет…

    Дед схватил внука за руку и потащил к выходу.

    – Идем, Васютка, идем, а то деду Игнатию попадет, сюда никого не пущают…

    Дед был рассержен полицейским, дорогой хмурился и что-то сердито бормотал себе под нос.

    А Васютка шагал по дороге, как по небу. Он был счастлив. Перед глазами его одно красивей другого возникали ружья, шашки, пистолеты.

    У самого дома он остановился и схватил за руку деда:

    – Эх, дедушка! Как бы мне научиться делать настоящие ружья, я бы сделал такое ружье, которое бы стреляло от нашего дома до самой Москвы…

    – Ишь чего захотел, – улыбнулся дед, и эта неожиданная улыбка расправила суровые морщины на его лице, сделала его добрым, приветливым.

    – Человек может многого достигнуть, Васютка. Надо только стараться да не лениться.

    По завету деда

    После посещения музея Васютка пуще прежнего привязался к деду и стал проявлять еще большую любознательность. Теперь, придя в кузню, он не только качал кузнечные мехи или держал длинные клещи, помогая деду, а старался узнать, что за изделия дед кует, для чего они нужны и как называются?

    Когда дед становился к верстаку и выдвигал широкий ящик с инструментами, Васютка не давал ему работать.

    – Дедушка, а это что за рогульки? – указывал он на кронциркуль… И, не дожидаясь ответа, спрашивал: – Зачем такой молоточек?.. А вот какие щипчики… – они нужны тебе?

    – До чего ты дотошный стал, Васютка, – отвечал Мироныч. – Мыслимое ли дело все разом объяснить?.. Гляди и примечай что к чему. А мешать будешь – прогоню!

    Вася умолкал, но ненадолго… Переминаясь с ноги на ноту, он опять начинал осаждать деда.

    – Дедушка, а что крепче – железо или медь?

    Мироныч, увлеченный работой, незаметно для себя пускался в объяснения и спохватывался лишь тогда, когда разговор, действительно, начинал ему мешать.

    – Да отстанешь ли ты наконец, – сердито прикрикивал он. – Иди лучше в бабки играть, от тебя не подмога, а одна помеха…

    Васютка знал, что Мироныч быстро отходит. Поэтому, нахмурясь и уйдя, он минут через пять являлся как ни в чем не бывало.

    – Дедушка, может, уголька подбросить?

    – Уголька? Подбрось, пожалуй, да качни раз-другой, а то, того и гляди, потухнет в горниле…

    Ранние утренние часы Мироныч всегда проводил в саду или на огороде. Взрыхлял землю под яблонями, занимался прополкой и поливом овощей…

    Васютка, бывало, как проснется – бегом летит в сад.

    Взяв маленькое ведерко, сделанное для него Миронычем, он начинал носить воду. Когда большая бочка была наполнена до краев, он брался за полив огурцов и помидоров на «Васюткиной грядке», засаженной для него отцом.

    В августе, когда на грядке созрели первые четыре помидора, Васютка осторожно срезал их и принес матери.

    – Мама, это помидоры с моей грядки, я сам вырастил, – сказал он с гордостью. – Это тебе, папане и бабушке. А этот я отнесу деду…

    И, сунув помидор в карман, исчез.

    К кузне деда он подошел осторожно и, заметив, что тот стоит у верстака, на цыпочках стал пробираться к наковальне; ведь только вчера он зазубрил у деда новую стамеску.

    Как раз в тот момент, когда он положил на наковальню оранжево-красный помидор, Мироныч неожиданно повернулся, и глаза их встретились…

    – Вот, дедушка, подарок с моей грядки, – виновато пролепетал Васютка.

    – Спасибо, спасибо, внучек, – сказал дед и, подойдя, потрепал его за волосы. – И я, брат, для тебя тоже приготовил подарок. – Откинув дверцу тумбочки, он достал и протянул Васютке небольшой ящичек: в нем лежали пилка, молоток, маленький топорик, клещи, плоскогубцы и многое другое.

    – Получай и устраивай под навесом себе мастерскую, – сказал дед.

    Васютка остолбенел от радости и никак не решался принять подарок.

    – Да бери же, бери, не бойся, это я сам сделал для тебя и вот… дарю.

    Васютка схватил ящик, прижал его к груди и, даже забыв сказать спасибо, выскочил из кузни.

    С этого дня во дворе стало заметно тише. Веселый смех и звонкие детские голоса раздавались редко. Васютка, его братишка и все соседские ребятишки теперь собирались под навесом и, разложив подаренные дедом инструменты, что-то мастерили и строили.

    Васютка из старого ящика сделал себе подобие верстака и на нем из деревянных обрезков строил пароходы и паровозы, возводил дома и башни.

    Когда наступили холода, весь свой скарб он перетащил в комнату, заняв целый угол.

    – Это что еще за дело! – закричала на него мать. – И так негде повернуться, убирай все сейчас же!

    – Ишь мусора наволок, – вторила ей бабка. – Грязь-то вожу не перевожу… Надо выкинуть все это в чулан.

    – Не дам, не дам, это мне дедушка подарил! – Васютка сел на пол, обнял свои инструменты и горько заплакал.

    Услыхав плач, из-за перегородки вышел дед.

    – Вы чего малого обижаете, сороки? Он не просто играет, а рукомеслу учится. Это надо понимать.

    Васютка, глотая крупные слезы, смотрел на деда, как на спасителя…

    Дед был для него и учителем, и наставником, и другом. Только эта дружба оборвалась неожиданно и слишком рано.

    На масленой в этот год стояли сильные морозы. Дед ездил в деревню навестить родных и дорогой сильно промерз. По приезде он тяжело занемог. Несколько дней пролежал на печи, кряхтя и стеная, потом велел истопить баню, находившуюся на задах двора, и пошел выпаривать хворь.

    Из бани его принесли чуть живого.

    По совету бабки положили на лавке и послали за фельдшером.

    Когда явился маленький, горбатый старичок, фельдшер Анохин, дед несколько отдышался. – «Ну, слава богу, полегчало…»

    Но когда фельдшер уходил, Васютка услышал слова: «Надо соборовать».

    Он не знал, что значит «соборовать», но по тону, которым это было оказано фельдшером, по тишине, которая мгновенно воцарилась в доме, по скорбному выражению лиц матери и бабки понял: должно случиться страшное.

    Выйдя на носках в другую комнату, он забрался в угол и там тихо заплакал…

    Вечером пришел отец и с ним еще какой-то человек, говоривший грубым голосом. Через тонкую переборку, слушая разговор, Вася догадывался: там что-то собираются делать с дедом.

    Незнакомый человек густым басом говорил что-то непонятное, скороговоркой. Потом Вася услышал более внятно: «Господи, помилуй…»

    Затем голос матери: «Прости нас грешных!» – и чей-то плач, очевидно бабушки.

    Васютка замер.

    Вдруг он почувствовал, как кто-то коснулся его плеча, и услышал дрогнувший голос отца:

    – Идем, Васютка… Идем, милый, с дедушкой надо проститься… Дедушка наш… помирает…

    Васютка, войдя в горницу, увидел тучную фигуру отца Сергия, а за ним вытянувшегося на лавке деда.

    – Подойди, внучек, не бойся, – услышал он знакомый, глуховатый голос. – Дай я тебя благословлю…

    Вася подошел, поклонился.

    – Расти… слушайся… учись… – говорил дед. – Ой как надо тебе учиться… Слышишь, Лексей… Вот тебе мой наказ, последнюю рубаху продай, а отдай по осени Васютку в училище…

    – Скажи: прости, дедушка, – шептала мать.

    – Дедушка, прости меня!..

    – Бог простит, – сказал дед со слезами и с трудом выговаривая слова. – Учись… – И махнул рукой.

    Васютку увели…

    Дед умер через несколько дней. Его хоронили в воскресенье. Собралось множество народу. Гроб до самого кладбища несли родичи и мастеровые – дедовы ученики. Много он выучил на своем веку народу любимому оружейному мастерству и со всеми был добр и ласков, за это крепко любили его в Заречье.

    На Васютку смерть деда произвела тяжелое впечатление. Несколько дней он метался в горячке, бредил, а в день похорон был привязан к кровати. Мать серьезно опасалась за его здоровье и по совету фельдшера прикладывала к русой головке холодные примочки.

    Когда Васютка оправился от болезни, он все-таки долго не мог забыть о деде. Все ходил по дому и говорил плачущей бабке:

    – Вот на этот гвоздь дедушка вешал шапку. А вот в эту конурку клал дратву и шило…

    Мать, стараясь отвлечь его мысли от деда, переводила разговор на другое… Начинала с ним играть.

    – А почему вы не взяли меня на могилку? – опрашивал он и всякий раз, как бабка шла на кладбище, просил взять его, словно надеялся увидеть там деда.

    – Что ты, что ты, Васютка! – вмешивалась мать и уводила его в комнату.

    Зато весной, когда просохла дорога, Вася часто ходил с бабкой на кладбище. Он помог ей убрать могилку и посадил на ней любимые дедушкины цветы – анютины глазки, за которыми ухаживал с большой заботой.

    Он очень любил цветы, деревья, щебет птиц и дуновение ветра. Он мог часами просиживать где-нибудь под кустом, рассматривая яркие цветы, наблюдая за работой муравьев или слушая пение птиц. У Васютки была чуткая, поэтическая душа и доброе отзывчивое сердце. Он любил деда, отца, мать, бабку и маленьких братьев. Когда бывало дома голодно, Васютка отдавал братьям последнюю корочку хлеба, говоря при этом: «Вы ешьте и не разговаривайте, а я ничего, я как-нибудь…»

    Лето тянулось тоскливо, несмотря на дела по хозяйству, в которых Васютка, как старший, помогал матери и бабке. Его не увлекали ни игры с товарищами, ни мастерство. Стоило взять молоточек или пилку, тотчас же вспоминал дедушку, и слезы застилали ему глаза…

    Но вот наступила и осень. Знакомый сапожник принес новые сапожки, сшитые на его ногу. Это была такая радость, что Васютка невольно забыл свою печаль. Первый раз в жизни ему довелось надеть собственные сапожки. Он ходил по дому как пава, дивясь и радуясь.

    На другой день мать и бабка торжественно обрядили его в новую рубаху и перешитый из отцовского пиджак, причесали, перекрестили и вместе с отцом проводили с крыльца,

    – С богом, Васютка! Смотри, соблюдай дедов завет, учись прилежно! – напутствовала бабка.

    Вот хлопнула калитка, и они очутились на улице.

    Вася шел гордо. Он видел, что соседские ребятишки из калиток и с заборов смотрели на него с завистью. Редко кто в то время из детей рабочих мог пойти учиться. Это было большое счастье.

    Пройдя церковной оградой, они вошли в одноэтажное, обитое посеревшим тесом помещение. В нем было темно, пахло ладаном и пылью.

    – Подожди тут, Васютка, – сказал отец, оставив его в коридоре, – я сейчас…

    И действительно, скоро вернулся и, подойдя к Васютке, сказал:

    – Сейчас пойдешь в класс, сиди смирно, слушайся учителя. Старайся! За ученье-то целковый в месяц берут, сам знаешь, каково это при нашем-то капитале…

    В училище и дома

    Васютка примостился с краешку за последней партой, где кроме него сидели, балагуря, еще двое.

    На передних партах были свободные места, но Васютка не решился туда сесть. Другие же, особенно второклассники, садились подальше умышленно, чтоб можно было шалить. В классе стоял шум: одни спорили, другие возились, третьи кричали, а сосед Васютки, очевидно, купеческий сынок, жирный и румяный, стараясь всех заглушить, хлопал доской по парте…

    Но вот в коридоре задребезжал звонок, в дверь просунулась заспанная физиономия сторожа с рыжими тараканьими усами и послышался простуженный сердитый голос:

    – Тише вы, оголтелые, учитель идет!..

    Шум понемногу утих, и в дверях показался худой, бледный человек с маленькой бородкой и длинными темными волосами, с пестрым платком на шее.

    Он беглым взглядом окинул собравшихся и, подойдя к столу, положил на него книги и тетради.

    – Ну-с, здравствуйте, ребята! – сказал он мягким глуховатым голосом.

    – Здравствуйте-те! – ответили вразнобой несколько голосов.

    Учитель желтой исхудалой рукой вынул большой клетчатый платок и долго кашлял в него.

    При этом приятное лицо его страдальчески искажалось…

    Это лицо напомнило Васютке умирающего деда, и он прикусил губу, чтобы не разреветься.

    Учитель, откашлявшись, внимательно осмотрел учеников и остановил печальный взгляд на Васютке.

    – А ты чего, малыш, уселся за заднюю парту? Оттуда не только меня, но и доски не увидишь.

    Васютка не понял, о какой доске идет речь, поэтому встал и вопрошающе уставился на учителя.

    – Ну чего глядишь-то? Иди и садись вот сюда ко мне, да не бойся, не съем.

    Васютка взял из парты зачитанную лохматую азбуку, купленную матерью на толчке, прихватил пальцами тетради, но не удержал скользкого медного пенала, сделанного отцом. Пенал со звоном покатился на пол, из него вывалились карандаш, ручка с перьями и резинка.

    – Эх ты, растяпа! – сердито крикнул сосед и больно толкнул Васютку в спину.

    – Тихо, – остановил учитель и подошел к Васютке, собиравшему на полу свои пожитки.

    – Как звать-то? – спросил он участливо.

    – Васюткой!

    – Го-го-го, – захохотали на задних партах.

    – Это тебя дома так зовут, – мягко сказал учитель, – а здесь будем звать тебя Вася, ты уже стал большим. Согласен?..

    Васютка молчал, опустив голову.

    – А фамилия твоя как?

    – Дегтяревы мы.

    – Так-так, – сказал учитель. – Деда твоего, Мироныча, знал – хороший был человек. Ну что ж, Вася, садись-ка вот тут, к моему столу… будем учиться…

    Вася во все глаза смотрел на учителя, стараясь не проронить ни слова.

    – А! Бе! Be! – говорил учитель, показывая картонные буквы.

    – А-бе-ве, – повторял Васютка вместе со всеми, при этом испытывая необъяснимую радость.

    Когда раздался последний звонок и учитель, велев всем идти домой, вышел из класса, Васютка чуть не заплакал. Ему было обидно и жалко, что столь интересные уроки окончились так быстро… Выйдя из училища, он снял сапоги, связал их, перекинул через плечо и босиком побежал домой. Дома с восторгом рассказывал матери и бабушке об училище, о славном и добром учителе и о мальчишках, которые поначалу подняли его на смех.

    Зима пролетела незаметно. Васютка учился прилежно. И, несмотря на то что он был самым маленьким а классе, учитель нередко ставил его в пример.

    С наступлением летних каникул Васютка перебрался из дома на житье в сарай, где опять устроил себе мастерскую.

    Как ни просился он у отца в дедовскую кузню, тот не разрешил, опасаясь, что Васюткины товарищи растащат дедовы инструменты и, еще того хуже, могут устроить пожар.

    В сарае Васютке тоже оказалось неплохо. При открытой двери там было светло и не так грязно, как в кузне.

    Однажды, уговорив соседских ребятишек, Васютка сходил с ними на свалку, приволок три старые водопроводные трубы с муфтами и принялся за работу.

    Что он делал – ни мать, ни бабка не знали, а товарищи, помогавшие ему, побожились, что даже отцу родному не скажут.

    Длинные трубы они свинтили и проложили в траве от сарая до клумбы, находящейся под окнами дома. К концам длинной трубы с помощью муфт присоединили две другие, под прямым углом. Одну, которая покороче, укрепили на клумбе, а ту, что подлинней, вывели на крышу сарая.

    – Ой, хорошо, ребята, выходит! – радостно и возбужденно сказал Васютка. – Сделаем дело – всех удивим!..

    До того как прийти с работы отцу – большего сделать не успели. Поэтому трубу, торчащую из клумбы, пригнули и спрятали в цветах, чтобы он не заметил и не догадался.

    На другой день с утра ребята снова собрались на свалке. Им посчастливилось отыскать старый заржавленный бак с медным краном. Бак был целехонек, хотя и сильно помят. Общими усилиями его затащили на крышу, а носик крана, подточив напильником, вогнали в трубу.

    – Ну, ребята, дела, – ободрял Вася. – Давайте теперь моим ведром и лейкой таскать воду.

    Часа два возились, пока наполнили бак. Трудно было с ведрами взбираться на крышу.

    В баке кое-где оказалась течь.

    – Подождите, ребята, я сбегаю в чулан, у отца где-то вар был…

    Залепив варом все щелки и места соединения крана с трубой, они для прочности обмотали кран еще тряпками.

    – Ну, теперь должна пойти!

    – Подождите, ребята, я сам открою, – сказал Вася и взобрался на лестницу.

    – Теперь глядите… Раз, два, три – пли! – И открыл кран.

    Несколько мгновений прошло в напряженном ожидании, и вдруг над клумбой тонкой голубоватой лентой взвилась водяная струя.

    – Ура! Ура! – закричали ребятишки и запрыгали около клумбы.

    – Стоп! Будя! – закричал Вася и закрыл кран. – Идите все сюда.

    Спустившись с лестницы, он стал рассказывать ребятам, что, когда ходил в город с отцом, видел в саду у одного богатого дома фонтан, но там вода била не струей, а разбрызгивалась.

    – Там пусть так, а у нас этак! – закричали ребята. – Этак-то лучше, выше сигает!..

    – Нет, вы не видели, – горячился Васютка. – Там богаче. Идите-ка домой, а я в это время что-нибудь и удумаю…

    Ребята нехотя разошлись.

    А Вася, вспомнив рассказ отца, свернул из тонкой жести небольшой конус, насадил его острым концом на трубу и прикрутил проволокой, а в конус положил гуттаперчевый мячик.

    – Что-то выйдет? – думал он, поднимаясь по лестнице к баку.

    – А ну поглядим… – Открыв кран, Вася не поверил своим глазам. Из конуса вылетали брызги пышным каскадом, напоминая заправский фонтан.

    Вечером Вася вытащил во двор уставшего отца, подвел его к благоухающей клумбе и открыл кран. Над клумбой взвился пышный водяной султан, переливаясь причудливыми искрами в лучах заходящего солнца, а в конусе запрыгал мячик.

    Обрадованный отец долго не верил своим глазам, любуясь созданием сына. Сам лазил на крышу смотреть бачок, пробовал кран и, оценив труды Васи, дал ему двугривенный.

    – Молодец, Васек! Вот тебе на пряники.

    Смущенный похвалой и наградой, Вася убежал в сарай, забился там в сено, да так и уснул крепко, зажав в руке серебряную монету.

    На другой день он купил на эти деньги книжки по механике и, забравшись в свою каморку, занялся чтением.

    В одной из книжек он вычитал о замечательном русском самородке-изобретателе Ползунове, о том, что солдатский сын, самоучка Ползунов построил первую паровую машину.

    Васю глубоко взволновала судьба Ползунова, его упорство, настойчивость, непоколебимая вера в себя и в свои замыслы и редкое трудолюбие.

    Однажды, дождавшись, когда отец пришел с завода, Вася подошел к нему.

    – Папа, верно это, что был такой мастер Ползунов, который построил паровую машину?

    – А ты откуда знаешь о нем? – удивился отец.

    – Вот в книжечке вычитал.

    – Ишь ты… в книжечке… Справедливо все это, сынок, только в книжечке-то всего не опишут. А был у нас на заводе механик, так тот сказывал, что великие муки испытал Ползунов, прежде чем сделал свою машину. Хозяин-то завода не любил машин, за них большие деньги надо было платить, а рабочие в то время работали почти вовсе задаром, вот и невыгодно ему было вместо них машину-то заводить.

    Бился, бился Ползунов, да так и помер в бедности. А вон англичанин Уатт построил такую машину. И хотя опосля Ползунова, а его вон первым изобретателем считают.

    – Почему же так бывает?

    – А потому, что цари да слуги царевы не верят в простых русских людей, не дают им выбиться на большую-то дорогу. А у нас мастера-то есть поумнее англичан. Слыхал, наши-то мастера аглицкую блоху подковали?..

    – Нет, не слыхал. Как это?

    – А вот так. Рассказывают, будто англичане русских задума