Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ПОБЕДА ВОПРЕКИ СТАЛИНУ · ФРОНТОВИК ПРОТИВ СТАЛИНИСТОВ ·
    Б. С. ГОРБАЧЁВСКИЙ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Борис Горбачевский . Победа вопреки Сталину. Фронтовик против сталинистов . Опровержение мифе о «военном гении Вождя»
  •   Несколько предваряющих слов
  •   Глава первая . В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ
  •     Личные впечатления. Три истории, приключившиеся за неделю до войны, и еще кое о чем…
  •     Два подвига
  •     О моих братьях
  •   Глава вторая . КАК ТОВАРИЩ СТАЛИН ОБМАНЫВАЛ СВОИХ «БРАТЬЕВ И СЕСТЕР»?
  •     Выступление Сталина 3 июля 1941 года
  •     Как товарищ Сталин проспал нападение немецкой армии на его страну
  •     Сталин в первые часы войны
  •   Глава третья . КАК НЕ НАДО ВОЕВАТЬ: «ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ»
  •     Солдатская беседа
  •     Слово о русском солдате
  •     Бои за Бельково
  •     Мнение о командирах
  •     Послесловие
  •   Глава четвертая . ЛЮБИМОЕ ЖИВОТНОЕ ТОВАРИЩА СТАЛИНА — КОЗЛИК!
  •     Личные фронтовые зарисовки
  •     Чему посвящена пьеса?
  •     Как воспринял пьесу фронт
  •     Как восприняла пьесу московская интеллигенция
  •     Краткая справка о командном составе Красной Армии
  •     Курсантские бригады и батальоны
  •   Глава пятая . СХВАТКА ДВУХ ДИКТАТОРОВ
  •     Первый диктатор
  •     Второй диктатор
  •     Краткое послесловие (на основе сайта в Интернете «Победа-60»)
  •   Глава шестая . СТАЛИНСКИЕ МИФЫ И «СОЛДАТСКИЙ ТЕЛЕГРАФ»
  •     Рождение «солдатского телеграфа»
  •     Фронтовая печать
  •     Красная Армия теряет свой облик
  •   Глава седьмая . МЕЛКИЙ ЛГУН
  •     «Кабинетный полководец»
  •     Ради истории
  •     О несостоявшейся поездке в Америку
  •     Еще одно приглашение
  •     Заключение
  •   Глава восьмая . КАК «ДЯДЮШКА ДЖО» ПЕРЕИГРАЛ АМЕРИКАНСКОГО ПРЕЗИДЕНТА И АНГЛИЙСКОГО ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА
  •   Глава девятая . Встреча на Эльбе
  •   Глава десятая . ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ВОЕННЫЕ СТРАСТИ ВОКРУГ ВЗЯТИЯ БЕРЛИНА
  •     Прав ли Валентин Фалин?
  •     О чем рассказал Монтгомери
  •   Глава одиннадцатая . ПЯТЬ ПОСЛЕДНИХ ДНЕЙ ВОЙНЫ. ЧЕХОСЛОВАКИЯ
  •     Май 1945 года
  •     Народное восстание в Праге
  •     Вопросы без ответов
  •   Глава двенадцатая . ДЕНЬ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ
  •     Судеты. 8 мая 1945 года. 8 часов утра
  •     Судеты. 8 мая 1945 года. 12 часов дня
  •     Судеты. 8 мая 1945 года. 11 часов вечера
  •     Первые послевоенные дни
  •     О культе Победы
  •   Глава тринадцатая . Родина-мать тебя ждет!
  •     Судеты. 8 мая 1945 года
  •     Судьба возвращенцев
  •     «Пионерский лагерь»
  •     Встреча с Родиной
  •     О культе Победы
  •   Глава четырнадцатая . ПРОСТАКИ И ДЬЯВОЛ
  •     Простаки
  •     «Охотники за черепами»
  •   Глава пятнадцатая . ЧЬЯ ПОБЕДА? К 60-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ
  •     Кто победил: рядовой Райан или рядовой Иван?
  •   Глава шестнадцатая . КАК ТОВАРИЩ СТАЛИН УКРАЛ ПОБЕДУ. ОТДЕЛЬНЫЕ ЗАМЕТКИ
  •     Основной миф войны
  •     Обухом по голове
  •     Малость о сельской жизни после войны
  •     Большое видится издалека
  •     Память о сталинизме
  •   Глава семнадцатая . КОГДА БУДЕТ ПОХОРОНЕН ПОСЛЕДНИЙ СОЛДАТ?
  •     Неоконченная война
  •     «Никто не забыт» (слова из песни)
  •     Два кладбища — одна война
  •     Примирение над могилами
  •     Могилы русских солдат — их много по всему миру
  •   Литература

    Борис Горбачевский Победа вопреки Сталину. Фронтовик против сталинистов Опровержение мифе о «военном гении Вождя»

    Несколько предваряющих слов

    Тема «Сталин и война» в современной России и на Западе давно стала своеобразной классикой. Наговоренно много, еще больше написано и вранья, и апологетики, и совсем мало правды.

    В незатухающей дискуссии важным аспектом является обсуждение полководческой деятельности И.В.Сталин. Очевидно, это объясняется тем, что Сталин во. Второй мировой войне был соратником Рузвельта и Черчилля, Верховным Главнокомандующим Красной Армии и, соответственно, руководил Ставкой. Еще не успели смолкнуть пушки, как Сталин ловко взобрался на пьедестал «великого стратега и полководца». Заметим, уже 24 июня 1945 года в парадной речи по случаю Победы Жуков назвал Сталина великим полководцем, под предводительством которого Красная Армия разгромила гитлеровскую Германию. Через 30 лет маршал обозвал своего Верховного штафиркой.[1] Чему же верить? Хрущев со страшным шумом сбросил Генералиссимуса с высокого пьедестала. Брежнев пытался возродить культ «великого полководца» — не получилось… После Отечественной войны прошло более 65 лет. Пора было бы наконец разобраться, кто есть кто, но пока не выходит…

    В своей книге автор высказывает на этот счет свою позицию фронтовика, бывшего капитана Красной Армии, свидетеля и активного участника крупных боевых событий Великой Отечественной войны. Конечно, я не претендую на истину в последней инстанции.

    В предыдущей книге «Ржевская мясорубка»[2] я частично рассказал о том, что собой представляет сталинская стратегия, превратившая, например, три главных сражения под Ржевом в кровавую бойню. В предлагаемой книге я продолжаю затронутую ранее тему.

    В ответ на соловьиные трели придворных историков о «великом полководце» назову три самых главных его стратегических просчета.

    В первый день войны — бездарные директивы во фронтовые округа, в 1941–1942 годах ошибочное предвидение направлений главного удара противника. Никто не посмел опровергнуть ошибок диктаторского мышления «стратега». Во сколько человеческих жизней оно обошлось — один Бог знает, да молчит.

    Фактически никакой принципиальной стратегии у Сталина не было. Его стратегия заключалась в одном жесточайшем требовании: «Воевать любой ценой!» Это означало воевать, не считаясь с людскими жизнями и потерями боевой техники. Так сражалась Красная Армия под Москвой, под Ржевом, на Днепре, под Кенигсбергом, так брали Берлин. В таком ключе состояла полководческая деятельность Сталина. Она не выходила за стены Кремля и Ставки. Верховный ни разу не выезжал на фронт — «кабинетный полководец». К сожалению, до сих пор засекреченные документы Ставки не позволяют в полной мере раскрыть действий Верховного, в том числе Сталинградскую операцию.

    Если фронтовая операция (их было более 300) заканчивалась успехом, Сталин записывал ее на свой счет, если случалались неудачи, тут же следовали расправа за расправой и находился «козел отпущения». Подумать только, было расстреляно более 100 генералов, отдувавшихся за промахи Сталина. Удивительно, что исключением из правил Верховного стали неудачи в сражениях подо Ржевом. Впрочем, это не помешало ему получить маршальское звание.

    Малую толику деяний «великого стратега» история все Же запечатлела. ЗАПОМНИТЕ!

    Семь миллионов погибших солдат и офицеров Красной Армии, из них пять миллионов захоронено в братских могилах безвестными; около пяти миллионов — военнопленных, из которых свыше двух миллионов загублено в немецких лагерях и почти столько же — в советских; два с половиной миллиона искалеченных до конца жизни инвалидов с горестной судьбой в условиях жизни при советской власти (в одном из приложений об этом рассказано более подробно); полтора миллиона дезертиров. Дезертирство в Красной Армии продолжалось даже в 1945-м победном году, около одного миллиона «своих» солдат и офицеров расстреляно «своими», часто без суда и следствия, особистами и смершевцами.

    Наконец, скажем о беспрецедентной в истории так называемой «фильтрации» (проверке на лояльность), затеянной Сталиным еще в 1941 году. За время войны и после нее в специальных лагерях гулаговского типа прошло «проверку» более 10 млн мужчин и женщин. Бывшие советские военнопленные, окруженцы, самый разный люд, живший на оккупированной территории, «дышавший вражеским воздухом».

    Многие, не прошедшие «проверку», избитые и забитые, которых заставляли каяться и подписывать липовые показания, шли этап за этапом в лагеря ГУЛАГа или на расстрел. Об этом существует немало свидетельств, о чем я рассказываю в своей книге. Итоговая цифра всех погибших в ВОВ составляет 27–30 млн человек.

    Вот он, далеко не полный перечень цены Победы «великого стратега и полководца».

    Нынче вовсю шумят витязи на Руси, не без чарки припоминая «битвы, где вместе сражались они», величают высокого предводителя, называют его творцом Победы, символом Отечества! Так и хочется сказать: «Опомнитесь от беспамятства, господа! Так ли было на самом деле?»

    Но я уверен, найдутся читатели, которые зададут (с иронией или без) справедливый вопрос о подлинном творце Победы, которые напомнят «десять сталинских ударов».

    Белорусский историк Владимир Бешанов написал честную книгу, в которой подробно рассказал о сражениях Красной Армии с врагом, которые советские пропагандисты окрестили «десятью сталинскими ударами». То были действительно лучшие удары по врагу(1944–1945). Однако, когда читаешь цифры потерь Красной Армии в этих ударах, приведенные автором, волосы становятся дыбом. Опять же, воевали любой ценой, не умением, а количеством.

    Теперь пришло время назвать подлинных творцов Победы.

    Подо Ржевом летом 1942 года Андрей Филимонович Куприянов, первый наш комдив рассказал нам, первым его солдатам следующее. Осенью 1941-го он привез из Омского военного училища тысячу 18-летних необстрелянных курсантов спасать Москву. Все они полегли на подмосковных полях. Всего тогда защищали Москву тысячи курсантов из 70 военных училищ страны. Ценой своих жизней они спасали столицу. Их подвиг еще ждет своего летописца.

    ВОТ ОНИ — ТВОРЦЫ ПОБЕДЫ!

    Что известно современному поколению о 400 солдатах, повторивших подвиг Александра Матросова? Среди них был сержант Иван Алексеев из 220-й стрелковой дивизии. Я знал этого парня.

    ВОТ ОНИ — ТВОРЦЫ ПОБЕДЫ!

    Как мало мы знаем о тех героях, солдатах и офицерах, остановивших под Смоленском наступление немцев на Москву на два месяца. Сколько их положили там свои головы?

    ВОТ ОНИ — ТВОРЦЫ ПОБЕДЫ!

    Высокой чести творца Победы заслуживает простая женщина—белорусская партизанка, убившая Кубе, нацистского гауляйтера оккупированной Белоруссии.

    Список подлинных творцов Победы на фронте и в тылу в Отечественную войну — бесконечен.

    Не могу обойти стороной упрощенный взгляд современного поколения россиян на роль союзников в совместной борьбе с гитлеровской Германией.

    «Мы бы и без них победили!» Нет! Немецкие историки считают, что они проиграли войну по трем причинам. Это стратегическая союзная авиация, ленд-лиз и неожиданное упорное сопротивление русских. Сказанное недалеко от истины.

    Несколько слов о «неожиданном сопротивлении Красной Армии», которого, по утверждению некоторых историков, якобы не было в 1941 году. Самые большие потери немцы понесли во время войны с Красной Армией. Летом 1941 года вермахт потерял 742 тыс. солдат. Тогда как в войне против Польши, Франции, Англии, Норвегии, Бельгии, Голландии, Дании и Балканских стран Германия потеряла 418 805 своих солдат. Чтобы закончить разговор о наших союзниках, приведу один малоизвестный пример. Во время доставки по ленд-лизу на кораблях в Советский Союз военной техники погибло в море более шести тысяч американских и английских моряков.

    ВОТ ОНИ — ТВОРЦЫ ПОБЕДЫ!

    После окончания войны Сталин обманул весь мир, собственный народ, нас — фронтовиков. Он назвал заведомо заниженные цифры погибших. Так поступил «вождь народов» ради дутой славы «полководца». Партийные чиновники обещали, что государство позаботится о мертвых, но и это стало ложью. Через 20–30 лет, убедившись в обмане, ветераны и молодежь, дети и внуки погибших взяли в руки лопаты. За прошедшее время «поисковики» (школьники старших классов, молодые рабочие, студенты) откопали на полях бывших сражений десятки тысяч останков советских воинов и достойно их захоронили.

    И последнее, о чем нельзя не сказать. В России произошло невиданное событие. Два московских издательства — «Аст-Астрель» и «Яуза-ЭКСМО» — буквально одним залпом выпустили более 10 книг двух авторов — авиаинженерa из Самары Марка Солонина и крупнейшего американского военного историка Дэвида М.Гланца. В качестве примера назову несколько их книг.

    Появление в печати произведений Марка Солонина и Дэвида М.Гланца открывает новую страницу в отечественной военно-политической литературе. Это серьезное чтение, оно захватывает дух, зовет к глубокому размышлению, переосмысливанию многих ранее «непререкаемых» истин. Подобных книг российская военная историография не знала.

    Молодой друг, «племя младое, незнакомое», если ты захочешь узнать, как было на самом деле в годы Великой Отечественной войны, как победила Красная Армия, прочти названных мною авторов. Их книги, не сомневаюсь, приблизят россиян к лучшему пониманию темы «Сталин и война».

    Борис Горбачевский.

    Марк Солонин. «22 июня, или Когда началась Великая Отечественная война».М. ЭКСМО-Яуза, 2007.

    Дэвид М. Гланц. Крупнейшее поражение Жукова. Катастрофа Красной Армии в операции «Марс» 1942 г. М.: Аст-Астрель, 2008.

    Глава первая В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

    «Выше правды нет ничего».

    Ф. М. Достоевский.

    Личные впечатления. Три истории, приключившиеся за неделю до войны, и еще кое о чем…

    В первые дни войны

    За несколько дней до 22 июня я сдал последний школьный экзамен. Жили мы тогда в Подмосковье, в дивном историческом месте — Кусково. Близко от столицы. Недалеко от нашего двухэтажного деревянного дома был лес. Чуть дальше — великолепный парковый ансамбль, бывшее поместье знаменитого вельможи екатерининских времен — графа П. Шереметева, где прекрасно сохранился дворец с великолепным убранством, богатейшим собранием картин русских и западных мастеров, с уникальной коллекцией русского фарфора XVIII века. Около парка — озеро с крошечными зелеными островками, приютом лебедей. Встреча с ними всегда радовала.

    22 июня, утром, я еще купался в озере, наслаждаясь летним солнечным, тихим воскресным днем, теплой водой.

    Примерно, за неделю до начала войны, когда я вернулся из Москвы домой и показал маме аттестат зрелости, она, поздравив с окончанием средней школы, вручила мне повестку из военкомата. Еще через день я прошел медицинскую комиссию и узнал, что меня определили в морскую пехоту. В то время Красная Армия как раз создавала первые подразделения морских пехотинцев. На мой вопрос военкому: «Как быть, я же не умею плавать?» — он рассмеялся и ответил: «Научат!» После этого, наверное не в первый раз, рассказал старую байку о человеке, который не хотел идти в воду, пока не научится плавать. Велел постричь волосы и в понедельник, 23-го, прийти с вещами.

    В назначенный день я пришел. Военкомата — не узнать. Шум, звонки, беготня, выкрики, споры. Все коридоры и лестницы забиты молодежью. Это добровольцы: они рвутся на фронт. Вышел военком и громким голосом всем сказал: «До вас, ребята, еще дойдет очередь. Война началась только вчера». Стало известно, что Президиум Верховного Совета СССР объявил мобилизацию тринадцати возрастов по четырнадцати военным округам страны. Как мы поняли, призывались люди, прошедшие ранее службу в Красной Армии. Всех добровольцев, а вместе с ними и меня, отправили по домам до особого распоряжения.

    Трудно забыть «тот самый длинный день» и самую короткую ночь в году. Особенно полдень…

    В полдень папа, мама и я ждали объявленного выступления В. М. Молотова. Все мы расселись вокруг столика с радиоприемником — в то время редкостью в советской семье — и молча ждали, когда стрелки часов достигнут двенадцати… Каждое слово наркома иностранных дел раздирало душу, добиралось до сердца, и оно учащенно билось. Правда, тогда я еще не очень осознавал страшную беду, навалившуюся буквально в одно мгновение на страну. Отчего же та беда не пронзила сразу мою душу? То ли по молодости, то ли от слепой веры в советскую печать? Никак не мог представить, как же это так: вчерашние друзья стали вдруг заклятыми врагами.

    Я родился в спокойное мирное время. О войне мое поколение знало только из книг и фильмов. Большинство и книг, и фильмов прославляло Красную Армию, а песни, которые мы пели у костров в пионерских отрядах, представляли в своем воображении победные подвиги в битвах с врагом. Я, как и многие мои сверстники, сразу не мог в полной мере осмыслить происшедшее, тем более что почти два года власть и печать убеждали народ в том, что Германия — наш лучший друг, а вот «американские плутократы и английские вероломщики» — злейшие враги. Что же случилось? Всего неделю назад ТАСС опровергало якобы ложные слухи, будто Германия собирается напасть на нас… И вдруг?..

    Все потеряли голову: мама и папа словно оцепенели. Папа беспрерывно курил. Мама, обняв меня, плакала. Почему? Хотя с того дня прошло около семидесяти лет, в память врезались те первые суровые слова: «Сегодня в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…» Заканчивалось выступление так: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». И все… Как понять сказанные высокие слова?

    Почему вчерашний друг, в адрес которого было произнесено столько теплых и радушных слов, внезапно напал на страну? Были ли все же претензии или нет? Напала ли на нас Германия без объявления войны? Когда придет победа? Почему наше дело правое? Вопросы, вопросы и все без ответов.

    Германские претензии — что известно о них? Впервые «Декларация Гитлера», правда в сокращенном виде, появилась на Западе в газете «Нью-Йорк таймс» 22 июня 1941 года.

    Впервые правда о сосредоточении советских войск на границе появилась в печати в 1986 году, то есть спустя 45 лет после 41-го. Лишь тогда мы узнали о том, что незадолго до нападения Германии на СССР в Красную Армию тайно призвали более 800 тыс человек. Это официальные данные. А вот и мое личное свидетельство. В 1941 году я ежедневно, ожидая на станции электричку на Москву, видел, как пути были забиты воинскими эшелонами. В мае и в первой половине июня их с каждым днем становилось все больше. Через открытые двери вагонов солдаты перебрасывались шутками. Когда же один из составов двигался первым, солдаты обычно прощались так: «До встречи в Берлине!»

    Миллионы людей «от Москвы до самых до окраин», слушая наркома иностранных дел, не могли не задуматься о судьбе отцов, мужей и сыновей, с которыми, как все понимали, они очень скоро расстанутся, и может быть, навсегда. Мне вспоминались услышанные в тот день на улице две фразы: «Будет большая кровь…» и «Я верю в товарища Сталина». И еще: в те первые военные дни советские люди не в шутку, а всерьез спрашивали друг друга (об этом мне рассказал папа): «Почему немецкие солдаты не сдаются Красной Армии?», или: «Почему немецкий рабочий класс не поднял восстание против Гитлера?», или: «Как мы должны относиться к немцам, когда Красная Армия вступит на территорию Германии?» Сегодня это звучит смешно… Да, а тогда советским людям так долго «промывали мозги» о классовой солидарности, о войне малой кровью на чужой территории. Будем снисходительны к тем, кто задавал тогда, в 41-м, наивные вопросы.

    Что же в те дни происходило на границе? Приведем отрывок из письма бывшего фронтовика Модеста Марковича Маркова в газету «Известия»: «За две недели до войны нас собрали в доме комсостава и прочитали лекцию: «Германия — верный друг Советского Союза». Танки поставить на консервацию, боеприпасы сдать в артсклад. Я прибежал в парк в 00 часов 30 минут. В небе гудят самолеты. Настроение у всех веселое: начались маневры. Первый бомбовый удар — по складу. Крики: «Это учебные цементные бомбы!» Второй заход — и удар по соседнему батальону. Крики: того-то убило, тому-то оторвало ноги… Только тогда мы поняли, что это война».[3]

    Еще два коротких письма.

    П.Черняев: «Я был дежурным по части, когда началось. Небо чистое, без туч, а стоял гром. Их артиллерия била через нас по Гродно. Мы были без оружия, и летчики это видели. Они прямо крыльями нас резали. Бронетанкетки, почти не стреляя, давили солдат. А нам и в воробья стрельнуть нечем. Комполка Чумакову оторвало ноги, но он успел скомандовать: «Спасайтесь, кто как может!» Только в живых уже были единицы».

    С.Зубенко: «Сержант Володя Капустин погиб в первый день под Граево. Захлебываясь кровью, пытался оправдаться, что не смог сделать больше того, что сделал. Его последние слова: «Не мы проиграли, не рядовые».

    Из эфира неслись хриплые голоса, часто похожие на военные команды, дробь барабанов, гремели победные фанфары. Во всем этом радиошуме звучала, в основном, немецкая речь. Что-то удавалось в ней разобрать и понять. В школе я изучал немецкий. Германские войска дошли до Минска, ворвались в Прибалтику, шли на Москву, Ленинград, Киев.

    Когда я рассказал об услышанном папе, он не поверил и переспросил: «Может быть, ты чего-то не понял, в чем-то ошибся?» Я повторил сказанное. Он ужасно расстроился и все говорил: «Как же так это могло произойти? Где Красная Армия? Как Сталин допустил такое?» Тут же попросил скверными известиями ни с кем не делиться, пока не появятся официальные сообщения. Вскоре власти приказали всем гражданам сдать радиоприемники.

    Черную радиотарелку, прикрепленную к стене, мы не выключали круглые сутки: а вдруг сообщат что-то важное, «В последний час». С волнением прислушиваюсь к сообщениям Совинформбюро, созданного на второй день после начала войны. Их передавали дважды в день — утром и вечером, а затем повторяли много раз.

    Прошло всего несколько дней боевых действий, а тон фронтовых сводок, как ни старались их отлакировать, не успокаивал. Во-первых, воевали на нашей, а не на чужой территории, как нас об этом не раз заверял товарищ Сталин; во-вторых, как кинокадры, то возникали, то исчезали различные направления сражений, за которыми следили миллионы людей.

    Вот первая сводка советского Генштаба, вроде бы радостная, как мы теперь знаем, неправдивая: «22 июня 1941 года регулярные войска германской армии атаковали наши пограничные заставы на фронте от Балтийского до Черного моря и в течение первой половины дня сдерживались ими. Во второй половине дня германские войска встретились с передовыми частями полевых войск Красной Армии. После ожесточенных боев противник был отбит с большими потерями. Только на гродненском и крысто-польском направлениях противнику удалось достичь незначительных тактических успехов и занять местечки Кальвария, Стоянув и Цехановец. (первые два — в 15 км и последнее — в 10 км от границы).

    Авиация противника атаковала ряд наших аэродромов и населенных пунктов, но всюду встретила решительный отпор наших истребителей и зенитной артиллерии, наносивших большие потери противнику. Нами сбито 65 самолетов».

    На четвертый день войны, 26 июня, в газете «Красная Звезда» была напечатана первая статья Ильи Эренбурга «Гитлеровская орда». Так начал свой творческий путь лучший публицист в годы войны, любимец фронтовиков. 24 июля на страницах «Красной Звезды» появилось первое стихотворение Константина Симонова «Презрение к смерти». 6 августа в этой же газете опубликовано второе его стихотворение — «Секрет победы». Так начал свой творческий путь один из лучших фронтовых поэтов. Запомнились на всю жизнь строки поэта: «У храбрых есть только бессмертие, смерти у храбрых нет!»

    На девятый день войны прозвучала информация о четырех основных направлениях: минское, луцкое, новгород-волынское, барановическое… На двадцатый день объявлены уже новые направления: полоцкое, бобруйское, могилев-подольское. Все новые и новые направления… Это тревожит, чаще мрачнеют людские лица. Все труднее понять горькую реальность. Враг прет и прет. Все ближе к Москве, Ленинграду, Киеву. Куда делись самолеты, о которых так красочно писали поэты и звучали песни — о героических «красных соколах»?

    Совсем недавно во многих Дворцах культуры, в заводских клубах люди внимательно разглядывали красочные плакаты ГЛАВПУРа, и сердца их наполнялись гордостью. Еще бы… Один артиллерийский залп советской дивизии, как утверждалось в тех плакатах, в два раза мощнее залпа дивизии противника. А какого — догадайся? Случилась война. Выкатили пушки артиллеристы — беда, снаряды словно улетели в небеса.

    27 июня, на пятый день войны, появилось объявление о создании Государственного Комитета Обороны. В его руках отныне была сосредоточена вся власть в стране. Председателем Комитета стал И.В. Сталин.

    С каждым днем войны люди начинают все больше понимать, что означает на деле исчезновение одних и появление новых направлений… Сводки столь кратки, нелогичны, неясны, а газеты в основном трубят о первых героях-летчиках, о подвигах танкистов, давших достойный отпор агрессору. А агрессор-то уже занял Белоруссию, Прибалтику, часть Украины, Молдавию. Как возможно такое осмыслить?

    От народа скрывают окружение целых армий, корпусов, дивизий, пленение тысяч и тысяч командиров и бойцов. Слухи о трагизме положения на фронтах точно кружили в воздухе, и люди их перехватывали, задавая друг другу один и тот же вопрос: «Когда наступит перелом?» Крупицы жестокой правды о происходящей катастрофе Красной Армии все же просачивались в общество, и они леденили души.

    В печати появилась более эластичная терминология: «движение», «вклинились», «бились до конца», «отошли на новый оборонительный рубеж», «успешно отбивают атаки врага», «смена позиций» и т. п. В отечественной историографии Великой Отечественной войны уже давно существует новое лингвистическое обобщение, якобы объясняющее первый страшный период войны, «стратегическая оборона». Неужели современные российские историки предполагают, что их ложь, как и всякая ложь, имея длинные ноги, сможет обогнать правду?

    21 июля впервые на Москву обрушились бомбы. Через неделю в сводках Совинформбюро исчезли старые направления: полоцкое, псковское, новгород-волынское, бобруйское, но осталось смоленское… Опять немыслимое смущение, тяжелая боль в сердце. Исчезли житомирское, коростеньское, белоцерковское направления. Стало понятно: Житомир, Коростень, Белая Церковь — в руках у немцев…

    Как же сами немцы оценивали начало войны? Теперь это стало известно. Первые ее дни оказались для них легкими. Об этом свидетельствует начальник Генерального штаба вермахта — Франц Гальдер. Вот что он записал в дневнике: «Наступление наших войск, по-видимому, явилось на всем фронте полной тактической внезапностью. Пограничные мосты через Буг и другие реки всюду захвачены нашими войсками без боя и в полной сохранности. О полной неожиданности нашего наступления для противника свидетельствует тот факт, что части были захвачены врасплох и в казарменном положении, самолеты стояли на аэродромах, покрытые брезентом, а передовые части, внезапно атакованные нашими войсками, запрашивали командование о том, что им делать. Можно ожидать еще большего влияния элемента внезапности на дальнейший ход событий в результате быстрого продвижения частей, для чего в настоящее время есть полная возможность. Военно-морское командование также сообщает о том, что противник, видимо, застигнут врасплох. В последние дни он совершенно пассивно наблюдал за всеми проводившимися нами мероприятиями и теперь сосредотачивает свои военно-морские силы в портах, очевидно опасаясь мин.

    Командование ВВС сообщило, что наши воздушные силы уничтожили 800 самолетов противника. Нашей авиации удалось без потерь заминировать подходы к Ленинграду с моря. Немецкие потери составляют до сих пор 10 самолетов. Командование группы армий «Юг» доложило, что наши патрули, не встретив сопротивления, переправились через Прут… Мосты в наших руках… Охрана самой границы была, в общем, слабой… После первоначального «столбняка», вызванного внезапностью нападения, противник перешел к активным действиям… На ряде участков фронта почти отсутствовало руководство действиями войск со стороны высших штабов… Представляется, что русское командование, благодаря своей неповоротливости, в ближайшее время вообще не в состоянии организовать оперативное противодействие нашему наступлению… Организованное сопротивление отсутствует».

    В первый же день войны я поехал в город к своему другу Марку Подобедову. Их семья, как и моя, незадолго до войны переехала из Харькова в Москву. Мы с Марком учились в одной школе и в одном классе. По дороге я подошел к единственной газетной витрине в Кусково, просмотрел «Правду». Не поверил глазам, вновь просмотрел все четыре страницы. Как нелепо выглядит главная партийная газета страны. Началась война, а в газете за 22 июня о ней ни слова.

    Встретили меня Подобедовы тепло. Все говорили о начале войны. Никто не понимает, зачем Гитлер напал на Россию? Это же самоубийство Германии! Отчим Марка, уже далеко не молодой, религиозный человек, воевавший еще в Первую мировую, зло и неприкрыто заявил: «Нашествие немцев — это божье наказание великому грешнику за его злодеяния. Оно дорого нам обойдется». Все поняли, кого он имеет в виду, говоря о «великом грешнике». Я не стал возражать, хотя не очень соображал, в чем грешны простые люди? Старший сын Женя — инженер на авиационном заводе — рассказал, что в ближайшие дни они начнут перебазироваться на восток. Младший сын Марк — хронический астматик, к армии непригоден. Но он остро переживает беду и собирается поехать копать противотанковые рвы.

    Через два дня я вновь поехал в Москву. Побывал в горкоме комсомола на улице Архипова. Меня включили в список комсомольцев — для участия в сооружении вокруг Москвы оборонных рубежей. Затем я направился в центр города.

    Я иду по главной улице — имени Максима Горького: от центра до Белорусского вокзала. Перед входом на Красную площадь — усиленная охрана. На улицах появились военные патрули, немецкого красного полотнища со свастикой на здании германского посольства больше не видно, а оно само закрыто. Какие-то люди сгружают тяжелые мешки с песком и закрывают ими широкие окна-витрины магазинов. Куда ни поглядишь — окна в квартирах на случай бомбежки обклеены крест-накрест бумажными полосами. Появились первые указатели путей к бомбоубежищам. Как странно: всего третий день войны, а город быстро приспосабливается к новым условиям жизни. Как там, наверху, — так же?

    На площади Пушкина дети играют в войну. Я остановился и прислушался к их разговору. Те же, как всегда до войны: «синие» и «красные». Мальчики — разведчики, а девочки — санитарки. Уговор: «Чур, санитарок не убивать». Так ли поступят немцы?

    Захожу в книжный магазин. Плакат со словами «Пусть крепнет советско-немецкая дружба» исчез, а других пока не видно. Видимо, ждут указаний? Зато на книжных витринах появились книги о русских полководцах, о русской доблести в прошлом. В основном, как я заметил, раскупают именно эти книги. Можно увидеть первые стенды с карикатурами и шаржами — произведения талантливых художников Бориса Ефимова и Кукрыниксов. Теперь известно, что Геббельс их включил вместе с Эренбургом в список лиц, подлежащих повешению, разумеется, после победы немецкой армии.

    Много военных, как правило, в новенькой форме. Я еще слабо разбираюсь в воинских различиях. Проходят маршевые роты, идут в основном к Белорусскому вокзалу.

    В субботу вечером к нам в Кусково приехал старый друг папы Ханаан Затучный — журналист. В прошлом они вместе работали, и папа переживал за его сломанную карьеру и судьбу. О ней стоит кратко рассказать. В 1937 году Затучный — главный редактор «Донецкой правды». В один из летних вечеров к нему в редакцию позвонил товарищ, сотрудник местного управления НКВД, и попросил его выйти на пару минут. Рискуя собственной жизнью, он сообщил Затучному, что ночью за ним «придут». В редакцию главный редактор не вернулся. Он тайно прожил больше трех лет в Москве на улице Покровского у своей родной сестры. А те, кто «за ним пришел», ни с чем ушли, и человек «затерялся»…

    В этот вечер Затучный столько нам рассказал. Он лучше нас был осведомлен о положении на фронте. Назвал причины первых поражений Красной Армии. Рассказал и об уничтожении немцами в захваченных городах еврейского населения, о чем — с первых до последних дней войны — печать молчала.

    Кстати, мы не знали, «кто есть кто»: например, кто первый комиссар армии, кто руководит органами информации и печати? Лев Захарович Мехлис — начальник Главного Политуправления Красной Армии, главные редакторы газет: «Известия» — Лев Ровинский, «Красной Звезды» — Давид Ортенберг, директор ТАСС — Яков Хавинсон, зам. директора «Совинформбюро» — Соломон Лозовский — «еврейский букет», пошутил Ханаан. Вот Геббельсу пища…

    Перед уходом Ханаан рассказал о том, что уезжает в Алма-Ату. Он сошелся с женщиной, помощником городского прокурора. Она обещала ему поменять паспорт, а он поклялся прожить с ней до конца войны.

    Папа спросил Ханаана:

    — Ты не боишься оказаться ее заложником, если у вас не сложится жизнь?

    — У меня нет другого выхода, — ответил Затучный. — В Москве у сестры или у своих в Подмосковье я больше оставаться не могу. Рискованно. Начинается суровое военное время.

    Когда мы расставались, Ханаан высказал оптимистический взгляд на ход войны: «Гитлер плохо знает Сталина. Этот азиат положит миллионы мужиков в солдатских шинелях. Ему это не впервые, но загонит фюрера в гроб…»

    В первые дни войны появились в печати стихи Лебедева-Кумача:

    Вставай, страна огромная,
     Вставай на смертный бой,
    С фашистской силой темною,
    С проклятою ордой!

    Стихи эти, вышедшие под названием «Священная война», вскоре стали главной песней войны. Обычно ее пели стоя, как гимн. Так и называли долго войну — «священной», «народной», «Великой», «Отечественной». Название «Великая Отечественная война» появилось значительно позже. Впервые так была названа война с фашистами в приказе Верховного Главнокомандующего 1 ноября 1944 года.[4]

    Два подвига

    В начале июля отца назначили начальником большой стройки на Урале, в городе Кыштыме. За семь месяцев надо было построить графитовый комбинат. В то время графит применяли в основном для изготовления артиллерийских снарядов и производства карандашей. Пройдет немного времени — без графита не обойтись и атомному реактору. В то первое военное время одни районы, где добывали графит, уже заняли немцы, а другие оказались под угрозой быстрой оккупации.

    С удостоверением, подписанным наркомом, по распоряжению Государственного Комитета Обороны папа с помощниками выехал на Урал. В конце июля и мы с мамой вместе с сотрудниками Наркомата промышленности строительных материалов (где папа руководил добычей нерудных ископаемых) и их семьями потащились в товарных вагонах в Кыштым. Добирались «малой скоростью» и приехали туда в середине августа.

    Что больше всего поразило меня в пути? Нас часто обгоняли длинные составы с зарешеченными окошками в вагонах. Двигались они с большей, чем мы, скоростью не на запад, а все — на восток. Из окошек неслись громкие крики. «Нас везут в лагеря! Нас везут в лагеря! — кричали люди. — Мы хотим на фронт: защищать Родину! Передайте, объясните Сталину. Он не знает». И опять: «Мы знаем, нас везут в лагеря, а не на фронт!»

    Часто нас обгоняли санитарные поезда. На остановках, где мы оказывались рядом, я старался разговорить сестер, санитаров. Пытался узнать хоть каплю правды о событиях на фронте. Однако все, к кому я обращался, уходили от ответа. Видимо, им запрещали вступать в какие-либо разговоры на эти темы с посторонними. С первой же встречи город, куда мы приехали, мне понравился. Весь зеленый, чистый, с большим лесом вокруг, с речкой, с добродушными и трудолюбивыми жителями. Многие из них были заядлыми охотниками, рыболовами и грибниками. Папа нам приготовил просторную крестьянскую пятистенную избу. В ней я прожил до декабря 41-го года, пока не ушел в армию.

    Приехав в Кыштым, на другой день я отправился в военкомат. Военком взял меня на заметку и, учитывая мое среднее образование, пообещал отправить в военное училище, как только получит место. Вскоре такой момент наступил, и я поехал поступать в Челябинское танковое училище. Медицинская комиссия в танкисты меня не пропустила. Оказалось, что я дальтоник (чего я до тех пор о себе не знал), что у меня сильнейшее плоскостопие и слабое сердце. Сколько я просил: «Поймите, какое значение имеет дальтонизм! На фронте же нет светофоров!» Врачи и слышать ничего не хотели и выставили меня в коридор. Училище мне понравилось. Никакой муштры. Курсантов учили водить танки, драться с танками противника, преодолевать на них водные преграды, спасать при необходимости машины и себя… Прямо с завода на новеньких танках курсантов отправляли на фронт.

    Вернувшись в Кыштым, я рассказал военкому о своей неудаче. Он успокоил: «В танкисты не подошел — станешь артиллеристом, не выйдет из тебя пушкарь — будешь командовать пехотой, в армии дел много».

    Велено ждать.

    В сентябре я пошел работать учеником токаря на оборонный завод. Как он возник в Кыштыме — это случай особый и в то же время типичный для того героического времени, когда люди на фронте и в тылу пытались спасти Отечество. Вот как это произошло. Где-то через полтора месяца после начала войны в Кыштым приехали 28 евреев. Простые, скромные люди. Некоторые из них — религиозны. Они покинули родной Киев, когда к городу приближались немцы.

    В Киеве они все трудились на кроватной фабрике. Среди них были токари, слесари, инструментальщики, гальваники. Фабрика изготовляла известные в довоенные годы металлические кровати с никелированными спинками, перетянутые железной сеткой. Директором ее был тридцатидвухлетний инженер Леня Уманский. Он закончил Киевский политехнический институт, где учился вместе с моим двоюродным братом. Из украинцев мало кто поехал с ними. Зачем? Они рассуждали так: «Мы не евреи. Що нам зробе нимець?»

    Энергичный Леня достал открытые платформы, погрузил на них станки, инструменты, провода, даже смазочные материалы. Свободных мест почти не оказалось. Все же рабочие с семьями как-то устроились. Брать с собой барахло Леня запретил. Разрешил взять одни продукты. На девятнадцатый день киевляне прибыли в Челябинск. Их направили в Кыштым. В первый же день, пока рабочие, их жены и дети разгружали платформы, Леня отправился к секретарю горкома партии. Он познакомил того с идеей, родившейся в пути, — создать завод по изготовлению снарядов для танков. Положил на стол секретаря папку с расчетами. «Мы просим от города, — сказал Леня, — малого: площадку, а еще лучше какое-либо старое, но готовое помещение, семьдесят рабочих карточек и броню для всех, кто работает на заводе».

    Шла война, и всякий, от кого что-либо, даже самое малое, зависело, должен был в считаные дни, а скорее, в считаные часы принимать решения, находить выход в самой сложной ситуации. На следующий день секретарь разыскал Леню и объявил ему: «Мы нашли помещение — старые конюшни бывшего конного завода. Другого ничего нет. Приводите их в порядок. Надеюсь, вы справитесь. Остальное, что вы просите, получите. Успеха вам. Всякий не го что день, а час дорог. Отечество в опасности!»

    «Отечество в опасности!» — эта фраза, в те дни впервые публично произнесенная Сталиным, стала своеобразным магическим заклинанием, паролем, выражением веры в победу не только на фронте, но и в тылу. С ней просыпались и ложились спать, с ней провожали мужей и сыновей на фронт, с ней пробирались партизанскими тропами в тыл врага, с нею шли в бой.

    За два месяца двадцать восемь киевских евреев, их жены, сыновья-подростки и шестнадцать русских уральцев очистили конюшни, построенные, как тогда шутили, при царе Горохе, от затвердевших, как сталь, громадных куч кизяка, починили прохудившиеся кое-где крыши, перестроили действительно просторные помещения, утеплили их, забетонировали пол, установили станки, провели электросеть и водопровод. Сложностей оказалось много. Помогли челябинцы.

    Через короткое время заместитель Лени — Семен Тонковер — построил столовую, роскошные по тому времени туалеты, душевую, крольчатник. Он поехал в пригородный совхоз и договорился о прямом обмене товара на товар. Завод чинил трактора, сеялки, а совхоз подбрасывал за это картошку, лук, морковь. В день выдачи первой оборонной продукции совхозники привезли в подарок заводчанам свинью весом килограммов на восемьдесят.

    В ноябре прибыли в Кыштым военпреды для приема готовой продукции — болванок снарядных головок для танковых пушек. В первый месяц их изготовили всего сто штук. Когда в конце 41-го я покидал завод, он выдавал за две смены — каждая по двенадцать часов 1200 снарядных головок. Умножьте приведенную цифру на 30 рабочих дней в месяц — работали без выходных, — и получится тридцать шесть тысяч. В 42-м, как писала мама мне на фронт, их выпускали втрое больше. Чудо!

    Несмотря на скудное питание, скверные фронтовые новости, вечный страх за воевавших детей и родных, люди молча, порой стиснув зубы, выполняли свои обязанности, искали в себе и в других все новые и новые резервы и — что уж совсем удивительно — находили их. И никто, ни один человек, не считал то, что удавалось сделать, подвигом. Вот почему, пока союзники не открыли второй фронт, так народ называл свой тыл. Благородная цель, как свидетельствует история, способна на многое. Она готова пробудить в человеке сверхчеловеческую энергию, наделить его титаническими силами. Так было!..

    О моих братьях

    Пришло время поведать читателю еще об одной истории. На примере двух моих братьев я хотел бы показать — какова роль судьбы в жизни человека. За неделю до войны я получил последнее письмо от моего двоюродного брата Марка. Уже больше года он служил в Красной Армии. Мать Марка, моя любимая тетя Берта, родная сестра папы, жила тогда в Киеве. Она уговорила знакомого военкома оставить сына служить в Киевском военном округе. Часто приезжала к сыну в часть. Марка несколько раз отпускали на несколько дней домой «погостить». Вдруг приказ — дивизию, где он служил, срочно перебросили поближе к границе.

    Второй двоюродный брат, Игорь, жил в Харькове у тетки. Мать его умерла, когда мальчику исполнилось семь лет, а отец, ленинградский писатель Владимирский, узнав в 1937 году, что в «большом доме», то есть в НКВД, на него заведено «дело», испугался ареста и повесился. За «бедного» призывника некому было замолвить слово. Его призвали в армию в 1940 году и отправили служить на Дальний Восток, где он благополучно провел всю войну, дослужился до старшего лейтенанта, в августе 1945 года участвовал в Маньчжурском походе против японцев и остался жив. После войны окончил в Москве Академию бронетанковых войск и, до выхода в отставку, в чине полковника командовал на Украине танковым полком.

    Иначе сложилась судьба Марка. До войны военная цензура не так жестко следила за солдатскими письмами. В последнем письме Марк рассказывал мне о своей части, которая стояла недалеко от границы. Он и его товарищи почти круглые сутки возводили новую линию обороны. На границе чувствовалась «напряженка». Солдаты видели, как немцы подводят к ней все новые и новые части.

    Между тем, как мы теперь знаем, после июньского сообщения ТАСС, чтобы придать этому обманному заявлению достоверность, «полководец» приказал: все части, придвинутые к границе, привести в небоеспособное состояние, снять моторы с самолетов, танков, якобы на профилактику, личный состав отправить в лагеря на учения неподалеку от границы. Буквально за несколько часов до начала войны Кремль приказал: «На провокации не отвечать!» Такая «мудрость» товарища Сталина обошлась Красной Армии дорого. Марку оставалось служить один год. Сразу же, как демобилизуется, он собирался приехать ко мне. В детские годы и позже мы очень дружили. Часто встречались в Киеве, в Харькове. Марк мечтал поступить в Киевский политехнический институт. Вышло все по-другому. Началась война, и Марк пропал.

    Ненадолго прерву повествование о брате и расскажу еще одну историю. Беда пришла в нашу семью после занятия немцами осенью 1941-го Киева. Берта, старшая сестра папы Лея, их дети и внуки еле-еле выбрались из города. Там остались дядя Арл, муж Леи, их дочь с мужем и трехлетним Вовочкой, а также другие родственники. Дядя Арл, немолодой, очень уважаемый всеми человек, сумел убедить семейное окружение не покидать Киев. Он видел армию кайзера в 1918 году. «Немцы — интеллигентные люди, приличные и аккуратные, — говорил он. — Все обойдется». Дядины родственники были простые, скромные, честные евреи-ремесленники. Они набивали пустые папиросные гильзы табаком, изготовляли или продавали скобяные изделия, занимались парикмахерским или портняжным делом. Дочь дяди Арла, Ривка, трудилась на швейной фабрике мастерицей по вышивкам. Религиозные заветы они выполняли с душой, в точности. Газет не читали, радио не слушали. Впрочем, если бы они читали газеты или слушали радио, разве прочли бы или услышали хоть одно слово о зверствах немецкой армии над еврейским населением? Разве не дошел бы до них хоть намек, обращенный к евреям: «Уходите, спасайтесь!» Многие украинцы, с которыми работала Ривка, призывали не верить слухам об убийстве евреев в Житомире, Виннице, Бердичеве. Она уговаривала себя: «Может, действительно что-то преувеличено в слухах о немецких зверствах?»

    В качестве примера приведу маленькую историю, рассказанную мне моим товарищем. После войны он посетил родное местечко в Белоруссии, где он родился и прожил детские годы. За несколько дней до вступления оккупантов в местечко местный булочник Янкель обошел еврейские семьи и попросил у них муку, мак, масло. Он решил спасти евреев, для чего собирался угостить немцев необыкновенно вкусными маковыми булочками.

    Немецкие танки и мотоциклы появились скоро. На главной улице танкистов и мотоциклистов встретили Янкель и самые уважаемые евреи. Он вручил им на огромном блюде груду булочек. Колонна на несколько минут остановилась, и, уплетая аппетитные булочки, солдаты двинулись дальше. О «спасибо» не могло быть и речи.

    — Вот видите, видите! — не унывая, радостно воскликнул Янкель. — Какой я молодец! Я вас спас! Вы видели, как аппетитно ели господа танкисты мои булочки?

    Украинцы, ушедшие на главную улицу для встречи победителей, гоготали: «Що придумали жиды!»

    На следующий день в местечко вошла зондеркоманда. Она сожгла всех евреев и Янкеля в молельном доме. Сколько сохранилось аналогичных историй… Много!

    Как стало известно после войны, лишь десять процентов еврейского населения сумели эвакуироваться. А вообще, при стремительном наступлении немцев в 1941 году не была организована эвакуация населения из городов и сел Украины, Белоруссии, Молдавии, Прибалтики, Ленинградской области и др. В первую очередь бежали партийные и советские работники, сотрудники НКВД, предварительно перебив всех заключенных. История со смоленским партийным архивом, в полном виде попавшим в руки немцев, наглядный тому пример.

    Судьба дяди Арла, Ривки, ее мужа и Вовочки оказалась трагичной. В сентябре 1941-го, они, в числе тринадцати моих киевских родственников, погибли в Бабьем Яре.

    Меня не покидает мысль: Сталин в тот жуткий 1941-й, хотя ему самому в то время было не до спасения своих «братьев и сестер», особенно евреев, прежде всего спасал собственную власть. Он знал об истреблении немцами еврейского населения. За годы войны на оккупированной немецкой армией советской территории было убито 2,5 миллиона евреев, и он отнюдь не собирался их спасать.

    Вождь предполагал, скорее радовался такому ходу событий — подарку от Гитлера. «Чем больше — тем лучше», — считал он. Великолепная политическая находка: всю черную кровавую работу по очистке Советского Союза от евреев выполнят нацисты. Этого им никогда не простят западные страны, мировая общественность и, конечно, сам еврейский народ. Он же, Сталин, окажется другом и спасителем евреев. Кроме того, мыслил генсек, нельзя сбрасывать со счетов и такое обстоятельство: «истребление еврейства надолго отвлечет мировое общественное мнение от московских процессов в предвоенные годы, от ГУЛАГа и так далее»…

    Фактически так и произошло. Победа над гитлеровской Германией во Второй мировой войне спасла еврейский народ от окончательного уничтожения. Никто не отрицает того, что одним из организаторов этой Победы оказался Сталин. Правда, существует и иная точка зрения: выиграли войну мы не благодаря, а вопреки Сталину. Она напоминает сегодня позицию немецких генералов, утверждающих, будто Германия проиграла войну благодаря Гитлеру. Спор на эту тему будет продолжаться. По мере рассекречивания документов высказанная мною версия находит все большее подтверждение.

    Вернемся же к истории Марка. На третий день боев полк, в котором служил Марк, был разгромлен. Много командиров и красноармейцев попало в плен, в том числе и Марк. В первую же ночь, когда охрана военнопленных еще не была налажена, Марк с двумя товарищами бежал. Их никто не искал. Зачем? Немецкие дивизии стремительно двигались на восток. Десятки тысяч пленных загоняли, как скот, на специально отведенные участки земли, окружали их колючей проволокой, по углам выставляли пулеметы, ставили часовых с автоматами и пересчитывали несчастных по головам, в основном для доклада наверх.

    До конца 1942 года Гитлер не разрешал военнопленных Красной Армии отправлять в Германию, а их насчитывалось к тому времени — подумать только — более трех миллионов.

    В октябре—ноябре 1941 года немцы освободили более 300 тыс. военнопленных: украинцев, белорусов и прибалтов. Небольшую часть военнопленных — «женихов» и «мужей» — они передали сельским женщинам. Остальные, большая часть, были отправлены подыхать в лагеря. В основном это русские солдаты. Основная масса военнопленных — теперь точно известно — погибла за зиму 1941/42 года. Нацисты фактически погубили почти весь кадровый состав Красной Армии. Согласно еще одной моей версии, такой факт должен был радовать Сталина. Как он считал, сами немцы уничтожили чуть не всех свидетелей его личного позора.

    В последние годы, пытаясь реабилитировать «гениального» вождя, некоторые российские официальные историки утверждают, будто Верховный Главнокомандующий поступил так, то есть пожертвовал кадровой армией, во имя того, чтобы выиграть время для перебазирования промышленности из центральных районов СССР на восток. Сама эта версия кощунственна. Но допустим, если ее принять, то тогда зачем же брошенную на произвол свою армию, которую он готовил два десятилетия, в случае пленения солдат и командиров объявил предателями?

    Почти два месяца Марк с товарищами пробирался на запад; двигаться на восток — они хорошо понимали — им до своих не дойти. Однажды беглецы наткнулись на патруль немецкой полевой жандармерии. Одного из них убили. Вскоре оставшиеся двое достигли польской земли. Их взял в батраки богатый поляк. Два года они «отпахали» на его усадьбе. Он выдавал военнопленных за поляков, добыл для них за взятку документы. В 1943 году немецкие комендатуры в польском генерал-губернаторстве разослали приказ: «За укрывательство беглых русских военнопленных и евреев — расстрел!» На следующее утро, после получения в гмине[5] под расписку грозного циркуляра, испугавшийся пан вызвал батраков в горницу. Он прилично угостил их, снабдил на дорогу салом, хлебом, луком, солью, обул в приличные чоботы, одел в телогрейки и попрощался с ними.

    Теперь их путь лежал на восток. Шли, в надежде выйти на партизан. Думалось, что на Украине стало спокойнее. Когда вступили на украинскую землю, они еще не знали, насколько она вся, точно щупальцами, опутана оккупационными властями, вплоть до каждой деревни. На дороге Дежурили полицаи из местных, а в деревнях контролировали жизнь селян местные старосты. Встреченный ими старик лесник не обрадовал ребят своим рассказом. Шли по ночам, определяя путь по звездам. Главное, чтобы погода не подводила. Опять вроде бы удача… Где-то, поближе к Киевщине, они встретили партизанскую разведку. Ситуация сложилась, как в советском фильме Юрия Германа «Проверка на дорогах». Строгий допрос, а затем «проверка в деле». В перестрелке с карателями Марка ранило в ногу, а его товарищ погиб. Партизаны ушли, не дождавшись Марка, и он остался один.

    Спрятавшись в глубокой лесной чаще, перевязав ногу, он провел там весь день, а ночью, опираясь на крепкую палку, направился, как ему казалось, в сторону Киева. Он нё ошибся. Через несколько суток, еле живой, с распухшей ногой, он приблизился к деревне Колосенки, километрах в ста двадцати от Днепра. Опять вроде удача: знакомая деревня. Он сразу ее узнал. В детстве их с братом привозили сюда на лето. Вечером, кустами, Марк дополз к избе Трофима, у которого они не раз жили, и тихо постучал в дверь.

    Впустив раненого в полутемные сени, Трофим осветил сальным огарком его лицо и тотчас признал своего дачника. Перекрестившись, он обнял солдата, помог ему войти в горницу, успокоил. Его жена, баба Мавра, накормила Марка, напоила его горячим травяным чаем, а потом принялась за рану. Обмыла ее, обмазала разбухшую ногу каким-то домашним варевом, обвязала ее чистыми, теплыми тряпками.

    Четыре дня Марк провел, спрятавшись на сеновале в сарае. На пятый растерянный Трофим залез на сеновал и, поклонившись, попросил Марка простить его. Оказалось, он больше не может находиться у Трофима. На следующий день, как сообщил Трофиму староста, в деревню придут немцы. Четверых староста определил к нему на постой. Опять прощание, точно как в Польше. Трофим снабдил Марка на дорогу шматом сала, вареной картошкой, луком, от бабы Марфы передал баночку с варевом для лечения ноги. По темноте отпустил парня с богом. С того дня след Марка пропал.

    Откуда же стала мне известна вся эта история?

    После войны, когда тетя Берта вернулась в Киев, к ней на Подол, где она жила, неожиданно приехал Трофим. То ли он на всякий случай оберегал себя? Не выдал ли он Марка немцам — вот этого нам не дано узнать! То ли действительно с добрыми и честными намерениями, но он поведал матери все, что знал о ее сыне? Берта поехала к нему в деревню. Наняла бричку. Вдвоем с Трофимом они где объехали, а где обошли пешком все леса, поля, обследовали все военные шляхи. Обходили во всей округе хату за хатой, показывали селянам фотографии Марка в гражданской одежде и в военной форме. Искали хоть какой-нибудь указующий, пусть еле приметный знак, холмик над могилой. Ничего… Сколько таких, как Марк, так называемых «без вести пропавших» лежит в земле и по сей день — неизвестно где? И память о них после смерти близких уходит навеки в небытие…

    Глава вторая КАК ТОВАРИЩ СТАЛИН ОБМАНЫВАЛ СВОИХ «БРАТЬЕВ И СЕСТЕР»?

    «Стоит ли недоумевать, что в первые недели войны миллионы красноармейцев были убиты, ранены или взяты в плен? Пора, наконец, признаться хотя бы самим себе, что не любовь к Родине и Сталину все-таки победила в этой войне, а ненависть к врагу».

    Марк Солонин.

    Выступление Сталина 3 июля 1941 года

    На двенадцатый день войны, наконец, вождь обратился по радио к своим «братьям и сестрам». После его выступления кое-что стало яснее, что-то еще более запутанно, но в целом общая картина начала войны выглядела драматически. Миллионы людей в Советском Союзе и во всем мире с нетерпением ждали этого выступления. Насколько я помню, большинство восприняли его с глубоким облегчением, приняли поначалу сталинские слова как программу действий в борьбе с фашистскими захватчиками. Но, опомнившись, задумались. Стали вновь и вновь задавать сами себе вопросы. Например, почему проиграны приграничные сражения? Сколько лет с самых высоких трибун народ уверяли, что «советская граница на замке»! Или такой естественный вопрос: «почему немцы так быстро наступают, а Красная Армия еще быстрее, чем противник, отступает»? и несет потери гораздо большие, чем немецкая армия. — Такого история до сих пор не знала. (Опять же по слухам.) Неужели враг так силен? Где наши «соколы» и танковые армады — о них столько сложено стихов, написано песен, сказано гордых слов!

    Господи, кого спросить, кто ответит?

    В момент нападения Германии 21 июня Красная Армия имела в западных округах 3,3 млн солдат. Располагала 25 479 танками, из них 13 718 — в западных округах. Из 4906 современных танков 2454 — Т-34 и KB — неуязвимые в то время для немецких танков, только Киевский особый военный округ располагал 4,3 тыс. танков, это означало, что он имел больше танков, чем вся наступающая армия. Один этот округ имел 2000 самолетов, то есть половину всех воздушных сил Люфтваффе. Почти половина из них — самолеты современной конструкции. В наступление на СССР немцы бросили 4,3 млн солдат, то есть на миллион больше, чем имела советская сторона. Это было тогда их единственным преимуществом. Так по крайней мере думают некоторые историки сегодня, забывая о том, что на главных направлениях наступающих концентрация их сил превышала части Красной Армии в 4–6 раз.

    Оставалось одно — верить сталинским словам и печати. Принято считать, что сталинское выступление прозвучало в самый тяжкий час войны. Но диктатор не сделал бы этого, если бы не считал, что наступил подходящий момент. К 1 июля уже было мобилизовано 5 млн 350 тыс. человек. Именно 3 июля мобилизацию временно приостановили. По численности Красная Армия примерно в 8,5 млн офицеров и солдат превзошла немецкую.

    Диктатор постоянно скрывал от народа свою кремлевскую жизнь и многие события внешней и внутренней политики. Одно из них — секретные протоколы между СССР и Германией. На их основе Сталин и Гитлер поделили между собой так называемые «сферы влияния». После чего диктатор тотчас приступил к захвату новых территорий, входящих в сферу влияния СССР: Восточная Польша, прибалтийские страны, Западная Украина, Молдавия, Северная Буковина…

    Сталин умело и ловко дозировал информацию. Частично прибегал к демагогии и фальсификации фактов и цифр. При этом он определял, что могут знать и чего не желательно знать его подданным. Например, зачем «братьям и сестрам» знать о том, что Сталин и Гитлер — основные виновники Второй мировой войны? Почему Сталин и его политические и военные советники допустили разгром Красной Армии в первые же дни войны?

    В своем выступлении вождь оправдывал заключение договора с немцами, который якобы Советскому Союзу дал полтора года отсрочки от войны. А дальше выходило все логично и понятно: Гитлер вероломно нарушил договор и неожиданно напал на Советский Союз. Дальше же даже ленивый мог заметить, что в сталинской логике не сходятся концы с концами.

    Гитлеровское нападение действительно оказалось вероломным, а вот неожиданным его никак нельзя признать. В своем выступлении Сталин признал, что 170 вражеских дивизий были придвинуты к советским границам и, отмобилизованные, находились в полной боевой готовности. О какой же тогда «неожиданности» может идти речь? Договор же с Гитлером был заключен, по мнению многих историков, только с одной целью — спровоцировать Вторую мировую войну. Приведем несколько фрагментов сталинского выступления: «Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, — сказал вождь, — несмотря на то что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражений, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы».

    «Когда же Красная Армия остановит врага?» — спрашивали люди и не могли ответить. Еще фраза из выступления: «В бой вступают главные силы Красной Армии, вооруженные тысячами танков и самолетов…» Вот и ответ на заданный вопрос. Значит, скоро наступит перелом и захватчики будут выброшены с советской земли… В те, первые, дни войны «братья и сестры» искренне верили словам вождя. Но давно известно, насколько они были далеки от правды. В первые десять дней войны немцы захватили или уничтожили почти 75 % боевой техники Красной Армии, включая танки, самолеты, артиллерию, стрелковое оружие. Мог ли кто-либо поверить тогда, что такое в принципе немыслимое событие могло произойти? Как мало мы знали о фронтовых делах, но так всем тогда хотелось верить товарищу Сталину.

    Не обошел в своем выступлении Сталин и причин первых поражений. Оказывается, вся немецкая армия была полностью отмобилизована, а наша — нет. Получается что-то непонятное? Хитрит вождь. А дело заключалось вот в чем: немецкая армия была приведена в боевое состояние, а наша — нет. Почему? Одна из основных причин поражения Красной Армии в начальный период войны, как объяснил Сталин, заключается в неожиданном наступлении агрессора. В реальности: могут ли войска ждать внезапного нападения? Что же они в таком случае делают? И для чего существуют? Нападение же без объявления войны — элементарная практика в современной истории. Разве аналогичным образом в августе 1945 года советские войска не напали на Японию?

    Нападение на СССР, верно, оказалось внезапным. Но как понимать эту внезапность? Знанием намерений противника обладали многие — от Сталина до пограничных округов. Известно, что эту информацию запрещали распространять. Внезапность заключалась в том, что войска своевременно не привели в боевую готовность, командование армий на главных направлениях удара было ошеломлено громадным превосходством противника. Большая часть командующих округами не знала планов обороны государственной границы, с развертывания войск до начала военных действий.

    В современной литературе уделяется большое внимание «внезапности» как главной причине поражений советских войск. «Вследствие малодушия Сталина», Красная Армия «пребывала в момент германского нападения в состоянии благодушия». Некоторые историки отмечают эффективность дезинформации, к которой постоянно прибегали фашистская дипломатия и пропаганда. По мнению историка И.Дюлльфера (ФРГ), «недостаточно полная оценка возможных намерений вермахта» оказалась действенной в развязывании и ведении им Второй мировой войны». В обстановке жестокой шпиономании в СССР Гитлеру удавалось успешно обманывать Сталина. Он, например, уверял «вождя» в том, что немецкие войска, изготовившиеся напасть на СССР, якобы находятся вблизи дружеской державы, так как англичане подвергали их в Центральной Германии атакам с воздуха.

    Внезапность 22 июня означала не только потерю большей части кадровой армии, но и огромных материальных запасов, пространства и времени, резкое изменение сил в пользу противника. Это позволило вермахту осуществить «блицкриг», на который Гитлер поставил, в какой раз, основную ставку для разгрома Красной Армии. Некоторые историки, ссылаясь на причину внезапности вторжения, утверждают, что якобы это не позволило развернуть армию для контрнаступления. В последующем в отечественной историографии возобладала точка зрения о «внезапности». В сталинском понимании они приняли его концепцию об «объективных» (главных) и субъективных (второстепенных) причинах поражений Красной Армии. Однако при внимательном рассмотрении все «объективные» причины, по существу, являются субъективными. СССР отнюдь не был обречен на жестокие поражения 1941–1942 годов и безмерные потери.

    Сталин постоянно до войны призывал армию и народ быть готовыми ко всяким неожиданностям, в частности и в его знаменитом выступлении 5 мая 1941 года, а в реальной действительности вторжение противника проспал…

    В воспоминаниях Г.К.Жукова, К.К.Рокоссовского, Н.Н.Воронова, К.С.Москаленко, генерала Л.М.Сандалова показано, правда чуть-чуть, о растерянности Сталина и его окружения накануне и в начале войны. Известно, что известие о взятии немцами Минска привело его на два дня к уходу от власти, к бегству на свою Кунцевскую дачу. В сложной ситуации под Москвой, когда передовые немецкие части в начале октября 1941 года находились в 13–15 километрах от нее, Г.К.Жуков вспоминает, что Сталин находился, как никогда раньше, в полной растерянности.

    Вероятно, что приказы, как в первый период войны и в последующем — № 270, № 272 — были порождены личным тяжким психологическим состоянием Верховного Главнокомандующего, который в них выдал единственный выход из создавшегося, и не раз, тяжелого положения на фронте. Но вернемся к сталинскому выступлению 3 июля.

    В нем товарищ Сталин, обращаясь к «братьям и сестрам», объяснял, как им следует вести себя с захватчиками. «При вынужденном отходе частей Красной Армии, — сказал Сталин, — не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего. Колхозники должны угонять весь скот, хлеб сдавать под сохранность государственным органам для вывоза его в тыловые районы. Все ценное имущество, в том числе цветные металлы, хлеб и горючее, которые не могут быть вывезены, должны безусловно уничтожаться!!!»

    И еще сказал вождь: «В занятых врагом районах надо создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага, и всех его пособников преследовать и уничтожать на каждом шагу… Мы должны создать народное ополчение, поднять на борьбу всех трудящихся, чтобы своей грудью защитить свою свободу, свою честь и свою Родину». Похоже, пламенный призыв сочинен в истерическом ужасе: все сожгите, взорвите, отравите — всю страну уничтожьте.

    Из выступления Сталина было не трудно сделать два вывода. Во-первых, что Красная Армия и дальше станет отступать, но до каких пределов? И, во-вторых, непонятно было, как можно было выполнить указания вождя при столь стремительном наступлении противника, и особенно той части населения, которая попадает в оккупацию. Ведь люди как-то должны жить…

    Мне однажды рассказал ветеран вот такую историю. Его отец, коммунист, председатель еврейского колхоза, собрал весь скот и вместе с односельчанами — это происходило в Белоруссии — пытался угнать его от наступающей немецкой армии, то есть выполнить указание товарища Сталина. Несколько раз колхозников со стадом нагоняли немцы. И приказывали им вернуть скот обратно. «Это теперь принадлежит Германии, это наше!» — говорили им немецкие офицеры. Но отец сумел оторваться от захватчиков и привел коров, лошадей, баранов, коз в Казахстан. Но то был удачный случай. Многочисленные попытки уничтожить хлеб, зерно, горючее, угнать паровозы, вагоны, демонтировать заводы и фабрики и отправлять их в восточные районы страны не всегда удавались. А где-то люди не желали так поступать.

    В качестве примера приведем предполагаемую ситуацию, сложившуюся в результате оккупации в одной из деревень, скажем, на Украине или в Белоруссии… Приезжают немцы в деревню и по совету селян назначают старосту. Попробуй — откажись. Вскоре в селе останавливается немецкая кавалерийская часть. И тут же следуют поручения: кто-то стирает белье, кто-то вывозит навоз из конюшен, кто-то работает судомойками или официантами в офицерской столовой, кто-то выкапывает картофель, делится с немцами, кто-то трудится на мельнице, кто-то плотничает или подковывает на сельской кузнице подковы немецким лошадям — попробуй откажись!

    Учительница немецкого языка в сельской школе не по своей воле служит переводчиком, а троих молодых парней назначили в полицаи — попробуй откажись? Но наступит время, когда возрожденная Красная Армия придет в эту деревню. И смершевцы начнут разборку: «кто есть кто»? Учительницу расстреляют, старосту и полицаев отправят в ГУЛАГ, и не только их. И ту женщину, что стирала солдатское белье, и судомоек, и даже «похоронщика», мужика, хоронившего сельчан-колхозников.

    Заглянем в дневник Йозефа Геббельса, который высоко оценил речь Сталина как великолепный пропагандистский документ и какое-то время даже изучал его. Что же записал этот «самый великий лжец в истории человечества» в дневнике за 3 и 4 июля 1941 года:

    «…3 июля 1941 года. Большая шумиха в связи с подготавливаемым бегством Сталина из Москвы… Аман занимается уже созданием крупных газет в оккупированных областях. «Фелькишер беобахтер» в Москве — вот это было бы кое-что новое!

    4 июля 1941 года. Вчера сильные налеты английской авиации на Северную и Западную Германию. На Восточном фронте: кольцо под Новогрудком плотно замкнулось. Надо ожидать колоссальных трофеев… На остальных участках фронта непрерывно продолжается продвижение… Но русские сражаются все же очень упорно и ожесточенно… Наши потери к масштабу операций все же еще незначительные. Великолепное положение на Центральном фронте. Здесь враг становится также менее устойчивым… Русские несут большие потери в самолетах. Они не отваживаются больше совершать ночные налеты на наши восточные города. Их союзником является пока еще славянское упрямство. Но и оно в один прекрасный день исчезнет. Сталин ранним утром держит речь: защитительная речь дурной совести, пропитанная глубоким пессимизмом. Он описывает всю серьезность положения, призывает саботировать наше продвижение и предостерегает от паникеров и распространяемых вражеских слухов… За границей, прежде всего в США, а также и в Лондоне, видят положение Москвы в мрачном свете. Думают, что начинается одна из величайших в истории битв на уничтожение. Потери русских в Белостокском «котле» чудовищны… Удар по Москве… Кажется, что сопротивление красных по всему фронту медленно сламывается… Сталин призвал сжигать урожай и запасы. Мы отвечаем на это совершенно открыто, что России нечего ожидать от нас после поражения и мы оставим ее подыхать с голоду. Вероятно, это охладит чересчур горячие головы.

    Каждые полчаса поступают новые известия. Дикое, возбуждающее время. Вечером кинохроника готова… Еще полчаса подремал на террасе», — заканчивает запись этого дня Геббельс.

    Сколько бахвальства… В то же время Геббельс начинает понимать, что война в России — не прогулка, не легкие победные сражения во Франции и Польше.

    Как я заметил, в Москве царило глубокое беспокойство, непонимание причин произошедших разгромов первого эшелона Красной Армии, а порой какой-то необъяснимый страх и растерянность. В то же время в те первые часы, трагические дни войны я нигде не слышал ни одного упрека в адрес власти. Скорее, росла какая-то еще не осознанная до конца безличная злость. Война застала и старшее, и младшее поколение, вероятно, каждого человека врасплох. Кто-то не успел закончить школу или институт, кто-то не сыграл вовремя свадьбу, не съездил проститься к умирающей матери, кто-то, работая без отдыха три года, наконец собрался было в отпуск, а кто-то вовремя не управился с садом или огородом… Список неоконченных, незавершенных дел можно продолжать бесконечно — война ворвалась в жизнь людей так неожиданно…

    Нередко и по сей день люди на Востоке и на Западе, особенно молодежь, которые интересуются прошедшей войной, задают вопрос: «Знал ли заранее Сталин о решении Гитлера напасть на Советский Союз?» Знал! Все знал!

    По подсчетам историков, за год — полтора года (1940–1941) советское руководство из различных источников получило более двухсот предупреждений о подготовке гитлеровской Германии к войне. Это и американский Госдепартамент, и английское правительство. Это и разные дипломатические каналы, и разведка, и советские пограничные войска, и антифашистские круги в Западной Европе.

    Диктатор — теперь-то точно известно — преступно пренебрег всеми полученными донесениями, не сделал необходимые политические и военные выводы. Не обезопасил «братьев и сестер», не привел вовремя Красную Армию в боевую готовность. Его же политические и военные советники, в условиях всеобщего страха и угодничества, созданных диктатором в стране и армии, не перечили ему, молчали, безропотно соглашались с ним.

    «Война, — пишет Уинстон Черчилль, — это по преимуществу список ошибок, но история вряд ли знает ошибку, равную той, которую допустил Сталин…»

    В связи со сказанным Черчиллем небезынтересно выглядит поведение советского посла в Лондоне Майского.

    После беседы с ним в британском МИДе 13 июня 1941 года, где ему сообщили о предстоящем нападении Гитлера на СССР, Майский же сообщил в Москву: «Вся картина… кажется мне более чем гипотетической… Я по-прежнему считаю германскую атаку на СССР очень маловероятной».

    Сталин больше всего опасался того, что малейшая неосторожность или провокация лишит его всяких шансов на оттяжку сроков начала войны, которая ему так была необходима.

    Сравним подходы Сталина и Черчилля к разведывательным донесениям. Сталин редко читал первоисточники, чаще разведдонесения игнорировал, рассматривая их как дезинформацию. «Он верил Гитлеру больше, чем себе», — шутили разведчики. Требовал от советников по разведке (Берия, Меркулов, Голиков) составлять сводки на основе первоисточников. Голиков, составляя сводки, как правило, делил их на два листа. В первом он приводил сообщения, достойные внимания, во втором — якобы дезинформацию. Сталин часто, принимая своих помощников, грубо обрывал их, не принимал их самых серьезных аргументов о грозящей опасности.

    Уинстон Черчилль стал премьер-министром в самые трудные дни Британии, когда на страну обрушилась огромная воздушная мощь Германии, а Гитлер активно готовился к операции «Морской лев» — высадке вермахта на Остров.

    Черчилль посчитал, что разведывательные сведения для него — одно из самых главных средств управления в войне с нацистами. Поручил предоставлять ему все первоисточники. А уж что важно или нет — он будет решать сам. Так он смог, например, «вычислить» подготовку нападения на СССР. На основе одного из них (6 апреля 1941 года) Черчилль предостерег Сталина. Сталин не принял английского посла. Тот получил от наркома иностранных дел через 3 недели известия, что он сообщил о них Сталину.

    «Главное командование располагало информацией относительно немецких планов нанесения удара по советским войскам севернее Припятских болот, а также о наступлении особо сильными танковыми клиньями из района Варшавы и севернее ее с задачами разбить силы русских в Белоруссии и т. д. Почему же советский Генштаб сосредоточил довольно сильные группировки войск в белостокском и львовском выступах? Не надо быть стратегом, чтобы ответить на этот вопрос. Даже беглый вгзляд на конфигурацию советско-германской границы (линии будущего фронта) показывает возможность использования белостокского и львовского выступов для нанесения здесь многообещающих концентрических ударов по немцам. Генштаб не мог не использовать такой шанс. Но, как известно, с времен сражения при Каннах (216 год до н. э.) манящий выступ при определенных условиях может превратиться в пожирающий «котел». Именно в таких «котлах» оказались войска Красной Армии. Триумф германского командования стал одновременной трагедией сотен тысяч советских воинов».

    Со 2 февраля 1941 года была начата перегруппировка немецких войск с целью нанесения удара по СССР. Сталин знал о сосредоточии сил и средств с немецкой стороны. Благодаря разведывательным источникам он с большим опережением знал, что Германия готовит войну. Знал он и срок ее начала. По сей день продолжаются споры о том, почему, располагая исчерпывающей информацией, он не подготовил страну к обороне, не принял единственно логичного в этой ситуации решения — привести армию в боевую готовность?[6]

    Возможно, он стремился «переиграть» Гитлера и был уверен, что это ему удастся. Он безгранично верил в колоссальную мощь Красной Армии: чаще всего, и по сей день, историки предполагают, будто Сталин был уверен в том, что, пока Гитлер не расправится с Англией, он не посмеет развязать войну на два фронта.

    После окончания войны французский историк профессор Картье, обратившись к изучению архивных материалов Нюрнбергского процесса, нашел в них документы, подтверждающие заблуждения Сталина. Наконец, провал его ставки на страны «Оси» при полном разрыве со странами демократии. Об этом сохранились воспоминания его соратников.

    Хотел бы обратить внимание читателя на два вопроса. Даже невозможно представить себе, как развернулись бы в дальнейшем события во Второй мировой войне, если бы Гитлер согласился на требование Сталина и Советский Союз присоединился бы к странам «Оси». Огромное счастье, этого абсурда не произошло. В данном случае трудно определить, кто оказался мудрее: Гитлер или Сталин? И второй вопрос: думаю, что Сталин, абсолютно уверенный в победе над Гитлером, делал все возможное, что было в его силах, чтобы оттянуть начало войны. Сам же изо дня в день готовился обрушиться на фашистскую Германию. Об этом свидетельствуют многие факты, о которых за последние годы рассказали российские и западные историки в своих книгах (Виктор Суворов, Борис Кузнецов, Иоахим Гофман, Марк Соломон, В.Данилов, А.Афанасьев и др.).

    До самой последней минуты Сталин старался уговорить себя, что Гитлер не нападет. Даже когда 22 июня в 5 часов 30 минут утра посол Германии Шуленбург вручил Молотову ноту об объявлении Германией войны СССР, нарком иностранных дел самым нелепым, жалким образом неясно, на что он рассчитывал, стал его убеждать в отсутствии концентрации войск Красной Армии на границе, уговаривал, как ребенок, что любые сложности в межгосударственных отношениях возможно при доброй воле уладить дипломатическим путем.

    Одним из самых крупных просчетов Сталина перед началом предстоящей войны, о которой он не раз говорил в своих выступлениях, было обезглавливание Красной Армии. В выступлении вождь, разумеется, ни словом не обмолвился об этом трагическом событии, о своем преступлении.

    По мнению Хоффманна, в сложной внешнеполитической обстановке Вооруженные силы СССР были «до основания потрясены сталинскими чистками». Это было «болезненным проявлением, формой коллективного сумасшествия». Он отвергает ложь о советских маршалах-шпионах, допускает стремление Сталина укрепить свою власть с помощью этих убийств. Ясно одно: «Если бы не разгром военных кадров, — утверждал генерал А.В.Горбатов, — мы немца не то что до Волги, до Днепра не допустили бы». «Без тридцать седьмого года, — по мнению А.М.Василевского, — возможно, не было бы вообще войны в сорок первом году. Уничтожение большей части командиров и в значительной мере, как следствие резкое ослабление армии, обнаруженное в советско-финляндской войне, решительно ускорили нападение Германии и ее союзников на СССР». «Финская война, — вспоминал Василевский, — была для нас большим срамом и создала о нашей армии глубоко неблагоприятные впечатления за рубежом».

    До войны в Красной Армии создана была и в начальном периоде активно поддерживалась «идеальная» система управления войсками. «Идеальная» для «уничтожения» своих же войск. Лучшей системы не мог бы придумать ни один Гитлер. Работала она так. Когда немцы наступали, командир советского полка докладывал обстановку в штаб дивизии и ждал приказа, что делать дальше. Дивизия передавала сведения в штаб армии и ждала команды, что делать дальше. Армия в штаб фронта, оттуда — в Ставку. Ставка докладывала Сталину и только после принятия им соответствующего решения разрабатывала план действий. Этот план доводился до фронтов, там разрабатывали свои планы и посылали их в армию и т. д. Короче, все это занимало от 6 до 10 дней.

    В день нападения гитлеровской армии на СССР премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль выступил в палате общин и произнес свою историческую речь о поддержке России в борьбе с нацизмом. Сталин никогда не верил Черчиллю, но поверил Гитлеру. Пришлось менять оценки. Он внимательно прочел речь Черчилля и все донесения посольства и разведки из Лондона. Велел опубликовать речь британского премьера в самом кратком изложении.

    В мемуарах «Вторая мировая война» Черчилль приводит небезынтересный эпизод:

    «В августе 1942 года я впервые услышал от Сталина: «Никто из нас никогда не доверял немцам. Для нас с ними всегда был связан вопрос жизни или смерти».

    Это ложь! Можно привести много сталинских высказываний противоположного характера.

    Самое удивительное — поведение диктатора в ночь на 22 июня 1941 года: несмотря на точные данные разведки о сроках начала войны, а также информацию, полученную за несколько часов до нападения от двух немецких перебежчиков, он не рассказал «братьям и сестрам», как он это самое «вероломное нападение» проспал…

    Как товарищ Сталин проспал нападение немецкой армии на его страну

    В книге «Воспоминания и размышления», много лет спустя изданной без купюр, Г.К.Жуков описал это событие: «В 3 часа 15 минут 22 июня на многие советские города, крупные железнодорожные узлы, порты, на военные аэродромы обрушился град бомб с армад немецких самолетов. В 3 часа 30 минут начался артиллерийский обстрел на протяжении всей немецко-советской границы. А товарищ Сталин сладко спал в окружении охраны на даче в Кунцево. Нарком приказал мне звонить Сталину. Звоню. К телефону никто не подходит. Звоню непрерывно. Наконец, слышу сонный голос генерала Власика, начальника управления охраны:

    — Кто говорит?

    — Начальник Генштаба Жуков. Прошу срочно соединить меня с товарищем Сталиным.

    — Что? Сейчас? — изумился начальник охраны. — Товарищ Сталин спит.

    — Будите немедленно: немцы бомбят наши города, началась война. — Несколько мгновений длится молчание. Наконец в трубке глухо ответили:

    — Подождите.

    Минуты через три к аппарату подошел Сталин. Я доложил обстановку и просил разрешения начать ответные боевые действия. Сталин молчит. Слышу лишь его тяжелое дыхание.

    — Вы меня поняли? — Опять молчание.

    — Будут ли указания? — настаиваю я. Наконец, как будто очнувшись, Сталин спросил:

    — Где нарком?

    — Говорит по ВЧ с Киевским округом.

    — Поезжайте с Тимошенко в Кремль. Скажите Поскребышеву, чтобы он вызвал всех членов Политбюро».[7]

    Заседание Политбюро началось в 5 часов 45 минут утра и продолжалось более 3 часов. Сталин был бледен и сидел за столом, держа в руке ненабитую табаком трубку. Жуков и Тимошенко доложили обстановку. Сталин неожиданно спросил:

    — Не провокация ли это немецких генералов?

    — Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике. Какая это провокация? — ответил Тимошенко.

    — Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы бомбят и свои города, — сказал Сталин и, подумав немного, продолжал: — Гитлер наверняка не знает об этом. Надо срочно позвонить в германское посольство». (Любопытный диалог, не правда ли?)

    Сталин в первые часы войны

    Поведение Сталина в первые часы войны непостижимо абсурдно, безрассудно. Оно явно свидетельствует, что он поверил в личное ему письмо Гитлера, полученное им незадолго до начала войны. Он цеплялся бессильно за малейшую соломинку, способную предотвратить происшедшее. Мы не говорили о публикации ТАСС от 14 июня 1941 года. Речь идет прежде всего о нелепых попытках связаться с Гитлером, о стремлении Молотова по поручению Сталина попытаться выяснить у немецкого посла Шулленбурга, не является ли случившиеся провокацией немецких генералов Гитлера. Сталин никак не мог понять, что произошло непоправимое.

    Обратимся к воспоминаниям генерала Мерецкова. Он рассказывает в них о тревожной обстановке, царившей в высших кругах Красной Армии накануне войны. «Уже 21 июня, — вспоминает Мерецков, — военное руководство вело себя так, как если бы война начнется уже завтра». Мерецков отправился поездом в Ленинград в ночь на 22 июня. Накануне отъезда из Москвы он встретился с министром обороны С.К.Тимошенко. Прочитаем дальше о том, что об этой встрече рассказывает Мерецков:

    «Меня вызвал к себе мой непосредственный начальник, нарком обороны, находившийся последние дни в особенно напряженном состоянии. И хотя мне понятна была причина его нервного состояния, хотя я своими глазами видел, что делается на западной границе, слова наркома непривычно резко и тревожно вошли в мое сознание. Тимошенко сказал тогда:

    — Возможно, завтра начнется война! Вам надо быть в качестве представителя Главного командования в Ленинградском военном округе. Его войска вы хорошо знаете и сможете при необходимости помочь руководству округа. Главное — опять же, не поддаваться на провокации.

    — Каковы мои полномочия в случае вооруженного нападения? — спросил я.

    — Выдержка прежде всего. Суметь отличить реальное нападение от местных инцидентов и не дать им перерасти в войну. Но будьте в боевой готовности. В случае нападения сами знаете, что делать».

    Странно, опять опасение каких-то «провокаций»! (На которые огонь сразу открывать нельзя!) Если бы страна готовилась только к обороне, то любые разговоры о «провокациях» были бы бессмысленны. Приказ должен быть простым и коротким: «Нападающего противника уничтожают!» Или, например, вечером 21 июня нарком Военно-морского флота адмирал Кузнецов отдал приказ трем флотам и двум флотилиям: «Оперативная готовность номер один, немедленно!» [Кстати, оперготовность № 1 объявляется после оперготовности № 2, которая и была объявлена 19 июня 1941 года, но об этом историографы не любят вспоминать[8]).

    Рассмотрим три первых директивы, посланных из Кремля в военные округа накануне 22 июня 1941 года.

    Директива № 1 составлена после трехчасового обсуждения с военными в сталинском кабинете 21 июня 1941 года. Она предупреждала войска о том, что в течение 22–23 июня не исключено нападение немцев. Возможно, оно произойдет с провокационных действий. Поэтому, находясь в полной боевой готовности, следует не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Передача в приграничные округа началась в зашифрованном виде после 11 часов вечера и закончилась, по словам Жукова, в 00 часов 30 минут 22 июня. В штабы армий, корпусов и дивизий она поступила к двум часам ночи и гораздо позже. Успеть что-либо реальное сделать никто не сумел: до начала наступления немцев оставалось считаное время. Сталин же, успокоившись, отправился к себе на Кунцевскую дачу и лег спать, опять же, понадеялся на принятое им решение.

    Директива № 2 появилась утром 22 июня, после того как Сталин познакомился с нотой Гитлера. Все же военные его убедили, что речь идет не об отдельных «провокациях», а о самой настоящей войне.

    «Мощным ударом бомбардировщиков и истребительской авиации, — в ней говорилось, — уничтожить авиацию на аэродромах противника и разбомбить основные группировки его наземных войск…» Директива требовала — разбомбить порты Мемель и Кенигсберг… И вновь в сталинской редакции старый мотив: «…Впредь до особого распоряжения наземным войскам границу не переходить». Идиотизм! Но кто в состоянии это объяснить в тот день?

    Директива эта, подписанная Тимошенко, Жуковым[9] и Маленковым, отправлена была из Москвы в 7 ч. 15 минут утра, то есть через пару с лишним часов после вторжения вермахта. На фронт поступила между 9 и 10 часами утра. За прошедшее время после начала вторжения немецкие войска, легко перейдя пограничную полосу, двинулись в трех направлениях: на Москву, Киев и Ленинград… В мемуарах, написанных после войны, немецкие генералы говорили о слабой охране советской границы, о полной неготовности Красной Армии ни обороняться, ни наступать. Кто виноват? Об этом «братьям и сестрам» не следует думать.

    В этот же день была выпущена Директива № 3. В ней впервые появились требования «войскам перейти в контрнаступление для разгрома противника и выхода на его территорию, где к исходу 24 июня уничтожить главные вражеские группировки». Наконец, Сталин милостиво разрешил войскам перейти границу (уже не существующую) «и вести действия, не стесняясь границ». Директиву эту отправили из Москвы 22 июня около 9 часов вечера. Поступила она на фронты с 10 часов вечера до полуночи 23 июня. Все три Директивы смело можно сравнивать с холостым выстрелом. Как их принял фронт — понятно. Они свидетельствуют о том, что ни Сталин, ни его политические марионетки, ни военные — никто из них не знал действительной фронтовой обстановки. Не понимал, что там происходит, а значит, не было никакого управления войсками в условиях неожиданного нападения. Скажите, как мог такое рассказать «братьям и сестрам» Сталин?

    Первый день войны был потерян и, точнее, проигран вермахту.

    В катастрофическом положении в эти дни оказались войска приграничных округов не на отдельных участках, а на огромном пространстве, простиравшемся от Балтики до Черного моря. Иначе говоря, «нелепые, а точнее, преступные распоряжения» Сталина стали главной причиной неотмобилизованности наших войск и внезапности удара противника.

    А на фронтах (Северном, Западном и Юго-Западном) происходило вот что… Несколько зарисовок-рассказов очевидцев и участников боев.

    О деморализации армии, об отсутствии всякого руководства рассказывают солдаты. Так, по свидетельству Ф.Я.Черона, попавшего в плен 27 июня 1941 года, его, находившийся в стадии формирования, артиллерийский противотанковый полк дислоцировался в 25–30 км от Белостока, в местечке Михалово. К 15 июня в части было около 900 человек с 40 винтовками для караульной службы. На 50 полученных за неделю до начала войны машин-полуторок приходилось только 12 водителей. Противотанковые пушки в часть так и не поступили. Ф.Я.Черон вспоминает: «В 4 часа утра 22 июня по приказу все бросились в лес и стали прятаться под кустами и за деревьями. Через 30 минут стало ясно, что никто за нами не гонится. Вот тут-то нам объявили, что немцы перешли границу и двигаются в нашем направлении. После нескольких часов в лесу было объявлено, что можно возвращаться. Без всякого строя, группами побрели в часть. Порядок и дисциплина рассыпались на глазах. Никто больше не выстраивал нас. Открыли вещевой склад, и всем разрешалось брать все, кто что хочет. Было около 11 часов дня. Командного состава не было видно. До сих пор не представляю, куда делись командиры. Красноармейцы бродили бесцельно и не знали, что делать».

    Вероятно, старшие командиры просто испугались ответственности и не знали, как воевать с 900 невооруженными и необученными солдатами, которые даже не держали в руках винтовок. Младшие командиры безуспешно пытались организовать солдат. Создавшийся хаос перешел в неорганизованное бегство. Далее Ф.Я.Черон пишет: «…везде шли, ехали, бежали люди, спасаясь от немцев.

    Вместо армии шла толпа. Где-то недалеко от Барановичей и рядом со Слонимом дороги от Бреста и Белостока сходились клином в большом лесу. Там собралось несколько сот машин, если не тысячи. Многие машины были уже с пустыми баками. Здесь впервые я увидел попытку какого-то полковника остановить бессмысленное бегство. Он стоял в кузове машины, кричал, что это позор, что мы должны организовать оборону. Вероятно, он сам был сконфужен, потому что обороняться было нечем. Только единицы подходили к машине, где стоял полковник, и слушали его. Основная масса народа стала отходить и высматривать, куда бы уйти. Большинство военных не имело оружия… Армии больше не существовало. Были разъединенные группы в пять, шесть и больше человек. Ими кишели леса и поля Белоруссии. Под вечер 24 июня уже встречались солдаты, переодетые в гражданскую одежду и без оружия. Голод брал свое, и все деревни, которые встречались им на пути, стали полны выпрашивающими что-либо поесть у местного населения. В большинстве случаев ничего не было, кроме воды. Вероятно, деморализованные солдаты о плене не думали и сдаваться в плен не собирались. Однако, если солдат брошен командиром и нет оружия, как воевать?

    Аналогичное положение было характерным для всех участков советско-германского фронта. Моральный дух армии, особенно окруженных частей, быстро падал. Многие командиры кончали жизнь самоубийством или сознательно шли под пули — искали смерти. Разрушалось понятие о воинском долге и чести, об армейской морали и этике. Можно привести много свидетельств о том, что «некоторые командиры стали снимать свои шпалы и кубики и зарисовывать их невыгоревшие на солнце контуры чернильными карандашами, якобы опасаясь привлечь блеском знаков различия вражеских снайперов, политруки также поспешно расставались со своими нарукавными нашивками — звездочками».

    Приведем еще документ — «Сообщение НКВД СССР № 41 303 в ГКО»:

    «…6 июля у Ново-Мирополя потерпела поражение, понеся большие потери людьми и материальной частью, 199-я стрелковая дивизия… Во время паники, создавшейся в подразделениях при наступлении противника, командование не сумело предотвратить бегство. Управление штаба дивизии разбежалось. Командир дивизии Алексеев, зам. командира по политчасти Коржев и нач. штаба дивизии Герман оставили полки и с остатками штаба бежали в тыл. Командир дивизии полковник Алексеев, зам. командира дивизии по политчасти полковой комиссар Коржев и нач. штаба дивизии подполковник Герман арестованы и преданы суду военного трибунала.

    Заместитель народного комиссара внутренних дел Союза ССР Абакумов».

    По данным бывшего члена политбюро ЦК КПСС Александра Яковлева, за годы войны в Советской Армии было расстреляно 954 тыс. и солдат и офицеров — почти миллион человек! Если считать все эти расправы справедливыми, то получается, что русские — самый подлый и трусливый народ, ведь такого процента казненных за предательство и малодушие не знала ни одна другая армия!

    О том, что происходило в жаркие июльско-августовские и сентябрьские дни на фронте, подробно рассказал Марк Солонин.

    Во главе Ставки на всякий случай был поставлен Тимошенко (если придется искать «козла отпущения»), хотя без разрешения Сталина, скромного члена Ставки, военные не могли ступить и шага. В этот же период, до ноября 1941 года, имя Сталина редко упоминается в газетах, нигде не видно его портретов.

    Наконец, Сталин понял, что произошло. Он больше не верил в свою армию, а точнее, в ту, что фактически в основном сдалась вермахту. Отсюда родилась странная фраза: «У нас нет военнопленных, у нас есть предатели, изменники».

    Сохранились воспоминания о том, что Г.К.Жуков предлагал Сталину обрушить предварительный удар по сосредоточенным на советской границе войскам вермахта. Сталин категорически отверг это предложение. Как завороженный коброй, повторял и повторял: «Не поддавайтесь на провокации…» Откуда появилось это слово в его лексиконе? Обратимся к личному письму Гитлера Сталину 14 мая 1941 года. Приведем небольшой отрывок из этого письма, которое «заколдовало» Сталина:

    «При формировании войск вторжения вдали от глаз и авиации противника, а также в связи с недавними операциями на Балканах вдоль границы с Советским Союзом скопилось большое количество моих войск, около 80 дивизий, что, возможно, и породило циркулирующие ныне слухи о вероятном военном конфликте между нами. Уверяю Вас честью главы государства, что это не так. Со своей стороны я тоже с пониманием отношусь к тому, что Вы не можете полностью игнорировать эти слухи и также сосредоточили на границе достаточное количество своих войск. Таким образом, без нашего желания, а исключительно в силу сложившихся обстоятельств, на наших границах противостоят друг другу весьма крупные группировки войск. Они противостоят в обстановке усиливающейся напряженности слухов и домыслов, нагнетаемых английскими источниками. В подобной обстановке я совсем не исключаю возможность случайного возникновения вооруженного конфликта, который в условиях такой концентрации войск может принять очень крупные размеры, когда трудно или просто невозможно будет определить, что явилось его первопричиной. Не менее сложно будет этот конфликт и остановить. Я хочу быть с Вами предельно откровенным. Я опасаюсь, что кто-нибудь из моих генералов сознательно пойдет на подобный конфликт, чтобы спасти Англию от ее судьбы и сорвать мои планы. Речь идет всего об одном месяце. Примерно 15–20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад с Вашей границы. При этом убедительнейшим образом прошу Вас не поддаваться ни на какие провокации, которые могут иметь место со стороны моих забывших долг генералов. И, само собой разумеется, постараться не дать им никакого повода. Если же провокации со стороны какого-нибудь из моих генералов не удастся избежать, прошу Вас, проявите выдержку, не предпринимайте ответных действий и немедленно сообщите о случившемся мне по известному Вам каналу связи…».

    Коротко познакомим читателей с «Директивой Гитлера об объявлении войны Советскому Союзу». Долгие годы Сталин и после него советские вожди скрывали этот документ от «братьев и сестер», не публиковали его в печати. Ныне всякий желающий может узнать, как Гитлер объяснял нападение на СССР. Каковы же, в сущности, были претензии Гитлера к СССР, ради которых фашисты ринулись на Россию? Перечислим основные:

    — нарушение договора обязательств о разделе сфер влияния: в первую очередь это касается Литвы, захваченной Москвой;

    — попытка оккупации Финляндии;

    — грандиозная концентрация советских войск на западной границе, где сосредоточено было, по данным немецкой разведки, более 160 дивизий;

    — захват советскими войсками Бессарабии, Северной Буковины;

    — стремление русских ввести войска в Болгарию;

    — попытки России укрепиться на Дарданеллах;

    — подрывные действия советского правительства в Болгарии и Румынии;

    — активное участие Советской России в югославском конфликте, организация в Югославии государственного переворота;

    — антинемецкие акции в Советском Союзе.

    Больше всего, как мне кажется, характеризует личные взгляды Гитлера в связи с решением напасть на СССР письмо, написанное им накануне 22 июня 1941 года Муссолини. Приведу из него один абзац. Но мне кажется, он очень важен для понимания настроения Гитлера в тот момент, когда он после долгих раздумий решал окончательно порвать со Сталиным. Историки до сих пор, пытаясь объяснить начало войны, задают вопрос: кто кого «обыграл», Сталин Гитлера или Гитлер Сталина? Речь идет в основном о сроках. К сожалению, до сих пор любые документы, которые бы пролили свет на данную историческую ситуацию, вряд ли в скором времени станут рассекреченными. Вернемся к письму Гитлера.

    «Я чувствую себя, — пишет Гитлер, — внутренне снова свободным… Сотрудничество с Советским Союзом при всем искреннем стремлении добиться окончательной разрядки часто тяготило меня. Ибо это казалось разрывом со всем моим прошлым, моим мировоззрением и моими прошлыми обязательствами. Я счастлив, что освободился от этого морального бремени».[10]

    В военно-исторической литературе утверждается, что Генштаб якобы допустил крупный просчет, разместив основные запасы материальных средств вблизи государственной границы. Как известно, они с первых часов войны оказались в зоне огневого воздействия противника. Через две недели войны около 200 складов с горючим, боеприпасами и вооружением оказались на территории, захваченной немцами. Положение усугублялось еще и тем, что значительное количество материальных средств войска, отступая, вынуждены были уничтожать.

    К середине июля 1941 года из 170 советских дивизий, принявших на себя первый удар германской военной машины, 28 оказались полностью разгромленными, 70 дивизий потеряли свыше 50 % своего личного состава и техники. Особенно жестокие потери понесли войска Западного фронта. Из общего числа разгромленных на советско-германском фронте дивизий 24 входили в состав этого фронта. В катастрофическом положении оказались и остальные 20 дивизий этого фронта. Они потеряли в силах и средствах от 50 до 90 %. За первые три недели войны Красная Армия лишилась огромного количества военной техники и вооружения. Только в дивизиях (без учета усиления боевого обеспечения) потери составляли около 6,5 тыс. орудий калибра 76 мм и выше, более 3 тыс. орудий противотанковой обороны. За первые три недели войны Юго-Западным фронтом было уничтожено 1933 вагона боеприпасов и 38 047 т. горючего. Как это ни прискорбно признавать, размещение материальных средств вблизи границы не было простым просчетом, а диктовалось необходимостью эффективного обеспечения наступающих войск, точнее, планировавшегося наступления.

    К концу 1941 года Красная Армия потеряла практически весь первый стратегический эшелон — наиболее подготовленные кадровые войска. Только военнопленными, как это теперь установлено, около 3,9 млн человек. К 10 июля немецкие войска продвинулись в глубь советской территории: на главном, Западном, направлении — на 450–600 км с темпом продвижения 25–35 км в сутки, на Северо-Западном направлении — на 450–500 км с темпом 25–30 км в сутки, на Юго-западном направлении — на 300–350 км с темпом 16–20 км в сутки. Для сравнения: потери вермахта за этот период составили около 40 % танков от первоначального состава, из них 20 % — боевые потери, 900 самолетов на Балтике — 4 минных заградителя, 2 торпедных катера и 1 «охотник». В личном составе потери вермахта, по немецким данным, составили около 100 тыс. человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести. Такие потери немцев хотя и превышали значительно их потери в предыдущих боях в Западной Европе, однако ни в какой мере не были сопоставимы с потерями советских войск.

    В связи со сказанным возникает вопрос: в чем причина трагедии 22 июня? Среди многих факторов обычно называются «ошибки», «просчеты» советского военно-политического руководства. Но при более внимательном рассмотрении некоторые из них оказываются вовсе не наивными заблуждениями, а следствием вполне продуманных мероприятий с целью подготовки упреждающего удара и последующих наступательных действий против Германии. Этому стратегическому замыслу и был подчинен принцип оперативного построения войск первого стратегического эшелона. На деле же войну пришлось начинать в условиях мощного неожиданного удара со стороны противника неорганизованными оборонительными действиями. К тому же войсками, практически повсеместно застигнутыми врасплох.[11]

    Многие годы «начало войны» в отечественной историографии замалчивалось. Только в последние годы, особенно накануне праздника 60-летия Победы, в российской печати появилось много материалов, посвященных трагедии 1941 года. Однако, увы, в полной мере история начала войны до сих пор не раскрыта. В первую очередь это объясняется засекречиванием многих архивных документов: политбюро, Ставки, Генштаба, КГБ и СМЕРШ. А сколько уничтожено документов, сколько подделано!

    К сожалению, в генеральских мемуарах, за исключением отдельных из них, слабо затрагивается история 1941-го. Я редко встречал в войсках 1942–1945 годов солдат, оставшихся в строю после первого года войны. Офицеры кое-кто уцелел, и я с ними общался, стараясь понять их тяжелый начальный военный опыт. Но они, как правило, уходили от разговора.

    За прошедшее время вышли из печати книги, достойные внимания читателя, во многом объясняющие, что на самом деле произошло в начале войны. Среди них особую ценность представляет сочинение русского историка Бориса Соколова и немецкого историка Иохима Гофмана.[12]

    Трудно переоценить значение публикации скрытого долгие годы документа под названием «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками». Вот как оценивает «Соображения» известный прогрессивный российский историк Юрий Афанасьев: «Этот документ, как говорится в одной из последних его публикаций, «представляет собой рукопись объемом 15 страниц стандартной бумаги для пишущей машинки, написанную черными чернилами генерал-майором A.M. Василевским. Под документом указаны места для подписей наркома обороны СССР Маршала Советского Союза С.К.Тимошенко и начальника Генштаба генерала армии Г. К. Жукова. Однако документ ими не подписан». Согласно другим публикациям, этот документ был представлен Г.К.Жуковым на рассмотрение И.В. Сталину. У нас этот документ впервые был опубликован с сокращениями в 1992 году Н.В. Киселевым, а полностью — в 1993 Ю.А.Горьковым. Вопросы в отношении «Соображений» сводятся главным образом к тому, когда, какого числа и кем этот документ был написан, кто какие поправки в нем делал, носил ли он рабочий, действующий характер или же разрабатывался лишь «на всякий случай», как один из вариантов стратегии в предстоящей войне. В целом же документ не столько вызывает вопросы, сколько ставит новые проблемы перед исследователями. «Соображения» не оставляют сомнений в том, что примерно с весны 1941 года советское руководство переориентировалось от стратегии обороны на широкомасштабную подготовку упреждающего удара по Германии. Даже если допустить, что документ не был действующим, поскольку якобы никем не был подписан, то и в этом случае проблемы остаются: отмобилизование войск, их скрытое сосредоточение на западной границе, разоружение укрепрайонов на старой границе, передвижение военных складов на запад, широкое строительство аэродромов вблизи западной границы — эти и многие другие факты и события мая — июня 1941 года разворачивались в точном соответствии с предписаниями «Соображений».

    Зарубежные и многие авторитетные российские историки считают, что Сталин, начиная, по крайней мере, с весны 1941 года, окончательно настроился на упреждающий удар по Германии. Более того, в самых последних публикациях в России по истории Второй мировой войны приводятся довольно убедительные обоснования на тот счет, что «идея упреждающего удара против Германии была единственно реальной и вполне правомерной». И еще более определенно: «Упреждающий удар спас бы миллионы жизней и, возможно, привел бы намного раньше к тем же политическим результатам, которым страна, разоренная, голодная, холодная, потерявшая цвет нации, пришла в 1945 году, воздвигнув Знамя Победы над Рейхстагом». Чтобы уж не было никаких сомнений на сей счет, делается окончательный вывод: «И то, что такой удар нанесен не был, что наступательная доктрина, тщательно разработанная в Генеральном штабе Красной Армии и начавшая осуществляться в мае—июне 1941 года не была реализована, возможно, является одним из основных стратегических просчетов Сталина». В результате почти полный разгром и пленение двух фронтов: сначала Западного в июле 1941 г., затем, в августе — Юго-Западного; разгром летом и осенью более 300 наших дивизий, насчитывавших свыше 5 млн человек; потеря каждую неделю по 30–35 дивизий; уничтожение противником за три недели 3500 самолетов, 6000 танков, более 20 000 орудий и минометов — столь грандиозная катастрофа могла произойти, очевидно, не только из-за отдельных, пусть и крупнейших, просчетов, не из-за примитивно трактуемой внезапности.

    Глубочайшим образом раскрыл трагическую историю 1941-го самарский историк, а точнее инженер-авиационщик Марк Солонин. Он пошел дальше публицистики Резуна-Суворова. Суворовский «Ледокол» вызвал многочисленную полемику, критические взгляды, но позиция автора в нем занимает большое место. Я не придерживаюсь той точки зрения, которую подкрепляют слова Юрия Фельштинского:

    «Среди казенщины и банальщины идей и людей, чьи книги вы никогда не отличите друг от друга, если вырвете титульные страницы написанных ими томов, работы Виктора Суворова «Ледокол» и «День М» — явление выдающееся. И именно потому, что автор этих книг никогда и ни в чем не убедит многочисленную армию историков-профессионалов, я пишу эти строки — в защиту истории, в защиту истины, в защиту автора столь неординарных книг. Пишу с благодарностью и с ревностью, поскольку и сам довольно давно, еще до того как в «Русской мысли» стали появляться статьи В.Суворова, пришел к выводу, что, «конечно же», Сталин сам собирался напасть на Гитлера. И только так можно объяснить его поведение 1939–1941 годов».[13]

    Марк Солонин потратил пятнадцать лет, почти не пользуясь архивными данными, чтобы раскрыть и показать реальную действительность 22 июня и позже — на всех основных направлениях наступления противника.

    Виктор Суворов так характеризует его книгу: «Марк Солонин совершил научный подвиг, и то, что он пишет, и то, что он делает, — это «золотой кирпич» в фундамент той истории войны, которая когда-нибудь будет написана».

    Не станем пересказывать содержание книг Марка Солонина. Оно доступно для всех. И заинтересованный читатель может сам к ним обратиться. Игра стоит свеч!

    Что же собой представляет этот «золотой кирпич»? Приведем статью Марка Солонина, опубликованную им в журнале «Огонек». В ней изложены основные выводы автора о причинах трагического начала войны. Привожу статью в сокращении:

    «То, что случилось 22 июня 1941 года, стало началом самой крупной и, пожалуй, самой позорной катастрофы за весь период советской истории. И хотя советская пропаганда это чувство стыда, позора пыталась на протяжении десятилетий смыть, изгнать — причем в полном соответствии с желанием самого народа! — эта тема подсознательно до сих пор не дает нам покоя. Советская пропаганда предложила народу версию, прямо противоположную правде, но очень удобную: многократно превосходящий противник набросился на беззащитную страну, мы были не готовы, одна винтовка была на двоих и так далее. Эти абсурдные тезисы давно опровергнуты цифрами и фактами (абсолютное превосходство было в 1941 году как раз у СССР над вермахтом — не только в живой силе, но и в технике). Однако они настолько въелись в российское сознание, что их повторяют даже те, кто своими глазами видел сотни тысяч бойцов и командиров, добровольно сдававшихся в плен, и фронтовые дороги, заваленные новехонькой брошенной техникой. Это нежелание сказать себе правду о войне до сих пор является чем-то вроде общего комплекса…

    А правда, которую так не хочется признать, такова: множество советских людей, запуганных и доведенных до нищеты сталинским режимом, потерявших нравственные и моральные ориентиры, в 1941 году не хотели воевать и погибать за ТАКУЮ власть. За власть, которая лишила человека всех прав и свобод. Это и была самая страшная неожиданность, с которой режим столкнулся в 1941 году. Я уверен, что разгром Красной Армии в 41-м произошел именно потому, что большая часть действующей армии просто отказалась воевать. Скажем так: и не умела, и не хотела…

    Строго говоря, нужно наконец понять, что у нас с 41-го по 45-й была не одна, а две войны. Совершенно разные войны. Это потом уже позорная и героическая, Отечественная, усилиями пропаганды были слиты в одну.

    Просто фашистский режим оказался еще более жестоким, чем советская власть. Сталину достался именно тот противник, с которым он мог справиться: еще более бесчеловечный, бесконечно далекий от представлений о гуманизме и правах человека. И поэтому Отечественную войну, которая началась примерно на рубеже 1942–1943 годов, действительно выиграл народ, который, однако, воевал и погибал не за усатого и не за мировую революцию, а за себя, мстя за погибших в плену товарищей и замученную гитлеровцами семью. И не благодаря, а вопреки режиму дошел в 45-м до Берлина».[14]

    «Писатель Даниил Гранин, выступая по случаю Дня Победы (в 2001 году), сказал, — пишет Марк Солонин, — что все объективные условия были в пользу победы Германии, которая, казалось бы, не могла не победить, но — победила Россия! Потому, мол, что мы боролись за Родину и за высокие идеалы. (Идеалы эти настолько виртуальны, что я не запомнил, как их обозначил Гранин.)»

    Убедительнее выглядит позиция Марка Солонина, чем писателя Даниила Гранина.

    Прав ли Марк Солонин? Прочитав его книги, я полностью разделяю авторские суждения. Меня смущает только формулировка, выраженная автором в трех словах: Марк Солонин в ней утверждает, что «армия не воевала» — вот и ответ на вопрос: «Что произошло в 1941 году?» Думаю, что это не совсем так. Действительно, большая часть армии «не воевала», добровольно сдавалась в плен. Но некоторые воевали, пытались остановить захватчиков хоть на день, хоть на несколько часов или минут. В изданных мемуарах описаны сотни примеров мужества командиров и бойцов, сложивших головы в полях под Белостоком, Витебском, Минском, Белой Церковью, Уманью, Киевом, Новгородом, Ленинградом, под Москвой. В историю войны золотыми буквами вписана борьба Брестской крепости. Многие из погибающих героев, уверен, говорили так: «Товарищ Сталин, мы так Вам верили!»

    Армия, в которую я пришел на фронт после военного училища, была другая, сформированная после 22 июня 1941 года.

    Глава третья КАК НЕ НАДО ВОЕВАТЬ: «ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ»

    «Первое, чему следует научить новобранца, — что его главнейший долг состоит в повиновении вышестоящим без совещаний с собственной совестью».

    Уильям Ченнинг, из биографии Наполеона I

    Солдатская беседа

    Накануне праздника Победы, 6 мая 1999 года, газета «Ржевские вести» напечатала очерк Н.Ладыгина и Н. Смирнова под названием «Так надо воевать!». Привожу его с небольшим сокращением:

    «Десять дней, с 30 июля по 8 августа, 220-я стрелковая дивизия под командованием полковника С.Г.Поплавского, с переданными ей отдельной стрелковой бригадой и танковой бригадой, безуспешно штурмовала сильно укрепленные опорные пункты врага — Бельково, Свиньино и Харино.

    При атаках на эти деревни необходимо было преодолеть низкую, поросшую кустарником местность, которая после сильных дождей превратилась в труднопроходимую трясину. В ежедневных неоднократных атаках наши части несли огромные потери. Бои принимали затяжной характер. Танки и небольшие стрелковые подразделения, прорвав первую траншею врага, ворвались в Бельково, но успеха не достигли.

    5 августа группа бойцов 376-го полка из батальона капитана Ф.И.Таранца во главе с политруком С.И.Выжимовым стремительным броском ворвалась на окраину Белькова и уничтожила 6 вражеских дзотов. Фашисты отсекли группу основных сил пулеметным и минометным огнем. Все 18 человек погибли.

    9 августа атаку лично возглавил командир дивизии полковник Станислав Гилярович Поплавский. Генерал армии С.Г.Поплавский об этом эпизоде в своих мемуарах вспоминал так: «Меня вызвал к телефону командующий войсками фронта И.С.Конев, находившийся на командном пункте 30-й армии.

    — Почему не используете приданную вам танковую бригаду? — спросил он.

    — Почти все танки застряли в болотах, — ответил я.

    — Так вытаскивайте их сами и ведите в атаку, а за ними подтяните пехоту.

    К повторной атаке удалось подготовить только 4 машины. Выполняя приказ командующего в буквальном смысле, я сел в ведущий танк, приказав командиру 673-го стрелкового полка подполковнику Максимову пойти за нами и броском овладеть Бельково. Должны были перейти в наступление два других полка».

    Танки не имели возможности маневрировать в условиях болотистой местности, но головной танк с Поплавским, умело ведомый командиром танка И.Воронцовым, достиг северо-западной окраины Белькова. Остальные три танка двигались еще по нейтральной полосе.

    В то время немцы плотной завесой артиллерийского и минометного огня отсекли нашу пехоту от танков, и Поплавский по рации приказал экипажам танков вести огонь с места. Но при развороте танк Воронцова провалился одной гусеницей в глубокую траншею. Машина прочно осела днищем на грунт. Поплавский по радио сообщил об этом Максимову, но тот был ранен и выбыл из строя. К танку начали подбираться небольшие группы гитлеровцев. Открыв люк, танкисты забросали врага гранатами.

    Возможно, враг решил захватить экипаж живым. Командир танковой роты, находившийся в этом танке, добровольно вызвался добраться к своим, но по дороге погиб. Три члена экипажа и комдив Поплавский до наступления темноты отбивались от наступавших гитлеровцев. Все уже были ранены. На всякий случай обменялись адресами и договорились, что тот, кто останется в живых, напишет родным погибших.

    Еще днем командир 653-го стрелкового полка И.А.Курчин приказал своему начальнику штаба Г.В.Сковородкину организовать ударную группу и лично возглавить освобождение танкового экипажа. Группе Сковородкина удалось огнем отсечь противника от танка и в течение дня удерживать его на расстоянии.

    С наступлением ночи батальон 673-го стрелкового полка под командованием майора Н.И.Глухова подобрался к танку и совместно с группой Сковородкина вывел экипаж с комдивом в расположение дивизии. Глухов передал Поплавскому приказ командующего фронтом Конева немедленно доложить о себе с наблюдательного пункта соседней бригады. Через полчаса Поплавский был уже на НП бригады и начал докладывать, после нескольких фраз связь прервалась. Затем начальник штаба 30-й армии генерал Г.И.Хетагуров, успокаивая Поплавского, сказал: «Берите управление дивизией в свои руки».

    12 августа в 11 часов дня 653-й и 673-й полки ворвались в Бельково. С 12 по 21 августа дивизия в жестоких боях дошла до Ржева, овладела деревней Опоки, полевым аэродромом, где было захвачено 15 исправных самолетов противника.[15] Велики были потери наших частей. Так, в 653-м стрелковом полку во второй половине августа оставалось около 300 бойцов, в бою за аэродром погиб и командир 653-го полка И.А.Курчин. В дивизионной газете «За Родину!» была напечатана заметка «Бить врага, как танкист Воронцов!», где рассказывалось, как в бою за один сильно укрепленный вражеский пункт танкист Иван Воронцов ворвался на мощном танке в деревню и уничтожил гитлеровцев. Но вот машина правой гусеницей застряла в немецкой траншее. Враг торжествовал! Но танкист Воронцов в неравном бою отстреливался 12 часов, истребил 18 гитлеровцев, уничтожил 3 блиндажа, в упор расстрелял трех немцев, пытавшихся взорвать танк».

    Прочитав очерк, я вспомнил крошечный эпизод в батальоне выздоравливающих, где я пробыл больше месяца после ранения в 1942-м подо Ржевом. Просматривая армейскую газету, я прочел статью под названием «Так надо воевать!». Под вечер, во время перекура, затеяли традиционный разговор «за жизнь». Оказалось, не обошли вниманием статью и другие солдаты. Любопытно, что газета эта попала к нам из другой армии: ее принесли раненые — из 220-й стрелковой дивизии. Попал я в медсанбат, а затем в батальон выздоравливающих из 215-й стрелковой дивизии.

    О чем пошел разговор?

    Первый солдат: «Уж больно неверно писаки обозначили статейку».

    Второй солдат: «А ты, Иван, как бы ее обозначил?»

    Первый солдат: «Ежели по правде, то я бы обозначил ее так: «Так — не надо воевать!»

    Третий солдат: «Ишь, выдумщик!»

    Кажется, на последнем восклицании беседа оборвалась. Да, честно говоря, всех больше интересовало известие о завтрашнем приезде из медсанбата врачей на предмет «выявления» годных к отправке на передовую.

    Перед сном тогда я подумал: «Прав ли первый солдат? Какой здравый смысл побудил комдива забраться в танк? Разве он верил в то, что машина целехонькой доберется по непролазной грязи до Бельково? Неужели он предполагал, что лишь один его мужественный поступок, не лишенный серьезного риска, воодушевит бойцов и они проявят смелые и решительные действия?»

    Свои неоконченные рассуждения о том событии я быстро позабыл. Напомнила о нем почти через 60 лет ржевская газета. Пройдя многие баталии, хлебнув их горькую чашу, я решил к нему вернуться и мысленно поддержал первого солдата из той давней беседы.

    Чтение генеральских мемуаров, книг местных ржевских авторов, знакомство с материалами Тверского объединенного государственного и Ржевского краеведческого музеев позволяют представить картину знаменитого июльско-августовского наступления в 1942 году, так называемую Ржевско-Сычевскую операцию. В официальной историографии России, вплоть до сегодняшних дней, серьезных оценок ее нет. Военные историки стараются не касаться этого малоприятного факта в истории Великой Отечественной войны.

    Полководцы, возглавлявшие ту операцию (И.С.Конев, Г.К.Жуков), в своих воспоминаниях о ней ограничиваются скудными строками. Впрочем, много ли известно случаев, когда сами полководцы рассказывали бы о своих поражениях? В историческом очерке о «Боевом пути 31-й армии», в составе которой воевала 220-я дивизия, — одни панегирики. Не говорю уж об академическом труде «История Второй Мировой войны 1939–1945». На страницах двенадцатитомного издания можно прочитать о победах Красной Армии, а вот о ее поражениях, вероятно, авторы решили, пусть расскажут потомки.

    Мучительный вопрос, на который я пытался найти ответ, состоял в том, чтобы выяснить: были ли предприняты попытки изменить сроки наступления? Известно, что внезапно разбушевавшиеся нескончаемые дожди за короткое время превратили всю зону боевых действий в непроходимую трясину. Понятно, что лишь Конев и Жуков могли добиться разрешения Ставки — изменить время проведения операции. Они этого не сделали. Верно, Западный фронт перешел в наступление на несколько дней позже Калининского, но это не меняет сущности вопроса.

    Отдельные западные военные историки, описывая сражения на Восточном фронте, касаясь боев на ржевско-вяземском плацдарме, не в состоянии понять, почему русские полководцы так неразумно поступили — не дождались более благоприятных погодных условий в районе предстоящих боев. Ведь тем самым они практически лишили наступающие войска поддержки авиации и танковых сил, а также частично и артиллерии. Но эти историки не учитывают два принципиально важных обстоятельства: советскую тоталитарную систему, от которой неотделимы были Красная Армия и характер русского солдата, привыкшего безрассудно повиноваться. Что касается отечественных военных историков и генералов, воевавших подо Ржевом, то в своих воспоминаниях они, как правило, оказались больно «забывчивыми» или попросту «вралями».

    А как понять Георгия Константиновича Жукова, который в ноябре—декабре 1942 года предпринял наступление на Ржев (операция «Марс») в еще более неподходящих условиях (снег, пурга, мороз, обледенение дорог)?

    Слово о русском солдате

    Итак, роковое решение принято… Пять армий, авиация, танковые бригады, артиллерийские полки приведены в движение. Подумаем вот над чем… Начиная наступление, на что надеялись новые «Александры Невские», «Суворовы», «Кутузовы»?

    Почему я так назвал наших генералов? Известно, что в современной России, как и вчера, широко культивируется память о войне 1812 года. Не случайно в Москве фактически заново воздвигнут знаменитый храм Христа Спасителя, в свое время построенный на средства народа в честь победы России над Наполеоном. В 2007 году в Москве положено начало подготовки к празднованию 200-летия с начала Отечественной войны 1812 года. Есть еще одна причина, почему мы припомнили великих русских полководцев. Многие воевавшие подо Ржевом генералы были награждены за военное искусство орденами, носящими их имена.

    Известно, что ордена эти Сталин ввел в военные годы. Было ли достаточно оснований награждать ими нынешних полководцев?

    На что надеялись командиры, начиная операцию?

    На Бога? В одном лишь случае: если он прекратит безобразия в подведомственной ему Природе. По такому случаю можно было бы и выпить чарку водки. Но чуда не произошло! Полные тщеславия, безмерной гордыни и уверенности в себе после разгрома немцев под Москвой, они серьезно переоценили собственные возможности наступать и недооценили возможности противника — обороняться.

    Я, например, удивлен таким фактом. Когда командующему Западным фронтом Г.К.Жукову сообщили о генерал-полковнике Вальтере Моделе, новом командующем 9-й немецкой армией, оборонявшей ржевско-вяземский плацдарм, он легкомысленно, с шуткой, отозвался о произошедшей перемене: «Модель, значит? Будем бить Моделя» — так пишет Г.К.Жуков в своих мемуарах. Вышло наоборот! Вальтер Модель, руководя обороной на ржевско-вяземском плацдарме, показал высокие полководческие качества. Не случайно Гитлер назвал его «Львом обороны».

    Неужели советские командиры думали, что самолеты без радиосвязи и новейших навигационных приборов, в условиях нелетной погоды и в присутствии сильной немецкой авиации и их зенитных частей, завоюют небо над полем боя, а значит, смогут защитить наступающих? Этого не произошло!

    Может быть, танки сумеют преодолеть бездорожное пространство от исходных позиций до немецкой обороны и уничтожат вражеские огненные точки, помогут десантировать пехоту, прикроют ее своей крепкой броней? Этого не произошло!

    В 1942 году, как ни бахвалилась советская печать, расхваливая в пропагандистских целях качество отечественного оружия, это было далеко от правды. Мы, солдаты, знали истину, но, зная, что за расхваливание немецкой техники грозит трибунал, — молчали. Наш прославленный ППШ, с очень неудобным для снаряжения дисковым магазином, по всем параметрам уступал немецкому «шмайсеру»; громоздкая, с длинным штыком винтовка XIX века конструкции Мосина уступала немецкому карабину. Устаревший, с водяным охлаждением пулемет «максим» доставлял пулеметчикам немало забот, особенно в летнее время, а с текстильной лентой — в непогоду. Ручной пулемет Дегтярева запомнился бывшим пулеметчикам разве что непомерным для этого вида оружия весом. Когда на вооружении немецкой пехоты появился компактный скорострельный МГ-42, нашим атакующим батальонам мало оставалось шансов уцелеть под его (до 1000 выстрелов в минуту) огнем. С таким пулеметом с удачно расположенной позиции в считаные минуты можно было истребить целый батальон.

    Как всегда, командармы и комиссары были твердо уверены в высоком чувстве долга и патриотизме командиров и рядовых. Так ли вышло?

    Основная надежда, которую начальство не афишировало, была на русского солдата, на его выносливость, способность выдерживать любые физические и психологические нагрузки. Это и произошло, но эффект оказался невысоким.

    Сутками без сна, без приличной пищи, без налаженного быта, неделями немытый, завшивленный, постоянно на холоде или на морозе, под дождями или снегом, на собственных ногах — от Москвы до Берлина — в бесконечных маршах и переходах, порой до 40–50 километров за день или ночь, годами лишенный женской ласки, скверно одетый, испытывая постоянное насилие над собой командиров и комиссаров, вечную боязнь особистов — скажите, солдат какой армии мог бы выдержать все это?

    Солдат под Бельково не обманул начальство, безропотно шел в атаки по колено в воде, падал мертвым на мокрую холодную землю, и никто его по-людски не хоронил ни тогда, ни позже.

    Солдат, идя в атаку, фактически оставался один на один с противником, знал, что ему уже не помогут ни Бог, ни командиры, ни свои самолеты, танки и артиллерия.

    Пытаясь понять и осмыслить это ненормальное жизненное явление, которое сюжетно смело можно сравнить со знаменитой картиной художника Карла Брюллова «Гибель Помпеи», я подумал вот о чем. И там, в бушующем океане лавы, и здесь, на поле боя, души людей были полны отчаяния и полной обреченности. Я бы назвал бои под Бельковым безумием, граничащим с преступлением. Думаю, что в дни боев за Ржев советские генералы в первую очередь обманывали себя и других. На это больших способностей не требуется.

    Во всех демократических странах законом установлены сроки, после которых правительство обязано рассекретить государственные тайны. В России давно вышли сроки давности информации о Великой Отечественной войне, но многие архивные материалы недоступны и по сей день. Одна из причин этого — «белые пятна» в истории Отечественной войны. До сих пор они либо не раскрыты полностью, либо мы о них мало знаем.

    Бои за Бельково

    Расскажу об одном из них, ставшем известным совсем недавно: о боях 220-й дивизии за три деревни — Бельково, Свиньино, Харино, — расположенные в шести-семи километрах севернее Ржева. Они составляли один из укрепленных пунктов противника на пути к городу.

    К борьбе с немцами дивизия подготовлена была наилучшим образом. Насчитывала 14 тыс. командиров и бойцов. В ее распоряжении находились: танковая бригада (примерно 50 танков), отдельный артиллерийский полк, особая курсантская бригада, несколько дивизионов реактивных минометов. Сила! Она превышала обороняющуюся сторону: в людях — в 8–9 раз, в танках — в 50, в артиллерии — в 4–6 раз. Дивизия имела богатый боевой опыт. Она прошла огненный 41-й год, защищая Витебск и Сычевку, гнала врага от Москвы на запад.

    Командовал дивизией полковник Станислав Гилярович Поплавский, кадровый командир Красной Армии. В 41-м — майор, командир полка. Отличился в январских боях в 42-м западнее Ржева — в знаменитых Мончаловских лесах. Вопрос состоял в одном — умело или неумело распорядятся на поле боя «Александры Невские», «Суворовы» и «Кутузовы» людским и боевым превосходством над немцами, сумеют ли проявить военное мастерство?

    В первый же день наступления, уже на рассвете, пошел дождь, затем перешел в ливень. Интересно, где находились синоптики? Быстро вся земля превратилась в черную грязную кашу и практически стала непроходимой. Вода в реках, озерах, ручьях вышла из берегов и разлилась, затапливая все вокруг. Правда, следует заметить, что наши самолеты-штурмовики успели совершить один вылет и постарались проутюжить немецкие траншеи.

    Сохранились отдельные воспоминания ветеранов, участников боев за Бельково. Они раскрывают общую картину сражения «без зонтиков» над головой. Вот что в них рассказано: попытки саперов построить так называемые «дороги-лежневки» оказались неудачными. Под тяжестью танков, орудий они глубоко уходили в раскисшую землю. Вся местность была залита водой. Люди, пушки, лошади застревали в грязи. Приходилось вручную веревками вытаскивать лошадей и пушки из топи. Пехота фактически осталась без поддержки танков и артиллерии.

    Так устроено на войне: никуда не деться солдату от непогоды. Под Бельково почти во все дни боев солдаты жили и воевали под дождем, «сушились» под ним, «спали» под ним, утром, если удавалось, разводили небольшие костры и немного возле них согревались. На всей местности, где днем и ночью шел бой, не сохранилось никаких строений, где можно было хоть ненадолго укрыться от мокроты.

    Попробуем кратко передать хронику боевых действий.


    Первый день — 30 июля.

    Наступают два полка. Успеха нет. Потери наступающих — велики. Поле боя покрылось первыми трупами.


    Второй день — 31 июля.

    Сколько бы солдаты ни проклинали небо за дождливую погоду, ни просили сменить «гнев на милость» — оно осталось безразличным к их просьбам. Комдив ввел в бой все три стрелковых полка. Изнемогая, пытаясь справиться с грязью, артиллеристы старались не отставать от пехоты с 76-и 45-миллиметровыми пушками, поставив их на прямую наводку. Несмотря на ураганный огонь — артиллерийский, минометный, пулеметный, солдаты врываются в восточную часть Бельково, захватывают крайние избы и очищают их от немецких автоматчиков. Но сильный огонь из не уничтоженных дзотов в глубине деревни заставляет их отойти. За второй день боев дивизия потеряла 340 человек убитыми и 714 ранеными.


    Третий день — 1 августа.

    5:00 утра — три полка (653, 376 и 673-й) атакуют Бельково. Сильное зрелище — девять батальонов, двадцать семь рот… Безрезультатно…

    5:50 утра — немцы открывают сильный артиллерийский огонь и идут в контратаку на позиции 653-го полка. Две роты пехоты и кавалерийский эскадрон. Контратака отбита, а солдаты 653-го занимают юго-восточную окраину деревни. (Командир полка — подполковник И.А.Курчин.)

    7:00 утра — 376-й полк атакует северо-западную, а 673-й северную окраину Бельково. Обе атаки отбиты противником.

    11:30 утра — батальон немецкой пехоты под прикрытием артиллерийского огня вновь пытается прорвать позиции 653-го полка, но, не добившись цели, отходит.

    3:00 дня — после 15-минутного артиллерийского налета на позиции противника (на большее время не хватило снарядов) 376-й и 673-й полки вновь идут вперед, но, не дойдя сто метров северо-западнее — до Бельково, залегают. Преодолеть огонь противника не удается. На поле боя еще больше трупов. Все длиннее становятся вереницы раненых, бредущих по размытым дорогам в медсанбат. В ночь на 2 августа в дивизию приходит пополнение — 486 рядовых. Половина из них — плохо обученные новобранцы.


    Четвертый день — 3 августа. На рассвете после небольшой артиллерийской подготовки и сильного залпа двух дивизионных реактивных минометов, почему-то выпущенного по Свиньино, новый яростный бросок солдатских цепей на Бельково, за ним — еще и еще…

    К двум часам дня приказано отойти. Предполагается мощный удар реактивных минометов. В 3:20 прозвучал залп четырех дивизионов по Бельково. Впустую. Огнем обработана не северная, как следовало, а восточная часть деревни. Много недолетов. Сразу же после поистине громового залпа «катюш» комдив, не оценив полностью его результаты, бросает в бой вновь все три полка и на этот раз — восемь танков.

    Преодолел глубокий ручей перед деревней, прорвался в Бельково лишь один из Т-34, — лейтенанта Григория Павловича Ештокина. Об этом подвиге писала дивизионная газета. Остальные застряли в болотной грязи и стали фактически мишенями для немецкой артиллерии.

    6:00 вечера — несмотря на сильное сопротивление, солдаты добираются до северной окраины Бельково и врываются в Свиньино. Кажется, вот-вот противник, не выдержав напора атакующих, дрогнет и отступит. Комдив уверен в успехе. Но в эти решающие минуты со стороны Ржева в небе появляются «юнкерсы». Бомбовые удары и пулеметные очереди, обрушившиеся с воздуха на пехоту, заставляют ее отступить, рассеяться по полю.

    «Куда делись наши «ястребки»?» — матерятся солдаты. Заползают в щели с водой, прижимаются к грязной земле, обняв обеими руками каски. Слезы застилают глаза от горечи. Колоссальные фонтаны рыже-бурой земли разбрасывают по полю разорванные на части тела, летят вокруг вверх головы, руки, ноги. Когда закончится бомбежка? За первой появляется новая волна немецких самолетов. Все повторяется.

    Полковник Поплавский позвонил командарму и спросил его: «Почему наша авиация не работает?» Тот в сердцах ему ответил: «На моем наблюдательном пункте находится командующий фронтом, вот ты его и спроси!» В голосе командарма комдив почувствовал какой-то хитренький смешок. «Ладно, — решил комдив, — обойдемся без самолетов». Не вышло.

    Ночью подвели итоги боев за четыре дня. Дивизия потеряла, как было установлено, 817 человек убитыми и 3083 ранеными. Несмотря на пополнения, в полках сохранялось всего по 100–150 человек.

    Если иссякает запас веры, что происходит? Зная известный приказ № 227 и что ожидает солдата за самовольный уход с поля боя, тем не менее многие солдаты под всяким предлогом стремились его покинуть, ссылались на немыслимую усталость, невыдерживающие нервы и страх, на жуткую погоду, кровавый понос, общее недомогание, на всяческую хворь. Солдаты искали и иные пути скрыться от смерти: помогали раненым, связистам, да и просто прятались — где и как только могли.

    В 220-й дивизии в полутора-двух километрах от передовой располагался заградительный отряд с пулеметами — 100 человек. Кроме того, во всех полках сформировали группы автоматчиков в помощь заградотряду.[16]

    В первые дни выступления покинувших передовую выискивали. Старались силой оружия вернуть в строй. Позже — судили, отправляли в штрафные роты, расстреливали.

    Известно, по далеко не полным данным, с 31 июля по 8 августа, то есть за десять первых дней боев, передний край бросили (а кое-кто оставил и оружие) 547 человек. 386 из них — солдаты 220-й дивизии. Позорный факт для чести армии! Начальство старалось его скрыть. Если распространить эти цифры в масштабах фронта, нетрудно определить, что убегали тысячи.

    Вновь атаки, атаки… С короткими перерывами они следуют одна за другой. И так — до 12 августа — четырнадцать дней.

    Давно поле боя — от исходных позиций до Бельково (пятьсот-шестьсот метров) — названо «Долиной смерти».

    Грязные, заросшие, немытые, полуголодные, с истерзанными нервами, с изношенной вконец психикой, без веры в «Бога и черта», люди превратились в полудикие существа. Куда делась простая речь, искренние добрые человеческие чувства? «Дайте хоть ночку, хоть часок расслабиться», — просили солдаты командиров. Не получалось.

    Спросить бы солдата, чудом уцелевшего под Бельково, что сохранилось в его душе, только после одного дня — 3 августа, когда пятнадцать «юнкерсов» за один день двадцать раз набрасывались на дивизию. На следующий день, как «подарок» пехоте (только так это расценили солдаты), в небе появились на пятнадцать минут наши самолеты: с 9.30 утра до 9.45 утра. Заодно и пробомбили «своих». К счастью зашибли одну лошадь.

    Как часто и тогда, и позже в самых жестоких ситуациях на войне нас, командиров и солдат, выручала молодость: продолжать жить, воевать, подавлять в себе страх, не терять веру в успех! В этих боях, как я узнал позже, молодые парни превращались в стариков, нередко седели, теряли бодрость, уверенность в себе, крепость духа, а случалось, и рассудок.

    Бесконечные кровавые атаки без надежды на успех, которые оборачивались всякий раз иллюзией, превратили в короткий срок и старых, и молодых в механических исполнителей чужой воли, сделали их подлинными рабами войны. Все ли шло от страха? Нет. О нем забыли, его заменило полное безразличие к самому себе, к жизни, к своим товарищам.

    В самые отчаянные моменты сражения под Бельково солдаты редко плакали. Плакать — зачем? О сострадании давно забыли. В то же время постоянно росло в людях чувство бессилия, оно все глубже пускало корни в душе. Мало кто надеялся выбраться живым из бойни под Бельково.

    Ночью огромное зарево ярко освещало «долину смерти» — вокруг горели деревни. Горы трупов — наших и немцев. Давно известно, цивилизованная дикость — худшая из всех форм дикости. Однако то, что происходило под Бельково, Свиньино, Харино, ни по каким меркам не определяется словом «дикость». Это — бессмысленное убийство, без всякой ответственности за человеческие судьбы, без стыда и понятия вины.

    За каждые сутки в те адские две недели, по данным штабных оперативных сводок и по донесениям политорганов, дивизия теряла 100–150 человек убитыми и 600–700 ранеными. Думаю, цифры занижены.

    Чем отличались от сухих штабных сводок политдонесения? Во-первых, большим враньем и разукрашенными, как пасхальные яички, добавлениями: «о массовом героизме», «об отдельных подвигах», в первую очередь коммунистов и комсомольцев, о потоке заявлений «от бойцов» с просьбой принять их в ряды Коммунистической партии. Например, приводились такие сведения: в разгар самых яростных боев между 3 и 10 августа на передовой подано было больше 200 заявлений. Может быть, вначале так и происходило, а затем — увольте…

    Вероятно, в то время под Бельково появился среди красноармейцев забавный рассказ о солдате-украинце, перед боем написавшем заявление о вступлении в партию: «Якщо вбьють, прошу вважаты мэнэ коммунистом, а якщо ни, то ни…»

    Один из типичных примеров политдонесений — липовый рассказ о герое-танкисте И.Воронцове, весьма далекий от реальности. Позже я часто видел, как политработники составляли политдонесения. Сколько в них присутствовало лжи! Скажите, о каком «потоке» заявлений можно писать, когда солдата гонят и гонят на немецкие пулеметы? Он просто не мог в те дни и ночи о чем-то размышлять, что-то понимать, что-то ощущать, кроме собственного бессилия и, очевидно, справедливой жалости к себе. Именно в этом, а не в политдонесениях и состояла правда.

    Ни штабисты, ни политорганы в течение всей войны, и подо Ржевом и под Берлином, ни разу не сказали, не прокричали во весь голос о самом-самом главном: «Наступление без предварительного подавления всех основных огневых средств противника — недопустимо!» Между тем, к сожалению, ни в одной из операций Красной Армии Калининского и Западного фронтов (I, 1942, II.I, 1943) на ржевско-вяземском плацдарме это требование не было осуществлено. Отсюда — колоссальные потери и поражения. В то же время и одно из объяснений успешной немецкой обороны. Как нам всем — и генералам — и солдатам не хватало тогда умения воевать!

    Обратим внимание на мемуары маршалов, генералов, командиров всех рангов, вышедшие в 60–70-е годы — сотни книг. В любой из них автор сетует на то, что не удалось подавить все огневые средства противника.

    Несмотря на все сложности, о которых я рассказал, 12 августа, ближе к вечеру, два полка 220-й дивизии выбили немцев из Бельково, Свиньино и Харино. Это удалось сделать после ввода в бой для разгрома опорного пункта противника 2-й гвардейской стрелковой дивизии под командованием генерал-майора П.Г. Чанчибадзе. (Эта дивизия единственная была снята из-подо Ржева летом 1942 года и отправлена под Сталинград).[17]

    После каждого боя все больше редели полки, батальоны, роты. Когда подсчитали результаты, вот что вышло: в 376-м полку осталось 40 человек, в 653-м — 48, в 673-м — 64. Итого: 152 бойца и командира в трех стрелковых полках дивизии. К началу наступления в них насчитывалось почти 8000 человек.[18]

    Может быть, под Бельково и родилось страшное выражение — «одноразовый солдат». Откуда оно взялось, кто его придумал? Возможно, по аналогии «одноразовый шприц» или «одноразовый костюм» — для покойников? Суть заключается не в поисках аналогии, а в том, что солдат, попавший на передний край подо Ржевом, сразу чувствовал себя «покойником».

    Возможно, то, о чем я поведал читателю, покажется бредовой фантазией. В подтверждение приведенных фактов приведу короткую выписку из «Информационного бюллетеня немецкой разведки» (январь 1942 года). Вот что в нем говорится: «Атаки русских проходят, как правило, по раз и навсегда данной схеме — большими людскими массами, несколько раз без всяких изменений. Наступающая пехота компактными группами покидает свои позиции и с большого расстояния устремляется в атаку с криком «ура!».

    Офицеры и комиссары следуют сзади и стреляют по отстающим… Благодаря превосходству в численности этот метод позволил добиться многих крупных успехов». Немецкий офицер в письме к родным так рассказал об атаках Красной Армии в августе под Киевом: «С расстояния 600 метров мы открыли огонь, и целые отделения в первой волне атакующих повалились на землю… Уцелевшие одиночки тупо шли вперед. Это было жутко, невероятно, бесчеловечно. Ни один из наших солдат не стал бы двигаться вперед. Вторая волна тоже понесла потери, но сомкнула ряды над трупами своих товарищей, павших в первой волне. Затем, как по сигналу, цепи людей начали бежать. С их приближением доносилось нестройное раскатистое «ура-а-а!»… Первые три волны были уничтожены нашим огнем… Натиск четвертой волны был более медленный: люди прокладывали путь по ковру трупов… Не буду скрывать, они испугали нас… Если Советы могут позволить себе тратить столько людей, пытаясь ликвидировать даже незначительные результаты нашего наступления, то как же часто и каким числом людей они будут атаковать, если объект будет действительно очень важным?»

    Поэты-песенники в годы войны придумали высокопатриотические тексты, а композиторы писали к ним хорошую музыку. Солдаты охотно пели эти песни, хотя знали, что многие из них далеки от суровой фронтовой действительности. Например — «Смелого пуля боится, смелого штык не берет» или «Не страшна нам бомбежка любая, помирать нам рановато — есть у нас еще дома дела» и т. д. и т. п. Война сурова и не всегда так бывает, как поется в песнях.

    Древние мудрецы говорили: «Слепец не тот, кто не видит, а тот, кто не хочет видеть». Сколько среди командиров и комиссаров в годы войны я встречал усердных служак, потерявших драгоценное качество человека — «видеть», а значит, и сопереживать. Когда мы, офицеры, беседовали на эту тему, почти все, как правило, приходили к одинаковым выводам: «Кто бы позволил во фронтовой обстановке ослушаться, не выполнить приказ?» Выходит — мрачная беспросветность? Не совсем так. История сохранила в годы войны немало фактов и имен командиров и комиссаров, когда они отказывались гнать солдат, как «пушечное мясо», на немецкие пулеметы, двигать танки под бомбы или пушки противника. Увы, в боях за Ржев я не слышал о подобных фактах.

    Мнение о командирах

    Как расценить поведение комдива 220-й под Бельково? Неужели и он — бездушный служака, или, возможно, ему не следовало так «буквально» воспринимать указание командующего фронтом? Разве Поплавский не понимал, что и ведущий танк, и следовавшие за ним машины застрянут? Возможно, полковник растерялся, не нашел лучшего решения или, даже еще хуже, — струсил перед начальством? Сколько комдив положил людей и техники, а Бельково-то не взято. Он знал, что за эти и, может быть, еще большие потери, с него не спросят. «Мы за ценой не постоим!» — помните слова популярной песни? А вот за невыполнение приказа «любой ценой» придется держать строгий ответ.

    Станислав Гилярович понимал: самое большое мужество и самый высокий порыв, как ни соображай, никогда не заменят боевую выучку и умелое ведение боя. Поэтому вряд ли он надеялся, что его бесстрашный, а по-моему, безрассудный, поступок приведет к успеху, ибо фактически на какое-то время оказалось потерянным управление дивизией. В его поступке, очевидно, сочетались как бы два начала: желание выполнить любой ценой приказ командующего фронтом и в то же время, как ему казалось, в своем поведении он увидел нечто важное, цельное, героическое. Так ли?

    Несколько слов о командующем фронтом. Когда генерал-полковник спрашивает комдива: «Почему не используете приданную вам танковую бригаду?» — это звучит, извините меня, наивно. Все равно что спросить первоклашку, например: «Какое место в русском алфавите занимает буква «А»?» Чего стоит требование: «Вытаскивать танки!» Чистое лицемерие! Каким образом? Тягачами, которых нет, руками — под огнем противника? Иван Степанович Конев знал не хуже солдат реальную ситуацию на поле боя. Между тем его требование грозило уничтожением всей танковой бригады. Так оно и произошло. Мы же знаем, что ведущий танк, в котором находился комдив, управляемый лучшим танкистом, застрял, тот вынужден был срочно просить, чтобы его спасли!

    Как же Конев оценил «подвиг» комдива? Не исключено, что подумал он о комдиве 220-й: «Дурак. Понял мои слова буквально, не сумел найти другого решения. Если испугался — это хорошо. «За битого — двух небитых дают» — так его учили еще в Первую мировую. Плохо то, что, сев в танк, полковник потерял управление дивизией».

    Почему же Конев потребовал от комдива невозможное? Очевидно, хотелось Ивану Степановичу как можно скорее представить Верховному победную реляцию, а не смог. И он знал: за потери людей и техники Ставка с него не спросит, а вот за провал наступления, невыполнение ее Директивы — придется отвечать…

    Заглянем ненадолго в 35-ю танковую бригаду. За первые десять дней боев бригада потеряла шестнадцать танков. Английские танки «Матильда» — не в счет. Понимая сложность применения танков в бездорожье, командир бригады подполковник Бурлыга доложил комдиву собственное мнение. Он сказал так: «Танк — не скотина. Понуканием машину не заставишь двигаться по болотистой местности». Вроде бы комдив согласился с разумным доводом, но на следующий день внезапно все переменилось. Станислав Гилярович потребовал от командира бригады самый лучший танк с самым опытным водителем. Вслед за ведущей машиной, где он сам займет место, приказал пустить в «дело» еще три.

    Примерно через семь-восемь месяцев после боев под Бельково мне довелось встретиться с подполковником Сковородкиным, в то время он уже командовал 653-м полком. Я напомнил ему бельковскую эпопею, в частности эпизод со спасением комдива. Более мягкого и уравновешенного человека — не найти. Он, тяжело вздохнув, ответил: «Всего точно не помню, но ребят мы потеряли много. Немцы, всю ночь пуская осветительные ракеты, обложили нас со всех сторон минометным огнем. Двенадцать часов продолжался бой. Повезло Станиславу Гиляровичу. Отделался легким ранением, но приобрел славу, а вскоре и генеральские погоны».

    Немцы, как покалеченные звери, зализывая раны, частично похоронив погибших, забрав раненых, оставили деревни и перешли на новую линию обороны. Что же собой тогда представлял противник? По показаниям пленных, опорный пункт защищал 481-й пехотный полк 256-й пехотной дивизии, которой командовал генерал-майор Донгаэр. В помощь полку был переброшен под Бельково запасной стрелковый батальон, в основном из новобранцев. Впервые его ввели в тяжелый бой 30 июля. Немецкая оборона насчитывала примерно 1200 солдат и офицеров, вооруженных минометами, пулеметами и автоматами. Их поддерживали авиация и артиллерия.

    …И вдруг — тишина. Обрушилась она неожиданно на людей. Привыкнуть к ней трудно, будто никто не мог представить себе, что она когда-либо может наступить. Как понять, что ты выжил, вспомнить, что ты — человек! Когда это, наконец, произошло, то захотелось избавиться от вшей, помыться в бане, ощутить запах мыла, надеть чистое белье, постричься, получить новые сапоги, брюки, гимнастерку. Старые брюки и гимнастерки настолько износились и дурно пахли, что их носить больше было никак нельзя. Наконец выбросить грязные, вонючие, слипшиеся портянки. «Черт возьми, неужели такое возможно?» — спрашивали солдаты.

    Начальство сделало все возможное, чтобы удовлетворить солдатские желания. Сколько их осталось — героев? Даже в последнем бою, 12 августа, 24 солдата погибли и 97 были ранены. Оставшихся в живых — а кого-то и посмертно — наградили. По этому поводу сказали приличные слова, дали поспать не под дождем, а в палатках, помыли, накормили, одели во все новое и отправили на переформирование. И все же, какие бы трудности ни преподносила жизнь, она прекрасна!

    В заключение я посчитал целесообразным поместить письмо Николая Григорьевича Волкова, бывшего жителя Ржева, в газету «Ржевские вести». По своему содержанию, направленности и пафосу оно дополняет мои суждения о том, как не надо воевать! Посудите сами! Письмо приводится с небольшими сокращениями:

    «Ко Дню Победы (6 мая 1999 года) в редакцию газеты «Ржевские вести» пришло письмо из Одесской области от бывшего ржевитянина, уроженца деревни Муравьеве Волкова Николая Григорьевича, в котором он обращается к авторам книги «На Ржевском рубеже» И.З.Ладыгину и Н.И.Смирнову:

    Уважаемые Игорь Зиновьевич и Николай Иванович, здравствуйте! Летом прошлого года был в отпуске у брата в деревне Муравьево, что подо Ржевом. Он дал мне книгу, написанную Вами о дорогом моему сердцу городе Ржеве, о Ржевской битве. Спасибо Вам за вашу прекрасную книгу, за память о тех, кто отдал жизни за наш город, за землю нашу, за нас всех.

    В ту пору мне было 10 лет, и я помню многое из того, что происходило в деревне с момента ее оккупации немцами, возможно, и с определенной долей детской фантазии. На родине я не живу с 1943 года, так как оказался в детском доме.

    Читаешь книги о Великой Отечественной войне, знакомишься с ее документами, которые скрывались от нас долгое время, и думаешь: когда же научимся любить и беречь нашего солдата? Заботиться о нем так, как это делали великие полководцы Суворов и Кутузов. Некоторые военные историки приводят соотношение погибших во многих сражениях 10:1 не в нашу пользу. Что может красноречивей подтверждать то, что гнали солдата на неоправданную и верную гибель. А потом писали статьи о его подвиге и геройстве. Сколько лжи и неправды написано по этому поводу, сколько устроено показухи. И прав писатель Астафьев, сказавший, что мы залили своей кровью, завалили врагов своими трупами, потому что воевать не умели, воевали числом, не жалея солдата. И вы совершенно правы, когда пишете о том, что подо Ржевом часто были не бои, а бессмысленное избиение, уничтожение наших бойцов, и приводите яркие примеры. Почему Лелюшенко, командующий 30-й армией, посвятил 23 строчки боям подо Ржевом, ответить нетрудно. Он виноват сам во многом, но боялся за свою судьбу, боялся признаться, как и многие другие военачальники. Из разговоров ветеранов, воевавших под его началом, неоднократно слышал, что был он груб и равнодушен к судьбе солдата.[19]

    Читая в вашей книге «На Ржевском рубеже» статью «Через огненный коридор», задаешь вопрос, как же С.Г.Поплавский, оставив более трех тысяч воинов своей 185-й стрелковой дивизии убитыми возле деревни Толстиково, за которую велся бой, словом не обмолвился об этом в своих скупых воспоминаниях, будто бы и не было ничего. Думается, что эти напрасные жертвы на его совести, потому и не пишет об этом.[20]

    Операция явно была не подготовлена. Вы же пишете, что наступление частей армии проводилось чаще всего без поддержки танков, самолетов, артиллерии в неимоверно трудных условиях: глубокий снег, мороз до 30 градусов, невозможность обогреться и высушить обмундирование. Подвоз боеприпасов, продовольствия и медикаментов со складов, находившихся в десятках километров севернее, не обеспечивал нужд армии и т. д. Сказано справедливо. Это явилось одной из причин неудачи при попытке взять Ржев 17–20 января 1942 года. Как же могли освободить город, превращенный немцами в неприступную крепость с большим количеством войск и техники, измотанные в боях голодные солдаты, вооруженные винтовкой, сухарем и красным знаменем? Это же явное преступление! Ведь целый год потом пришлось стоять у стен города и продолжать устилать ржевскую землю трупами наших солдат. Да разве мало подобных преступлений перед простым солдатом допущено недальновидными, бездарными военачальниками! Ведь война есть война, она все спишет. Главное в ней — результат, а победителей не судят.

    Еще я хочу рассказать о происшедшем под Толстиковым и на поле возле него. Наступающими частями 185-й стрелковой дивизии была занята деревня Толстиково, в которой размещался немецкий продовольственный склад с наличием в нем шнапса, пекарня. Можно сказать, немцы без боя сдали ее с расчетом на то, что измученные голодные русские обязательно воспользуются возможностью поесть и выпить, ведь мороз 30 градусов. Этот расчет немцев сработал четко. Немцы вызвали из Ржева большой танковый десант, который всю ночь шел через нашу деревню. В самой деревне Муравьево около домов, задворки которых глядели на железнодорожное полотно Москва—Рига, а за ним на хребтовское поле и Толстиково, были установлены минометы, ведшие интенсивный огонь по наступающим нашим войскам. Минометы с расчетами были замаскированы снежной стеной высотой в человеческий рост. Два миномета стояли и около нашего дома. Отстрелявшись, немцы приходили к нам греться и выходили опять вести стрельбу. На боевые позиции им приносили горячий гороховый суп со свининой, хлеб, какао. Вдоль железнодорожного полотна в кустах немцы установили пулеметы и косили наших бегущих в атаку бойцов, а танки накрывали огнем осколочных снарядов все поле. Бой шел почти целый день. К вечеру стало тихо. Немецкие танки, опять же через нашу деревню, возвращались в Ржев.

    Деревенский немецкий госпиталь был переполнен ранеными, которых привозили вечером и ночью из-под Толстикова. На другой день немцы подбирали своих убитых и закапывали за деревней на своем новом кладбище. Всех наших раненых добивали, когда собирали своих. С убитых наших воинов немцы снимали теплую одежду: шапки, полушубки, валенки, рукавицы. Снег накрыл белым саваном тела погибших до апреля 1942 года.

    Весной немцы заставили жителей Толстикова и Муравьева закопать трупы. Могилами им служили воронки от авиабомб и снарядов. Я ходил с отцом (он погиб только осенью 1942 года) на это поле и видел жуткую картину результатов того боя. Еще не совсем разложившиеся трупы воинов лежали в разных позах и в большинстве своем совершенно голые; многие без обеих ног. У большинства вместо винтовок рядом лежали колья от изгороди. В силу возраста, я многого тогда не понимал, что видел. Оказывается, что их лишили ног и сняли с них нижнее белье наши же соотечественники-мародеры из нашей и ближайших деревень. Они приходили на это поле, отрывали из-под снега трупы, снимали с них белье, а у тех, у кого немцы не сняли валенки, потому что они примерзли к ногам, отрубали топором ноги вместе с валенками, приносили домой, отпаривали в банях, ноги выбрасывали, а валенки носили или вместе с постиранным снятым с трупов бельем меняли на соль, картошку, хлеб в дальних деревнях.

    Я долго сомневался в правоте своих выводов по этому поводу. Взрослые, не видевшие всего этого, говорили мне, что это всего лишь фантазии 10-летнего ребенка. И вот я приехал в гости к своей старшей сестре Марии, живущей в Московской области. Ей 87 лет, она бодрая и память — дай бог каждому в этом возрасте. Она жила в деревне всю оккупацию вместе с сыном и двумя своими маленькими дочками. Позже две девочки умерли от голода. В разговоре со мной на тему войны, оккупации и о событиях тех дней в нашей местности назвала мои «фантазии» чистейшей правдой. «Колья около солдат лежали потому, что в момент атаки они были пьяны, — сказала она, — позабыли, где их винтовки, а в атаку надо идти». Сказала и почему солдаты лежали голые. «Однажды, — говорит она мне, — с приятельницей решили и мы сходить на подобный «промысел». Вышли за деревню и говорим друг другу: «Слушай, куда мы идем, кого раздевать-то будем?»

    И повернули обратно. До сих пор она не может себе этого простить. Утирая горькие старческие слезы вдовы, говорит: «Ведь и мой Петенька вот так же где-то лежал погибший, и я не представляю, чтобы его кто-то раздел догола». Она до сих пор так и не знает о судьбе своего мужа Петра Равнова, пропавшего якобы без вести.

    Уважаемые Игорь Зиновьевич и Николай Иванович, наверное, прочитав вашу книгу, вам пишут многие, и особенно те, кто как-то причастен к тем событиям. Эту книгу нельзя прочитать и забыть. Она должна быть пропитана слезами, несмотря на то что прошло с тех пор много времени.

    С уважением к вам, работающий пенсионер, 67-летний слесарь Ильичевского морского торгового порта — Волков Николай Григорьевич.

    До свидания».

    Послесловие

    Два мира — две системы. В американской армии, равно как и в британской, офицеры обязаны были заботиться о сбережении жизни подчиненных, иначе их неминуемо сместили бы с постов и отдали бы под суд.

    В Красной Армии самым страшным преступлением было невыполнение заведомо невыполнимого, порой преступного, приказа вышестоящего начальника. Ослушнику грозит немедленный расстрел или, что почти то же самое, отправка в штрафбат — свой начальник был страшнее противника. Именно поэтому, по оценке Меллентина, советские «командиры младшего и нередко среднего звена страдали нерасторопностью и неспособностью принимать самостоятельные решения. Из-за суровых дисциплинарных взысканий они боялись брать на себя ответственность. Шаблон в подготовке командиров мелких подразделений приводил к тому, что они приучались не выходить за рамки уставов и наставлений, лишались инициативы и самостоятельности, что является очень важным для хорошего командира. Стадный инстинкт у солдат настолько велик, что отдельный боец всегда стремится слиться с «толпой». В этом инстинкте можно видеть корни как паники, так и величайшего героизма и самопожертвования».

    Скованность оперативного и стратегического мышления командного состава Красной Армии с лихвой компенсировалась бессмысленными, убийственными лобовыми атаками. Красиво это сформулировал маршал Баграмян: «Приходилось полагаться на главное — несгибаемую силу духа наших людей, на то, что для них не существует невыполнимых задач». Поэтому, дескать, и ставились войскам с удивительной настойчивостью явно нереальные задачи.

    В западных армиях солдаты и командиры отказались бы выполнять приказ идти в наступление на минные поля и наверняка добились бы судебного разбирательства и смещения командира. Советские бойцы, напротив, хорошо знали, что жаловаться на начальство — гиблое дело. Что значит рядовой боец в армии, где маршалы бьют по морде генералов, генералы — полковников, а командиров дивизий расстреливают без суда перед строем. «Добряк» Конев предпочитал вразумлять подчиненных палкой. Вспоминает генерал-полковник Г.Ф.Байдуков, командовавший авиадивизией в составе Калининского фронта: «…вызвали на Военный совет фронта. Прибыли. Из избы выходит Матвей Захаров, начальник штаба, будущий Маршал Советского Союза, вытирает кровь из носа: «Ударил, сволочь!»

    Глава четвертая ЛЮБИМОЕ ЖИВОТНОЕ ТОВАРИЩА СТАЛИНА — КОЗЛИК!

    «Жил-был у бабушки серенький козлик,
    Вот так, вот так — серенький козлик,
    Бабушка козлика очень любила.
    Вот так, вот так — очень любила.
    Напали на козлика серые волки,
    Вот так, вот так — серые волки,
    Оставили бабушке — рожки да ножки —
    Вот так, вот так: Серенький козлик».
    Детская песенка

    Личные фронтовые зарисовки

    Появление пьесы «Фронт»

    В своих воспоминаниях маршал И.С. Конев рассказывает случившуюся с ним любопытную историю.[21]«Однажды летом сорок второго года, — пишет маршал, — вдруг Сталин звонит ко мне на фронт и спрашивает:

    — Можете ли Вы приехать?

    — Могу.

    — Приезжайте.

    Я был тогда на Калининском фронте. Взял самолет, прилетел в Москву. Являюсь к Сталину. У него Жуков и, не могу вспомнить, кто-то еще из нашего брата. Сталин с места в карьер спрашивает меня:

    — Пьесу Корнейчука «Фронт» в «Правде» читали?

    — Читал, товарищ Сталин.

    — Какое Ваше мнение?

    — Очень плохое, товарищ Сталин.

    Чувствую, что не попадаю в тон настроения, но уже начал говорить — говорю дальше. Говорю, что неправильно, вредно так высмеивать командующего фронтом. Если плохой командующий — в вашей власти его снять, но, когда командующего фронта шельмуют, высмеивают в произведении, напечатанном в «Правде», это уже имеет не частное значение, речь идет не о каком-то одном, это бросает тень на всех. Сталин сердито меня прервал:

    — Ничего Вы не понимаете. Это политический вопрос, политическая необходимость. В этой пьесе идет борьба с отжившим, устарелым, с теми, кто тянет нас назад. Это хорошая пьеса, в ней правильно поставлен вопрос.

    Я сказал, что, по-моему, в пьесе много неправды. В частности, когда Огнев, назначенный вместо командующего фронтом, сам вручает ему предписание о снятии и о своем назначении, то это, с точки зрения любого военного, не лезет ни в какие ворота, так не делается. Тут у меня сорвалась фраза, что я не защищаю Горлова, я скорей из людей, которых подразумевают под Огневым, но в пьесе мне все это не нравится. Тут Сталин окончательно взъелся на меня:

    — Ну да, Вы Огнев! Вы не Огнев, Вы зазнались. Вы уже тоже зазнались. Вы зарвались, зазнались. Вы военные, вы все понимаете, вы все знаете, а мы, гражданские, не понимаем. Мы лучше вас это понимаем, что надо и что не надо.

    Он еще несколько раз возвращался к тому, что я зазнался, и пушил меня, горячо настаивая на правильности и полезности пьесы Корнейчука. Потом обратился к Жукову:

    — А Вы какого мнения о пьесе Корнейчука?

    Жукову повезло больше, чем мне: оказалось, что он еще не читал этой пьесы, так что весь удар в данном случае пришелся по мне.

    Однако — и это характерно для Сталина — потом он дал указание: всем членам военных советов фронтов опросить командующих и всех высших генералов, какого они мнения о пьесе Корнейчука. И это было сделано. В частности, Булганин разговаривал с командующим артиллерией Западного фронта генералом Камерой. Тот ему резанул со всей прямотой: «Я бы не знаю что сделал с этим писателем, который написал эту пьесу. Это бездарная пьеса, я бы с ним разделался за такую пьесу». Ну, это, разумеется, пошло в донесение.

    В следующий мой приезд в Москву Сталин спрашивает меня, кто такой Камера. Пришлось долго убеждать его, что это хороший, сильный командующий артиллерией фронта, с большими заслугами в прошлом, и таким образом отстаивать Камеру. Это удалось сделать, но, повернись все немного по-другому, отзыв о пьесе Корнейчука мог бы ему дорого обойтись».

    В приведенной истории три персонажа: Верховный Главнокомандующий, драматург Александр Корнейчук и командующий Калининским фронтом — И.С. Конев. Прежде чем оценивать поступки наших героев, вероятно, целесообразно рассказать о событиях, связанных с появлением самой пьесы, о ее содержании и реакции на нее различных кругов общества.

    Пьеса «Фронт» появилась на общественном горизонте страны в один из самых критических периодов войны. 28 июня 1942 года двухмиллионная германская армия приступила к новой летней кампании. Два противостоящих ей советских фронта, не выдержав мощного натиска, рухнули. Время для наступления немецкое командование выбрало удачно: накануне советские войска понесли два крупных поражения — в Крыму и под Харьковом.

    Верховный вновь, как и в 41-м, просчитался в определении выбора противником стратегического направления наступления. Сталин был твердо уверен, что Гитлер предпримет наступление на Центральном фронте и попытается овладеть Москвой. Поэтому Ставка по его указанию сосредоточила на этом участке фронта основные резервы Красной Армии.

    Находясь в это время подо Ржевом, мы, солдаты, остро переживали падение Крыма, немыслимо жестокий штурм Севастополя, харьковскую катастрофу и стремительный бросок фашистских танковых армий через донские степи к Сталинграду. Подумать только — всего за двадцать дней немецкие войска продвинулись на 600 километров, дошли до Волги, оказались на подступах к Сталинграду.

    Верно, многие подробности тех драматических событий до нас доходили с опозданием, отрывочно, или вообще мы о них не знали. Что-то подсказывал «солдатский телеграф». Все равно на сердце было тревожно. Понимали без всяких подсказок — над страной нависла большая угроза.

    Чтобы выбраться из отчаянного положения, в котором оказалась Красная Армия, Сталин в 42-м и в начале 43-го года осуществил три крупных политических и организационных акта. Издал приказ № 227 «Ни шагу назад!» (28-го июля 1942 года). Ликвидировал в Красной Армии институт комиссаров, который просуществовал в ней с отдельными перерывами с 1918 по 1942 год, т. е. почти двадцать четыре года. На всех армейских уровнях ввел единоначалие и установил единые звания (9 октября 1942 года). И, наконец, ввел офицерские звания и погоны.

    На фоне происходящего, за чем пристально следили люди в России и на Западе, в Москве случилось событие — вроде бы ничем не примечательное, обычный литературный факт. Но оно вызвало огромный общественный резонанс в стране, в армии и за рубежом. На страницах «Правды» — газеты Центрального Комитета партии — с 24 по 27 августа 1942 года в четырех номерах неожиданно для всех была напечатана в полном виде пьеса Александра Корнейчука «Фронт».

    Сразу же возник вопрос: почему вдруг главная партийная газета оказала столь «великую честь» этой пьесе?» Все понимали, что публикация пьесы на страницах «Правды» оказалась бы немыслимой без подсказки самой высокой инстанции. Но то, что произошло вслед, многое, но не все объясняло.

    Произошло невообразимое. В обсуждение пьесы «в плановом порядке» партийные органы вовлекли широкие массы населения, печать, радио, армию. Отдельные отрывки читали с эстрады. Лучшие театры поставили пьесу на своих сценах. Среди них — три ведущих московских театра: МХАТа, Малый Академический театр, Центральный театр Красной Армии. Роли героев пьесы играли знаменитые актеры.

    Я просмотрел зарубежные отклики о вышедшей пьесе, что было о ней сказано. Среди них особенно интересными и оригинальными показались два очерка: «Вокруг Фронта» и «На общественном фронте», напечатанные в журнале «Социалистический Вестник». Их автор — литературный критик — Вера Александрова. В них сказано больше правды, чем в официальной советской печати, а главное — высказана верная мысль о том, «кто» и «что» стоит за пьесой.[22]

    Чему посвящена пьеса?

    Кратко познакомлю читателя с содержанием пьесы Александра Корнейчука «Фронт».

    В центре сюжета два героя: командующий фронтом Иван Горлов и командарм Огнев. Горлов — герой Гражданской войны, учился воевать не в академиях, а в бою, но в действительности, как пишет драматург, этот человек олицетворяет в Красной Армии «прошлое», «отжившее»: ограниченность мышления, невежество, старые военные методы, не соответствующие современным принципам ведения войны. Главным качеством полководца, по его мнению, являются личная храбрость, дерзость. Он окружил себя военными начальниками, товарищами по Гражданской войне.

    Противопоставлен ему талантливый молодой командир генерал-майор Огнев. Горлов не скрывает своих чувств к Огневу: «Начал воевать полковником. Через три месяца генерал-майора получил, а сейчас — командующий армией. Вот голова и закружилась. А силенки мало. Ну, и начал хитрить».

    Огнев не скрывает своих чувств к Горлову. Когда тот издает приказ о том, как выйти из немецкого окружения, и хвастает «дерзостью» плана, Огнев тут же парирует: «Вы говорите о дерзости. Никакой в этом приказе дерзости нет. Нет в нем мысли, все берется на «ура», на «авось», как будто противник перед нами дурак или спит…»

    Держится на своем высоком посту Горлов не армией, не преданностью рядовых бойцов, а аппаратом власти. Его поддерживают «корреспонденты» центральной прессы типа Хрипуна. По поводу одного из таких паразитов, льстящих Ивану Горлову, брат Горлова, Мирон, восклицает: «Господи, когда, наконец, переведутся на нашей земле дураки, невежды, подхалимы, простофили, подлецы?»— и, обрывая самого себя, подводит итог: «Думать поздно. Надо бить этих самовлюбленных невежд, бить в кровь, вдребезги и поскорее заменить их другими, новыми, молодыми, талантливыми людьми. Иначе можно загубить наше великое дело». Вот, пожалуй, основная идея пьесы.

    Финал пьесы зрителям известен уже в самом начале действия. Из Москвы поступает приказ о снятии Ивана Горлова с поста комфронтом и о назначении на его место генерал-майора Огнева.

    Пьеса, критикующая пустозвонство, бюрократизм, зазнайство, нежелание понять смысл новой стратегии и тактики войны, многим советским генералам, особенно участникам Гражданской войны (еще не добитым И.В. Сталиным), показалась потрясением основ Красной Армии. Пьеса вроде бы «объясняла» всем, «кто виноват» и «что делать», чтобы победить противника.

    Автор пьесы отыскал «козлов отпущения» — это поколение командиров Красной Армии, выдвинувшихся в Гражданскую войну и за прошедшие годы «раздобревших» на лаврах и превратившихся в пустомель и «красных помпадуров».

    Когда пьеса была напечатана, поступило «высочайшее разрешение» на свободу мнений. Разумеется, в рамках содержания пьесы. «Постороннему человеку, — пишет Вера Александрова, — незнакомому с особенностями советской жизни, пьеса может показаться подлинным потрясением всех и всяческих основ жизни. Но люди должны понять, что в советском обществе ничего не делается без разрешения сверху…» И далее следует вывод: «В дни, когда решалась судьба Сталинграда и всей страны в целом, «надо было дать армии и обществу хотя бы видимость свободы, высказаться о событиях… Ибо самая смелая критика, разрешенная сверху, менее опасна, чем самая робкая и косноязычная критика «шептунов» снизу».

    На фронте пьеса вызвала неоднозначную реакцию. «Смутила» неравнодушных, заставила задуматься обычно равнодушных. Многие растерялись, не знали, как впредь себя вести. Особенно политработники. Об этой растерянности, «смущении» правдиво рассказал писатель Павленко на страницах журнала «Октябрь» (1943 г.). Случайно в день, когда «Правда» стала печатать пьесу, он оказался на фронте в политотделе одной из дивизий. «Начальник политотдела, — пишет Павленко, — подняв голову от газетной полосы, растерянно сказал: «Скандальная история какая-то… Читали?» — и протянул мне газету. Я начал с передовой, но начальник политотдела, заметив это, торопливо прибавил: «Нет, нет, Вы в пьесу загляните…»

    Растерянных оказалось много. Среди некоторых советских людей возник страх, предчувствие нового погрома в армии. Об этом свидетельствовали письма и отклики на пьесу в печати. Писатель оказался не из тех «смущенных». По его мнению, пьеса рождает смелость бороться со всем пережившим себя. «Она учит: кто не борется против старого — сам устарел и стал не нужен своему времени. Пьеса заставляет читателя, а еще больше зрителя, думать о том, что судьба Родины в его руках. Что одни и те же руки могут спасти или погубить ее». Примерно на таком уровне находилась вся официальная советская критика.

    Лукавит писатель. Кто ответственен за военные просчеты? Он-то знал. Насколько я помню, за все сталинское время так называемая «свободная критика» была разрешена советским людям в первый и последний раз.

    Как воспринял пьесу фронт

    Докатилось эхо той «бури в стакане воды», как мы понимаем сегодня, спустя 60 лет, и до нашей дивизии. Где-то в начале 1943-го офицеров и политработников полкового звена собрали — услышать их мнение о пьесе «Фронт».

    Открыл офицерский сбор комдив. Интересно бы узнать, что он сам думает о пьесе, за какого он героя? Не услышали. Генерал Поплавский предоставил слово Борисову — своему заместителю по политической части.

    «Пьеса напечатана в газете «Правда», — честно и прямо сказал он, — а раз так, то, естественно, она отражает мнение Центрального Комитета партии. Но это не значит, что мы, фронтовики-коммунисты, не имеем права на собственное мнение и на свободные высказывания. Это и есть особенность данного момента. Главное политическое управление желает знать мнение фронтовиков о пьесе. Вам не следует опасаться упреков или осложнений по службе. Речь идет о судьбе страны. Чем скорее мы преодолеем недостатки в Красной Армии, о которых идет речь в пьесе, тем быстрее победим врага!»

    Тон выступлений задал комиссар батальона Кирилл Акимович Кошман: «Не пьеса, а какое-то недоразумение. Посмотрите на наших комфронтами, командармов. Почти все они участвовали в Гражданской войне. «Академий не кончали», а кто из нас бросит в них камень? Что в них от горловщины? Ничего! Я не вижу никакого конфликта». (Справка: через полтора кода Кошман станет комиссаром полка. За храбрость и героизм при форсировании Немана ему присвоят звание Героя Советского Союза. После войны он закончит Военно-политическую академию и прослужит в армии до ухода в отставку.)

    Попросил слово командир полка полковник Разумовский: «Я бы хотел спросить товарища драматурга вот о чем. Это что же, по вине Горлова все бежали в 41-м в подштанниках с границы? Генерал Павлов вроде из Огневых, воевал в Испании, Герой Советского Союза. Но он не смог удержать фронт. За это и поплатился. Спас бы положение в то время генерал-майор Огнев — сомневаюсь. В то же время пьеса заставляет задуматься над отжившим в армии. Мы нуждаемся в новых Полевых уставах, в перестройке всей системы связи, в более активном изучении боевого опыта».

    Эмоционально прозвучало выступление начальника инженерной службы дивизии. Полковник-инженер с седой головой сказал: «Давайте глазами героев пьесы «Фронт» посмотрим на себя и подумаем вот о чем. В 41-м я служил на старой границе. Мы демонтировали одни укрепленные районы и строили новые. Приведу пример. Если бы командующий брестским гарнизоном в первый день войны взял всю ответственность на себя — враг перейти реку Буг не смог бы. На этом участке западной границы к началу войны находились крупные силы Красной Армии. Хорошо обученные кадровые войска. Разве среди нас нет и сейчас подобных военачальников?» Кто-то бросил реплику: «Приведите пример». Полковник не смутился. Спокойно ответил: «Сами знаете».

    Начальник штаба дивизии, не стесняясь, грубо обрушился на пьесу:

    — За кого нас принимает товарищ Корнейчук? Пьеса — вредная. Это откровенная попытка вбить клин между различными поколениями командиров.

    Шумели офицеры, подавали реплики, перебивали выступающих. Комдив старался утихомирить всех. Еще хлеще высказался 30-летний подполковник Толя Кочергин, командир артиллерийского полка: «Главпур хочет знать наше мнение, — сказал он, — прошу, товарищи главпуровцы, как говорят украинцы, — это не пьеса, а сплошная «брехня». Где товарищ драматург увидел горловых, этих кавалеристов? Да их еще до войны вычистили из армии. Кто-то наверху решил свалить собственные грехи на героев Гражданской войны…» Я услышал, как зашипел недалеко от меня сидящий начальник особого отдела дивизии: «Что говорит, мерзавец? В кутузку его! Да нельзя. Запомним».

    Я вглядывался в Леонида Федоровича Борисова, и мне стало его жалко. Он сам был сильно смущен. Вероятно, не ожидал столь бурной реакции, в основном негативной, на пьесу, а выходит, как он считал, и против воли ЦК партии. Он предложил свернуть выступления. «Вроде все ясно…».

    Вихрь эмоций вокруг пьесы и ее обсуждения захватил всех, и еще не скоро люди остыли.

    Почему фронт не принял пьесу Корнейчука? Я думал об этом и пришел к следующему выводу. Дело не в обиде. Нас, фронтовиков, шельмовали, и не раз, всякие «корнейчуки». Очевидно, многие, прочитав пьесу, увидели за поднятым ненадолго занавесом якобы «свободной мысли» нечто такое, о чем они давно уже отвыкли думать. Но никто — от генералов до рядовых офицеров — не отважился разглядеть пристальнее «это нечто такое». Открыто высказаться о нем.

    К сожалению, немногие из нас тогда понимали, что драматург как смог исполнил партийное задание. Написал пьесу-агитку, а Сталин поднял ее чуть ли не на недосягаемую высоту.

    Почему? Сталин прекрасно понимал: идет второй год войны, и армия, и народ, мировая общественность все чаще задают вопрос: «как могла произойти катастрофа в 41-м?» Допустим, тогда он объяснял происшедшее внезапностью нападения. В 42-м внезапности уже быть не могло. Вновь — катастрофа. И какая! В чем причины, кто виноват во всей этой огромной трагедии в истории России?

    Политические соображения у Сталина, как и у Гитлера, всегда перевешивали военные. Пьеса «Фронт» должна была объяснить миллионам встревоженных людей: виноват в новых катастрофах не товарищ Сталин, Верховный Главнокомандующий, а армейские ошибки, порожденные Горловыми…

    Известно, что Сталин до самой смерти так и не признал своей вины ни за позорные поражения, ни за неисчислимые людские потери, которые до сих пор точно не подсчитаны, то есть фактически за гибель нескольких поколений советских людей.

    Во всякой демократической стране за подобные преступления судят по всей строгости Закона.

    Несколько слов о маршале Коневе… С солдатской прямотой он высказал Сталину, что думает о пьесе. Мог ли Иван Степанович сказать Иосифу Виссарионовичу, что игра, которую тот затеял, «бесчестна»? Конечно, нет!

    Как же встретили пьесу в верхах армии? Познакомимся с воспоминаниями генерала Штеменко:

    «Неожиданно она (пьеса) появилась на страницах «Правды» и взволновала весь офицерский состав армии. И хотя у нас в Генштабе каждая минута была тогда на счету, пьесу прочли даже самые занятые. Всей душой мы были на стороне молодого Огнева и высказывались против Горлова…

    И в Генштабе, и за его пределами, даже среди очень заслуженных военных руководителей нашлись такие, которые восприняли пьесу «Фронт» как своеобразную диверсию против Красной Армии. В Ставку поступило несколько телеграмм с требованием прекратить печатание пьесы в «Правде», запретить ее постановку в театрах, как вещь весьма вредную.

    Мы, генштабская молодежь, если можно так сказать о людях среднего руководящего звена, еще не старых по возрасту, восприняли «Фронт» как выражение политики партии, как ее призыв к повышению уровня нашего военного искусства и методов руководства войсками[23]».

    Как восприняла пьесу московская интеллигенция

    Попробуем узнать, как восприняла пьесу московская интеллигенция, что думали о ней игравшие актеры. Об этом рассказывает известный писатель Всеволод Иванов в книге «Дневники и письма. Московские тетради».

    В 1942 году писатель вернулся из эвакуации в Москву и записывал свои впечатления: о том, что происходило в столице, об интересных людях, о культурной жизни города, которая продолжалась и в военное время. Вот некоторые из этих текстов: «…Вечером (7 ноября, суббота, 1942 год) были на «Фронте», в МХАТе. Пьесу играют три театра сразу — вернее, все наличные театры Москвы. Говорят, она в Малом идет лучше, чем во МХАТе, но я этому не верю — уж очень она плоха. Люди, как лошади, разделены на старых и молодых, — и талант молодого не оправдан драматургически. Знание фронтовых дел не помогает, а мешает драматургу, он говорит о наступлении так детально, что не поймешь — о чем они спорят? Пьеса похожа на то множество «производственных» пьес, которые мы видели порядком. Публика сияет орденами…»

    В этой же дневниковой записи писатель вспоминает слова Бориса Пастернака: «Если бы пьесами можно было бы выигрывать сражения, я смотрел бы ее ежедневно. Но раз нельзя, то зачем ставить?» — тонкая и разумная характеристика.

    Зарисовка писателя: «Вестибюль гостиницы пуст. В лифте вместе с нами поднимается юморист Ленч. Он тоже был на «Фронте», но в театре Драмы.

    — Ну как?

    — Скучно, — и видно, что так скучно, что он не может подобрать определения».

    Еще один отрывок из воспоминаний Всеволода Иванова: «20 ноября в «Правде» напечатана статья о «Фронте», доказывающая, что Художественный и Малый Академический театры ничто по сравнению с Драматическим. То есть Ливанов оказался в таком же положении, что и Горлов. Механическое положение с комсоставом перенесено в область искусства. Ливанов метался, ворошил остатки волос, кричал, что он погиб, уйдет из театра.

    — Мне дали понять, что это не пьеса, а играли «Фронт» как директиву!»

    Далее Всеволод Иванов пишет: «Иногда думаешь, что знания отстают от должностей. Ложь «Фронта» не в том, что таких событий не бывает, что люди не хотят учиться, а в том, что учиться некогда, да и не у кого, и самое главное — короткое время. Мы его укорачиваем, столетие хотим вместить в пятилетку, а оно, окаянное, как лежало пластом, так и лежит…»

    …Интересно прочесть рассказ писателя об обсуждении пьесы генералами в Центральном театре Красной Армии:

    «Началось с того, что генерал с лицом, как абажур, сказал:

    — Известно ли товарищу Корнейчуку, что «Фронт» ставят в Берлине? Словом, охали, как могли (факт — необыкновенный)».

    Когда под конец XX века ненадолго частично открылись в России бронированные сейфы со «сверхсекретными материалами», история вынесла свой приговор Сталину и его «хитрой лицемерной игре» вокруг пьесы «Фронт». Кто о ней сегодня помнит, кто ее знает?

    Оказывается, в современной России есть люди (и их немало), которые чтят Сталина святее папы римского, помнят и знают пьесу «Фронт». В 2003 году московское издательство «Эксмо-Алгоритм» к 50-летию со дня смерти И.В.Сталина выпустило десятитомную «Сталиниану». В книге из этой серии под названием «Полководец Сталин» (авторы Борис Соловьев и Владимир Суходеев) рассказано о пьесе Александра Корнейчука «Фронт», (с. 80–281).

    Познакомимся с напечатанным текстом:

    «И.В.Сталин проявлял чрезвычайную заботу о развитии литературы, науки и искусства. Вот несколько наиболее характерных фактов. В 1942 году А.Е.Корнейчук написал пьесу «Фронт». В ней шла речь об отношении к ведению Отечественной войны… И.В.Сталин сразу же оценил достоинства пьесы и рекомендовал ее для публикации в газете «Правда»… Она вызвала различные отзывы, в том числе и резко отрицательные. В архиве И.В.Сталина сохранилась переписка об этой пьесе. 28 августа 1942 года командующий Северо-Западным фронтом С.К.Тимошенко послал И.В.Сталину телеграмму, в которой отмечал: «Опубликованная в печати пьеса тов. Корнейчука заслуживает особого внимания. Эта пьеса навредит нам на все века, ее нужно изъять. Автора привлечь к ответственности, виновных, в связи с этим, следует разобрать».

    В этот же день И.В.Сталин ответил С.К.Тимошенко следующей телеграммой:

    «Северо-Западный фронт.

    Маршалу Тимошенко

    Вашу телеграмму о пьесе Корнейчука «Фронт» получил. В оценке пьесы вы не правы. Пьеса будет иметь большое воспитательное значение для Красной Армии и ее комсостава, пьеса правильно отмечает недостатки Красной Армии, и было бы неправильно закрывать глаза на эти недостатки. Нужно иметь мужество признать недостатки и принять меры к их ликвидации. Это единственный путь улучшения и усовершенствования Красной Армии.

    И.Сталин».

    Сталин посылает драматургу копию телеграммы С.К.Тимошенко и свой ответ ему. Советует: «…драматургу доработать свое произведение, сделать его более актуальным». (Заметим, не более художественным, а более актуальным!)

    Пьеса «Фронт» с большим успехом шла в те годы во многих театрах страны. Сталин предложил по пьесе снять кинофильм. Его поставили режиссеры С.Д.Васильев и Г.Н.Васильев (известные советские режиссеры, снявшие в 1934 году фильм «Чапаев»). Кинокартина демонстрировалась в кинотеатрах и клубах, повсюду шли жаркие обсуждения, что во многом способствовало правильному пониманию сущности характера Великой Отечественной войны, ведению ее современными приемами».

    Прокомментирую приведенный отрывок. Какое отношение к теме «Полководец» имеет рассказ о роли Сталина в развитии литературы, науки и искусства в годы войны? Он занимает в книге почти 14 страниц. Но, вероятно, по мнению авторов, позволяет объяснить появление пьесы «Фронт». Вот такой ловкий ход они придумали.

    Вряд ли драматург взялся бы за написание столь острой политической пьесы, затрагивающей авторитет генералитета и офицерства без разрешения сверху, по своей инициативе. В этом я уверен!

    В ответной телеграмме С.К.Тимошенко Сталин четко определяет свое представление о дальнейшем ведении войны без Горловых.

    Пушкин назвал Екатерину II за ее лицемерие «Тартюфом в юбке». Лицемерие и хитрость Сталина с постановкой пьесы «Фронт» беспредельны! Что там матушка-царица!

    Знал Иосиф Виссарионович и о постановке Корнейчука в Берлине. Идея Геббельса: «Вот, смотрите, комрады, до какого развала дошла Красная Армия!»

    В России пьесу поставили лучшие театры. Директива!..

    Используя свою неограниченную власть, обращаясь к коварству и хитрости, Сталин старался отвести от себя вину за допущенные им просчеты. Это и знаменитое сталинское выступление 3 июля 1941 года, это и расстрел всего командования Западного фронта во главе с генералом Павловым, это и попытка свалить на военных поражения под Вязьмой и Москвой. Это и знаменитые сталинские приказы № 270 и № 227. Сколько голов честных людей полетело и сколько должно было полететь — ради одной? Каким лживым и демагогическим прозвучало выступление И.В.Сталина уже после войны на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии — 24 мая 1945 года. «…У нашего Правительства, — сказал он, — было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 годах, когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города. Иной народ мог бы сказать правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии. И это доверие русского народа Советскому правительству оказалось той решающей силой, которая обеспечила историческую победу над врагом человечества — над фашизмом».

    Господи, сколько в этом «Выступлении» лицемерия, демагогии и откровенного вранья…

    У Сталина и Гитлера было много общего. Подобно «великому советскому полководцу», «германский гений» также любил перекладывать собственные просчеты и неудачи на чужие плечи, чаще всего на своих генералов.

    Известно, что за провал «блицкрига» в битве под Москвой Гитлер обвинял Главнокомандующего Сухопутных сил немецкой армии фельдмаршала Вальтера фон Браухича — сделал из него и других генералов «козлов отпущения». Вместе с Браухичем в отставку Гитлер отправил 34 генерала…

    Краткая справка о командном составе Красной Армии

    После окончания Гражданской войны Красную Армию сократили в десять раз. Из оставленного командного состава примерно 30 % представляли бывшие офицеры русской армии. Многие из них занимали высшие армейские посты.

    С конца 20-х и до конца 30-х годов из РККФ было уволено 47 тыс. командиров. Большинство из них — офицеры, получившие свои командные звания в годы Первой мировой войны. Те из них, кто чудом избежали сталинских репрессий, активно участвовали в Великой Отечественной войне: Борис Шапошников, Алексей Антонов, Александр Василевский, Леонид Говоров, Иван Петров, Федор Толбухин и многие другие прекрасные командиры.

    В основном все командующие фронтами, а также сорок командующих армиями начали свой боевой путь в Первой мировой войне.

    После смерча, обрушившегося на Красную Армию (1937–1938), в начальственном звене, включая Военно-морской флот, не хватало командиров (в процентах): 1938 г. — 34,0, 1939 г. — 32,0, 1941 г. — 19,0.

    К примеру, если 19 % перевести в реальное число командиров, то это составит 80 тыс. человек.

    К началу войны в Красной Армии ощущалась не только нехватка командиров. В Ставке командный Состав не обладал необходимым профессиональным образованием. Это видно из следующих данных: имели образование (в процентах): высшее — 7,0, среднее — 60,0, ускоренное среднее — 25,0, без образования (общего и профессионального) — 8,0.

    Приведенная грустная статистика объясняется сталинскими «чистками», во время которых было репрессировано свыше 40 тыс. командиров. Естественно, в Красной Армии произошли массовые перемещения командиров.

    За десять месяцев 1938 года было выдвинуто на новые Должности 58 тыс. командиров и перемещено 40 тыс. человек.

    1939 год для Красной Армии стал особенным. Новые должности заняли 246 626 командиров, что составило 69,0 % всего командного состава. В результате немыслимой кадровой чехарды к моменту начала войны более половины командного состава занимали свои новые должности до трех месяцев…

    Находясь на новых должностях не более полугода, многие командиры (более половины высшего комсостава армии) в то же время руководили крупными соединениями.

    Ежегодный выпуск командиров из военных училищ в довоенный период отставал от роста в первую очередь от специальных родов войск. К примеру, численность автобронетанковых войск за 1938–1941 годы выросла в 5,9 раза, а выпуск командиров из высших военных училищ для данного рода войск увеличился в 1,6 раза.

    Стараясь идти в ногу со временем — технического перевооружения армии, с июля 1939 года по декабрь 1940 года в стране было открыто 47 новых военных училищ. Но к началу войны ни одно из них не успело выпустить своих командиров. Всего в 1941 году в СССР насчитывалось 234 военных училища.

    Помимо открытия новых училищ в 1937–1940 годы была преобразована в самой армии широкая сеть специальных курсов по подготовке командиров взводов. На них были обучены за короткий срок 448,3 тыс. младших лейтенантов. Необходимый опыт они приобретали уже на поле сражений.

    Пытаясь преодолеть кризис в военных кадрах, прежде всего среднего звена, в военных училищах еще в довоенные годы сократили сроки обучения курсантов — с трех до полутора лет, что, естественно, отразилось на качестве подготовки командиров.

    После начала войны очень скоро сроки обучения курсантов в военных училищах были сокращены до шести месяцев… Нередко, в сложные периоды войны, училища отправляли на фронт курсантов после трех-четырехмесячной их подготовки. Командирские звания в подобных случаях им присваивали после первых боев.

    Курсантские бригады и батальоны

    До сих пор до конца неизвестна судьба многих училищ, а также их питомцев.

    Несмотря на принятые меры по подготовке командного состава в армии, к началу первого года войны в действующих частях не хватало 160 тыс. командиров. Пришлось срочно призывать резервистов из запаса. К сожалению, точных данных о количестве влившихся в армию командиров из запаса нет.

    С первых военных дней Верховный, видя, что события на фронте разворачиваются не по его воле, стал искать «козла отпущения», дабы отвести от себя народный гнев за крупные неудачи Красной Армии и тем самым спасти свою репутацию. В 41-м на заклание тому «козлу» он отдал на расстрел шесть советских генералов, не удержавших Западный фронт.

    Кто знал (июль 1941 года), что на Западном направлении немцы сосредоточили для наступления в 4 раза больше мобильных сил. Это направление они считали главным. А «великий стратег» думал иначе.

    В 1942 году — новая огромная беда. И вновь по вине «великого полководца», о чем уже рассказано. Так появилась пьеса «Фронт». Она стала новым «козлом отпущения». И сам спектакль, и вся невообразимая шумиха вокруг него должны были отвлечь людей от каких-либо ошибок вождя.

    А ведь некоторые москвичи проницательно назвали пьесу «громоотводом» — недурно придумано…

    Многие поступки диктатора в военное время — свидетельство, что лживости, цинизма, привычки перекладывать собственную вину на других, ловко и скоро находить «козлов отпущения» — все объяснялось уверенностью в собственной безнаказанности.

    Диктатора мало заботило, кто может стать следующим его «любимым козликом». Для изощренного и коварного политика не играли никакой роли мораль, общественное мнение, чин и звание, прошлые заслуги.

    Известно, что даже своего главного государственного помощника на протяжении десятков лет — товарища Вячеслава Молотова, когда он посчитал «целесообразным», продал за полгроша, свалив на него вину за дипломатический пакт с Германией.

    В данном тексте рассказ о потенциальном «козлике».

    Это событие произошло во время битвы под Москвой 21 октября 1941 года. В тот день Сталин позвонил редактору газеты «Красная Звезда» Давиду Ортенбергу и дал указание — срочно опубликовать Постановление Государственного Комитета Обороны (ГКО) о назначении ответственным за оборону Москвы Г.К.Жукова, генерала армии, командующего Западным фронтом.

    Товарищ Сталин одновременно попросил напечатать в газете большую фотографию генерала. Этого никогда раньше не делалось.

    Что же это означает?

    Товарищ Сталин решил продемонстрировать перед своим народом, перед противником, перед всем миром человека, на которого возложена высочайшая ответственность за оборону Москвы. Но в случае возможного поражения общественное мнение тут же станет на его сторону, что поможет ему «честно» сделать ответственного «козликом»…

    Жуков отлично знал повадки своего кремлевского патрона и ничего хорошего не ждал от него. Сколько раз диктатор прибегал к подобным трюкам!

    Глава пятая СХВАТКА ДВУХ ДИКТАТОРОВ

    «На войне всякая идея человеколюбия — пагубное заблуждение, нелепость».

    Карл Клаузевиц, прусский генерал и военный теоретик XIXв.

    Старая мудрая украинская поговорка гласит: «Паны бьются, а у холопов чубы трещат». Понятно, что вся война, от начала и до конца, оказалась жестокой и бескомпромиссной схваткой двух диктаторов — Сталина и Гитлера. Однако многомесячная Ржевская битва для них имела не только особое стратегическое значение, но и представляла амбициозный интерес.

    Первый диктатор

    Как бы худо ни складывалась в 1942 году обстановка на фронтах, Сталин постоянно не упускал из вида Ржев. Он никак не мог смириться с мыслью о том, что плацдарм под Ржевом и Вязьмой находился в руках у немцев.

    После сильных физических и душевных потрясений в 1941-м, еле-еле отдышавшись и чуть восстановив былую уверенность в себе, Сталин с каждым днем становился все круче и требовательнее.

    Это был уже не тот растерявшийся человек, который, по воспоминаниям Г. К. Жукова, в критические дни боев за столицу спрашивал его тревожным голосом: «Вы уверены, что мы удержим Москву? Я спрашиваю вас об этом с болью в сердце…» Это уже был не тот Сталин-истерик, который в 1941 году, позвонив И.С. Коневу на фронт, убеждал генерала, говоря о себе в третьем лице: «Товарищ Сталин не предатель, товарищ Сталин не изменник, товарищ Сталин честный человек. Вся ошибка его в том, что он слишком доверился кавалеристам… Товарищ Сталин сделает все, что в его силах, чтобы исправить сложившееся положение».[24]

    Разгром немцев под Москвой придал ему новые силы, окрылил, вселил в сердце надежду, что в конце концов он справится с Гитлером. И, может быть, скоро. Несмотря на первые военные успехи, на решительный воинственный настрой, Сталину все-таки постоянно не давали покоя и некоторые личные ощущения. Он никак не мог отключиться, забыть свои переживания, а может быть, и унижение, испытанное им перед тем же Жуковым или Коневым. Как он, правда не надолго, потерял волевое железное начало вождя мирового пролетариата. Впервые в жизни его обуял немыслимый страх, когда передовые немецкие отряды подобрались к Москве на 17–20 километров.

    Сталин старался не вспоминать те жуткие дни и тяжелые, бессонные ночи. Он глубоко был убежден в необходимости любой ценой как можно скорее овладеть Ржевом, отогнать немцев подальше от Москвы! Он полагал, и не без оснований, что пока ржевско-вяземский плацдарм находится в руках противника — это фактически серьезный шанс для Гитлера вновь попытать счастья. Зная дикое сталинское упрямство, никто в Ставке не решался не только переубедить, но даже посеять малейшие сомнения в необоснованности его опасений.

    В своих «Воспоминаниях» Г.К.Жуков рассказывает: «…Верховный предполагал, что немцы летом 1942 года будут в состоянии вести крупные наступательные операции одновременно на двух стратегических направлениях, вероятнее всего на московском и на юге страны. Больше всего Сталин опасался за московское, где находилось больше 70 дивизий противника. Он считал, что Гитлер, не взяв Москву, не бросит свои войска на захват Кавказа и юга страны».

    Воспоминания маршала исключительно важны. Они подсказывают несколько дополнительных тем для размышлений. Во время наступления на юге фюрер не разрешил своему штабу трогать Центральный фронт. Даже когда 6-я армия Паул юса оказалась в окружении, позиция его не изменилась.

    В книге генерала С.М.Штеменко «Генеральный штаб в годы войны» приводятся многочисленные воспоминания, как Сталина беспокоила судьба Москвы, как он заставлял генштабистов постоянно следить за действиями центральной группы немецких войск. Любые доклады Ставки Генштаба Верховный рассматривал с позиций угрозы Москве.

    Во время боев под Сталинградом и даже в сражении на Курской дуге Сталин не исключал, как и во время существования ржевского выступа, что в конечном счете главная цель немцев — Москва.

    Во время битвы на Курско-Орловской дуге, когда Гитлер трижды переносил сроки начала наступления, Сталин всякий раз нервничал. Полагал, будто германское командование, возможно, изменило стратегические планы и направит свои армии, опять же, на Москву.

    В неверном определении главного стратегического направления наступления противника в летней кампании 1942 года виноват не один Сталин, но и Генеральный штаб. Гитлер подписал секретнейшую директиву № 41 под кодовым названием «Блау» 5 апреля 1942 года. Она содержала стратегический план германского командования летней кампании войны на Восточном фронте — в 1942 году. Главная задача сводилась к уничтожению противника западнее Дона и захвату Кавказа (нефтяных районов), а затем предусматривалось сталинградское направление.

    Советская разведка добыла сведения о замыслах Гитлера своевременно, даже прежде, чем он подписал директиву № 41. (См. статью Владимира Лотты «Секретный фронт Генерального штаба», Интернет.) Однако ни Ставка, ни Генштаб не сумели воспользоваться этой ценной информацией. В результате в 1942 году, вновь как и в 1941-м под Москвой, в районе Сталинграда положение Красной Армии оказалось критическим. Это можно объяснить главным образом позицией Верховного. Сталин долгое время считал, и мы уже об этом сказали, что главная задача немцев остается прежней: овладеть Москвой, на этот раз обойдя ее с юга. Пытаясь предотвратить свой крах на юге, Ставка в срочном порядке отправляла туда огромные подкрепления. Лишь за два с половиной месяца (с 17.07 по 30.09), по данным М.А. Гареева (приведенным им в книге о Г.К. Жукове), под Сталинград было направлено 50 стрелковых и кавалерийских дивизий, 33 бригады, в том числе 24 танковых.

    Сталина не напрасно маниакально беспокоила судьба Москвы. В 2002 году в Москве был издан двухтомник «Сталинградская битва» — юбилейное издание, приуроченное к 60-летию Сталинградской битвы. В то же время оно освещает многие события, связанные с положением на Центральном фронте в 1942–1943 годах.

    Первый документ — «Протокол допроса генерал-фельдмаршала Кейтеля Вильгельма от 17 июня 1945 года (книга 2, с. 542–546)». Вот что сказал фельдмаршал во время допроса: «План 43-го года предусматривал в случае особого успеха (на Курском выступе) возможность продвигаться на северо-восток, для того чтобы перерезать железные дороги, ведущие от Москвы на юг…»

    Рассуждения российских историков об ослаблении Центрального фронта и о переброске части немецких дивизий в 1942-м под Сталинград — придуманы. Познакомимся с еще несколькими документами из этого издания. Еще более убедительно подтверждает наши выводы второй документ: «Из записи беседы с генерал-фельдмаршалом Паулюсом. Она состоялась 8.06. 1948 года». (Там же, книга 2, с. 554–558.)

    «Вопрос: Чем объяснить, что в течение лета и осени 1942 года немецкое командование держало большие силы на московском направлении?

    Ответ: В это время немецкое командование ожидало наступления русских от Москвы, которое могло явиться противовесом немецкому наступлению на юге. В связи с этим на московском направлении была создана соответствующая группировка. Созданная здесь немецкая группировка одновременно угрожала Москве, и русское командование не могло маневрировать резервами на юг, так как у него в любой момент могло создаться впечатление о возможности немецкого наступления, хотя оно не мыслилось».

    И далее:

    «…мыслилось, что в 1942 году должна быть занята линия реки Дон и Кавказ, а в 1943 году должно начаться наступление на Москву. Если б задача по выходу к Сталинграду была выполнена в 1942 году, то все-таки наступление на Москву могло быть возможным лишь в 1943 году…»

    Желая проявить свой «полководческий гений» (а в него Сталин поверил после крушения немецкого блицкрига), он уверенно принял на себя обязанности Верховного, как ранее сделал это и Гитлер. Масштабы и трагизм многомесячных боев под Ржевом, крошечные успехи и грандиозные поражения — все это, как показала история, в большом и малом в значительной степени зависело от воли диктатора. Не сомневаюсь, не будь постоянного и грубого вмешательства Сталина в ржевские сражения, возможно, и успехи были бы большие, меньше бы пролилось крови.

    Во время одной из встреч с военными историками Г.К.Жуков рассказал о том, насколько примитивно мыслил Сталин как полководец. «Сталин требовал от нас наступать! Он говорил: «Если у нас сегодня нет результата, завтра будет, тем более вы будете сковывать противника, а в это время результат будет на других участках». Конечно, это рассуждения младенческие! Жертв было много, расход материальных средств большой, а общего стратегического результата никакого». И еще один вывод о Верховном: «Сталин давно привык оперировать жизнями миллионов людей. «Это — масса, а он — вождь». Был убежден, что так всегда было в истории. И так всегда будет. «Ознакомившись со многими сотнями оперативных документов, продиктованных или подписанных Сталиным за четыре года войны, — пишет Д.Волкогонов, — я не встретил, кажется, ни одного, где бы он поставил задачу беречь людей, не бросать их в неподготовленные атаки, проявлять заботу о сохранении своих сограждан».

    Сталин и Гитлер непосредственно руководили боями за Ржев. Принимая любые решения о боевых операциях, Сталин (так же поступал и Гитлер), как правило, игнорировал любые фронтовые условия: состав войск, их быт, оснащенность техникой, обеспеченность тыла, погоду, сложность местности. Его, как и Гитлера, мало интересовал противник, его вооруженность, тактические и оперативные возможности. Он никогда не знал, что собой представляет тот или иной район боевых действий, детали тех реальных условий, в которых люди обязаны выполнять его приказы.

    В то же время Сталин, будучи Верховным Главнокомандующим, как и Гитлер, постоянно вмешивался в действия своих военачальников, вплоть до Берлинской операции. Как пишет в «Воспоминаниях и размышлениях» Г.К.Жуков, «…его профессиональные знания были недостаточны не только в начале войны, но и до самого ее конца». В ржевской эпопее это вмешательство приобрело немыслимый и тягостный, нелогичный, а часто — мелочный характер. Принимая окончательное решение об операциях, Сталин устанавливал точные сроки их подготовки и проведения. Часто это приводило к подавлению воли военачальников. Без указаний Верховного, как правило, делалось это от имени Ставки, но за его подписью, ни комфронтами, ни командармы, а нередко и командиры дивизий не могли ни в одной операции проявить какую-либо самостоятельность.

    Командиры фактически были лишены оперативной инициативы — действовать в соответствии с местными условиями. «Безынициативность офицеров и генералов, — говорит английский военный историк Кеннет Макси, — при наличии «государева ока» оказывала буквально катастрофическое воздействие на боевые качества советских войск в наступательных операциях». Любопытно мнение немцев. Они считали, что, например, попав в окружение, советские командиры и солдаты действовали превосходно, если у них пропадала связь с высшим начальством. Как только связь восстанавливалась, сразу же становилась заметнее потеря инициативы.

    Нередко то, что провозглашал Сталин в своих публичных выступлениях, директивах Ставки, в приказах, в письмах, телеграммах, расходилось с реальностью. Естественно, это ставило в затруднительное положение командиров, вызывало недоумение, и раздражение, и обиду, и горькое разочарование солдат. В таких случаях неожиданные ситуации обычно старались корректировать комиссары. Например, сколько раз мы слышали, как Верховный обещал разгромить врага и закончить войну в 1942-м и в 1943-м, а она, проклятая, продолжалась. В 1942-м Сталин утверждал, будто германская армия находится при последнем «издыхании», а Красная Армия в том же 1942-м потерпела от «издыхающей армии» жуткие поражения: подо Ржевом, потеряла Крым, попала в большую беду под Харьковом, сдала Воронеж и Ростов-на-Дону, позволила немцам занять огромные пространства на юге.

    Подо Ржевом советским войскам противостоял сильный противник под руководством талантливого генерала Вальтера Моделя с намерением выстоять. После зимнего отступления под Москвой 9-я армия организовала на занятой ими линии в ржевском треугольнике мощную оборону. Ожесточенно дралась за каждую пядь, будто это ее родная земля. Нередко фронтовики после боя задавали вопрос: «Во имя чего фрицы так стойко и храбро воюют?»

    Маленькое примечание. Подо Ржевом командиры и мы, солдаты, учились наступать, а немцы приобретали боевой опыт активной позиционной обороны. Некоторые историки и литераторы, к примеру В.В. Бешанов, возмущаются заявлением наших генералов о том, что в 1942 году они еще учились воевать. Он даже выпустил книгу, назвав ее «Год 1942 — Учебный» (Минск: Харвест, 2002).

    Остановлюсь на отдельных тезисах автора. Вот что пишет Бешанов: «…Генералы повсеместно, особенно битые, часто сетуют на начальство, ошибки подчиненных, недостаток сил или на неблагоприятные погодные условия. Советские маршалы тоже широко используют все эти аргументы. Но, кроме того, они придумали своим провалам совершенно уникальное оправдание: оказывается, в 1942 году они еще не умели воевать. Все они — руководители фронтов, командующие армиями, начальники штабов — с детской непосредственностью сообщают, что они пока только учились, присматривались к противнику, накапливали опыт».

    Думаю, автор в своем пылком гневе ошибается, не учитывая некоторых серьезных обстоятельств, от которых нельзя отмахнуться. Бешанову не нравятся генеральские речи. Мне тоже. Но я их понимаю, а он не хочет их понимать. Например, разве можно забыть массовые репрессии, организованные Сталиным в предвоенный период, когда были уничтожены все высшие кадры Красной Армии? Кровавый отстрел их продолжался и в 1941-м, и в 1942-м… Наконец, в 1941-м после 22 июня практически погибла вся кадровая армия, включая многих генералов и командиров. В 1942 году приходилось выбирать не лучших из лучших, а лучших из худших. Следует учитывать и то, что Красная Армия вступила в схватку с самой сильной армией мира, оснащенной современным вооружением, с опытными генералами, с богатым боевым опытом, с более высокой организацией управления и системой радиосвязи, с солдатами-профессионалами.

    Какая тут может быть «детская наивность»?

    Говоря о том, что они учились воевать, командиры не лукавят. Им доверили командовать миллионными армиями, тысячами орудий, новой реактивной техникой, сотнями танков и самолетов. Они учились руководить крупными массами войск. Их надо было обучить, вооружить, вовремя ввести в сражения, организовать взаимодействие людей и техники. Но управлять войсками без современных средств связи, без профессионально подготовленных командиров полков, батальонов, рот, грамотно обученных солдат — под «государевым оком»… Тут наши генералы оказались не очень способными учениками. Отсюда бесконечные поражения подо Ржевом, огромные потери, постоянный страх перед начальством за каждую неудачу. И это при грандиозном преимуществе в живой силе и технике. Да! Они учились воевать, но цена этой учебы для всех — от Верховного до командира взвода — оказалась невообразимо тяжелой. Кто может подсчитать, во что она обошлась?

    Но как это ни поразительно, фронтовики, безбожно ругая на все лады командиров за их безграмотность, называли все, что происходило на полях боев, «Ржевской академией», верили, идя в бой, что их командиры научатся воевать не хуже немцев. «Пусть даже на наших костях…» Мировая история полна примеров, когда побежденные учились у победителей. Петр I не считал для себя зазорным учиться у самой сильной в то время шведской армии короля Карла XII. Немецкие генералы перед войной на Востоке прилежно изучали печальный опыт русского похода Великой Армии Наполеона в Россию…

    Сталин пристально следил за своими генералами, ясно видел их просчеты. Неоднократно, приходя в гнев, восклицал: «Когда же они научатся воевать?!» В то же время он упорно заставлял их добиваться успеха любой ценой. Он верил, что придет время — и они научатся побеждать. Станут воевать не числом, а умением. Определенно же выученные Верховным, они старались побеждать врага не умением, а колоссальной живой силой и мощью боевой техники. Генералы так привыкли к немудреным методам командования своими покорными солдатами, что многие из них не стали как-либо переучиваться до конца войны.

    Дмитрий Волкогонов в книге «И.В.Сталин — политический портрет. Триумф и Трагедия» (книга II, часть I, с. 299), приводит примечательную беседу Сталина с А.И. Антоновым, начальником Оперативного управления Генерального штаба. Вот небольшой фрагмент из этой беседы:

    «— Товарищ Антонов, — спросил Верховный, — Вы никогда не задумывались, почему многие наши наступательные операции в сорок втором году оказались незавершенными? Посмотрите, Ржевско-Вяземская операция двух фронтов… (Далее Сталин перечисляет другие «незавершенные» операции.) Чем Вы объясните эти провалы?

    — …Действовали шаблонно, — ответил Антонов, — без выдумки. Мы не научились прорывать оборону сразу на нескольких участках, слабо использовали танковые соединения для развития успеха…»

    Сталин перебил Антонова и заключил так: «Главное заключается в том, что, научившись обороняться, мы плохо могли, да и сейчас не многим лучше — наступать…»

    …Короче говоря, мы еще не научились воевать…»

    Кстати, фраза «незавершенная операция» вместо «провал», «поражение» принадлежит Сталину. Она так полюбилась генералам, что они в своих донесениях наверх со спокойной совестью ввели ее в постоянный «оборот».

    Во время сражений подо Ржевом, как и на других фронтах, Ставка разрабатывала и направляла в войска так называемые Директивы. В них определялись стратегические и оперативно-тактические задачи каждой операции, намечались сроки подготовки и начала ее проведения. За годы войны Ставка направила в войска несколько тысяч Директив. В Москве опубликован сборник, позволяющий обозреть этот колоссальный труд Ставки и Генерального штаба. Познакомимся с восемью Директивами, с января 1942 года по февраль 1943 года. Все они связаны с Ржевом…

    Директива Ставки от 7 января 1942 года. Подписана Сталиным. В ней поставлена задача перед Калининским фронтом: «двумя армиями в составе 14–15 стрелковых дивизий и 11-го кавалерийского корпуса осуществить наступление западнее Ржева в общем направлении на Сычевку. Разгромить немецкие силы и совместно с Западным фронтом окружить и уничтожить ржевско-гжатско-вяземскую группировку противника».

    Исполнение Директивы. Калининский фронт 8 января приступил к так называемой Ржевско-Вяземской операции. Продолжалась она примерно до 20 апреля. В ходе 120 дневных боев оказались в немецком окружении три армии: 22, 29 и 39-я, а также 11-й кавалерийский корпус. Вот как рассказывает об этой операции А.М.Василевский, начальник Генерального штаба Красной Армии: «…Несколько раз пересекали оборону плацдарма с боями советские корпуса и целые армии, уходившие во вражеский тыл. Но за ними проход опять закрывался, из-за чего те, кто пробился в тыл противника, попадали в окружение».

    Отрезанные от фронта командиры и бойцы мужественно сражались. В июле 1942 года немецкое радио передало сообщение: «Западнее Ржева окружена и разгромлена стотысячная группировка советских войск». Заключительная операция немцев под названием «Зейдлиц» была ими проведена со 2 по 12 июля 1942 года. Советская печать не опровергла немецкое сообщение, но и не упомянула о нем. Эта трагедия в дальнейшем была проигнорирована историками, полководцы и генералы в своих воспоминаниях четко ничего о ней не рассказали. Когда произошла сталинградская трагедия для немецкой армии, в Германии был объявлен трехдневный траур. Сдалось 105 тыс. генералов, офицеров и солдат 6-й армии Паулюса. Во всех церквях по ним звонили колокола.

    Постепенно отдельные эпизоды гибели стотысячной группировки западнее Ржева стали известны. О ней поведали немногие выжившие ветераны. Самое же главное, что способствовало «рассекречиванию» Ржевско-Вяземской операции, — это активная роль в ней Верховного. Приведу один эпизод. Их много. В середине февраля штаб окруженной 29-й армии получил по рации запрос Сталина: «Что надо, чтобы вы продержались двое суток?» Командарм 29-й армии В.И.Шевцов ответил, что двое суток можно продержаться при условии поддержки с воздуха. Военный Совет армии разослал в войска Директиву: «О нашем положении стало известно товарищу Сталину. И.В.Сталин запросил: «Сумеем ли мы продержаться?» Продовольствие и боеприпасы сбросят с транспортных самолетов. Как видите, Главнокомандующий Красной Армии, лично товарищ Сталин, считает очень важным обороняемый нами район и принимает меры по оказанию нам помощи…»

    Воины, воодушевленные обещанием скорой сталинской помощи, бились с немцами за гранью человеческих возможностей. Но Сталин и комфронтами мало чем могли помочь окруженным. Не сработал и воздушный мост, организованный Ставкой. Как вспоминает один из выбравшихся из окружения, «это был сущий ад». Он, например, рассказал, как в один из этих дней пятнадцать немецких бомбардировщиков обрушили бомбы на деревню Брехово, где во всех домах лежали тяжелораненые. За четверть часа от людей и деревни осталось пепелище.

    На присланных самолетах отправили знамена частей. Одну тысячу раненых удалось перебросить с пробившимися частями к своим. Многие старшие командиры и комиссары покончили жизнь самоубийством. Некоторые историки осуждают решение Ставки и Г.К.Жукова оставить в немецком тылу три армии и кавалерийский корпус без достаточной поддержки и оценивают его решение как пример авантюризма. Об этом убедительно и документированно повествует полковник М.М.Ефремов, сын командарма 33-й армии Михаила Григорьевича Ефремова, застрелившегося в окружении.

    Впрочем, можно ли было вообще тогда, в январе — феврале 1942 года, говорить о какой-либо серьезной поддержке? В наступающих войсках не хватало оружия, боеприпасов. Вся авиация Западного фронта насчитывала менее ста самолетов. В те дни, когда, истекая кровью, погибали западнее Ржева в Чертолинских лесах последние остатки бойцов, Совинформбюро сообщало: «На Западном фронте идут бои местного значения…»

    Любопытно, почему Ржевско-Вяземская операция, единственная из четырех, проведенных подо Ржевом, попала в историографию войны, как «стратегическая»?

    В период Ржевско-Вяземской операции И.С.Конев получил Директиву Ставки от 11 января 1942 года. В ней говорилось: «Командующему Калининским фронтом в течение 11-го и ни в коем случае не позднее 12 января овладеть г. Ржевом. Ставка рекомендует для этой цели использовать имеющиеся в данном районе артиллерийские, минометные, авиационные силы и громить вовсю город Ржев, не останавливаясь перед серьезными разрушениями города. Поручение подтвердить, исполнение донести. И.В. Сталин».

    Исполнение Директивы. Ни 11-го ни 12 января 1942 года Ржев не взяли. Но, выполняя указание Верховного, артиллерия и советские самолеты город разрушили. Чего в свое время не сделали немцы. Можно представить себе психологическое состояние ржевитян, когда на их головы посыпались бомбы и снаряды с советской стороны.

    В своих «Воспоминаниях и размышлениях» Г.К.Жуков объясняет причины «незавершенности» Ржевско-Вяземской наступательной операции в 1942 году войск Западного и Калининского фронтов таким образом: «Критически оценивая сейчас эти события 1942 года, считаю, что нами в то время была допущена ошибка в оценке обстановки в районе Вязьмы. Мы переоценили возможности своих войск и недооценили противника. «Орешек» там оказался более крепким, чем мы предполагали». Можно ли согласиться с подобным объяснением?

    Директива Ставки от 20 марта 1942 года. «Ставка требует энергичнее продолжать выполнение ранее поставленных задач. Не позднее 5 апреля освободить Ржев…»

    Исполнение Директивы. В те трудные весенние дни Г.К.Жуков и И.С.Конев просят Ставку: остановить безрезультатное и бессмысленное самоистребление армий. Сталин и слышать не желает об отмене Директив. Верховный Главнокомандующий требовал: «Энергичнее наступать!» Диктатор знал, что делал. Он приучал генералов воевать любой ценой, относиться к цифрам потерь равнодушно. В обмен на проявленное ими согласие прощал им неудачи. Хвалил за крошечные успехи. Советская печать красочно расписывала их и выдавала за возросшее военное мастерство Красной Армии. Сталин воспитывал у своих генералов крепкие силовые характеры, освобождая их от всяческих моральных сомнений, приучал, как детей, к личной преданности и вере в свою непогрешимость. Поймут, будут ценить его доверие к ним, научатся беспрекословности — станут маршалами. Не пройдут «сталинскую школу», — вождь любил говорить о себе в третьем лице, — пусть пеняют на себя. Вон с постов! Незаменимых нет!

    «Нам нужно, — писал Верховный, обращаясь к Жукову и Коневу, — в начале лета разгромить Ржевско-Вяземскую группировку, где немецкие войска удерживают крупный плацдарм и имеют крупные силы…» Это послание стало важнейшим указанием для командиров на Западном и Калининском фронтах. Армии стали готовиться к летним боям.

    Директива Ставки от 16 июля 1942 года (Ржевско-Сычевская операция). В ней указывалось: «…Любой ценой не позднее 1–2 августа 1942 года взять Ржев. К наступлению должны быть привлечены четыре армии, а также две воздушные армии». Ставка требовала: «Очистить от противника территории к северу от реки Волги в районе Ржева, а также территории к востоку от реки Вазуза в районе Зубцова, Карамазино, Погорелое Городище. Овладеть городами Ржев и Зубцов, выйти и прочно закрепиться на реках Волга и Вазуза…»

    Исполнение Директивы. 30 июля 1942 года в бой с противником вступили 350 тыс. командиров и солдат Калининского и Западного фронтов. Под конец наступления на поля сражений было брошено более одного миллиона человек. Наступление продолжалось до 23 августа, т. е. 53 дня (по официальной версии). Практически оно происходило до начала октября. Например, 215-я стрелковая дивизия, где я служил, вступила в бой между 24 и 26 августа.

    Ценой колоссальных потерь только за два месяца боев (август—сентябрь), в которых участвовали шесть армий, было захвачено более 20 кварталов Ржева, а также города Зубцов, Погорелое Городище и свыше 100 деревень. Немцев изгнали с левого берега Волги. Но Ржев и Сычевка по-прежнему остались в руках противника. За несколько месяцев боев было потеряно 158 819 человек.

    Вот как оценивает летнее наступление в своих «Воспоминаниях» Г.К. Жуков: «…активные действия наших войск детом и осенью 1942 года на Западном направлении против немецкой группы армий «Центр», по расчетам Ставки, должны были дезорганизовать противника, создать впечатление, что именно здесь, а не где-либо в другом месте, мы готовим зимнюю операцию…» Проведение операции отнюдь не дезориентировало 9-ю немецкую армию. О зимней операции, которая действительно состоялась, скажу позже.

    Вот так «частные наступательные операции»! В них сражалось более миллиона бойцов. В районе Погорелое Городище с 7 по 10 августа произошло танковое сражение, в котором с обеих сторон участвовало более 1500 танков. Выходит, больше машин, чем на Курской дуге, под прославленной Прохоровкой. В результате летнего наступления войска в отдельных местах прорвали оборону противника. До Ржева оставалось шесть километров! Сталин ликовал! Что такое шесть километров? Ликование Верховного Главнокомандующего быстро испарилось. Чтобы преодолеть эти шесть километров, потребовалось еще больше семи месяцев кровавых сражений.

    14 июля 1942 года Совинформбюро сообщило: «Немцы ежедневно теряют на советско-германском фронте тысячи и тысячи людей. А это, независимо от временных успехов немецких войск, постепенно подтачивает гитлеровскую военную машину и подготавливает почву для поражения в этой войне». Много лет спустя мне рассказали, что будто бы текст этого «сообщения» продиктовал Сталин. Оно должно было дезавуировать победное заявление Берлина об окончательном разгроме остатков окруженных войск западнее Ржева. Вышедшая в 1960 году (через 18 лет) «Советская Военная Энциклопедия» характеризует прошедшую операцию совершенно в другом свете, уже исходя из событий на юге.

    «Главная цель операции (Ржевско-Сычевской, 30.07–23.08.1942 г.) состояла в том, чтобы сковать силы противника на Западном направлении, лишить его возможности перебрасывать соединения из группы армий «Центр» (командующий — генерал-фельдмаршал Г.Клюге) на юг, где немецко-фашистские войска наносили главный удар в летней кампании 1942 года, и вынудить перегруппировать часть своих стратегических резервов на центральный участок фронта». Ржевско-Сычевскую операцию фактически лишили самостоятельного значения. Изменилась ли оценка летней операции, попавшей в официальной историографии Великой Отечественной войны в разряд фронтовых, за последние 45 лет после выхода «Энциклопедии»? К сожалению, нет.

    Как бы ни переписывали в послевоенный период историю войны, с лета 1942 года нас, солдат, воевавших подо Ржевом, жизнь накрепко связала со Сталинградом. Командиры и комиссары постоянно призывали: «Сильнее бить врага! Тем самым мы лучше поможем Сталинграду, где решается судьба страны». Вскоре имя города-героя стало символом мужества и великой стойкости. Немцы назвали Ржев «северным Сталинградом», командиры, ведя бой, называли нас «сталинградцами».

    Исследование Ржевско-Сычевской операции провела С.А.Герасимова, научный сотрудник Тверского Государственного объединенного музея.[25] Опираясь на документы, она доказала, что официальная дата окончания операции — 23 августа — не соответствует действительности (см.: «Советская Военная Энциклопедия» и др.). Немецкие источники окончание летнего сражения за Ржев относят к середине октября.

    Лишь на 58-й день после начала проведения операции появилось первое официальное сообщение Совинформбюро о ее ходе. Причем в полуправдивой форме: «Дней 15 тому назад войска Западного и Калининского фронтов на ржевском и гжатско-вяземском направлениях частью сил перешли в наступление…» В своем исследовании С.А.Герасимова приводит сведения об огромных потерях на примере 30-й армии, куда входила 215-я стрелковая дивизия.

    За время боев подо Ржевом 215-я дивизия общей численностью 14 тыс. человек потеряла 7–8 тыс., в основном молодых, цветущих жизней. Среди них погибли многие курсанты Тюменского военно-пехотного училища. (Сборник «Ржевскими дорогами войны». Ржев, 1942. С. 20–23.)

    Директива Ставки от 29 августа 1942 года. В ней сказано: «В целях быстрейшего разгрома ржевской группировки противника, захвата города Ржева и удобства управления войсками 29-ю армию передать в распоряжение 30-й армии Калининского фронта».

    Исполнение Директивы. Читая боевые донесения командования 30-й армии за конец августа — сентябрь, встречаем примерно одни и те же слова: «30-я армия продолжает развивать успех по овладению Ржевом». Но Ржевом она так и не овладела ни в августе, ни в сентябре.

    Директива Ставки от 10 октября 1942 года. Поставлена конкретная задача: «Окружить и уничтожить 9-ю немецкую армию. Захватить Ржев, а также города Сычевку, Белый, Великие Луки». Наступление намечено на 23 октября… Для решения поставленных задач Ставка выделила в распоряжение двух фронтов (Калининского и Западного): 1890 тыс. солдат и командиров, 24 000 орудий и минометов, 3300 танков и 1100 самолетов. Силища! Группа армий «Центр» к тому времени насчитывала 72 дивизии: 1680 тыс. офицеров и солдат, 3500 танков.

    Исполнение Директивы. Сроки наступления несколько раз переносились: то по неготовности войск к боям, то мешали погодные условия. Вторая Ржевско-Сычевская операция под кодовым названием «Марс» началась 25 ноября и завершилась 20 декабря. Директива не была выполнена. Из намеченных в ней городов были взяты лишь Великие Луки (в январе 1943 года).

    По мнению американского историка Дэвида М.Гланца, это было самое крупное поражение маршала Жукова.[26] Общие потери составили 500 тыс. человек и 800 танков.

    (26 августа 1942 года Г.К. Жукова назначили заместителем Главнокомандующего. Он передал фронт И.С. Коневу. Калининский фронт возглавил генерал-лейтенант М.А. Пуркаев.)

    Директива Ставки от 8 декабря 1942 года. Поставлена задача: «Калининскому и Западному фронтам к 1 января 1943 года разгромить немецкую группировку в районе Ржева—Сычевки—Ленино». Директиву подписали и И. Сталин, и Г. Жуков.

    Исполнение Директивы. Директива не выполнена. Ржев и Сычевка не были взяты.

    Директива Ставки от 6 февраля 1943 года. «Командующим Западным фронтом — В.Д. Соколовскому, Калининским — М.А. Пуркаеву: о проведении новой наступательной Ржевско-Вяземской операции. Следует окружить и уничтожить основные силы группы армий «Центр» и овладеть Ржевом. К наступлению привлечь 4 армии Калининского фронта и 8 армий Западного фронта. Приказано к 1 марта — не позднее — взять Ржев».

    Исполнение Директивы. Группу армий «Центр» так и не удалось разгромить. 2 марта 1943 года в 18 часов немцы самостоятельно оставили город. Главные силы 9-й армии сумели оторваться от наступающих.

    В марте советские войска, после ухода немцев со своих оборонительных рубежей, вошли в Гжатск (5 марта), Сычевку (8 марта), Вязьму (12 марта). В сообщениях Совинформбюро звучали иные формулировки: не вошли, а «захватили», «выбили» и т. д.

    Теперь, кстати, познакомим читателя с тем, как рассказывали о своем уходе из Ржева сами немцы. Приведем несколько страничек из книги генерал-майора Хорста Гроссмана, командира 6-й пехотной дивизии.[27]

    В докладе 9-й армии об оставлении Ржева говорилось следующее: «Вечером 2 марта 1943 года последние немецкие арьергарды, не вытесненные врагом, покинули уже давно оставленный город…» В сравнении с этим русский военный доклад от 3 марта 1943 года гласил: «Несколько дней назад наши войска начали решительное наступление на Ржев. Сегодня, после длительных боев, они взяли город».

    Вся Ржевская баталия — свидетельство бездарности и жестокости Сталина. Не повезло на ржевском плацдарме военачальникам: Г.К. Жукову, И.С. Коневу и Д.Д. Лелюшенко. Фактически они не выполнили до конца ни одной из Директив Ставки. Нередко отдельные историки и писатели, пытаясь обелить полководцев, объясняют причины их поражений нехваткой сил, техники, ссылаются на погодные условия и т. д. Все это — сказки. Например заявление Г.К. Жукова о том, что если бы в его распоряжении были еще одна-две армии, то можно было не только разгромить ржевскую группировку, но и всю группу армий «Центр». (Слова эти маршал в своих «Воспоминаниях» относит к летней Ржевско-Сычевской операции.) Какие ему одна-две армии были необходимы, если в его распоряжении находился почти миллион войск?

    Войска армий Жукова и Конева имели огромное превосходство в живой силе и технике над противником. Немцы утверждают о двух-трехкратном превосходстве русских, а во время атак — в 6–8 раз. (Лето 1942 г.) По данным Н. Белова и Т. Михайловой,[28] превосходство 30-й армии над противником, например, в летнем сражении 1942 года оценивается: в людях в 10–20 раз, в бронетехнике — в 20–30 раз.

    В операции «Марс» мощь двух фронтов по сравнению с силами противника была еще значительнее.

    Второй диктатор

    Начиная рассказ о втором диктаторе, прежде всего познакомлю читателя с документом, ставшим известным совсем недавно. Он проливает больше света на эту отвратительную личность.

    Что представлял собой Адольф Гитлер? Кем была нацистская бестия, которая унесла во время Второй мировой войны жизни 50 миллионов людей? Прежде чем уйти из Белого дома, президент США Билл Клинтон раскрыл секретные документы, в которых дается психологический портрет военного преступника Адольфа Гитлера. Они зарегистрированы под номером 0695930/18.05.2000 и стали свидетельством мировой истории. Эти совершенно секретные документы ЦРУ насчитывают 68 страниц. На них значится дата: 3 декабря 1942 года. «Документы о Гитлере», быть может, не являются для историков сенсацией, но они содержат психограмму диктатора, представляющую общественный интерес. Комментирует, дополняет и вносит в случае необходимости поправки в их текст профессор Гуидо Кнопп.

    «О хорошей физической выносливости» Гитлера (Hitler) больше не может быть никакой речи самое позднее с 1945 года. Физическое состояние Гитлера до 1939–1940 годов было относительно стабильным, поэтому неудивительно, что это время совпало с периодом его успехов. Однако чисто субъективно ипохондрик был твердо убежден в том, что умрет он рано. Он боялся, что время его уходит. В 1939 году по случаю своего 50-летия он сказал: «Мне лучше начать войну в пятьдесят, чем когда мне будет пятьдесят пять или шестьдесят». В другом случае он высказал такое соображение: следующие поколения не смогут сделать этого. Начать войну может только он. Он связал судьбу целых народов со своими представлениями о собственной жизни. Летом 1939 года его больше всего беспокоило то, что «в последний момент какая-нибудь свинья сделает ему предложение о посредничестве». Одной из этих «свиней» оказался его ближайший соратник.

    Геринг (Goering) робко предостерегал: «Мы же не собираемся идти ва-банк». На это Гитлер ответил: «В своей жизни я всегда шел ва-банк».

    Показательно, что начиная с 1942 года состояние его здоровья сильно ухудшилось. Уже летом 1941 года был поставлен диагноз прогрессирующего склероза венечных сосудов сердца. Во время войны его личный врач доктор Морель (Morell) выписывал ему в общей сложности 90 различных медикаментов, начиная от сильных снотворных средств и кончая возбуждающими наркотиками, чтобы снимать состояние хронической усталости. Даже 28 различных таблеток, которые он принимал ежедневно, не могли сдерживать физическое разрушение его организма. Более того, он принимал «пилюли доктора Кестерса против вспучивания» в связи с жалобами на желудочно-кишечный тракт, а также другие лекарства, которые содержали стрихнин и различные опийные составы.

    На мечты Гитлера о жизненном пространстве и искоренении евреев это не влияло — они были с самого начала результатом навязчивого представления психопата, за которым слишком многие, слишком долго и слишком послушно следовали».

    Без разрешения фюрера ни одна армия, ни одна дивизия, но один полк, ни один батальон, ни одна рота, ни один солдат не имели права покинуть занимаемые позиции. «Немецкий солдат не имеет права уйти оттуда, куда ступила его нога!» Это железное правило Гитлер вдалбливал генералам и солдатам. Летом 1942 года солдаты 9-й армии давали особую клятву — не покидать свое место в обороне. Пытаясь удержать от полного развала 9-ю армию, отступавшую от Москвы, и вспоминая драматическую историю великой армии Наполеона, Гитлер в начале 1942 года издал приказ: «9-я армия не делает ни одного шага назад. Достигнутую на 3 января 1942 года линию обороны — держать!» Фюрер неоднократно как главнокомандующий требовал любой ценой удерживать Ржев. Нередко называл этот город, так же как и Смоленск, «Восточными воротами» в Москву.

    Сравнивая поступки двух диктаторов во время войны, нетрудно заметить, что в основе их действий лежали некоторые одинаковые мотивы поведения: недооценка друг Друга и постоянная игра ва-банк. Разумеется, за счет солдатской массы. Однако между ними существовала и серьезная разница. Сталин лучше Гитлера понимал, где следует остановиться, а где не стоит рисковать. Правда, не всегда это ему удавалось.

    Гитлер высоко ценил вермахт и часто гордо повторял: «Я со своим солдатом могу сделать все, что захочу». В то же время второй диктатор, как и Сталин, всегда был равнодушен к фронтовым жертвам. Старался, чтобы так же безжалостно, как он, вели себя и его генералы. Любопытную историю по этому поводу рассказал генерал Гудериан. Когда он пытался разжалобить Гитлера огромными потерями в своей танковой группе, в ответ от Верховного Главнокомандующего он услышал: «Вы думаете, генерал, гренадерам Фридриха Великого легче было умирать?» Гибель 6-й армии Паулюса — разительный пример полного безразличия Гитлера к своим солдатам и офицерам, как бы потом он ни признавал свою вину перед ними. Близко знавший Гитлера фельдмаршал Эрих Манштейн свидетельствует: «…хотя Гитлер постоянно подчеркивал, что он мыслит как солдат, и охотно говорил о том, что военный опыт он приобрел на фронте, в действительности ему далеки были мысли и чувства солдата… Его глубоко не затрагивала судьба армии… Потери были для него лишь цифрами, свидетельствующими об уменьшении боеспособности. Как человека они едва ли серьезно волновали его».

    Потери немецкой армии в сражениях за Ржев (1942–1943), объявленные в Германии, составили от 300 до 450 тыс. человек; русские потеряли, по тем же данным, около миллиона. (Об этом сообщил Ганс Юрген Эсмайер,[29] офицер штаба 26-й пехотной дивизии 9-й армии.)

    Гитлер знал, что людские резервы вермахта ограниченны. Гораздо меньше, чем у Сталина. Но ни Гитлер, ни прогнозисты из его Генштаба, начиная войну на Востоке, не представляли в полной мере, насколько велики русские резервы, а главное, что Сталин сумеет поставить под ружье примерно в два раза больше людей, чем Германия. В этом состоял один из серьезных просчетов немецкого командования в войне с Россией. Не знал Гитлер и о том, что с начала войны во многих районах Советского Союза, подвергнутых опасности оккупации, отправляли на Восток молодежь еще не призывного возраста, как будущий резерв армии.

    Командование группы армий «Центр» израсходовало во время летней (1942 г.) и зимней (1943 г.) кампаний основные боевые силы, особенно после операции «Марс». После разгрома 6-й армии Паулюса под Сталинградом немецкое командование, наконец, убедило Гитлера в необходимости оставить ржевско-вяземский плацдарм. 3 февраля 1943 года Гитлер наконец разрешил 9-й армии и части 4-й танковой армии уйти из Ржева на линию, защищавшую Смоленск. В марте 1943 года перед лицом десяти советских армий Модель отвел двадцать дивизий на заранее подготовленную новую линию обороны…

    До сих пор военные историки спорят о цифрах погибших подо Ржевом и Вязьмой. Общие потери лишь в четырех операциях, о которых я рассказал, составили гигантскую цифру — 1 324 823 человека (по официальным данным). Это больше, чем отдельно в каждой битве: под Москвой, Ленинградом, Сталинградом, Курском, Берлином.[30]

    С трибуны научно-практической конференции (1999 г.), посвященной Ржевской битве, обнародована была более страшная цифра потерь — около 2 млн. Маршал В.Г. Куликов (подо Ржевом он воевал танкистом в звании капитана) назвал число убитых, пленных и раненых — 2,5 млн…[31] Так или не так? Приведенных цифр достаточно, чтобы ужаснуться… На Ржевской земле в 42 братских могилах покоится прах воинов более ста сорока стрелковых дивизий, пятидесяти отдельных стрелковых бригад и пятидесяти танковых бригад…

    Подумать, сколько подо Ржевом, Вязьмой, Сычевкой, Белым, Полунино, Бельково погибло людей! «Такого мы не видели нигде и никогда больше» — так часто впоследствии, вспоминая бои подо Ржевом, говорили фронтовики, выбравшиеся чудом живыми из этой нечеловеческой бойни, в которой участвовало более 3 млн человек.

    Бои на Ржевском и Вяземском рубежах продолжались 502 дня. По мнению некоторых историков, в России и на Западе, эта битва стала самой жестокой и кровопролитной в прошедшей войне. Каждый отвоеванный у врага клочок родной земли обошелся здесь примерно в десять тысяч человеческих жизней. Столь огромных потерь, очевидно, не знало ни одно сражение в истории человечества! Трагизм этот состоял не только в одних беспримерных жертвах, а и в том, что наступательные бои не приносили успеха. Неудачи привели к замалчиванию и искажению официальной историографии о ржевской трагедии. Смерть и немыслимые человеческие муки не вознаграждались радостью боевых успехов, а вызывали горькое отчаяние и нестерпимую обиду. Официальная историография о нравственных ранах молчит.

    Так закончилась кровавая схватка двух диктаторов за ржевско-вяземский плацдарм, о котором верно сказал писатель Василий Кожанов: «Взаимоистребительное Ржевское сражение, подобно схватке двух буйволов, подтвердило и умственное убожество обоих фюреров, берлинского и кремлевского, и выявило в них суть гения разрушительства. Один издалека слушал с наслаждением ржевский взрыв, другой, спустя полгода после завершения битвы, пожелал увидеть кратерный пейзаж того же Ржева, ощутить обворожительный трепет от разрушительной силы своего возлюбленного бога войны — артиллерии. Не случайно поэтому он с многотысячным сопровождением 5 августа 1943 года посетил ржевские руины». Лучше не скажешь! (Но — не посетил, а наблюдал их в бинокль).

    Все же Сталин считал: окончательная угроза Москве после ухода немцев из Ржева, Вязьмы, Гжатска не отпала. На русской земле, которой владел немецкий солдат, существовал еще один выступ: Орловско-Курская дуга.

    Предстояла новая битва!

    Краткое послесловие (на основе сайта в Интернете «Победа-60»)

    Его назвали «ключом к Москве» и «ключом к Берлину». Солдаты — коротко и жестко — «Ржевской мясорубкой». Миллион триста тысяч, полтора миллиона человек. До сих пор нет точной цифры погибших подо Ржевом. Из 25 тыс. горожан в живых осталось… 250.

    В битве на ржевском плацдарме погибли целые армии. По числу солдат и длительности сражений за всю историю Великой Отечественной не было такой масштабной и кровопролитной операции. До сих пор историки не могут установить точную цифру погибших.

    Перед 60-летием Победы во Ржеве открыли диораму «Бой за Ржев 24 сентября 1942 года». Часто провести экскурсии приглашают еще живых участников тех событий… «Это было 24 сентября 1942-го. Советские войска пошли в наступление, взяли несколько кварталов города, но операция была обречена на провал». Рядовой солдат, который ведет рассказ, тогда чудом остался в живых. «Наши командиры кричали: «Только вперед»! Мы были пушечным мясом, наступали без прикрытия. Очень было больно. Ведь рядом погибали твои друзья, а я не мог им помочь», — вспоминает ветеран.

    В советское время город Ржев так и не стал Городом-Героем. Но историческая справедливость частично восстановлена. В 2007 году ему присвоено звание «Город воинской славы».

    Глава шестая СТАЛИНСКИЕ МИФЫ И «СОЛДАТСКИЙ ТЕЛЕГРАФ»

    «Первая жертва войны — правда».

    Морей.

    Рождение «солдатского телеграфа»

    30 июля 1942 года, ранним утром, воздух сотряс пушечный гром. Эхо канонады долетало до нас много времени, хотя наша дивизия находилась во втором эшелоне. Считайте, самое близкое — километров тридцать от передовой. В тот день никто из нас не знал, что означает тот гром. К вечеру до нас дошла добрая весть: фронт перешел в грандиозное наступление. Через несколько дней двинулся вслед за Калининским и его сосед — Западный фронт.

    Оптимизм в те дни охватил всех — от комдива до последнего солдата. В словах командиров и комиссаров звучали фанфарные ноты. «На этот раз Ржев будет взят!» — гремела вовсю фронтовая печать. Но скоро добрались до нас печальные слухи: сражение обернулось жутким поражением и потоками крови. Среди солдат сразу же пошли разговоры: «Понятно, затребуют и нас, раз еще не затребовали».

    Фронтовая печать, начальство — командиры и комиссары — замолчали, будто нигде ничего не происходило. Перешептывались: «Как же так, непонятно, сколько людских сил и техники двинули на противника? Положили видимо-невидимо людей, а взяли десятка три деревень, точнее, бывших деревень, и продвинулись на несколько километров вперед. Так ничего и не добились». Жгучей болью отозвались солдатские сердца на печальную весть.

    Каким же образом, правда в кратком виде, стало известно об очередном сражении за Ржев? Помог это сделать, так называемый «солдатский телеграф». Неизвестно, когда он появился на фронте. Главное, возник он не по приказу начальства. В 42-м, в мае, когда я попал на Калининский фронт, он уже существовал. (Н.С.Хрущев в своих «Воспоминаниях» называет «солдатский телеграф» «солдатским радио»).

    В Красной Армии «солдатский телеграф» поработал на совесть всю Отечественную войну. Кто подал поистине удивительную идею устного распространения текущих новостей, кто ее осуществил, — фронтовики тогда мало задумывались над этим — шла война.

    Через 60 лет после окончания войны, размышляя над прошлым, никак не обойти нам столь необычное явление. Как же возник «солдатский телеграф», а вернее, почему он возник и как стал для солдат, помимо воли начальства, незаменимым источником сведений — об этом дальше.

    Всю войну, особенно в первые два года, солдат мало представлял о том, что происходит дальше окопов. И о том, какой предстоит ему завтра день: скверный, добрый или никакой. Не дано было ему знать. Выходило так, как образно сказал английский поэт Оден: «Счастлив заяц поутру, ибо не дано ему знать, с какими мыслями проснулся охотник».

    Часто случалось, что солдату было не до новостей. Тогда он говорил: «Хрен с ними!» Например, такое бывало во время наступления или отступления, трудного многокилометрового марша или окружения, во время госпитальных отлежек и тому подобное. Все же, как ни рассуждай, без новостей на фронте никак не обойтись. Без газет «питались» слухами, без газет — скучно и трудно. Радио не было. Читали сами или нам читали в основном газеты. Центральные, главным образом, «Правду» и «Красную Звезду» или фронтовую печать. Каждая армия, равно как и дивизия, имела собственную газету.

    «В дни войны, — писал Илья Эренбург, — газета — воздух. Люди раскрывают газету, прежде чем раскрыть письмо от близкого друга. Газета теперь письмо, адресованное тебе лично. От того, что стоит в газете, зависит твоя судьба».[32]

    Газеты доходили до окопов нерегулярно, запаздывали. Вот тут, собственно, и помогал «солдатский телеграф».

    Наряду с газетой фронтовое начальство ориентировалось на комиссарское «живое слово». Несмотря на огромную численность политсостава, оно нередко не срабатывало. В нем присутствовала еще большая, чем в печати, доля неправды, не хватало душевности и теплоты, а без них «живое слово» блекло, не доходило до солдатских сердец. Слова «солдатского телеграфа» оказывались ближе солдатской среде, хотя бы потому, что в них не присутствовала ложь.

    Нередко комиссары во время проведения бесед с солдатами врали им «по-черному». В данном случае они часто действовали по указаниям сверху. «Следует так поступать для поднятия духа бойцов. Солдат, потеряв веру в успех, замыкается в себе, чувствует себя обманутым, что не укрепляет волю в борьбе с врагом».

    Что же внушали людям? «Да, на нашем фронте слабые успехи, много потерь, зато на других фронтах Красная Армия успешно наступает и громит немцев». Обман сбивал на время у солдат апатию, вселял надежду, воодушевлял. Случалось, солдаты протестовали против неправды. Например, когда их уверяли в силе и могуществе советской авиации, в преимуществах наших летчиков и самолетов. «Как же так? — судили солдаты. — Какое преимущество, где оно, ежели что ни день, то небо темное от немцев, как печь изнутри». До конца 1943 года, по моим наблюдениям, в небе господствовала немецкая авиация.

    Аналогичным трюкачеством, по рассказам пленных, занималась и немецкая пропаганда. Один из таких разительных примеров — первая бомбежка Москвы.

    Вот сводка, переданная Совинформбюро: «Вчера, 22 июля 1941 года, в 22 часа 10 минут 200 немецких самолетов попытались совершить массовый налет на Москву, но он провалился. Противовоздушная оборона вокруг столицы не пропустила основную массу самолетов противника. Прорвались одиночки. В городе возникли пожары нескольких зданий, которые вскоре были потушены».

    О том же самом событии вот как сообщило немецкое радио: «Пожары в Москве бушевали всю ночь, а наутро москвичи увидели руины Кремля, по которым бродили в поисках чего-нибудь какие-то люди». В очередной радиопередаче немецкие радиослушатели услышали: «Полностью разрушена центральная электростанция. Прекратилось движение городского транспорта, население бежит из разрушенного, пылающего города». Чего не было, того не было. Свидетельствую!..

    Как-то в кругу единомышленников Йозеф Геббельс обронил фразу про ложь. Мол, чем она нелепей и чудовищней, тем легче в нее верят. Потом он наплел еще много чего. Часто совершенно противоположное по смыслу. Однако в СССР (а теперь и в России) именно это его высказывание почему-то приобрело просто феноменальную известность. Может быть, потому, что врала и врет советская пропаганда нелепо и чудовищно.

    Во фронтовой полосе немецкие летчики сбрасывали тысячи листовок примерно с теми же сказками. Солдаты и офицеры, особенно москвичи, естественно, беспокоились. Приходилось комиссарам опровергать лживую немецкую пропаганду.

    Сколько аналогичных фактов можно привести с обеих сторон — много. «Солдатский телеграф» в таких случаях не сидел сложа руки.

    Впрочем, в войнах, как я теперь знаю, испокон веков врали. Позволю себе чуть отвлечься. Кому удалось посмотреть фильм «Александр Невский», возможно, запомнил, как лихо расправлялись русские воины на Чудском озере почти 700 лет тому назад (1242 год) с ливонскими рыцарями. Сотнями они их клали на лед.

    После войны, слушая лекцию одного историка, я узнал вот что. В древней Новгородской летописи написано, что убито в том судьбоносном для России сражении 400 рыцарей, а 50 пленено. На самом деле погибло всего 20 рыцарей и 6 пленено. Заметим, об этом, очевидно, летописцу было неведомо: всего численность Ливонского ордена не превышала 200 рыцарей…

    Вернемся к дням войны…

    Воюющие стороны, добиваясь повышения боевого духа солдат, в своей пропагандистской практике применяли различные психологические приемы: от самых возвышенных до самых низких и грязных. Манипулируя сознанием и чувствами людей, пускали в ход такие испытанные методы пропаганды, как любовь к Родине, патриотизм, исполнение долга. Не гнушались и максимальным искажением правдивой информации, скрывали или занижали собственные потери и завышали потери противника. Комиссары, как и печать, старались сообщать бойцам в основном победные факты. С радостью приводили факты о поражениях противника. Помню, с каким удовлетворением рассказывали нам о том, что 30 мая 1942 года тысяча английских самолетов разбомбила город Кельн. «Теперь немцы сами испытают страдания, которые несут другим народам», — сказал комиссар. Один из красноармейцев, верно, спросил:

    — Как же дети?

    — Чего их жалеть? — бесстрастно ответил комиссар. — Фашисты наших детей и женщин не жалеют.

    Советская пропаганда вовсю проповедовала жертвенность. Красноармейцев призывали ценой жизни уничтожать врага. Отсюда подвиги-мифы 28 героев-панфиловцев во главе с политруком Василием Клочковым, пяти моряков-севастопольцев во главе с политруком Николаем Фильченковым и рядового Александра Матросова.

    Все три примера ничего общего с действительностью не имели. Панфиловцев у разъезда Дубосеково было не 28, а 140. Вот в живых их осталось после боя примерно 28, а погибло и попало в плен около 110 человек. Танков они подбили штук 5–7, а не 20, как писали в газетах, и нисколько не задержали движение врага. Истина выяснилась в 1948 году, когда одного из 28 героев судили за последующую службу в немецкой полиции. Сначала командира и комиссара хотели отдать под суд за то, что допустили прорыв на участке роты Клочкова, но потом, когда поднялась шумиха в прессе вокруг боя у Дубосеково, судить их раздумали.

    Не могло быть и подвига пятерки моряков политрука Фильченкова, будто бы 7 ноября 1941 года со связками гранат бросившихся под немецкие танки и уничтоживших в ходе боя не то десять, не то пятнадцать бронированных чудовищ. Эта легенда опровергается одним фактом. В наступавшей на Севастополь немецко-румынской 11-й армии в ноябре 41-го не было ни одного танка.

    Взглянем на начало войны. Например, сообщение советского Информбюро об итогах первых сражений гласило: «Отрезанные нашими войсками от своих баз и пехоты, находясь под непрерывным огнем нашей авиации, мото-мехчасти противника оказались в исключительно тяжелом положении. За 7 дней боев они потеряли 2500 танков и около 1500 самолетов, более 30 000 пленными. Наступательный дух германской армии подорван».

    Иными словами, у немецких сил вторжения всего за неделю якобы выбили две трети бронетехники и почти половину авиации. На самом деле неприятель к концу июня 1941-го, как известно, уже занял Минск, вышел к Западной Двине и столь же стремительными темпами продолжал продвигаться в глубь территории СССР. Кого и зачем пыталось обмануть советское руководство примитивным враньем? Ведь очевидное все равно пришлось вскоре признать. Однако эффект «выпущенного воробья», которого уже «не поймаешь», разумеется, остался.

    Вот несколько эпизодов из советской прессы первых военных лет. В «Правде» были напечатаны два очерка писателя Бориса Полевого. В первом, под названием «Над мертвым Ржевом», он красочно описал «героическую» защиту города. «Когда октябрьской ночью, — пишет автор, — банды гитлеровских дикарей ворвались в Ржев, город долго, отчаянно сопротивлялся… Партизаны отстаивали каждую улицу…» Все, написанное автором, — чушь. Немцы вошли во Ржев свободно, никто им не оказывал сопротивления. Произошло это днем, а не ночью, 14 октября 1941 года. Никаких партизан там и близко не видано было. Имя немецкого коменданта города Шренке придумано, такого человека не существовало. Во втором очерке автор смакует превращение города под градом советских бомб и снарядов в кладбище — это злодеяние совершено по приказу Сталина.

    Когда после войны Борис Полевой приехал во Ржев и встретился с жителями города, он перед ними покаялся: «Мол, братцы, время было такое». История эта имела продолжение. Армейская газета «Вперед, на врага!» в номере от 11 сентября 1942 года (статья «Баянист из Ржева») повторила один к одному «легенды» Бориса Полевого. Объяснение одно и то же — желание разжечь пламя ненависти к врагу в солдатских сердцах.

    Нельзя не упомянуть историю об известном танковом сражении под Прохоровкой, где танкисты П.А.Ротмистрова будто бы одержали славную победу над превосходящими силами противника! О степени этого «превосходства» читатель может судить, если сравнит численность гвардейской 5-й танковой армии — 850 танков и САУ — и противостоявшего ей 2-го танкового корпуса СС генерала Хауссера — 273 танка и штурмовых орудия, включая восемь трофейных «тридцатьчетверок». А о том, на чьей стороне была победа, думаю, можно сделать безошибочное заключение, сравнив потери сторон под Прохоровкой. Немецкий корпус безвозвратно потерял 5 танков, и еще 54 танка и штурмовых орудия было повреждено. Армия же Ротмистрова безвозвратно потеряла 334 танка и САУ, а еще около 400 было повреждено. Сразу после сражения у Сталина возникла мысль сурово поступить с Ротмистровым за бездарно погубленную армию, но потом Верховный решил, что в пропагандистских целях лучше считать поражение под Прохоровкой победой, и не стал отдавать командира под суд. Всех подробностей это мифической победы советских танковых войск мы тогда не знали. А «солдатский телеграф» знал, да молчал.

    С первых дней войны вовсю раздували ненависть к врагу и советские художники. В 1986 году в Москве состоялась уникальная выставка под названием «Графика войны». Ее устроители откопали в частных собраниях коллекционеров интереснейшие печатные документы эпохи военного времени: агитационные плакаты, лубки, серии карикатурных изданий. Вот два лубка. На одном из них бывший чапаевец Иван Смолярчук, в прошлом сибирский охотник, заманивает немецкие танки в вырытые им волчьи ямы. На другом лубке старшина Петр Никодимов с топором в руках подполз к немецкому танку, не давшему пулеметным огнем советской пехоте продвигаться вперед, взобрался на него и ударом топора погнул ствол пулемета. Кажется, сюжет лубка напоминает героический поступок Александра Матросова: вот так рождалась «победа». Хочешь — верь, а не хочешь — не верь. Фронтовикам, слава богу, эти сказки в руки не попадали. А в тылу многие люди им верили. Или, точнее сказать, желали верить.

    Обратимся снова к фактам. В мае 1942 года под Харьковом попали в окружение и перестали существовать сразу несколько советских армий (6-я, 9-я и «группа генерала Бобкина»). Берлинская сводка сообщила о пленении 240 тыс. человек. Совинформбюро традиционно опровергало. Впрочем, самое любопытное даже не это. А то, что официальная российская наука о прошлом и ныне с маниакальным упрямством продолжает оспаривать данные бывшего противника.

    Продолжает, хотя их в своих мемуарах подтвердил сам Н.С.Хрущев, являвшийся одним из главных виновников того поражения. Он вместе с маршалом С.К.Тимошенко как раз и загнал войска в ловушку. Понятно, что напрасно обвинять себя в подобных грехах никто не станет. Но отдадим должное Никите Сергеевичу, нашедшему в себе мужество написать правду. Заглянем в его воспоминания: «Поэтому я ехал, летел и шел к Сталину, как говорится, отдаваясь на волю Судьбы. Что станет со мною — не знал. Встретились. Сталин поздоровался… говорит мне:

    — Немцы объявили, что они столько-то тысяч наших солдат взяли в плен. Врут?

    Отвечаю:

    — Нет, товарищ Сталин, не врут. Эта цифра, если она объявлена немцами, довольно точная. У нас там было примерно такое количество войск, даже чуть больше. Надо полагать, что частично они были перебиты, а другая их часть, названная немцами, действительно попала в плен».

    Для умелого использования даже относительно простого оружия обязательно необходим профессиональный и вдумчивый подход. А столь тонкий и обоюдоострый инструмент, как информация, требует интеллектуального обслуживания вдвойне. Но отечественная система выдвижения руководящих кадров в 1941–1945 годах оказалась традиционно неэффективной. И не только на пропагандистском фронте. Поэтому и победу пришлось добывать в обычном российском стиле — без меры перерасходуя огромные материальные средства и неся совершенно неоправданные гигантские потери в людях.

    Особенно господствовала ложь в информации о постоянной смене направлений боев в 41-м и в 42-м годах, о сданных Красной Армией городах. Тут «солдатский телеграф» нередко помогал прояснить ситуацию. Не всегда, но часто и метко!

    Все основные советские информационные органы: ТАСС, радио, газеты, Совинформбюро — старались в радужных красках изобразить самые незначительные победы и скрывали от армии и народа даже самые малые поражения. Статистика потерь о людях и технике превратилась в сплошное жонглирование цифрами. На войне, как правило, всякая сторона занижает свои потери и завышает потери противника, но вранье советских средств массовой информации приняло поистине фантастический характер. Такой фальсификации история войн еще не знала.

    Несколько примеров. В передовой статье газеты «Красная Звезда» за 1 июля 1941 года есть такие строки: «Правда состоит в том, что гитлеровская «молниеносная война» терпит крах… Правда состоит в том, что уже за первые 1–8 дней фашистская армия понесла крупный урон…»

    3 июля 1941 года состоялось известное выступление по радио И.В.Сталина. Вождь известил народ и весь мир о том, «…что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и уже нашли себе могилу на полях сражений…»

    В тот же день Франц Гальдер, начальник Генерального штаба германской армии, записал в «Дневнике боевых действий»: «За первые десять дней войны на Востоке общие потери германской армии составили 41 087 человек (1,64 % от личного состава войск). В том числе, погибло 542 офицера и 8362 унтер-офицеров и рядовых…»

    Как со статистикой обращаться, сотворять из нее мифы, подавал пример Верховный. К примеру, цифры, приведенные им в своем выступлении 6 ноября 1941 года, взяты с потолка, далеки от реальности. Диктатор говорит о том, что Германия уже иссякает, «в ней царит голод и обнищание. Она истекает кровью… Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть, годик — гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений». А Германия, как мы знаем, не лопнула до окончательной капитуляции.

    Как часто диктатор выдавал желаемое за действительное, старался «сладким враньем» поддержать народный дух. Самое преступное вранье диктатора — это сокрытие потерь Красной Армии и гражданского населения в Великой Отечественной войне. Назвав семь миллионов погибших, Сталин заморозил правду о потерях СССР на семь с лишним лет, до своей смерти. Этот неприкасаемый миф лишил права историков страны на исследования столь важной проблемы, став загадкой для зарубежной историографии. Причем объяснение, как всегда, одно: «Зачем волновать народ?»

    Со временем советская печать так завралась, что порой сама не могла различить, где правда, где полуправда, а где ложь. Цензура — и партийная, и военная — свирепствовала и постоянно держала за горло редакторов, писателей, журналистов, военных историков. Попробуйте хотя бы единой политически неловкой фразой ступить на информационное поле — и вам конец! Об этих редакционных муках подробно написал Давид Иосифович Ортенберг — главный редактор «Красной Звезды». В своих книгах «Красная Звезда» в 1941-м» и «Красная Звезда» в 1942-м» он с грустью рассказывает, как тяжело давался ему и его сотрудникам выпуск каждого номера газеты.

    И в наши дни, в эпоху Интернета, найти полные и точные сведения о неудачах Красной Армии в Великой Отечественной войне — дело непростое, например, о сражениях подо Ржевом, Смоленском, Вязьмой, Харьковом, Киевом, в Прибалтике, в Крыму, о битве за Ленинград. В военные годы кое-что прояснил нам об этих и многих других драматических событиях «солдатский телеграф».

    Кто возьмется, допустим, за следующий эксперимент? Кто попробует подсчитать по военным сводкам Совинформбюро, опубликованным за все 1418 дней Великой Отечественной войны, потери личного состава германской армии на Восточном фронте? Ручаюсь, что место на страницах «Книги рекордов Гиннесса» ему обеспечено! Не случайно, вероятно, поэтому газеты военного времени ныне в России засекречены.

    По данным советского Генштаба и Совинформбюро, с начала войны до 1 марта 1942 года потери вермахта составили 6,5 млн человек. Это примерно столько же, сколько Германия потеряла на всех фронтах Второй мировой войны. Фактически с начала войны и до 1 марта 1942 года немцы потеряли на Восточном фронте в шесть раз меньше — 1005,6 тыс. человек.[33] Особо следует отметить информацию за один 1942 год — год самых крупных потерь Красной Армии в Великой Отечественной войне. Согласно исследованию «Гриф секретности снят», они составили 3 258 216 человек.[34] Дмитрий Волкогонов оценивает их в полтора раза выше. Некоторые современные историки и его цифры считают заниженными. По немецкой статистике, германская армия за 1942 год потеряла 519 000 человек, то есть Примерно меньше в 6,5 раза…


    Потери в прошедшей войне точно не известны до сих пор, и по сей день приводятся различные данные. Они постоянно уточняются, проверяются. До сих пор не выяснено огромное количество пропавших людей, «пропавших без вести». Например, ежегодно поисковики только в двух областях России — Смоленской и Тверской — находят около пяти тысяч новых останков советских солдат и производят их захоронение. По последним данным, на российской земле захоронено около пяти миллионов солдат и офицеров в безымянных могилах.

    Когда, например, на фронте комиссар в беседе с красноармейцами приводил цифры немецких потерь, опираясь на выступления и приказы Верховного Главнокомандующего, или ссылался на отечественную печать, могли ли они ему верить? Солдату была известна своя статистика. Реальная. С ней он встречался всякий фронтовой день.

    Идя от Москвы все дальше на запад, солдат видел, как на полях сражений обычно лежат десять трупов наших и один — немца. По мере того как советские войска двигались вперед, это соотношение постепенно менялось. Так почти до конца войны! Ибо известно, что советские генералы воевали не умением, а числом. Кстати, поисковики, обнаружив захоронения времен войны, подтверждают подобное соотношение.

    По моим наблюдениям и подсчетам, советские ежедневные военные сводки обычно завышали немецкие потери в два-три раза, а то и больше. Здесь нередко «солдатский телеграф» старался их корректировать.

    Фронтовая печать

    Какой толк солдату от армейской печати? Прославление Верховного, сталинской «науки побеждать». Воспевание коммунистической партии, советского патриотизма и героизма, разоблачение зверств гитлеровских оккупантов, их «нового порядка», что, по мнению комиссаров, разжигало ненависть к врагу, — вот, пожалуй, основное содержание фронтовых газет. Материалы обычно подавались под заголовками, напечатанными жирным шрифтом: «Поступай как…!», «Бери пример с…!», «Выполним долг!», «Следуй опыту!». Последнее представляло собой обобщение передового фронтового опыта. Никакой критики, никакого анализа боевых действий. Одни победные реляции! Солдаты, просматривая очередной номер армейской газеты, шутили: «Трах, бах, ура! Разбили врага!»

    В 220-й стрелковой дивизии, где я воевал с октября 42-го до июля 44-го, выходила газета «За Родину». В четыре полосы много не вместишь. Все же журналисты ухитрялись втиснуть в этот небольшой объем максимум различных сведений. Газета живо откликалась на полковую жизнь, старалась освещать подвиги командиров, комиссаров, рядовых красноармейцев — разумеется, в первую очередь коммунистов и комсомольцев. Охотно предоставляла страницы для фронтового творчества, помещала стихотворения, фельетоны, рисунки, особенно на тему советского патриотизма. Понятное дело, никогда ни командир, ни солдат не могли найти в ней ответа на такие, например, вопросы, которые их чаще всего волновали: почему никак не можем «добраться» до Ржева, почему все наступления заканчиваются поражениями, почему так велики потери? Эти вопросы часто обсуждались в солдатских разговорах. Задавали их и комиссарам, но даже после их ответов многие не могли понять, что же происходит на фронте?

    Умы редакторов фронтовой печати вплоть до лета 1944-го, естественно по указанию свыше, занимала тема второго фронта. Мы не знали, что происходит наверху, какие дипломатические баталии разворачиваются между Сталиным и союзниками по поводу открытия второго фронта. О втором фронте мы узнавали часто и от немцев, конечно, с известной долей лжи. Правда, в 1942-м Сталин в своем праздничном октябрьском выступлении попытался объяснить причины поражений Красной Армии отсутствием второго фронта. В 43-м немцы писали в разбрасываемых по полям, где проходил фронт, листовках о разногласиях между Сталиным и Черчиллем. В начале 44-го убеждали, что союзники нас обманули и никакого второго фронта не будет. Прямо так и писали: «Обманули Сталина союзнички».

    Как же реагировали командиры и мы, солдаты, на то, Что открытие второго фронта затягивается? Постепенно рождалось непонимание происходящего и даже некоторое недоверие к союзникам. Всем сверлила душу простая и понятная мысль: откладывание открытия второго фронта затягивает войну, а это означает новые потери. Красная Армия истекает кровью, а они, союзники, отделываются обещаниями, мясной тушенкой и армейскими ботинками… Фронтовая печать и комиссары постоянно подогревали такие настроения, как только могли. Вот пример из армейской печати. Приводится разговор двух бойцов. Один спрашивает: «Как быстрее открыть второй фронт?» Другой отвечает: «Нам, пожалуй, помогут до него поскорее добраться американские ботинки».

    Кто из фронтовиков знал тогда об огромных масштабах военных поставок союзников СССР. Без ленд-лиза Красная Армия вряд ли была способна долго воевать.

    Но вот на переднем крае появились американские танки, самолеты, знаменитые «студебеккеры», «виллисы». Солдаты повеселели. День высадки союзных войск в Нормандии — 6 июня 1944 года — стал праздником для фронтовиков. Приведу несколько шуток, ходивших среди солдат в военное время и отражающих тогда новые бодрые настроения. «Студебеккер» («студер», как его называли солдаты) — надежный фронтовой автомобиль, коренным образом изменивший передвижение советской пехоты и артиллерии, любовно называли «Парень с ветерком». Когда в небе появлялись американские самолеты «Аэрокобра», солдаты крепко сжимали кулаки и, задрав головы кверху, радостно кричали: «Дайте, ребята, немцам яду посильнее!» Кто-то из солдат, глядя на американские самолеты в небе, рассказывал, что на них летали наши лучшие пилоты. Это была правда. К примеру, на истребителе «Аэрокобра» с 1942-го до конца войны летал прославленный советский ас Александр Покрышкин.

    Красная Армия теряет свой облик

    Постепенно в Красной Армии начались перемены, о которых раньше никто не думал, а на первых порах был не ясен их смысл. Слова «красноармеец» и «боец» заменили словами «солдат и «рядовой»; одновременно появились «офицер», «офицерский состав»; стала устанавливаться преемственность с дореволюционной армией и военной историей России.

    Все чаще упоминались Суворов, Кутузов, Брусилов, Ушаков, Нахимов и другие полководцы и флотоводцы. Постепенно стали исчезать введенные в годы революции и Гражданской войны наименования «Красная Армия», «Красный Флот», уступив место «Советской Армии», «Советскому военно-морскому флоту». И уж совсем ошеломляющим явился Указ Президиума Верховного Совета СССР о введении погон в Вооруженных силах страны. Зимой 1943 года погоны украсили форму советских воинов. Эти перемены были значительны, словно вместе с ними начинался новый период войны. Правда, некоторые солдаты говорили тогда: «Какая разница — хочу так, хочу этак: командир или офицер?» Кто-то порадовался: «Может, ребята, теперь офицеры станут меньше материться и лучше командовать, чем раньше командиры?»

    В те годы можно было услышать не только от солдат, но и от офицеров, что жизнь после войны изменится к лучшему, и часто солдаты связывали это с надеждой, что отменят колхозы. Несмотря на строгую военную цензуру писем, до фронта доходила информация — как жилось на селе. И если, как утверждает советская пропаганда, без колхозов мы не выдержали бы натиск врага, то с такой же уверенностью можно считать, что никакое другое землеустройство не смогло бы так обирать крестьян, как это делалось через колхозы. В годы войны село стало типичной некрасовской деревней, с ее нищетой и произволом местного начальства, которые с трудом можно было оправдать невзгодами военного времени.

    Нас переодели в новую форму с погонами. Мы глядели друг на друга с изумлением: погоны на плечах… Такое раньше видели лишь в театре или на экране в кино. Привыкли быстро и испытывали гордость.

    Особая заслуга «солдатского телеграфа» состояла в осведомлении солдат о характере, способностях и профессиональных качествах их командиров. Что собой представляет командир: «палочник», то есть тот, кто бьет подчиненных палкой, мордобойщик, матерщинник, расстрельщик? Или и то, и другое, и третье? «Глухарь» или отец-командир? «Сухарь» или добрейшая душа? Удалой мужик или «заяц-трусишка»? Важно было знать, на что командир способен. Шевелит ли мозгами? Как он относится к начальству: по принципу «Чего изволите?», «Есть, будет сделано!» или «Подумаю». К этим характеристикам часто прислушивались и сами командиры. О палке командующего Калининским фронтом И.С.Конева ходили легенды. Силу ее испытали многие командиры. Командира 4-го Украинского фронта Еременко признали самым крупным мордобойщиком Красной Армии. Генерал часто оправдывал свои скверные действия и поступки разрешением Верховного.

    При Сталине цена человеческой жизни упала так низко, как никогда прежде в России. В других государствах, участвовавших во Второй мировой войне, мифологизировались герои, уничтожавшие множество неприятельских солдат, танков, самолетов, кораблей, но отнюдь не ценой собственной жизни. Исключением были только японские «камикадзе». В этом отношении Сталин и его генералы вполне разделяли самурайскую традицию, согласно которой главное для воина — героически погибнуть в бою, а не сохранить свою жизнь, чтобы продолжать уничтожать врагов.

    Если танкистам удавалось на поле боя спастись или выскочить из разбитого и горящего танка и под огнем противника добраться в целости до «своих», то смершевцы их обвиняли в преступлении. «Как же так: бросили танк!» Или, например, когда без разрешения начальства открывали артиллерийский огонь, такую ситуацию рассматривали и квалифицировали как преступление, хотя в этом была необходимость.

    В советской системе люди были винтиками, и казалось, что их так много, что можно без труда пожертвовать миллионом-другим. Слова Еременко о Жукове: «Следует сказать, что жуковское оперативное искусство — это превосходство в силах в 5–6 раз, иначе он не будет браться за дело, он не умеет воевать не количеством и на крови строит свою карьеру», применимы почти ко всякому советскому полководцу, начиная с Верховного.

    Откуда добывал сведения «солдатский телеграф»? Какими, никому не ведомыми, тропами они добирались до солдатской массы? Об одном таком случае, в котором я непосредственно участвовал, расскажу.

    Вдруг полк, где я служил, подняли по тревоге, и через пару часов уже вся дивизия двинулась ускоренным маршем к ближайшей станции. Шли всю ночь, не зная — куда и зачем нас ведут? Что если гитлеровский зверь вновь прыгнул на Москву? Тут кто-то припомнил слова комиссара: «Смертельная опасность нависла над страной: немец рвется к Волге!» Точку в самых различных слухах поставил «солдатский телеграф»: «Дивизию срочно отправляют под Сталинград!»

    За ночь отшагали километров около тридцати. Ничего не объясняя, колонну остановили, направили в лес. Короткий отдых чуть-чуть оживил после нелегкого перехода. Затем завернули обратно вслед за ушедшей техникой и тыловыми частями. «Солдатский телеграф» тут же отстучал новую весть: «Сталин узнал о нас и приказал не снимать ни одного солдата из-подо Ржева!». Так я не попал в Сталинград. Известно, что в 42-м отправили под Сталинград около пятидесяти дивизий, в том числе несколько с Западного фронта. Нашу, еще формируемую, дивизию почему-то не тронули.

    Позже, примерно три-четыре месяца спустя, когда мы находились в бывших немецких траншеях на левом берегу Волги (ноябрь — декабрь 42-го и январь — февраль 43-го), «солдатский телеграф» принес два новых сообщения. Сперва о победе под Сталинградом. Теперь мы сообщали немецким солдатам об этом событии — о крупном поражении германской армии. В это же время стало известно о новом наступлении на нашем фронте подо Ржевом. Оно длилось с 25 ноября по 20 декабря 1942-го и закончилось страшным поражением. Ни центральная, ни фронтовая печать не проронила о нем ни слова.

    «Солдатский телеграф» высоко ценили солдаты. Старались комиссары и особисты перекрыть все возможные каналы получаемых нами неофициальных сведений! Пытались внушить солдатам их вредность и лживость. Объявляли их вражеской пропагандой. Убеждали, будто «солдатский телеграф» отвлекает фронтовиков от боевых задач, вносит сумятицу в умы людей. Ничто не помогало: все их усилия оказывались бесполезными! Мы уже не мыслили себе жизни на передовой без «солдатского телеграфа».

    Я не помню ни одного случая в годы войны в военно-пехотном училище, где я учился 4 месяца, а затем на фронте, — что кто-либо из командиров или комиссаров рассказывал бы нам, солдатам, о немцах: об их профессиональном уровне, об их фронтовом быте, об их оружии. Известно, что наш противник представлял высокообученное войско, оснащенное новейшей техникой. Немецкие солдаты с юных лет постоянно имели дело с техникой — радио, телефоном, электрическими приборами… Наша пехота состояла на 70 %, если не больше, из крестьян в солдатских шинелях. Многие из них впервые увидели железную дорогу, когда их повезли на фронт.

    Существенную роль сыграл «солдатский телеграф» в борьбе с вражеской пропагандой. Информация — вещь живучая. Она может существовать долго и бродить по свету. И ее часто принимают за правду. Когда немецкая армия вторглась в Советский Союз, солдаты и офицеры вермахта увидели нищету русской жизни, жуткие условия действительности. Одним из первых пропагандистских произведений нацистов стала 60-страничная брошюра «Советский Союз — глазами германских солдат. Письма с Востока». Письма были тщательно отобраны и призваны укрепить национал-социалистическое сознание в армии, подчеркивая важность наступления германской армии на Советскую Россию, в целях освобождения народа от большевизма. Если бы это было так!

    К 60-летию Победы в Париже была издана книга «Я это видел». Она состоит из тщательно отобранных писем ветеранов, которые они присылали в газету «Известия», разумеется, с началом перестройки в стране, примерно через 40 лет. Комментирует все 300 отобранных писем писательница Светлана Алексиевич. «Это не герои, а обычные люди, или, как они сами о себе говорят, фронтовой пролетариат. Их рассказы просты и бесхитростны… И от этого они еще страшнее… Все письма — солдатские, принадлежат ли они перу рядового или полковника. Строчка одного из них: «На войне побеждают солдаты и генералы тоже, если они хорошие солдаты…»

    Приведем одно из этих писем — Б.Иванцов. Минеральные Воды:

    «…Всего хватало, в том числе смешного. Как-то в боевом донесении я написал, что батарея уничтожила десять человек, рассеяла около взвода. Вызывает начальник штаба полка: «Мало! Напиши — уничтожено до взвода, рассеяно до роты… Потом приписки вошли в норму. Опыт приходит с кровью, с бессмысленными потерями. Только что заняли боевые позиции в сторону соседнего совхоза. Для выбора наблюдательного пункта выехали командир дивизиона и саперы на двух «зисах». Вдруг подзывает меня командир дивизии и приказывает открыть огонь по совхозу: «Там немцы — только что донесла разведка». У меня голова кругом, руки трясутся. А он размахивает пистолетом перед моим носом. Ну я и прибавил к измеренному расстоянию 600 метров, рассчитывая на перелет. Но карта оказалась не точной. Огонь накрыл совхоз. Я бегал со слезами на глазах, истошно вопил. Помкомандира полка в каком-то диком помешательстве дико материл полковника. Говорят, этот тип плохо закончил».

    Кстати, лгал ли «солдатский телеграф»? Ошибался в спешке — бывало. Зато, в отличие от печати, он никогда не вызывал ни обиды, ни разочарования, а, напротив, скрашивал фронтовой быт.

    Часто «солдатский телеграф» легко и просто разносил по траншеям шутки, анекдоты, смешные истории. От смеха, а порой и хохота частенько как-то неуютно становилось начальству. Как ни старались недруги «солдатского телеграфа», а загубить его так и не смогли.

    Впечатляющий эпизод в истории «солдатского телеграфа» на Ржевской земле — это известие об уходе немцев из Ржева. Известно, что фронтовое и армейское начальство часто «трусило», с оглядкой на Верховного, медлило вступить в город, опасаясь новых осложнений, хотя получило много сообщений от разведчиков об уходе немцев.

    Сохранились воспоминания, например, командира одного из полков 220-й дивизии подполковника Сковородкина, а также писательницы Елены Ржевской, да и самих разведчиков, подтверждающие сказанное. В результате немцы спокойно оставили город и сумели оторваться от наших частей. Совсем уж позорный факт! 2 января 1942 года немецкие части бежали из Ржева. Отсутствовали в городе три дня. Армейская и дивизионная разведка прозевала внезапное исчезновение противника. Хотя «солдатский телеграф» донес это необычное известие до отдельных командиров, но, может быть, слишком поздно.

    Если бы Жуков и Конев двинули тогда войска и взяли бы Ржев, сколько бы сохранилось человеческих жизней и как изменилась бы оперативная обстановка на всем фронте…

    Глава седьмая МЕЛКИЙ ЛГУН

    «Нет большего бесстыдства, чем выдавать за правду утверждение, ложность которого заведомо известна».

    Кабук.

    «Кабинетный полководец»

    2 марта 1943 года немецкие части после пятнадцати месяцев обороны покинули Ржев. На следующий день в город вошли войска Калининского и Западного фронтов.

    Как только Уинстон Черчилль узнал об этом событии, он тут же отправил Сталину открытое письмо: «Примите мои самые горячие поздравления по случаю освобождения Ржева. Из нашего разговора в августе мне известно, какое большое значение Вы придаете освобождению этого пункта». (4 марта 1943 г.)

    Сталин ответил: «Хотя мы имеем в последнее время на фронте некоторые успехи, от советских войск и советского командования требуется именно теперь исключительное напряжение сил и особая бдительность в отношении к вероятным новым действиям противника. В связи с этим мне приходится чаще, чем обыкновенно, выезжать в войска, на те или иные участки нашего фронта…»

    Можно представить, как, получив сталинский ответ на свое поздравительное письмо, британский премьер повеселился. Он прекрасно был осведомлен, что Сталин ни в какие «войска не выезжал». Мелкий лгун!

    Интересно и послание Сталина Рузвельту от 8 августа 1943 года. «Только теперь, — пишет в нем Верховный, — по возвращении с фронта я могу ответить на Ваше последнее послание от 16 июля. Не сомневаюсь, что вы учитываете наше военное положение и поймете происшедшую задержку с ответом. Приходится чаще лично бывать на различных участках фронта и подчинять интересам фронта все остальное».

    Еще один исторический документ: Рузвельт и Черчилль в совместном послании И.В.Сталину от 19 августа 1943 года достойно оценили личное руководство Верховного на фронте. «Мы полностью понимаем, — писали они, — те веские причины, которые заставляют Вас находиться вблизи фронтов, где Ваше личное присутствие столь содействовало победе».

    Теперь-то Верховный мог быть вполне удовлетворен: кто сможет его упрекнуть, будто он «кабинетный стратег», знающий фронт по кинохронике, по рассказам генералов Генштаба или армейского командования.

    На какую же свою поездку на фронт ссылался Верховный в своих посланиях Рузвельту и Черчиллю?

    Ради истории

    Зная, что Гитлер до 1944 года постоянно посещал Восточный фронт, Сталин решил для приличия как Верховный Главнокомандующий и, как предполагает Дмитрий Волкогонов, «ради истории» все же выехать на фронт. Так Верховный назвал свою поездку. На самом деле он поехал не на фронт, а в сторону фронта — так спокойнее. Поездка состоялась через 158 дней после освобождения Ржева, 1–5 августа 1943 года. Сталин выбрал два пункта для поездки: Гжатск и Ржев. Он решил лично лицезреть освобожденные города — они доставили ему столько хлопот и душевных волнений.

    Выбор определялся и иными мотивами. Именно их напомнил ему Черчилль. Наконец (и это, очевидно, самое важное для него событие), своим посещением Ржева Сталин стремился особо подчеркнуть собственную роль в освобождении ржевско-вяземского выступа! Сначала Верховный побывал в Гжатске, где встретился с командующим Западным фронтом В.Д.Соколовским и членом Военного Совета Н.А.Булганиным, а затем подо Ржевом состоялась его встреча с новым командующим Калининским фронтом А.И. Еременко.

    Об этой поездке написано много апологетики, смешных и грустных историй. Мост через Волгу, взорванный по приказу Гитлера при отходе немецких частей, советские саперы давно восстановили, город и все дороги к нему полностью разминировали. Но Верховный предпочел остановиться в деревне Хорошево, стоящей от Ржева в пяти километрах.

    Вся поездка товарища Сталина, как всегда, сопровождалась маленькими и большими хитростями и секретами. В данном случае они просто фантастичны! Надо же, Лаврентию Павловичу стало известно лишь за день о поездке Сталина. Целая армия блокировала все дороги и большаки на сто километров вокруг — от Москвы до Гжатска и Ржева. На одном из подмосковных аэродромов в боевой готовности дежурила эскадрилья истребителей с пилотами-асами.

    Поезд состоял из двух полуразбитых товарных вагонов, которые вез старенький паровоз, к ним прицепили несколько платформ с дровами (для маскировки). Сейчас эти вагоны выставлены в качестве исторической реликвии на сталинской родине — в городе Гори. Сам же Верховный со свитой и охраной находился в салон-вагоне, закамуфлированном под основной состав.

    Домик в Хорошево стал известен и тем, что, находясь в нем, Верховный дал указание — подготовить приказ о первом артиллерийском салюте в честь освобождения Орла и Белгорода.

    Он не отправился в войска, чтобы встретиться с офицерами и солдатами на переднем крае. После ночевки в деревне Хорошево на автомобилях вместе с Берией под усиленной охраной вернулся в Москву.

    Приведем еще один документ. Он появился накануне проведения в 1943 году Тегеранской конференции. Это письмо Молотова от 22 ноября 1943 года на имя поверенного в делах США в СССР. В нем нарком иностранных дел сообщает:

    «В настоящее время маршал Сталин находится на фронте, но я имею от него сообщение, что он прибудет в назначенное место не позднее 28–29 декабря. Прошу сообщить об этом господину президенту…» Врать так врать!

    К 50-летию со дня смерти Сталина (2003 г.) в Москве издательство «Эксмо-Алгоритм» выпустило в десяти книгах «Сталиниану». Интересная подробность, которую нельзя не упомянуть: книга «Полководец Сталин» в этой серии. Авторы книги — Борис Соловьев и Владимир Суходеев — пишут: «В трудные дни обороны Москвы Сталин выезжал на фронт, чтобы на месте ознакомиться с положением дел». Якобы сопровождающий его телохранитель А.Т.Рыбин в «Записках: Сталин на фронте» рассказывает: «…B 1941–1942 годах Сталин выезжал на фронтовые полосы — на Можайский, Звенигородский, Солнечногорский оборонительные рубежи. На Волоколамском направлении заезжал в госпиталь, в 16-ю армию Рокоссовского, где осмотрел в натуре работу ракетных установок БМ-13 («катюша»), побывал в 316-й дивизии И.В.Панфилова. Через три дня после парада 7 ноября 1941 года на Красной площади Сталин выезжал на Волоколамское шоссе в одну из дивизий, прибывшх из Сибири, осмотрел ее боевую готовность. В 1942 году Верховный Главнокомандующий, — продолжает рассказывать Рыбин, — выезжал за реку Лама на аэродром, где испытывали самолеты. 2–3 августа 1943 года Сталин прибыл на Западный фронт к генералу Соколовскому и члену Военного совета Н.Булганину, 4–5 августа находился на Калининском фронте у генерала А.Еременко…»

    Подчас по этому поводу иные авторы восклицают, что-де мало ездил, а то и хлеще — мол, «боялся». Либо делают вид, либо злоумышленно упускают, что Верховный Главнокомандующий чаще выезжать на фронт не мог — «нельзя было осуществлять общее руководство войной. А это Главное».

    Почему же выезжал на фронт с 1941 по 1944 год Гитлер?

    Известно, что за три с лишним года войны Гитлер побывал в Умани, Запорожье, Смоленске, Витебске, посетил Борисов, Полтаву, Белую Церковь, Никополь. Под Винницей и Белой Церковью находились полевые Ставки фюрера. В первые годы войны на Востоке Гитлер посещал отдельные армии, корпуса, дивизии и даже полки, госпиталя, испытательные полигоны.

    Неизвестны подробности, о которых рассказал телохранитель А.Т.Рыбин. Я не нашел их ни в каких источниках за 1941 год. Если б сталинские поездки тогда действительно состоялись, можно представить, как бы их позже расписала советская печать. О них не сообщают в своих мемуарах Василевский, Штеменко, Жуков, Рокоссовский. А вот и точная оценка рыбинских писаний:

    «В 60-е годы получили широкое распространение интервью и брошюры ныне покойного А.Т.Рыбина, короткое время в начале 30-х годов служившего в охране Сталина. Практически все, что касается описания жизни Сталина «вблизи», составлено им со слов офицеров из личной охраны Сталина, но комментарии и выводы самого Рыбина зачастую поражают своей невежественностью, непониманием того, что его писанина легко используется заинтересованными враждебными силами против Сталина и социализма. И если интервью Рыбина в журнале «Социологические исследования», в газетах «Советская Россия», «Патриот», и даже «Московский комсомолец» имели большое хождение…»[35]

    Вот что пишет Д. Волкогонов в своей книге «И. В. Сталин. Триумф и трагедия»: «После октябрьской (1941 г.) неудавшейся поездки на фронт, когда Сталин доехал лишь до Волоколамского шоссе, посмотрел на сполохи приближающегося к Москве фронта в 10–15 километрах от того места, куда добралась его кавалькада, Сталин больше на передовую не выбирался». так называемой поездке «на фронт» в 1943 году я рассказал.

    Естественно, возникает вопрос: неужели авторы книги «Полководец Сталин» не читали Волкогонова, книги которого основаны на рассекреченных документах, а не домыслах? «Записки» Рыбина комментировать нет смысла. Вранье…

    Напомним и о «Воспоминаниях» ближайшего соратника товарища Сталина — Анастаса Микояна… Он-то знал, что Сталин на фронте не был ни разу, и об этом в них рассказал![36]

    Во время войны и в первые послевоенные годы советские художники «сотворили» целую галерею картин на тему «Сталин на фронте». Около десяти полотен. Растиражированные их репродукции в послевоенные годы украшали гарнизонные Дома офицеров, казармы, штабные кабинеты высокого начальства.

    Сохранилось крупное художественное полотно. Художник изобразил на нем стоящего на высоком холме Сталина, глядящего в бинокль на развалины бывшего города, разрушенного по его личному приказу во время боев. Рядом с ним А.И.Еременко и Л.П.Берия. Лаврентия Павловича в свое время пришлось закрасить. Ныне на «историческом» доме в деревне Хорошево, в пяти километрах от Ржева, где останавливался Иосиф Виссарионович во время своей «поездки на фронт», установлена мемориальная доска и нередко к ней отдельные ржевитяне приносят цветы…

    О несостоявшейся поездке в Америку

    Американский президент трижды в годы войны предлагал Сталину встретиться с ним на любой территории. Сталин благодарил Рузвельта, но всякий раз вежливо отказывался от встречи с ним, ссылаясь на сложную обстановку на фронтах и необходимость присутствия в Москве или в армии. Рузвельт приглашал Сталина посетить Америку, обещая прислать за ним самый бронебойный корабль. Сталин в ответных письмах выражал сомнения о возможной поездке: окажет ли ему радушный прием американский народ?

    Американский президент, приглашая «Главного коммуниста планеты», понимал, что действительно многие граждане консервативного толка будут против приезда красного вождя на благословенную американскую землю. Но Рузвельт заверил Сталина: он сделает все возможное, чтобы американцы его встретили приветливо, прежде всего как главного союзника Соединенных Штатов в борьбе с нацистской Германией.

    Как простиралась наивность американского президента к «дядюшке Джо» — так он называл Сталина, — следует из следующего примера. Рузвельт — известно, не позволял своим помощникам критиковать эту «личность», не разрешал им высказывать свои критические замечания.

    Не пришлось Рузвельту разочароваться в «дядюшке Джо», ответившем неблагодарностью Америке за помощь огромную Советской России в жестокой борьбе с нацистской армией. Не дожил великий человек до развала Коалиции Союзников, в которую он так верил, до «холодной войны», затеянной Сталиным в собственных политических целях.

    Некоторые российские историки упрекают Сталина в том, что он не воспользовался теплым отношением к нему Рузвельта, не встретился с ним, что позволило бы вбить клин в отношения США с Британией и тем самым изолировать Черчилля от решения многих актуальных глобальных политических проблем.

    Приглашал Сталина посетить США и президент Трумэн. «Я сказал ему, — записал в дневнике Трумэн, — что пошлю броненосец «Миссури» за ним, если он согласится. Он сказал, что хочет быть в США в лице сотрудника в деле войны, но это будет сложнее. Сказал, что он был бы ложно понят в США, так и я был бы ложно понят в России. Я сказал, что каждый из нас может помочь исправить ситуацию дома и что я изо всех сил постараюсь сделать это у себя. Он улыбнулся мне чрезвычайно сердечно и сказал, что будет не меньше стараться у себя в России». Сталин формально принял приглашение, но, вернувшись после Потсдамской конференции в Москву, не подтвердил своего согласия.

    В марте 1946 года, после речи Черчилля в городе Фултоне «О железном занавесе», произнесенной в присутствии Трумэна, американский президент повторил ранее сделанное приглашение. Предложил Сталину выступить в Фултоне, но получил нелестный отказ.[37]

    Советская печать обо всем этом, о чем я рассказал, не проронила ни слова… Зато довольно ловко и гладко фальсифицировала речь Черчилля, а заодно обмазала грязью Трумэна.

    По мнению некоторых историков, поездка Сталина в Америку, несомненно, стала бы политической сенсацией, сыграла бы значительную роль в советско-американских отношениях, в повышении авторитета СССР и самого генералиссимуса.

    Те историки, которые так думают, — заблуждаются. Ибо кремлевское чудовище никогда не помышляло об искренних отношениях с союзниками. Главное для него состояло в том, чтобы с их помощью одолеть Гитлера. Сталин стремился любым путем обмануть союзников, добиться от них как минимум выгоды в собственных имперских амбициях. Об этом свидетельствуют все три международные конференции, проведенные во время Второй мировой войны и после ее окончания: Тегеранская, Ялтинская и Потсдамская. Особенно примечательна Ялтинская конференция. В дни 60-летия ее проведения президент США Джордж Буш, а также некоторые американские историки и средства массовой информации многие решения, принятые в Ялте, признали серьезной ошибкой президента Рузвельта.

    Москва фактически нарушила почти все договоренности в Ялте. Рузвельт и Черчилль не оговорили условия, которые бы обеспечивали их выполнение. Поверили «дядюшке Джо» на слово. Показательной на этот счет явилась состоявшаяся встреча Гарри Трумэна с В.М.Молотовым во время его приезда в США на учредительную конференцию ООН в Сан-Франциско. По дороге он посетил американского президента в Вашингтоне. Вот что рассказал об этой встрече Николай Злобин: «…Трумэн сказал советскому гостю, что США готовы выполнить все заключенные договоренности, и в резкой форме выразил свое недоумение тем, что СССР одно за другим нарушает их. Особенно жестоко президент США высказался по поводу советской политики в Польше и в отношении ООН. США будут делать то, что необходимо для создания ООН, сказал президент, а если СССР не хочет это делать, то «может убираться к черту». Молотов был шокирован. «Никто в моей жизни никогда не разговаривал так со мной», — заявил он. «Соблюдайте договоры, и с Вами не будут так разговаривать», — возразил Трумэн.

    Чуть позже в дневнике Трумэн напишет: «У меня нет веры в любые тоталитарные государства, будь это Россия, Германия, Испания, Аргентина или Япония. Они все строятся на ложной посылке, что ложь справедлива, и что старая, разоблаченная иезуитская формула о том, что цель оправдывает средства, права, и что необходимо поддерживать власть правительства. Я не согласен и не верю, что эта формула поможет человечеству в осуществлении его надежд.

    «Честный коммунизм», как сказано в Деяниях Апостолов, будет действовать. Но «Русская Безбожная Извращенная Система» работать не будет». Какая точная характеристика!

    На Ялтинской конференции на одном примере можно проследить гадкий, личный след диктатора, его постоянное коварство. Из тех, давних, времен припомним один полузабытый, но разительный эпизод… В мае 1944 года, когда Красная Армия изгнала немцев из Крыма, по указанию диктатора в первую очередь было депортировано все татарское население, а также восстановлен пионерский лагерь «Артек». После чего состоялась знаменитая операция советской разведки под названием «Златоуст».

    Еще одно приглашение

    В завершающие дни конференции Рузвельт и Черчилль получили теплое приглашение от пионеров «Артека» посетить их лагерь. Поехали: супруга британского премьера Климентина Черчилль с британским послом в Москве Керром, а также американский посол в Москве Аверелл Гарриман. Их торжественно встретили пионеры и офицеры советской разведки, переодетые в вожатых.

    Артековцы получили щедрые подарки. Климентина Черчилль привезла им 15 сорокаместных палаток и вручила чек на 5 тыс. фунтов стерлингов. В этих палатках пионеры, приезжавшие в Артек, прожили до 1960 года, пока на их месте не был воздвигнут грандиозный приморский корпус. Гарриман передал детям чек на 10 тыс. долларов.

    Сохранились записи многолетнего директора Артека — Владимира Тихоновича Чистова. Вот что он записал об этой операции, вошедшей в историю советской разведки как одно ее из выдающихся достижений. «Мы не подозревали тогда, — пишет Чистов, — что артековские пионеры станут участниками разведывательной операции…»

    События развивались следующим образом: гостям показали чуть восстановленный лагерь, пригласили на концерт, где дети дружно спели гимн Соединенных Штатов Америки. Когда концерт закончился, артековцы торжественно внесли в зал белоголового орла, выполненного из ценных пород дерева (красное и черное дерево, черная ольха, парротия персидская, слоновая пальма и т. д.), и вручили его американскому послу.

    «Какая красота! — радостно воскликнул Гарриман — Но что я буду делать с ней?» Личный переводчик Сталина Бережков, посланный с Гарриманом в Артек, тут же дал послу совет:

    — Повесьте в своем рабочем кабинете. Англичане умрут от зависти.

    «Орел» с встроенным в него микрофоном провисел в посольском рабочем кабинете американского посла 8 лет. За это время сменилось четыре посла, но умно изготовленный умелыми руками «жучок» ежедневно поставлял в Кремль секретную информацию. Питался «жучок» от микроволнового излучения специального прибора, установленного в соседнем доме с посольством.

    Операцией лично руководил «дядюшка Джо». Тайный микрофон случайно был обнаружен, и американцы долгое время об этой неприятной для них истории молчали.

    В 1960 году, когда был сбит американский самолет U-2, советское правительство обвинило США в шпионской деятельности, настойчиво требовало в ООН ее осудить. В ответ на очередном заседании Генеральной Ассамблеи американский представитель перед делегатами ООН продемонстрировал «орла»-шпиона. С тех пор он хранится в музее ЦРУ в Лэнгли…

    Не забыть бы сказать вот еще что. Чекисты пытливо изучали характер Аверелла Гарримана, его вкусы, интересы, хобби. Так что орла, выполненного из лучших пород дерева, изготовили и подарили американскому послу не случайно…

    Заключение

    Познакомим читателя с телеграммой Черчилля И.В. Сталину, посланной им из Лондона после окончания Ялтинской конференции:

    «Получено 18 февраля 1945 года.

    ПОСЛАНИЕ ОТ г-на ЧЕРЧИЛЛЯ МАРШАЛУ СТАЛИНУ

    От имени Правительства Его Величества выражаю Вам горячую благодарность за гостеприимство и дружеский прием, оказанные британской делегации на Крымской конференции. На нас произвело глубокое впечатление большое искусство организации и импровизации, благодаря которым конференция протекала в такой приятной и располагающей обстановке, и мы все храним самые счастливые воспоминания о ней. К этому я должен добавить личное выражение моей благодарности и признательности. Ни одна из предыдущих встреч не показала с такой ясностью тех результатов, которые могут быть достигнуты, когда главы трех правительств встречаются друг с другом с твердым намерением смело встретить трудности и преодолеть их. Вы сами сказали, что сотрудничество было бы более трудным, если бы не существовало объединяющих уз борьбы с общим врагом. Я исполнен решимости, так же как Президент и Вы, как я уверен, не допустить после победы ослабления столь прочно установившихся уз дружбы и сотрудничества. Я молюсь о даровании Вам долгой жизни, чтобы Вы могли направлять судьбы Вашей страны, которая под Вашим руководством показала все свое величие, и шлю Вам свои наилучшие пожелания и искреннюю благодарность.

    17 февраля 1945 года».

    Сталин вежливо поблагодарил английского премьера. И то, как он посмеялся, как покрутил ласково свой ус, припомнив о «Златоусте»… Так что верна поговорка: «Смеется тот, кто смеется последним».

    Глава восьмая КАК «ДЯДЮШКА ДЖО» ПЕРЕИГРАЛ АМЕРИКАНСКОГО ПРЕЗИДЕНТА И АНГЛИЙСКОГО ПРЕМЬЕР-МИНИСТРА

    «Победителю прилично великодушие».

    Козьма Прутков

    Событие это произошло на знаменитой Ялтинской конференции в Крыму с 4 по 11 февраля 1945 года. До победы союзников над гитлеровской Германией оставалось совсем немного времени. «Большая тройка», по инициативе Рузвельта, решила собраться, чтобы обсудить и принять документы о послевоенном устройстве Европы, и прежде всего Германии.

    Накануне предстоящей встречи советская разведка представила Сталину копию телеграммы, направленной Черчиллем Рузвельту. В ней английский премьер-министр рассматривал вопрос о том, как лучше «обыграть» маршала Сталина на предстоящей конференции. Фактически на переговорах произошло все наоборот. Сталин оказался не только фантастически радушным хозяином, но и сумел лучше, чем его гости, подготовиться к переговорам и ловко, на высочайшем сценическом уровне, «переиграть» своих гостей. И это удалось ему вопреки тому, что перед прилетом в Ялту американский президент и английский премьер-министр секретно встретились на Мальте. Здесь они пытались обсудить возможности сближения своих точек зрения с Москвой.

    На конференции Рузвельта главным образом интересовали три проблемы: Организация Объединенных Наций, вступление Советского Союза в войну с Японией и послевоенное устройство Европы. По всем этим пунктам Рузвельт получил полную поддержку Сталина.

    В Ялте Рузвельт надеялся укрепить дружеские отношения со Сталиным. В своей внешнеполитической деятельности американский президент отводил первостепенную роль так называемой «личной дипломатии». Он уверовал в идею — оказать воздействие на советского правителя и в послевоенный период. Как тогда говорили, «приручить» его, смягчить режим в России, добиться большей терпимости Кремля и церкви, отказаться от многих идеологических догм, пугающих человечество, провести экономические реформы на пользу страны. Рассуждая таким образом, Рузвельт полагал, что он уже на этом пути добился первых конкретных результатов. В Советской России вновь введено патриаршество, в 1942 году в армии отменили институт комиссаров, в 1943-м распущен Коминтерн, советская пропаганда отказалась от многих нелепых большевистских догм и употребляла, скорее, национально-патриотические лозунги.

    Сталин давно и без Рузвельта понял, что только возрождение национально-патриотического духа народа поможет ему одолеть Гитлера. Пришлось заняться объединением славянских народов, а также создать Еврейский Антифашистский Комитет, организовать мусульманское объединение во главе с муфтием.

    Гарри Гопкинс, ближайший друг и помощник Рузвельта и его первое лицо в «личной дипломатии», как-то заявил, что Сталин был бы приятно удивлен, узнав, насколько далеко американский президент готов пойти навстречу интересам Советского Союза. Гарри Гопкинс считал, что со Сталиным можно иметь дело в рамках антифашистского Союза. В свою очередь, Сталин считал Гарри Гопкинса «первым американцем, который пришелся ему по душе». Этот человек оказал огромное влияние и на Рузвельта, и на Сталина, пытаясь сблизить их позиции.

    Рузвельт полагал, что, несмотря на идеологические расхождения между США и Советской Россией, с «дядюшкой Джо» можно договориться. Начиная с 1942 года он стремился к личным встречам со Сталиным, но тот под разными предлогами уклонялся от них. Историки считают, что это был серьезный политический просчет советского вождя.

    В Ялте Рузвельт пообещал Сталину после окончания войны предоставить Советскому Союзу на восстановление разрушенной войной страны выгодный кредит в 4,5 млрд долларов — сумма по тем временам колоссальная. В свою очередь, Сталин предложил американцам организовать крупные концессии на выгодных коммерческих условиях. Этого не произошло. Через 55 дней после Ялтинской конференции Рузвельт умер. В телеграмме Сталину Гарри Гопкинс тогда написал: «Россия потеряла самого лучшего друга в Америке».[38]

    В первый траурный день Сталин принял в Кремле американского посла в Москве Аверелла Гарримана. Во время беседы Сталин заявил ему: «Рузвельт умер, но дело его должно продолжаться». Любопытно, что Сталин в заключение беседы посоветовал Гарриману «произвести вскрытие тела Рузвельта… Не убрали ли президента его противники, не отравили ли его?».[39]

    В своей книге «Холодная война» Джереми Айзакс и Тейлор Даунинг пишут: «Ялтинская конференция представляла собой высшую точку сотрудничества союзников во время войны». Но при этом они добавляют: «В Ялте появились трещины в Великом Союзе. Он держался только благодаря общей цели победить Гитлера». Так ли было на самом деле? Думаю что, в то время Рузвельт так не считал.

    Ялте написано много. Пожалуй, больше, чем о Тегеране и Потсдаме. Очевидно, потому, что Ялтинская конференция приняла судьбоносные решения, определившие развитие мироздания на ближайшие 50 лет. Конференция одобрила основные принципы деятельности Организации Объединенных Наций.

    Мне представляется, что лучше всех и полнее всех написал о Ялте Черчилль. Он уделил ей огромное внимание в своих исторических мемуарах «Вторая мировая война», отмеченных Нобелевской премией.[40]

    Упомянем еще одного автора «о Ялте», о котором мало кто знает. Но познакомиться с ним не только полезно, но и забавно. Это «Записки» кулинара Вильяма Похлебкина, восстановившего подробности «той грандиозной сталинской акции, которая сопровождала конференцию».

    Приведем фрагмент из великолепной статьи Александра Геннеса об этой книге: «…Для конференции было приготовлено дворцовое жилье на 350 человек, построены два аэродрома, две автономные электростанции, созданы водопровод, канализация, прачечные и бомбоубежище с железобетонным накатом в 5 метров толщиной.

    Но главное, поистине ритуальное действо происходило за обеденным столом. Описание этого кулинарного спектакля поражает своим титаническим размахом. Похлебкин пишет: «Сталин играл решающую роль и в этих, чисто гастрономических сферах, ибо внимательно следил за тем, чтобы организовать стол именно так, чтобы он мог ошеломить другую сторону ассортиментом, качеством, невиданным содержанием советского меню и, в конце концов, «подавить противника» кулинарными средствами».

    Всего за 18 дней было устроено все необходимое для проведения невиданных со времен Людовиков банкетов. Об этом говорится в докладной записке Берии Сталину: «На месте были созданы запасы живности, дичи, гастрономических, бакалейных, фруктовых, кондитерских изделий и напитков, организована местная ловля свежей рыбы. Оборудована специальная хлебопекарня, созданы три автономные кухни, оснащенные холодильными установками в местах расположения трех делегаций — в Ливадийском, Юсуповском и Воронцовском дворцах, для пекарей и кухонь привезено из России 3250 кубометров сухих дров».

    Под словом «живность», расшифровывает Похлебкин, имелись в виду «ягнята, телята, поросята, упитанные бычки, индейки, гуси, куры, утки, а также кролики».

    Огромных усилий потребовала сервировка: «Для нее потребовалось 3000 ножей, 3000 ложек и 3000 вилок, а также 10 000 тарелок разных размеров, 4000 блюдец и чашек, 6000 стопок, бокалов и рюмок. Все это надо было достать в стране, в которой 35 миллионов мужчин было мобилизовано в армию, потерявшую уже к этому времени 10–12 миллионов человек, в стране, где уже 5 лет не выпускалось ни одного столового прибора, причем за все эти годы миллионы таких бьющихся хрупких предметов были уничтожены в военной и эвакуационной суматохе».

    За вклад в работу Ялтинской конференции, результаты которой (по мнению Похлебкина) во многом определила беспрестанная череда банкетов, власти отметили наградами целую армию прислуги. Всего был награжден орденами и медалями 1021 человек. Причем непосредственно поварскому, официантскому и иному персоналу досталось 294 награды, то есть почти треть.

    Читая эти детальные до нудности описания, нельзя отделаться от впечатления варварской, кощунственной роскоши. Кажется, Сталин запугивал союзников, ставших соперниками, не царским угощением, а готовностью к жертве. «Жратва» и «жертва» — слова одного корня и общего происхождения.[41]

    Давно уже на Западе многие политические деятели, журналисты критикуют в печати ялтинские соглашения. Больше того, подчеркивается, что Рузвельт приезжал на конференцию уже смертельно больным и не сумел разобраться с важными документами, а некоторые из них даже не читал, доверившись полностью своим помощникам.

    А судьи кто?

    Критика творцов Ялты в основном сосредоточена на четырех вопросах. Во-первых, полагают, что Сталину «заплатили» слишком высокую плату за вступление России в войну с Японией. За участие Красной Армии в войне с Японией Сталин потребовал гарантии независимости для Монголии, возвращения СССР южной части Сахалина и Порт-Артура, отнятых Японией у России после ее поражения в 1904 году, интернационализации порта Дайрена, Курильские острова, признания западных советских границ на 22 июня 1941 года, оккупацию Маньчжурии.

    Любопытный факт: перечисленное Сталину показалось недостаточным, и он попытался захватить континентальную часть Японии силой (остров Хоккайдо), но генерал Макартур, главнокомандующий американских войск на Тихом океане туда не пустил Красную Армию, а также отклонил всяческие претензии русских оказать влияние на оккупационный режим в Японии. Известно, что до настоящего времени между Россией и Японией не заключен мирный договор. Причина — нежелание России вернуть Японии Курильские острова. Сталин, в обмен на свои требования, пообещал через три месяца после окончания военных действий в Европе вступить в войну с Японией.

    Атомная бомба была еще не готова. Японская же армия насчитывала 6 млн солдат и упорно сопротивлялась.

    Генерал Макартур обещал Рузвельту, что он заставит Японию капитулировать воздушными бомбардировками. В то время американская стратегическая авиация уже представляла собой огромную мощь. Однако европейский опыт подсказывал, что без наземных войск не выиграть войну.

    Трумэн, как известно, пытался отказаться от согласия с Россией о вступлении ее в войну с Японией, но у него ничего не получилось с этой затеей.

    Второй вопрос, пожалуй, самый беспокойный — это выполнение «Декларации о политической независимости восточноевропейских стран». И в первую очередь беспокойство западных союзников о будущем Польши. Последующие события после Ялты показали, что принятый «Большой тройкой» документ для Сталина оказался клочком бумаги. Последующие агрессивные действия Сталина вызывали у западных союзников все большую тревогу. «Припоминаю те времена, когда В.М.Молотов говорил: «Нам надо было закрепить, что завоевано». И Сталин, по его словам, был полон решимости не упустить этот исторический шанс и не дать себя «надуть», как это часто проделывал Запад с Россией в предыдущих войнах».[42]

    Историки порой высказывают мысль о том, что «Ялта фактически предала восточноевропейские страны», отдала их во власть Кремля. И власть эта, как мы знаем, продолжалась более 40 лет. Вопрос: можно ли было избежать невыполнения Сталиным ялтинских соглашений? Союзники пытались использовать против СССР экономические рычаги: в сентябре 1945-го прекратили помощь по ленд-лизу, но вышло это неуклюже и безуспешно, отказали Москве в просьбе кредита и т. д. Однако Сталин устанавливал просоветский режим в одной стране за другой. Попытаться пресечь сталинские агрессивные намерения можно было лишь одним путем — вступить в войну с Советским Союзом. Такой образ действий нельзя было серьезно рассматривать в политическом климате, который сложился в конце Второй мировой войны.

    Как можно было доверять Сталину в таком серьезном и принципиальном вопросе, затрагивающем судьбы миллионов людей? — задают вопрос историки. Только один пример.

    Черчилль, выступая в палате общин с речью о Ялтинской конференции, сказал: «Маршал Сталин и Советский Союз дали самые торжественные заверения в том, что суверенная независимость Польши сохранится. К этому решению теперь присоединились Великобритания и США».[43]

    Известно, что английский премьер-министр неоднократно повторял: «Все, что Сталин мне обещал, он всегда выполнял». Выходит, что Черчилль в данном случае, опять же, понадеялся на сталинское слово.

    В качестве комментария к словам английского премьер-министра приведем один эпизод из истории дипломатии. Шел 1942 год. Результаты Второй мировой войны были еще далеко не определены. Договор о дружбе и взаимопомощи между Великобританией и СССР еще не был заключен. Иден в Москве, а затем Черчилль и Иден в Лондоне, уже по приезде туда Молотова, отказывались подписать договор из-за категорического советского требования — признать его государственные границы на 22 июня 1941 года. Молотов и советский посол Майский с тревогой сообщили Сталину, мол, без названной статьи договор становится бумажкой. Каково было их удивление, когда Сталин в ответ дал им указание — срочно подписать договор. «А границы, — сказал Сталин, — мы будем добиваться силой».

    Фактически Сталин так и поступил после Ялты. Уже через две недели, в конце февраля 1945 года, по указанию Сталина и с помощью советских танков было свергнуто румынское правительство. Во главе его стал привезенный из Москвы Петр Гроза. Молодой король Михай, награжденный Москвой орденом Победы, вскоре вынужден был покинуть Румынию и бежать в Швейцарию.

    В декабре, когда я получил отпуск и ехал в Москву, три дня я провел в Бухаресте. К этому времени всю страну перестраивали на советский лад, а короля и след простыл.

    В Болгарию чекисты из Москвы привезли легендарного героя-антифашиста Георгия Димитрова и поставили его во главе страны. В Венгрии, Чехословакии и Польше Сталин разрешил провести свободные демократические выборы. Но их результаты для Сталина оказались плачевными. И дальше он не стал рисковать. В конечном счете во всех этих странах власть захватили коммунисты. О так называемых «выборах» в Венгрии у меня сохранились личные впечатления, которыми я поделюсь с читателем.

    Осенью 1945 года, когда я служил в Венгрии, однажды командир дивизии взял меня с собой на совещание в Будапешт. Там собирали командиров всех частей, расположенных в стране, и вот по какому поводу. В то время в столице находилась так называемая Контрольная комиссия. В нее входили представители четырех стран-победителей: СССР, США, Великобритании и Франции. Советский Союз представлял К.Е.Ворошилов. Проходили первые послевоенные выборы в Парламент. Понятно, мы, как могли, помогали коммунистам. На. совещании выступил небезызвестный Матиас Ракоши. Он заявил такое, что генералы чуть не впали в транс. А он сказал следующее: «Не мешайте нам. Мы сами справимся. Лучше наведите порядок в войсках». В качестве примеров такое услышали генералы, что свет мог померкнуть перед их глазами. Но он не померк.

    «Контрольная комиссия завалена жалобами, — сказал К.Е.Ворошилов, — венгерских граждан на Советскую Армию. Ими охотно пользуются наши противники и буржуазная печать. Прошу вас срочно сделать соответствующие выводы. Если вы не сделаете их, сделаем мы!» По дороге из Будапешта в дивизию я спросил генерала: «Что означает слово Ворошилова «мы»?» Он рассмеялся и запросто ответил: «Шутит старик… Ни хрена он не может нам сделать».

    Накануне дня выборов коммунисты устроили манифестацию с плакатами и прошли по улицам города, где была расквартирована наша часть. Я видел, как с крыш домов на манифестантов сбрасывали горшки с помоями, а стоящая на тротуарах молодежь освистывала демонстрантов. Прошли выборы. Коммунисты получили 26 % голосов населения страны. Победила партия мелких сельских хозяев. Я в те дни получил отпуск и поехал в Москву к родителям. Когда я добрался в родные края, то в центральной газете «Правда» прочитал, что в Венгрии победили коммунисты во главе с Матиасом Ракоши. Вот так!

    Третий вопрос был связан с репарациями. Западные союзники были крайне удивлены, узнав о том, что Сталин отказывается от золота. Прикинувшись весьма скромным, в западном понимании, джентльменом, Сталин выдвинул свой план репараций, по которому каждая из сторон взимает репарации с той части Германии, которую она оккупирует. Союзники согласились. А на деле вышло, что «Дядюшка Джо» «переиграл» своих партнеров. Как происходил фактически грабеж Германии и ее граждан, подробно рассказал Гавриил Попов.[44]

    Наконец, самый щепетильный вопрос. Он касался перемещенных лиц и русских военнопленных. И в этом пункте Рузвельт и Черчилль «проиграли» Сталину.

    Решение это было принято в последний день конференции — 11 февраля 1945 года — в Ливадийском дворце, где обычно проходили все пленарные заседания. И где собралась «Большая тройка» в последний раз. На нем и был утвержден англо-советский проект «Соглашения о русских военнопленных».

    Обсуждение «Соглашения», пожалуй, единственный случай в Ялте, который потребовал от Сталина известных волнений и усилий. Обратим внимание на сталинские слова, на стиль его речи, на необычное поведение, когда впервые в жизни он не приказывал, не заставлял, не требовал, а буквально упрашивал, а где-то, скорее, умолял. Ах, о чем же просил великий актер? Он надеется, что союзники в кратчайшие сроки вернут в СССР бывших советских граждан, угнанных захватчиками на рабский труд в Германию, а также русских военнопленных. Что все эти несчастные люди найдут у них прочную защиту их прав, что они немедленно будут отделены от немецких военнопленных, что союзники станут о них заботиться, относиться к ним уважительно, это же советские граждане! Будут их прилично кормить, обеспечат необходимую медицинскую помощь.

    Американский президент доверил подписать «Соглашение» от имени США одному из своих помощников, генералу Дину. Сам же Рузвельт документ, от которого зависела дальнейшая жизнь миллионов людей, не прочитал.

    На первый взгляд текст проекта «Соглашения», заранее согласованный русскими генералами и английскими дипломатами в Москве до Ялты, не вызывал никаких возражений. Правда, пришлось ввести несколько незначительных поправок, скорее стилистического характера.

    Возник только один вопрос: кого следует считать «советскими гражданами»? Согласились, что «советскими гражданами» должно считать всех бывших граждан СССР на 17 сентября 1939 года.

    Выходило, и Сталин это признал, что в число русских военнопленных не входят жители Прибалтики, Западной Украины, Молдавии, Северной Буковины, а также люди первой эмиграции из СССР после революции, Гражданской войны, особенно из числа белогвардейских воинов, служивших в армии Гитлера.

    Сталин понимал, что какая-то часть перемещенных лиц и русских военнопленных не захочет вернуться в Советский Союз… Поэтому он был крайне заинтересован в принятии жестких условий, гарантирующих их возвращение. Он сделал все возможное, чтобы на Западе осталось как можно меньше свидетелей «советского рая».

    Западные союзники не понимали, как могут люди, находящиеся в плену, не стремиться к возврату на Родину? Сталин и это обстоятельство учитывал и добился от творцов Ялты жесткой формулировки об обязательной репатриации, которая должна была проводиться вне зависимости от желания перемещенных лиц и русских военнопленных, что фактически не соответствовало демократическим принципам Великобритании и США, а также международному праву.

    Американскому президенту и британскому премьер-министру казалось, что вопрос этот самый простой из всего комплекса обсуждаемых ими проблем в Ялте. На практике все оказалось гораздо сложнее, чем они предполагали. Репатриация обросла целым ворохом противоречий политического, юридического и морального порядка, вызвала бурю протестов со стороны общественных деятелей, церкви, юристов, дипломатов.

    Союзники вынуждены были использовать армию и военную полицию, чтобы заставить силой людей вернуться на свою родину, вопреки их воле. А это, в свою очередь, спутало все карты: в число репатриантов попала масса русских людей — эмигрантов, уехавших из России после Октябрьской революции. Всего западные союзники передали Москве около двух миллионов русских военнопленных.

    Чем же руководствовались западные союзники, идя навстречу Сталину, принимая столь ответственные решения?

    Во-первых, их беспокоила судьба собственных военнопленных, попавших из гитлеровских лагерей в руки Красной Армии. В лагерях, занятых Красной Армией, находилось 232 тыс. и американцев и англичан.[45]

    Во-вторых, они не могли не считаться с тем, что Сталин обещал вступить в войну с Японией.

    В-третьих, под конец войны и после ее окончания исключительно остро встала проблема предательства. В первую очередь это понятие относилось к русским военнопленным, служившим в немецкой армии в качестве добровольцев, к так называемым «хиви». Кроме них в лагерях союзников находились так называемые боевые русские части, казаки, а также власовская армия. Все они сдались союзникам в немецкой форме.

    Ну, скажите, к примеру, как оценить шофера из числа «хиви», который возит на передовую снаряды? Еще пример: русский доброволец помогает немецким техникам укреплять в немецких самолетах бомбы.

    Очень часто американцы и англичане, не говоря о Красной Армии, считали всех русских военнопленных власовцами, что неверно. Всего во власовской армии состояло примерно 120 тыс. человек, то есть около 5 %от общего числа русских военнопленных.

    К исходу войны в дивизиях вермахта число русских добровольцев составило примерно 20 % от общего состава. Русские добровольцы служили и в войсках СС — примерно до 5 % армейского состава дивизий.

    Еще удивительный пример. В 6-й армии Паулюса под Сталинградом служило более 50 тыс. русских добровольцев. В окружении они сражались фанатично, и, очевидно, после пленения всей армии оставшихся в живых расстреляли.

    Рассказывая о боевых частях русских добровольцев, следует сказать следующее.

    За весь период войны, по мнению немецкого историка И.Хоффманна, в немецкой армии имелось 90 батальонов, из них 26 туркестанских (20,5 тыс. человек), 15 азербайджанских (36,6 тыс.), 13 грузинских (19 тыс.), 12 армянских (7 тыс.), 9 северокавказских (15 тыс.), 8 батальонов крымских татар (10 тыс.), 7 батальонов волжских татар и других народов Поволжья и Урала (12,5 тыс. человек). В 1942 году в зоне действий группы армий «А» был сформирован калмыцкий кавалерийский корпус (5 тыс. человек).

    Наряду с боевыми частями в составе вермахта имелось 11 кадровых батальонов, служивших базой для формирования маршевого пополнения, а также 15 запасных, строительных и транспортных батальонов и 202 отдельные роты — 111 туркестанских, 30 грузинских, 22 армянские, 21 азербайджанская, 15 татарских и 3 северокавказских. Частично этими подразделениями была укомплектована 162-я (тюркская) пехотная дивизия. Таким образом, общая численность воинских формирований из тюркских и кавказских народностей достигала около 150 тыс. человек. Большую часть из них составили советские военнопленные.

    Американское и английское командование не рассматривало русских военнопленных сквозь розовые очки, хотя на первых порах их пленения обещало не выдать их советским властям. В свою очередь, русские военнопленные верили западным союзникам, которые в своих обещаниях ссылались на честь британской короны или демократических институтов США.

    Во Второй мировой войне после высадки союзников во Франции немцы бросили против них боевые русские части. Русские добровольцы воевали в Африканском корпусе Роммеля, оставили мрачные воспоминания у итальянского народа, когда они боролись с итальянскими партизанами. Воевали они и против армии Тито в Югославии.

    Нередко на Западе задают вопрос: понимали ли Рузвельт и Черчилль, что ждет переданных России русских военнопленных и перемещенных лиц, не желающих возвращения на Родину? В основном, думаю, понимали![46]

    Союзники старались «спихнуть» с себя ответственность за русских, оказавшихся в их зонах оккупации, не думать об их трудностях, жилье, питании и др. В их собственных странах после окончания войны должны были вернуться свои ветераны, о которых они обязаны были в первую очередь позаботиться.

    В результате безучастного отношения западных союзников и мирового общественного мнения в то время репатриация превратилась в так называемые «выдачи», обычно применяемые к уголовникам. Царил нередко произвол, проливались потоки крови.

    На Западе о позорных «выдачах» написано множество книг, собраны сотни личных свидетельств. В Советском Союзе тема эта была закрыта на долгие годы.

    По последним данным, в ходе Великой Отечественной войны оказались в плену 4 млн 59 тыс. советских солдат и командиров, два миллиона из них погибли, 1 млн 833 тыс. вернулись на Родину, остальные сумели избегнуть репатриации, пополнив собой русскую диаспору на Западе.[47]

    Уже после Финской кампании практически все, вернувшиеся из плена, были в судебном или несудебном порядке осуждены. Этот подход существовал неизменно все годы Великой Отечественной и десятилетия после нее. Спасся ли солдат из плена, вышел из окружения или обнаружен на освобожденной территории, он получал неизменно свои 10 лет лагерей. Все «бывшие военнослужащие Красной Армии», как именовались эти люди в официальных документах, в качестве «подвергшихся воздействию немецкой идеологии», проходили в заключении «политическую проверку». Те, кто в плену занимал должности старших по бараку, врачей, санитаров, переводчиков и поваров, числились «агентурой немецких разведорганов». Те же, кто был освобожден союзными войсками, подозревались в «связях с английской и американской разведками». Эти люди на протяжении всей оставшейся жизни не пользовались льготами участников войны. Не было никаких правовых документов, которые позволяли бы объективно пересмотреть их судьбу. Только 24 января 1995 года появился Указ, подписанный Президентом России, «О восстановлении законных прав российских граждан — бывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период».

    До сих пор нет точной статистики о «бывших советских гражданах»: сколько их было привезено в арестантских вагонах и пароходных трюмах — в Советскую Россию, каковой оказалась их судьба? Особенно трагичной стала она для власовцев. Приведем один абзац из интервью с Владимиром Башевым:

    «С русскими, попавшими в руки союзников, поступили очень подло. Им обещали, что их не выдадут Советам, но по Ялтинскому соглашению каждый, кто на 1 сентября 1939 года был гражданином СССР, подлежал возвращению. А тот, кто на 22 июня находился в военной форме, тот тем более должен был быть возвращен в руки СМЕРШа. И у них была очень печальная судьба. Офицеров сразу расстреливали в большинстве. Рядовых отправляли в лагеря. Англичане и американцы, особенно англичане, их выдавали».[48]

    О печальной судьбе русских военнопленных я расскажу в следующей главе.

    Глава девятая Встреча на Эльбе

    «Бог не может изменить прошлое, историки могут».

    Самуэл Батлер

    Эхо Эльбы — так назван монумент, установленный в немецком городке Торгау в честь встречи 25 апреля 1945 года русских и американцев.

    В весенние последние дни войны мир облетел фотоснимок, запечатлевший первые мгновения той необыкновенной исторической встречи. Американский лейтенант Билл Робертсон и советский лейтенант Александр Сильвашин, стоя на опорах разрушенного немцами лишь вчера моста через Эльбу, протянули друг другу дружественные руки.

    Через полвека Билл Робертсон, выступая от имени ветеранов 273-го полка 69-й дивизии 1 американской армии на торжественной церемонии в Вашингтоне, сказал: «Это была кульминация после долгого ожидания и волнений. Мы ликовали, торжествовали. Нас всех охватило чувство триумфа. Провозглашали тосты. Хлопали друг друга по спинам. Обнимались. Жали друг другу руки. Обменивались сувенирами. Понимали, что наша встреча имеет знаменательный смысл и означает конец нацистского вермахта. Мы радовались, что дожили до Победы, и чувствовали, что ждать мира осталось совсем недолго». Из примерно 150–200 американских офицеров и солдат, побывавших вслед за Робертсоном на восточном берегу реки, на торжественной церемонии в Вашингтоне присутствовало 35 ветеранов.

    Советским солдатам и офицерам в те незабываемые весенние дни казалось, что наступил долгожданный час всех прошедших лет.

    Американская и русская армии встретились в 75 милях (50 км) к югу от Берлина, разрезав немецкую территорию надвое и перекрыв последний зазор, существовавший между Восточным и Западным фронтами. В одной из американских газет было написано об этом событии так: «Смычка, о которой одновременно объявили Вашингтон, Москва и Лондон, произошла 25 апреля после полудня в Торгау на реке Эльбе… Русских солдат лучше всего можно описать так: точно такие же, как и американцы, всех их охватывает чувство неудержимого веселья, открывается великий новый мир…»

    Волею случая лейтенант Робертсон оказался в тот день на противоположном восточном берегу напротив русской части. Его патруль проводил поиск раненых американских солдат. Александр Сильвашин, заметив американский флаг, принял его за обманный маневр противника, и русские солдаты открыли огонь. Но тревожная ситуация быстро разрядилась. В мировой печати появился знаменитый снимок «Райана и Ивана».

    Американский ефрейтор Джо Половски завещал похоронить его в Торгау, что и было исполнено в 1983 году. До своей кончины он рассказал, что солдаты обеих стран дали на Эльбе клятву — не допустить новой войны. «В этот исторический момент, — вспоминал он, — все мы, простые солдаты — и американцы, и русские — были национальными героями, когда мы встретились». «Мы были просто счастливы» — так запомнил эти дни американский ветеран Роланд Хей.

    В честь 50-летия встречи на Эльбе в 1995 году в здании ратуши Торгау была открыта выставка, где устроители представили и знаменитый фотоснимок, о котором мы рассказали ранее. На церемонию приехал бывший лейтенант Сильвашин. Ему тогда исполнилось 83 года. Он рассказал без прикрас о том, как произошла встреча русских и американцев 50 лет назад.

    Почему не выпить за столь радостное событие? И пили вовсю! «На нашем берегу, — вспоминает полковник в отставке Степан Станков, — стояли две или три бочки с водкой. Их быстро опорожнили. Американцам понравилась наша «фронтовая», а русские отвергли виски». С той поры сохранился любопытный документ — распоряжение генерала Омара Брэдли: «Офицерам, отправляющимся на встречу с русскими и для выдерживания натиска их дружелюбия обязательно до завтрака съедать по 50 граммов сливочного масла». Помогало?

    Как же советская печать отметила встречу на Эльбе? Приведем отрывок из газеты «Красная Звезда» за 28 апреля 1945 года: «Приближаясь к Эльбе, наши бойцы и офицеры знали, что здесь, в Саксонии, произойдет первая встреча с войсками наших западных союзников. Первыми вступили в соприкосновение с частями 12-й группы американской армии наши радисты. Разговор между нашими и союзными радистами происходил в момент, когда передовые части 1-го Украинского фронта находились уже менее чем в тридцати километрах от наших товарищей по оружию. «Скоро встретимся с вами!» — радировали наши связисты. В передовых рядах наших союзников оказались среди радистов люди, знающие русский язык. Они поддерживали связь с нашими радистами, передавая им привет от своих солдат и офицеров, сообщая о том, что во всех их частях с волнением ждут встречи с Красной Армией».

    Где произойдет встреча? Кто первым пожмет руку союзнику?

    Встреча произошла при следующих обстоятельствах. Батальон наших гвардейцев приближался к реке. На берегу ее высился средневековый замок, обнесенный высокой толстой стеной с башнями. Батальон капитана Долгих взял этот немецкий опорный пункт штурмом. В это время с запада к замку подъехало несколько бронированных машин под бело-сине-красным флагом. Из машин выскочили солдаты в пятнистой форме и круглых касках. Послышались возгласы «Москва! Чита (столица ДВР)! Победа!» Удивительное совпадение показалось счастливым предзнаменованием всем свидетелям. Командир союзного батальона оказался однофамильцем и даже родственником советского командира. Его предки, как можно понять из его рассказа, уехали когда-то из России в поисках счастья к берегам Тихого океана. Каждый из неожиданно встретившихся родичей ничего не знал о существовании другого, но теперь боевое братство против гитлеризма соединило их еще теснее, чем узы крови. Они крепко обнимаются, и этот момент навеки запечатлен на фотографии.

    Встреча произошла в районе города Торгау, в двух пунктах. Отныне этот небольшой саксонский городок со старинной ратушей, помнящий Лютера и Семилетнюю войну, стоящий на берегу Эльбы, войдет в историю. Советские и союзные офицеры нанесли друг другу визиты. Боевые знамена советских полков и частей Приморского корпуса развеваются на весеннем ветру. Советские и иностранные фоторепортеры сделали сотни снимков, запечатлевших исторический момент. Особенным успехом у нахлынувших к месту встречи западных репортеров пользовался такой кадр: русские раздают своим союзникам на память различные значки, звездочки и т. д.

    Гвардии генерал-майор Петров устроил прием союзному бригадному генералу и сопровождавшим его лицам в районе расположения своей дивизии. На приеме оба командира обменялись приветственными речами. В своей речи американский генерал заявил: «Я переживаю самые радостные дни в моей жизни. Я горд и счастлив, что моей дивизии посчастливилось первой встретиться с частями героической Красной Армии на территории Германии. Встретились две братские союзные армии. Эта встреча ускорит окончательный разгром военных сил Германии».

    В ответной речи гвардии генерал-майор Петров ответил: «Наступил долгожданный и радостный день. На территории Германии встретились две великие армии. Героическая Красная Армия прошла большой путь напряженной борьбы и славных побед. Встреча двух союзных армий является большим историческим событием в борьбе с гитлеровской Германией. Пусть эта встреча послужит залогом быстрейшего и окончательного разгрома гитлеровской армии и установления прочного мира.

    Встреча на Эльбе останется в памяти всех, кто в эти дни находится вдали от Родины, на территории Германии, завоевывая мир и счастье для всего человечества».

    После окончания Второй мировой войны, после Потсдама и оккупации побежденной гитлеровской Германии дружеские отношения союзников в годы войны омрачила надолго «холодная война».

    В 1949 году, в самый разгар «похолодания», на советских экранах появился фильм Григория Александрова «Встреча на Эльбе». Он не имел никакого отношения к реальным событиям. Зато он имел прямое отношение к «холодной войне».

    Мы, трое бывших фронтовиков — я и мои друзья Исаак Сокольский и Толя Конопелкин, пошли в кинотеатр «Колизей» на Чистых прудах в Москве на встречу со своими любимыми актерами: Любовью Орловой, Фаиной Раневской, Александром Кадочниковым. «Встреча» эта оказалась грустной! Когда зажегся свет в зале, вышли на воздух и долго молчали. Наконец, Толя произнес одно слово: «Стыдоба!»

    Примитивный сюжет, карикатурные персонажи. Американская шпионка, ее играет Орлова, охмуряет советского офицера, его играет Кадочников. Американцы в фильме показаны как шпионы, антисоветчики, спекулянты, лжецы… Советская же пресса дешевую агитку вознесла до небес. Очень скоро кинофильм приобрел культовый характер… А в наших солдатских сердцах сохранилось об этом фильме — «стыдоба!»…

    Заканчивая рассказ о встрече на Эльбе, приведем малоизвестный факт об еще одной «стыдобе» — о служебной записке А.В.Хрулева, генерала армии, заместителя Верховного по тылу. Написал ее генерал на имя Берии, Маленкова и Вознесенского. Приведенный текст говорит сам за себя:

    «Внешний вид нашего красноармейца-офицера резко отличается от внешнего вида солдат и офицеров союзных армий, у которых хлопчатобумажное обмундирование сохраняет свою первоначальную окраску длительное время. Неприглядный вид нашего выцветшего обмундирования особенно бросается в глаза в зонах соприкосновения наших войск с союзными».

    Выводы последовали быстрые. Из Германии стали в срочном порядке вывозить в СССР технологические линии для производства текстильных красок. Но этим не ограничились: общение советских солдат с союзниками сократили. Правда, вылинявшие за войну гимнастерки были отнюдь не единственной тому причиной.

    Приведем еще один «текстик». Как тогда называли, «спецсообщение».

    «Вызванный на разговор о заключительном периоде войны и о встрече с союзными войсками, объект «Окунь» допускал восхваление зарубежной военной техники, доходя до утверждений о превосходстве некоторых ее образцов над советскими. В частности, утверждал, что нашим войскам очень не хватало имевшихся, как у немецко-фашистских захватчиков, так и в союзных — американской, британской и дальневосточной армиях, специальных бронированных машин для перевозки пехоты. На мои слова о том, что «наша пехота была «царицей полей», объект «Окунь» высказался дословно, что, «царица-то царица, только туфельки у нее уж больно в грязи. По шею!», чем допустил насмешку над известной формулой самого товарища Сталина. С удовольствием вспоминал о встрече на Эльбе со своим родственником, офицером белодальнево-сточной армии, но утверждал, что встреча эта произошла «чисто случайно», без предварительной договоренности и больше он контактов, как уверяет, не поддерживал.

    Агент «Рыболов».

    Встреча на Эльбе, да и не только она одна, породила немало и недобрых, и гадких «спецсообщений»… к Накануне 60-летия Победы кинорежиссер Марина Дроздова выпустила документальный фильм «Встреча на Эльбе». Фильм показан был по российскому телевидению 9 мая 2005 года в 23 часа.

    Многие участники тех лет, солдаты Второй мировой войны, не дожили до 60-летия Победы. Лейтенант Робертсон умер в 1999 году. Лейтенант Сильвашин ушел из жизни позже. Но благодарная память о первой встрече американских и русских солдат на Эльбе продолжает жить!

    Зорко и не без волнения следил за «Встречей на Эльбе» с союзными войсками Верховный. «Как поведут себя офицеры и солдаты в контактах с ними? Будут ли братания или трения?» Читал Сталин ежедневно сводки политорганизации и СМЕРШа о происходящих событиях на Эльбе. Встречи с американскими войсками проходят в торжественной обстановке. Вот что происходило во время встречи генералов: командира 58-й сд Русакова и командира 69-й американской пехотной дивизии Рейнхардта… Тосты, речи, подарки, «ура». Начальник политотдела 5-й гвардейской армии Катков сообщает, «…что на этой встрече американцы старались заполучить на память в качестве сувениров звездочки, погоны, пуговицы…» Генерал писал, что «…советские солдаты удивлены тем, что у американцев трудно отличить генерала от рядового. У всех одинаковая форма. То ли дело у нас: генерал виден издалека…»

    Сталин в душе был согласен с советскими солдатами. Ведь он сам любил маршальскую форму и теперь не расставался с ней, нередко задерживаясь на минутку-другую у зеркала. «Американцы со своей гнилой демократией не понимают: в обществе должна быть иерархия. В форме она сразу видна для всех…» «Кстати, на встрече, — пишет Катков, — был писатель Константин Симонов. «Неплохо пишет о войне, — отметил попутно про себя Верховный — Сейчас вот братаются, а сколько сил стоило наладить сотрудничество!»

    Но не только внимание Верховного в те дни занимала встреча на Эльбе, его большим вопросом оставалась армия. По данным Ставки, уже произошли случаи печального столкновения советских и американских самолетов, есть убитые и раненые.

    В последние дни апреля — начале мая Антонов ежедневно докладывал Сталину о встречах наших частей с союзниками. Для Верховного Главнокомандующего это была та сторона войны, с которой у него (да и не только у него) связаны долгие ожидания, надежды, разочарования, вновь надежды и, наконец, военное сотрудничество. На столе Сталина лежит целая папка донесений: штаба 58-й гвардейской стрелковой дивизии, штаба 1-го Белорусского фронта, командующего 61-й армией, командующего 2-м Белорусским фронтом, начальников политотделов 5-й гвардейской и 13-й армий, штаба 3-го Украинского фронта, политического управления 2-го Белорусского фронта, других штабов и политорганов. Сталин специально запросил эти донесения. Он хотел почувствовать непосредственные настроения генералитета, офицеров, сержантского и рядового состава, узнать о поведении союзников, выверить свой курс по отношению к ним в будущем. Ведь война заканчивалась только на Западе. Лидеры союзников, протянув друг другу руки в Тегеране, Ялте (и вскоре в Потсдаме), сделали тем самым несколько крупных шагов к тому, чтобы обеспечить долгожданный мир. Тогда, весной 45-го, казалось, что союз бывших недругов прочен и долговечен. При всей ортодоксальности Сталина во имя антифашистской коалиции он пожертвовал Коминтерном, далеко отодвинул в сторону идеологические постулаты, закрыл глаза на антисоветизм Черчилля и западных демократий в целом. В самые критические, переломные моменты на первый план у Сталина всегда выходили прагматические соображения. Обычно Верховный Главнокомандующий читал лишь сводки Генштаба, донесения фронтов, доклады представителей Ставки. А сейчас, в дни приближающегося триумфа, он просмотрел немало сводок иного содержания.

    Василий Аскаленов, казак, в Гражданскую войну служил в военной армии Буденного. В 1937-м был арестован за «неуважение к ДОСАФ» (Добровольное Общество Содействия Армии и Флоту). По доносу осведомителя, бросил купленную им марку ДОСАФ в урну. Повезло: через несколько месяцев выпустили. Ходили слухи, будто заступился за него сам Семен Михайлович Буденный.

    Оставили в армии. Отечественную встречал полковником. Командовал 173-й стрелковой гвардейской дивизией под Сталинградом. Дошел до Берлина. Было присвоено звание Героя Советского Союза. Закончил войну генерал-майором. Участвовал во встрече на Эльбе с союзниками. В СМЕРШ поступил донос: «уж больно улыбался генерал американцам». Доложили Абакумову, а тот — Верховному. Товарищ Сталин сказал: «Надо пощупать».

    Василия Аскаленова арестовали. И так «пощупали», что сделали казака морально и физически полуживым, а затем отпустили. Домой его привезли на носилках, а через пару недель он умер…

    23 апреля Ставка Верховного Главнокомандования издала Директиву № 11 075, где были изложены инструкции войскам о действиях во время встреч с земляками. В соответствии с ней маршал Жуков подготовил и разослал в войска Директиву, в которой четко было обозначено, как себя вести, что говорить, о чем молчать, «инициативу» организации встреч на себя не брать, обо всем докладывать тут же наверх, «никаких сведений о наших планах и боевых задач наших войск никому не сообщать…»[49]

    Что самым главным было для Сталина в те исторические дни: проследить, чтобы союзные армии не пересекли свою зону «оккупации», установленную на Крымской конференции — по реке Эльбе. Общим сигналом для советских войск была установлена красная ракета, для американцев — зеленая. Вышло все не так…

    В книге С.Я.Лавренева и Н.М.Попова подробно рассказано, что в те апрельские дни во время встречи на Эльбе «было так и что было не так…»[50] — взгляд с Запада и взгляд с Востока.

    В нынешнее время как смешно и глупо выглядят опасения советского начальства и его оценки поведения союзных войск, в каждом вопросе, заданном американцами, советские офицеры и генералы тогда видели чуть ли не коварный замысел, попытки раскрыть какие-то мифические тайны и секреты Советской Армии. Обо всем этом подробно рассказано в приведенной книге.

    В одном из примеров, подтверждающих или сказанных выше, уж очень подозрительной показалась советскому начальству энергичная деятельность журналистки американской газеты «Пост Дишаг» из Сент-Луиз Викении Урвин. Она попыталась уехать из полка, принявшего американцев, но ее «завернули» обратно, а затем отправили на западный берег. Американская журналистка взяла интервью у санитарки медсанбата 58-й гвардейской стрелковой дивизии старшего сержанта Лизы Парниковой. В одном из политдонесений она подробно сообщает: американская журналистка, надев на нее автомат, сфотографировала отважную санитарку, которая проявила бдительность и на вопрос: «в какой части она прибыла на встречу с американцами», ответила, «что прибыла из санитарного учреждения»… Кстати, американская армия не скрывала от немцев номера своих воинских частей (армий, дивизий, полков). Считая, не надо делать секрета из этого, противник все равно будет знать, какая часть с ним воюет. Из Советской Армии, как мы знаем, с начала войны и до ее окончания все это оказывалось под единым названием некое боевое подразделение… Между тем немцы точно знали номера воевавших с ними частей.

    Встреча на Эльбе между союзниками продолжалась до 17 мая 1945 года. Она подробно описана во многих газетах и журналах, показана в кинохрониках как на Западе, так и на Востоке. Завершилась она встречей И.С.Конева, командующего 1-м Украинским фронтом, и Омара Брэдли, командующего 12-й группой американских войск. В своих мемуарах, выпущенных после войны, Омар Брэдли подробно рассказал об этих встречах, чего, к сожалению, не сделал И.С.Конев в своих воспоминаниях.

    Очень скоро на берегу Эльбы, где только недавно встречались американские и русские солдаты, состоялись еще встречи, о которых советская печать ничего не писала, и многие годы после них никто даже не догадывался, что такое здесь может произойти.

    Оказывается, в Торгау находилась довольно большая тюрьма, где во время нацистского режима содержались уголовники. Обследовав ее, прибывшие на Эльбу смершевцы признали ее вполне годной для приема «возвращенцев».

    Почти ежедневно они встречали прибывавшие баржи из американской зоны. Они везли так называемых перемещенных лиц из Тартемюнде. Приветливо встречая американцев, смершевцы моментально меняли свое поведение, как только баржи отчаливали от берега и уходили в обратную сторону. Появлялся старший офицер и грозным голосом кричал: «Эй, вы, предатели, собирайте свои вещички и стройтесь в колонну!» Появлялись солдаты с злобными собаками, готовыми вмиг броситься на людей и растерзать их.

    Мужчины и женщины, оторопевшие и взволнованные от столь неожиданного их приема первыми советскими людьми, с которыми они увиделись, обмякли и покорно стали строиться в колонну… Их окружили автоматчики и без лишних слов повели в Торгау.

    В одном крыле тюрьмы держали приговоренных к расстрелу власовцев. Сохранились рассказы, что оттуда через окна заключенные кричали: «Мы погибли за Родину, а не за Сталина!» Полковник, попавший в больницу, выяснив, что женщина-врач из «политических», ей сказал:

    — Меня, очевидно, скоро расстреляют, но нашей ненависти к большевикам нет конца.

    Глава десятая ПОЛИТИЧЕСКИЕ И ВОЕННЫЕ СТРАСТИ ВОКРУГ ВЗЯТИЯ БЕРЛИНА

    «Нет ничего более страшного в жизни, чем абсолютная невозможность изменить то, что вами уже сделано».

    Голсуорси.

    Прав ли Валентин Фалин?

    «Без штурма Берлина Россию ждала бы третья мировая война» — так категорически утверждает Валентин Фалин, ярый антизападник, в прошлом крупный партийный функционер, дипломат, доктор исторических наук. Свои взгляды он изложил в статье с одноименным названием.[51]

    Поначалу Фалин пытается ответить на вопрос: оправданы ли были принесенные жертвы (почти 120 тыс.)[52] ради взятия Берлина под советский контроль и водружения Знамени Победы на Рейхстаге? Правда, существовала версия, скорее придуманная российским историком, будто немцы предлагали союзникам сдать Берлин без боя. Поведение вермахта на Западном фронте до последних дней войны не свидетельствует в пользу нее.

    Отвечая на поставленный вопрос, Фалин считает, что взятие Берлина Красной Армией, несмотря на высокие потери, было не авантюрой, как трактуют некоторые западные историки, а глубоко продуманным политическим военным и психологическим шагом, рассчитанным на предотвращение новой войны, теперь уже с союзниками. Основной смысл такого шага, по мнению Фалина, заключался в демонстрации огромной мощи Красной Армии, способной в тот момент сокрушить любую силу. Так ли? Несколько предваряющих слов до нашего ответа.

    Брать ли германскую столицу? С этим вопросом Уинстон Черчилль обратился не к президенту США Рузвельту, а к Эйзенхауэру как главнокомандующему союзных войск. «Война идет к концу, — сказал британский премьер-министр, — и теперь на первое место выходят политические проблемы. Поэтому прежде всего нам необходимо овладеть Берлином раньше русских. Ваши войска выйдут к Эльбе раньше советских дивизий и могут быстро преодолеть расстояние от реки до Берлина».

    Эйзенхауэр заявил Черчиллю, что союзные войска не собираются брать Берлин, потому что он не представляет собой военной ценности. Кроме того, уже существует согласованная с русскими демаркационная линия, которая будет проходить в 150 километрах на запад от Берлина независимо от того, где остановятся союзные войска после победы. Кроме того, ответил Эйзенхауэр, мы подсчитали вероятные потери при движении к Берлину и овладении им. Они составят не менее 100 тыс. человек во имя не совсем понятного политического выигрыша. На этом разговор и окончился.

    Что касается позиции Сталина — «брать Берлин любой ценой», — то она хорошо известна.

    Когда военные доложили Верховному свои выводы и расчеты о высоких потерях, связанных со взятием Берлина, превращенного немецким командованием в город-крепость, Сталин, не задумавшись, ответил им: «Нам дешевой победы не надо!» И все, мальчики в штанишках с лампасами, вперед!

    Красная Армия положила за осуществление сталинского решения не 120 тыс. человек, как пишет Фалин, а 300 тыс., если не больше. Кто считал? Жуков, Конев — вряд ли.

    Я внимательно несколько раз прочитал воспоминания маршала И.С.Конева, командующего 1-м Украинским фронтом, о Берлинской операции. О человеческих потерях его армий ни слова, ни полслова! Правда, маршал сообщает о потере 800 танков и о ранении одного из его военачальников. О потерях на 1-м Белорусском фронте подробно рассказывают С.Я. Лавренов и И.М.Попов.[53] В этой книге названа цифра погибших на 1-м Белорусском фронте 140 тыс., а также потери свыше 2500 танков и САУ.

    Была ли у союзников возможность взять Берлин раньше советских войск? Лидеры западных стран и Эйзенхауэр, а также Монтгомери считали, что была! В таком случае почему же они отдали столицу Германии Красной Армии? В частности, Рузвельт считал, что «…мы должны получить Берлин, а Советы пускай забирают территорию к Востоку».[54] Премьер-министр Черчилль и фельдмаршал Монтгомери определяли Берлин главной целью.

    Очень скоро после Ялтинской конференции Черчилль высказал свое отношение о возможностях дальнейшего сотрудничества с Советским Союзом, который стал смертельной угрозой для свободного мира.

    А теперь обратимся к конкретным фактам, изложенным Фалиным:

    Утверждение первое. Якобы в марте 1945 года Западный фронт уже не существовал. Главнокомандующий союзных войск Дуайт Эйзенхауэр думает иначе. Свои взгляды на происходящие тогда события на Западном фронте он подробно изложил в своих мемуарах.[55]

    «В марте 1945 года союзная армия форсировала Рейн, произошло кровопролитное сражение за Рурский бассейн… К 1 апреля союзные войска полностью окружили Рур… «Уже на территории собственно Германии, — пишет Эйзенхауэр, — наступали мощные группировки союзных войск. Немцы почти полностью потеряли Рур, Саар, Силезию. Остатки промышленности, рассредоточенные по всей центральной части Германии, уже не могли обеспечить армию, но она продолжала сражаться на фронтах. Система связи была так разрушена, что ни один нацистский руководитель не мог быть уверен, что его приказы дойдут до войск (связь была разрушена американской стратегической авиацией)».

    Форсирование Рейна и пленение 325-тысячной рурской группировки немцев в конце марта 1945 года фактически положили конец организованному сопротивлению вермахта на Западе.

    31 марта Эйзенхауэр обратился с воззванием к немецким войскам и населению, обрисовав безнадежность их положения, — «прекратить сопротивление». «Однако, — далее пишет генерал, — Гитлер и его сообщники мертвой хваткой еще держали народ. Гестапо и СС действовали столь эффективно, что страна продолжала сражаться» (С. П. 584).

    Немецким войскам на Западном фронте внушали мысль, будто они составляют тыл войск на Востоке. Их крушение приведет к краху Восточного фронта. С целью удержания армий от отступления в сражениях с союзниками Гитлер организовал так называемый «летучий трибунал» во главе с фанатиком-нацистом генералом Хютиером, этот генерал получил право расстреливать офицеров и солдат: за трусость, за невыполнение приказов фюрера… Так погибли многие офицеры и солдаты.

    25 апреля состоялась встреча союзных войск и Красной Армии на берегах Эльбы, в результате чего территория Германии была разрезана на две части.

    Утверждение второе. Фалин укоряет союзников, принявших капитуляцию немцев в Реймсе как сепаратное решение. Представители немецкого командования, прибывшие в штаб-квартиру союзников, старались затянуть переговоры, пытаясь убедить их командование согласиться на капитуляцию только на Западном фронте. Но подобные предложения категорически были отвергнуты. Акт о безоговорочной капитуляции на всех фронтах был подписан 7 мая в 2 часа 40 минут. Согласно ему боевые действия должны были быть прекращены в полночь 8 мая 1945 года. Акт подписали также русский и французский представители.

    История подписания Акта о капитуляции в Реймсе заслуживает особого внимания, особенно об участии в этой процедуре советского представителя — генерала Суслопарова.

    Фалин придает Акту подписания капитуляции немцев буквально детективный характер. Вот, что он пишет: «…Нам стало огромных трудов вынудить Трумэна пойти на подтверждение капитуляции в Берлине… 9 мая с участием СССР и союзников договориться о едином Дне Победы… Кстати, в Реймсе произошел еще один подлог. Текст соглашения о безоговорочной капитуляции Германии перед союзниками утверждала Ялтинская конференция. Его скрепили своими подписями Рузвельт, Черчилль и Сталин. Но американцы сделали вид, что забыли о существовании документа, который, кстати, лежал в сейфе начальника штаба Эйзенхауэра Смита. Окружение Эйзенхауэра под руководством Смита составило новый документ, «очищенный» от нежелательных для союзников ялтинских положений. При этом документ был подписан генералом Смитом от имени союзников, а Советский Союз даже не упоминался, будто он не участвовал в войне. Вот какой спектакль разыгрался в Реймсе. Документ о капитуляции в Реймсе передали немцам раньше, чем его получили в Москве».

    История с подписанием документа в Реймсе и все инсинуации товарища Фалина заслуживают более подробных комментариев.

    Документ о военной капитуляции Германии был подписан Верховным командованием германского вермахта в Реймсе и в Карлсхорсте, где находились штабы Союзных Экспедиционных вооруженных сил (генерал Эйзенхауэр) и Красной Армии (маршал Жуков). Однако ни в Реймсе, ни в Карлсхорсте германским представителям не был предъявлен разработанный ЕКК[56] документ о «безоговорочной капитуляции Германии», так как в этот момент вопрос о том, должны ли немцы подписать первоначальный вариант, принятый всеми четырьмя представленными в Лондоне державами, или же текст документа, пересмотренный тремя великими державами в Ялте, еще не был окончательно решен. Поэтому Эйзенхауэру пришлось на основе директив о локальных частичных капитуляциях разработать совершенно новый документ о сдаче и предложить его для подписания представителям Верховного командования вермахта.

    Безоговорочная государственно-политическая капитуляция Германии вступила в силу 5 июня 1945 года. Так как в это время правительство германского Рейха и Верховное командование вермахта уже находились в военном плену у союзников, безоговорочная военная и полная государственно-политическая капитуляция Германии была объявлена четырьмя державами-победительницами в форме декларации Европейской Контрольной Комиссии: «Заявление о поражении Германии и принятии на себя верховной власти над Германией правительствами Соединенного Королевства, Соединенных Штатов Америки, Союза Советских Социалистических Республик и Временного правительства Французской Республики» вместе с заявлениями об оккупационных зонах и контрольном механизме в Германии. Сравнение документа ЕКК с декларацией ЕКК показывает, что все без исключения статьи текста документа были перенесены в декларацию без существенных изменений.

    Говоря о подлоге, Валентин Фалин показал свое полное незнание рассматриваемого им вопроса о документе о безоговорочной капитуляции.

    Г.К.Жуков вспоминает, что ему Сталин и сказал:

    — …Мы договорились с союзниками считать подписание акта в Реймсе предварительным протоколом капитуляции. Завтра в Берлин прибудут представители немецкого главного командования и представители Верховного командования союзных войск. Представителем Верховного Главнокомандования советских войск назначаетесь вы.

    На Западе войну считали уже законченной. На этом основании США и Англия предложили, чтобы 8 мая главы правительств трех держав официально объявили о победе над Германией. Советское правительство не могло согласиться с этим по той причине, что боевые действия на советско-германском фронте еще продолжались. Теперь обратимся к немецким, советским, английским и американским документам.

    Сталин пытался убедить Гарри Трумэна и Уинстона Черчилля считать Днем Победы не 8-е, а 9 мая, но из этой затеи ничего не вышло. Приведем послание Сталина по этому поводу и ответы ему американского президента и английского премьер-министра:

    «Ваши послания от 7 мая по поводу объявления о капитуляции Германии получил.

    У Верховного командования Красной Армии нет уверенности, что приказ главного германского командования о безоговорочной капитуляции будет выполнен немецкими войсками на Восточном фронте. Поэтому мы опасаемся, что, в случае объявления сегодня правительством СССР о капитуляции Германии, мы окажемся в неловком положении и введем в заблуждение общественное мнение Советского Союза. Надо иметь в виду, что сопротивление немецких войск на Восточном фронте не ослабевает, а, судя по радиоперехватам, значительная группа немецких войск прямо заявляет о намерении продолжать сопротивление и не подчиняться приказу Деница о капитуляции.

    Поэтому командование советских войск хотело бы выждать до момента, когда войдет в силу капитуляция немецких войск, и таким образом отложить объявление Правительств о капитуляции немцев на 9 мая, в 7 часов по московскому времени».


    7 мая 1945 года.

    Личное и строго секретное послание от г-на Черчилля маршалу Сталину:

    «Я только что получил Ваше послание, а также прочитал письмо от генерала Антонова генералу Эйзенхауэру, в котором предлагается, чтобы объявление о капитуляции Германии было бы отложено до 9 мая 1945 года. Для меня будет невозможно отложить мое заявление на 24 часа, как Вы это предлагаете. Более того, парламент потребует информации о вчерашнем подписании в Реймсе и об официальной ратификации, намеченной на сегодня в Берлине…»

    8 мая 1945 года.

    8 мая президент Г.Трумэн направил послу СССР в США А.Громыко письмо следующего содержания:

    «Прошу Вас сообщить маршалу Сталину, что его послание на мое имя было получено в Белом доме сегодня в час ночи. Однако когда послание поступило ко мне, приготовления продвинулись вперед настолько, что оказалось невозможным рассмотреть вопрос об отсрочке объявления мною о капитуляции Германии».

    Наконец, следует кратко изложить историю подписания Акта о капитуляции Германии генералом Суслопаровым, начальником советской миссии при Верховном командовании союзных войск. Она небезынтересна.

    Вечером 6 мая к начальнику советской военной миссии в Париже генералу Суслопарову прилетел адъютант Д.Эйзенхауэра. Он передал приглашение Главнокомандующего срочно прибыть в его штаб. Д.Эйзенхауэр принял И.А.Суслопарова. Улыбаясь, он сказал, что прибыл гитлеровский генерал Йодль с предложением капитулировать перед англо-американскими войсками и продолжать воевать против СССР…»

    Чуть позже Суслопарова вновь пригласили к Эйзенхауэру, который сообщил представителю СССР, что после требования союзников о полной капитуляции немцы согласились подписать соответствующий акт. Эйзенхауэр просил Суслопарова сообщить в Москву текст капитуляции, получить там одобрение и подписать его от имени Советского Союза. Подписание, по его словам, было назначено на 2 часа 4 минуты 7 мая 1945 года в помещении оперативного отдела в штабе Главнокомандующего.

    В полученном Суслопаровым проекте документа говорилось о безоговорочной капитуляции всех сухопутных, морских и воздушных вооруженных сил, находящихся к данному моменту под германским контролем. Германское командование обязывалось отдать приказ о прекращении военных действий в 00 часов 01 минуту (по московскому времени) 9 мая. Все германские войска должны были оставаться на занимаемых ими позициях. Запрещалось выводить из строя вооружение и другие средства вооруженной борьбы. Гарантировалось исполнение всех приказов Главнокомандующего союзных экспедиционных сил и советского Верховного Главнокомандования.

    Пока телеграмма Суслопарова была доложена по назначению, прошло несколько часов. В Реймсе перевалило за полночь, и наступило время подписывать капитуляцию. Инструкции же из Москвы не приходили. Возникла ситуация, когда Акт о капитуляции Германии мог быть подписан только между Германией, Англией и США, что дало бы немцам возможность продолжать боевые действия на Восточном фронте.

    Положение начальника советской военной миссии оказалось весьма сложным. Все теперь зависело от него. Ставить свою подпись от имени СССР или отказаться?

    Иван Суслопаров отлично понимал, что маневр немцев капитуляцией только перед союзниками мог обернуться в случае какого-либо недосмотра с его стороны величайшим несчастьем. Он читал и перечитывал текст капитуляции и не нашел в нем какого-либо скрытого злого умысла. Вместе с тем перед глазами генерала вставали картины войны, где каждая минута уносила множество человеческих жизней. Начальник советской военной миссии принял мужественное решение подписать документ.

    В 2 часа 41 минуту протокол о капитуляции был подписан. Впрочем, Суслопаров настоял на включении в документ специального примечания, согласно которому церемония подписания Акта о капитуляции должна быть повторена еще раз, если это потребует одно из государств-союзников. Дуайт Эйзенхауэр и представители других держав при его штабе с примечанием Суслопарова согласились. В 2 часа 41 минуту 7 мая в зале, где вовсю работали кинооператоры Главнокомандующего англо-американских войск, был подписан протокол о безоговорочной капитуляции Германии на всех фронтах…

    Суслопаров немедленно направил свой доклад о состоявшемся историческом событии в Москву, а оттуда уже летела встречная депеша: «Никаких документов не подписывать!» На сообщение о капитуляции 7 мая был наложен запрет. Фамилия генерала из военно-исторической литературы надолго исчезла. Иван Алексеевич был отозван в СССР. Работал в Военно-дипломатической академии, являлся начальником курса. Умер 16 декабря 1974 года в Москве, похоронен на Введенском кладбище. Добавлю: генерал Суслопаров в Реймсе совершил подвиг, не думая о дальнейшей своей судьбе.[57]

    Есть и иная версия, позвольте ее привести.

    Как уже отмечалось, реймский протокол от СССР подписал руководитель русской военной миссии при штабе союзников генерал-майор И. А. Суслопаров. Ему якобы не удалось при этом связаться с советским Верховным командованием. У меня лично это вызывает сомнение. Никогда бы генерал-майор без санкции Москвы не подписал бы документ такой значимости. К тому же в Москву об этом событии сообщил Эйзенхауэр, который упомянул в своем письме Суслопарова. Вероятно, Сталин для видимости обозначил недовольство Суслопаровым, а затем позвонил в Берлин Вышинскому и сообщил ему, что не имеет претензий к этому генералу. В сентябре 1945 года Суслопаров был отозван в Москву и назначен на довольно высокую должность, с повышением по службе: начальником Высших разведывательных курсов Красной Армии. В 1950 году — снова повышение. Его назначают начальником разведывательных курсов в Военно-дипломатической академии. Следовательно, кроме всего прочего, он был разведчиком весьма высокого ранга при Ставке Эйзенхауэра. Следует учесть, что многие военные деятели после войны были либо уволены со службы, либо назначались со значительным понижением. Так что Суслопаров отнюдь не был наказан за подписание Акта о капитуляции в Реймсе, а, как говорится, «совсем наоборот». Сталину нужен был предлог, чтобы не признать Акт, подписанный в штабе Эйзенхауэра, окончательным. Он страстно желал, чтобы это событие произошло в поверженном Берлине и чтобы главную подпись под документом о капитуляции поставил советский маршал Г.К.Жуков.

    Руководитель СССР предложил отложить объявление о капитуляции фашистской Германии на 19:00 по московскому времени 9 мая 1945 года. Вечером 7 мая, когда в западных столицах толпы народа уже отмечали пока еще не объявленную официально победу, в Москве состоялся праздничный концерт. Ожидали, что именно там последует официальное сообщение о Победе. На мероприятие были приглашены американский и британский послы Дж. Кеннан и Ф. Роберте. Но оказалось, что концерт посвящен не Победе, а 40-летию изобретения радио Поповым. По поводу этих событий через полвека Ф. Роберте писал: «В середине вечера мы с Дж. Кеннаном подошли к Вышинскому и сказали ему: «Мы не имеем ничего против вашего мистера Маркони, но у вас есть более серьезный повод для празднования». С тем мы и покинули зал….»

    Западные союзники были более покладисты, чем Сталин. Поэтому без особых уговоров они пошли навстречу просьбе советской стороны.

    Утверждение третье. Фалин обвиняет союзников в неучастии в Параде по случаю Победы над гитлеровской Германией, видя в данном факте первые признаки раскола. Вот как объясняет свое поведение Эйзенхауэр: «…На церемонию подписания были приглашены союзники, однако я считал лично для себя неподходящим ехать туда. Немцы уже побывали в штаб-квартире западных союзников, чтобы подписать акт о безоговорочной капитуляции. И я полагал, что ратификация в Берлине должна быть делом Советов. Поэтому я назначил своего заместителя, главного маршала авиации Тедлора, представлять меня на церемонии». (Кстати, Сталин подарил генералу Эйзенхауэру кинохронику о церемонии подписания Акта о безоговорочной капитуляции немцами 9 мая в Берлине и о Параде Победы.)

    Утверждение четвертое. Фалин утверждает, что союзники не стали брать Берлин якобы потому, что у них не хватало войск. «В день капитуляции, т. е.7 мая 1945 года, генерал Эйзенхауэр заявил: «Под моим командованием находилось 3 миллиона армейцев, 61 американская дивизия». Этого было достаточно, чтобы захватить Берлин. Тем более что союзные войска еще в марте были не так уж далеко от Берлина. Мы не назвали громадную силу стратегической авиации союзников, способной в то время за несколько часов доставить тысячи солдат и офицеров в любой участок германской территории».

    Утверждение пятое. Фалин заявляет, будто союзники в Европе еще до окончания войны стали готовиться к нападению на СССР. Это заявление можно опровергнуть лишь двумя примерами. В своей книге генерал Эйзенхауэр рассказывает, что еще за месяц до подписания в Реймсе немцами Акта о безоговорочной капитуляции Главное командование союзных войск приступило к подготовке переброски своих войск на Тихоокеанский театр военных действий, к увольнению и отправке части войск в Америку. 18 июля 1945 года Дуайт Эйзенхауэр сложил с себя полномочия Главнокомандующего союзных войск, остался лишь командующим американскими войсками в Европе.

    Утверждение шестое. Фалин обвиняет союзников в преднамеренной бомбардировке Дрездена и чешских заводов «Шкода», зная, что территория, где они находятся, перейдет Красной Армии. Бомбардировка Дрездена была согласована с командованием Красной Армии. Правда, некоторые историки пишут о том, что она была проведена союзниками для демонстрации своей мощи.[58] Что касается заводов «Шкода», то их бомбили, так же как и иные предприятия на территории Германии и в оккупированных ею странах, которые продолжали поставлять немецкой армии оружие. Фалинские примеры притянуты за уши: лишь бы в чем-то обвинить союзников.

    Утверждение седьмое. О политических «играх» вокруг взятия Берлина. «Единственной целью, — пишет Эйзенхауэр, — за Руром являлся Берлин. Его взятие, по мнению Черчилля, было важно психологически и идеологически, но, на мой взгляд, он не являлся ни обычной, ни наиболее желанной целью для войск западных союзников». Далее генерал объясняет: «Когда в последнюю неделю марта мы стояли на Рейне, до Берлина оставалось 300 миль. На пути к нему в двухстах милях от нашего фронта лежала река Эльба, служившая значительным естественным препятствием.

    Русские войска прочно закрепились на Одере, захватив плацдарм на западном берегу этой реки, всего в тридцати милях от Берлина. Но если бы мы задумались бросить достаточную группировку, чтобы форсировать Эльбу с единственной целью овладеть Берлином, то возникли бы следующие осложнения: первое — по всей вероятности, русские окружили бы Берлин задолго до того, как мы подойдем туда. Второе — снабжение крупной группировки на таком расстоянии без основных баз, расположенных к западу от Рейна, привело бы к практическому отключению от боевых действий на всех остальных участках фронта… Было целесообразно быстро продвигаться вперед через всю Германию на соединение с советскими войсками, чтобы расчленить территорию Германии, а значит, испключить возможность для вермахта действовать как единое целое».

    Утверждение восььмое. Что касается обсуждения Фалиным рассекреченных в Англии архивных материалов об операции «Немыслимое» — о подготовке войны с СССР, все это не имеет отношения к накалу страстей вокруг взятия Берлина. И требует, разумеется, особого разговора. Впрочем, само название операции «Немыслимое» — это и полное нарушение Сталиным ялтинских соглашений, взятых им на себя обязательств. Установление тоталитарного режима в шести странах Восточной Европы и в Прибалтике. «Немыслимое» — это величайший обман союзников о свободных выборах, «Немыслимое» — это порабощение Польши, ради которой Великобритания и Франция вступили в войну с Гитлером.[59]

    «Немыслимое» — это разработка сценария или плана на случай агрессии Сталина, то есть противника Красной Армии за хребтом Восточной Европы вплоть до берегов Атлантики.

    Бесспорно, что взятие Берлина Сталин рассматривал и чисто эмоционально, как «подарок самому себе», как венец своей полководческой славы, как выполнение факта перед своим народом: «Убить зверя в его берлоге и водрузить знамя над Рейхстагом». Как Верховный мог упустить предоставленный ему исторический шанс, а во что обойдется эта операция — этот вопрос, как всегда, его не заботил.

    Впрочем, обратимся к известному британскому историку Марку Часингсу. Он после войны в газете «The Daily Mail» напечатал серию статей от Уинстона Черчилля. Вот что он пишет в «Воспоминаниях»:

    «Черчилль хотел вытеснить русских из Восточной Европы, мобилизовав побежденных гитлеровцев», — пишет на страницах «The Daily Mail» историк Макс Гастингс, продолжая свой цикл статей о британском премьере.

    «Весной 1945 года, узнав, что американцы собираются приостановить наступление на Берлин с запада и оставить германскую столицу на милость Красной Армии, Черчилль возмутился», — повествует автор. Он рекомендовал союзникам продолжать движение на Восток, пока русские не проявят желания соблюсти более раннюю договоренность относительно будущего политического устройства Европы.

    Сталин, со своей стороны, смотрел на Черчилля с большим подозрением: опасался, что Запад заключит сепаратный мир с Гитлером и, возможно, даже повернет оружие против СССР. Однако американцы не хотели вступать в конфронтацию с Москвой и сдерживали Черчилля, отмечает автор. В 1941 году Черчилль предполагал, что с окончанием войны США и Британская империя образуют самый могущественный блок в истории, но к 1945 году СССР оказался намного сильнее, а Великобритания — слабее, чем он ожидал. Черчилля также тяготила судьба Польши, оказавшейся под властью СССР.

    «Через несколько дней после капитуляции Германии Черчилль изумил свой Генштаб вопросом, в силах ли англо-американские войска начать наступление, чтобы оттеснить советские войска», — пишет автор, поясняя, что Черчилль хотел добиться справедливого решения ситуации для Польши. Он сообщил военным, что они будут располагать немецкой живой силой и остатками промышленного потенциала Германии. «Другими словами, побежденных немцев предстояло мобилизовать и привлечь на сторону Запада», — поясняет автор. Была назначена даже дата наступления под кодовым названием «Операция «Невообразимое» — 1 июля 1945 года.

    Министерство иностранных дел и главнокомандующий британской армии сэр Алан Брук были напуганы воинственностью Черчилля. Тем не менее штаб в обстановке строгой секретности рассмотрел сценарии военных действий против русских, а Сталин, как и следовало ожидать, вскоре узнал о происходящем в стане британцев. Для широкой же публики идея Черчилля оставалась государственной тайной более полувека, пока в 1998 году Национальный архив не рассекретил документы, которые ее подтверждают.

    Британские стратеги в своем докладе для Черчилля подчеркнули, что русские могут прибегнуть к тактике, которая принесла им большой успех против немцев, — отступать по бескрайней территории СССР. Генералы подсчитали, что для наступления понадобится 47 дивизий, в том числе 14 танковых, и еще 40 дивизий надо держать в резерве для нужд обороны или оккупации. Русские же могут выставить вдвое больше солдат и танков. В штабе заключили, что война с СССР окажется затяжной и дорогостоящей. Британцы также усомнились, что немецкие солдаты, успевшие повоевать на Восточном фронте, захотят туда вернуться. В своем дневнике Брук назвал идею Черчилля фантастической, а шансы на успех — невероятно мизерными. «Несомненно, отныне Россия в Европе не имеет себе равных по мощи», — заключил он. В докладе штабных также говорилось, что Великобритания не сможет воевать с СССР, не имея доступа к американским ресурсам.

    В ответ Черчилль попросил изучить варианты обороны Великобритании от натиска советских сил с моря. В штабе предположили, что Москва подвергнет Британию интенсивному ракетному обстрелу, для защиты от которого потребуется 230 эскадрилий истребителей и еще 300 бомбардировщиков.

    «Еще через несколько дней досье операции «Невообразимое» было закрыто: президент Трумэн прислал телеграмму, где четко разъяснил, что американцы ни при каких условиях не попытаются изгнать русских силой из Польши и даже не станут угрожать такими действиями Москве», — пишет автор.

    Черчилль ни на минуту не сомневался в злокозненности намерений СССР относительно Восточной Европы и всего мира, отмечает автор, поясняя, что в этом смысле британский премьер опередил свое время. В августе 1946 года Генеральный штаб армии США, опасаясь конфликта с СССР, начал составлять сценарий своих действий на этот случай, а в Лондоне сдули пыль с досье «Невообразимое».

    «Попытка освободить Восточную Европу силой оружия никогда не расценивалась как политически приемлемая или практически осуществимая с военной точки зрения, но подготовка военных к конфликту с СССР стала одной из основных черт холодной войны», — заключает автор.

    Черчилль поддерживал Монтгомери, тривиально призывавшего взять Берлин, но против воли американского президента и Эйзенхауэра англичане ничего не смогли сделать. 28 марта по собственной инициативе, и даже не проинформировав английских коллег, Эйзенхауэр уведомил Сталина в депеше, что он не намерен брать Берлин. Это вызвало возмущение в Лондоне, а в Москве — облегчение. В ответ Сталин писал, что он полностью разделяет мнение американского полководца, что Берлин уже потерял свое военно-стратегическое значение и что сам с его взятием спешить не станет.

    Сталин спешил. 16 апреля маршал Жуков по приказу Сталина начал штурм Берлина, хотя, признаться, не был к нему подготовлен.

    Теперь более подробно, как и что происходило в стане союзников. Свои послания генерал Эйзенхауэр отправлял Сталину, действуя в рамках предоставленных ему полномочий. Однако вскоре выяснилось, что Черчилль недоволен действиями Верховного Главнокомандующего союзных войск и резко выступил против такого рода действий. «Он не соглашался с моим планом, — пишет Эйзенхауэр, — и считал, что поскольку кампания теперь приближается к завершению, действия всех войск приобрели политическое значение… Он был сильно огорчен и обеспокоен тем, что в плане не предусматривалось в первую очередь бросить вперед Монтгомери со всеми силами, которые я мог выделить ему из состава американских войск и в решительной попытке захватить Берлин, опередив русских. И он направил телеграмму в Вашингтон с изложением своей точки зрения».

    Почти восемь страниц мемуаров генерала Эйзенхауэра занимают воспоминания автора о жалобе Черчилля в Вашингтон (с. 448–457). В конечном итоге начальник американских штабов генерал Маршалл поддержал Верховного Главнокомандующего союзных войск в Европе.

    Как Сталин прореагировал на полученный им «план Эйзенхауэра»?

    В личной и совершенно секретной телеграмме Сталин сообщал Эйзенхауэру, что предложенный им «план рассечения немецких сил путем соединения советских войск с Вашими войсками вполне совпадает с планом Советского Главнокомандования». Сталин был согласен с генералом и в том, что местом соединения союзнических и советских войск должен быть район Эрфурт — Лейпциг—Дрезден, и полагал, что главный удар советских войск должен быть нанесен в этом направлении. «Берлин потерял свое прежнее стратегическое значение, — писал Сталин, — поэтому Советское Главнокомандование думает выделить в сторону Берлина второстепенные силы». Одобрив американский план образования второго дополнительного кольца путем соединения советских и союзнических войск в районе Вена—Линц—Регенсбург, глава советского правительства определял направление главного удара советских войск приблизительно на вторую половину мая».

    Как же развивались реальные события вокруг взятия Берлина? Стремясь опередить союзников овладеть Берлином, Сталин решил ввести их в заблуждение об истинных намерениях Красной Армии и послал им, как это видно из приведенной телеграммы, ложную информацию о направлениях главного удара 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов и времени наступления советских войск. В ночь на 2 апреля 1945 года Сталин подписал вместе с Антоновым директиву о подготовке берлинской операции, хотя 2-й Белорусский фронт не успевал подготовиться к началу наступления, назначенного на 16 апреля.

    Нет сомнения, что полученная телеграмма от Эйзенхауэра о намерениях западных союзных войск существенно повлияла на сталинское решение — повести наступление на Берлин. Характеризуя свершившийся факт, нельзя не согласиться с мнением Черчилля и о допущенной политической ошибке генерала Эйзенхауэра. Вопреки сроку, сообщенному Сталиным Эйзенхауэру, наступление советских войск на столицу Германии было организовано на месяц раньше. Осуществление грандиозной по своим масштабам Берлинской операции началось, как и планировала Ставка, 16 апреля 1945 года. К 19 апреля войска 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов завершили прорыв оборонительного рубежа германских войск по Одеру—Нейсе и приступили к окружению главных сил берлинской группировки вермахта. 25 апреля 1945 года советские войска вышли в район северо-западнее Потсдама и замкнули кольцо окружения всей группировки немецко-фашистских войск, находившейся в Берлине. В этот же день войска маршала Конева и войска 1-й американской армии, продвигавшейся из Лейпцига, как мы знаем, встретились близ г. Торгау на Эльбе.

    И еще один момент, который нельзя обойти. Была ли необходимость в штурме советскими войсками берлинской обороны, окруженной двумя фронтами? Ввод войск в город, где каждую улицу, каждый дом приходилось солдатам брать с боем? Естественно, это самостоятельная тема, о которой Фалин умалчивает.

    В конце марта союзники форсировали Рейн и заставили капитулировать немецкую армию в Руре.

    Перед союзниками открылась прямая дорога на Берлин. 11 апреля 1945 года бронетанковая дивизия 9-й американской армии генерала Симпсона подошла к Эльбе у Магдебурга. На следующий день дивизия захватила плацдарм на другом берегу реки и навела переправу, и в ночь на 15 апреля 1945 года 2-я бронетанковая дивизия преодолела водную преграду в полном составе. От Берлина американцев отделяло 80 километров: два одинаковых перехода.

    В тот же день командующий 12-й группой американских войск генерал Омар Брэдли приказал генералу Симпсону остановить свои войска.

    — Какого черта? — изумился Симпсон. — Откуда этот бред?

    — От Айка (Эйзенхауэра), — кратко ответил Брэдли.

    Успехи союзников вызывали у Сталина все большую тревогу. Он не ожидал после взятия Рура столь стремительного их продвижения. И уже 1 апреля принял твердое решение — поспешить с входом в Берлин.

    Сталин не только солгал Главнокомандующему союзных войск, но и своим полководцам, Коневу и Жукову, и их офицерам и солдатам. Вот что рассказывает И.С.Конев в своих мемуарах:[60]

    «Первого апреля 1945 года в Москву в Ставку Верховного Главнокомандования были вызваны командующий 1-м Белорусским фронтом Маршал Советского Союза Г.К.Жуков и я. Сталин принял нас, как обычно, в Кремле… Присутствовали члены Государственного Комитета Обороны, начальник Генерального штаба А.И.Антонов и начальник Главного оперативного управления С.М.Штеменко.

    Едва мы успели поздороваться, Сталин задал вопрос:

    — Известно ли вам, как складывается обстановка?

    Мы с Жуковым ответили, что по тем данным, которыми располагаем у себя на фронтах, обстановка нам известна. Сталин повернулся к Штеменко и сказал ему:

    — Прочтите им телеграмму.

    Вот что прочитал вслух Штеменко: «Англия — английское командование готовит операцию по захвату Берлина, ставя задачу захватить его раньше Советской Армии. Основная группировка создается под командованием фельдмаршала Монтгомери…» Телеграмма заканчивалась тем, что, по всем данным, план взятия Берлина раньше Советской Армии рассматривается в штабе союзников как вполне реальный и подготовка к его выполнению идет вовсю.

    …Сталин обратился к Жукову и ко мне:

    — Так кто же будет брать Берлин, мы или союзники?

    Так вышло: первому на этот вопрос пришлось отвечать мне, и я ответил:

    — Берлин будем брать мы и возьмем его раньше союзников…

    Вторым отвечал Жуков. Он доложил, что войска готовы взять Берлин…

    Верховный Главнокомандующий предупредил, что Берлин надо взять в кратчайший срок, поэтому время на подготовку операции весьма ограниченно… В заключение «спектакля», организованного Верховным, по разработанным в Генштабе планам начало наступления на Берлин назначили на 16 апреля 1945 года. Подсчитали, сколько стволов будет установлено на один километр. Какие армии будут наносить главный удар, о составе боевых группировок, о необходимости дополнительных резервов, выделяемых Ставкой фронтам, о материально-техническом обеспечении операций… Все это было определено в считаные дни Коневым и Жуковым совместно с Генштабом. Лишь, как всегда, не подсчитали предположительные потери…»

    Как вам, читатели понравился спектакль, устроенный Сталиным?

    Мне рассказывали ветераны, участвовавшие в сражениях за Берлин, что в войсках постоянно торопили: «Скорее, скорее, вперед! Иначе нас обгонят союзники!»

    О чем рассказал Монтгомери

    Теперь познакомимся с воспоминаниями Монтгомери, одного из крупных полководцев Второй мировой войны. Разумеется, нас интересует в данном случае его точка зрения на события, связанные с взятием Берлина.

    В сентябре 1944 года, а точнее 15 сентября 1944 года, в письме Эйзенхауэру, Монтгомери рассуждает о перспективах сражений с противником: «Несомненно, Берлин — главная цель… Я убежден, что нам следует сконструировать все условия и ресурсы для стремительного удара на Берлин» (с. 280). В ответ, в целом соглашаясь с Монтгомери, Главнокомандующий отвечает, что «наши замыслы необходимо координировать со стратегией русских, поэтому мы должны рассматривать и другие варианты». В случае взятия Берлина союзными войсками… заканчивает свой ответ Монтгомери Эйзенхауэр такими словами: «Я имею в виду двигаться на Берлин самым прямым и быстрым путем» (с.281–282).

    В ответе Эйзенхауэру (18 сентября 1945 г.) Монтгомери подчеркивает огромное значение взятия Берлина: «Это позволит закончить войну… Остальное второстепенно».

    Из переписки видно, что в конечном счете Главнокомандующий союзных войск не поддержал стратегический замысел Монтгомери и время было упущено: в то время Советская Армия еще находилась от Берлина за сто километров.

    В марте 1945 года Берлин в стратегии Эйзенхауэра превратился в неограниченную точку.

    «Форсировав Рейн, — пишет Монтгомери, — я начал обсуждать с Эйзенхауэром (с.335, март 1945 г.) дальнейшие оперативные планы. Мы встречались несколько раз, я всегда стратегическим объектом считал Берлин; он являлся политическим центром, и если бы обогнали там русских, нам было бы не мало легче в послевоенные годы. Напомню, что в своем письме от 15 сентября 1944 года Эйзенхауэр согласился со мной в том, что немецкая столица имеет огромное значение, и написал (20 сентября 1944 года. С.283–284), что «когда мы выйдем на Рейн, следующим шагом Омара Брэдли будет передвижение на левое крыло его и его людей» (с.284).

    Подытоживая свои горькие воспоминания, английский полководец говорит: «Во-первых, американцы были не в состоянии понять, что мало выиграть войну стратегически, если ее проиграли политически, если вследствие их стратегии, страдаем до сих пор» (с. 331).

    Во-первых, Монтгомери считает, что была упущена возможность обеспечить политический баланс в Европе, что означало бы раньше русских овладеть определенными политическими центрами. Особенно Веной, Прагой и Берлином (с.335–336).

    В заключение своих выводов Монтгомери пишет: «Если бы политические лидеры Запада верно осуществляли высшее руководство ходом войны, они отдали бы главнокомандующему соответствующую директиву — опередить русских во всех трех столицах» (с.336).

    И он объясняет, каким образом русские взяли Вену, Прагу и Берлин (с.336).

    В послевоенные годы в США и Англии печать утверждала, что их войска могли овладеть Берлином, но не ставили это своей целью. Так, американский посол в Москве генерал У.Б.Смит, бывший в период войны начальником штаба у Эйзенхауэра и подписавший капитуляцию немцев в Реймсе, 23 августа 1948 года во время берлинского кризиса заявил в беседе со Сталиным, что «союзники могли бы бросить на Берлин 2–3 миллиона солдат и столица Германии была бы ими взята». Смит заметил, что или союзники были наивны в те годы, или больше доверяли друг другу.

    Глава советского правительства ответил, что «как мы, так и союзнические войска после того, как войска Германии стали поворачивать на юг, считали Берлин стратегически второстепенным пунктом», и на этом основании на Берлин были направлены только войска маршала Жукова, наступление которых, однако, захлебнулось. Кроме того, целая немецкая армия была пущена в обход войск Жукова с юго-запада. Сталин заявил, что «нам пришлось тогда дать новый приказ Коневу: две танковых армии снять с Юго-Западного направления и перебросить в район Потсдама с тем, чтобы эту немецкую армию, которая хотела отрезать Жукова, поместить в «котел», окружить ее и облегчить Жукову продвижение в Берлин. Рокоссовскому было сказано, чтобы он своим левым флангом повернул на юго-запад с тем, чтобы Конев и Жуков создали кольцо западнее Берлина. Этот план удался, Берлин был окружен». Сталин заметил, что все тогда делалось второпях, и он вовремя не сообщил об этом Эйзенхауэру, но позже информировал его об этом. «Немецкая армия, — подчеркнул Сталин, — которая хотела окружить Жукова, попала в плен. Около одной трети ее было перебито. Таким образом, Берлин из простого пункта превратился в важный пункт. Здесь обмана не было». Ну и ну!

    Смит дипломатично согласился с тем, что обмана не было и что союзники уже в то время хорошо понимали это, однако он продолжал настаивать на том, что «союзники смогли бы все-таки двинуть большие силы на Берлин и оккупировать его».

    Сталин заметил, что он знает о том, что Черчилль настаивал на занятии Берлина раньше, чем туда придут русские. Эйзенхауэр не согласился с этим, боясь попасть в неловкое положение, так как войск для этого было мало. «Если объективно смотреть на вещи, то Берлин был в зоне нашей оккупации. Морально мы его должны были взять, мы обязаны были это сделать. У наших союзников тогда войск было мало против Гитлера, всего лишь 70–80 дивизий. Им трудно было свою зону оккупировать и Берлин взять. А у нас было 280 дивизий, и мы могли проделать такую операцию, как взятие Берлина».

    На конференции в Лондоне в 1944 году с представителями всех союзных государств о разграничительных полосах было оговорено, что в случае целесообразности в военных целях, допускалось отклонение от утвержденных границ, что фактически и произошло.

    Еще одно высказывание Фалина. Есть объяснение неудачи Черчилля в осуществлении плана «Неминуемое»: итак, позиция военных США — первая причина. Вторая — Берлинская операция. Третья — Черчилль проиграл выборы и остался без власти. И, наконец, четвертая — сами британские военачальники были против реализации этого плана, ибо Советский Союз, как они убедились, был слишком силен. Еще раз повторяю — это был лишь план на случай движения Красной Армии к Атлантике!

    Американский посол так прокомментировал заявление Сталина: «Надо учитывать тот факт, что состав американской дивизии был в два раза больший, чем советских, у союзников в то время было 6 тыс. тяжелых бомбардировщиков и 7 тыс. других самолетов. Союзники могли тогда выполнить любую задачу в отношении германской армии». Сталин засомневался и сказал: «Едва ли…»[61]

    По словам Жукова, из многочисленных послевоенных бесед с генералами армий союзников выяснилось, что «вопрос о захвате Берлина ими был окончательно снят лишь тогда, когда на Одере и Нейсе Красная Армия совершила мощный удар по немецкой армии и вышла на Одер примерно в километре от Берлина.

    После окончания войны и демобилизации из армии меня, как офицера запаса, лет десять еще вызывали на военные сборы. Как правило, они продолжались недолго. На занятиях офицеры, которые их проводили, называли главным противником СССР империалистическую Америку…

    Глава одиннадцатая ПЯТЬ ПОСЛЕДНИХ ДНЕЙ ВОЙНЫ. ЧЕХОСЛОВАКИЯ

    «Армия принципов прорвется там, где не пройдет армия солдат».

    Т.Пейн

    Май 1945 года

    Совинформбюро сообщает:[62]

    7 мая 1945 года.

    Войска 1-го Украинского фронта в результате длительной осады сегодня полностью овладели городом и крепостью Бреславль (Бреслау). В середине февраля советские части совершили стремительный обходной маневр и окружили Бреславль. Немцы подготовились к длительной обороне города. Они забаррикадировали улицы и перекопали их противотанковыми рвами. Каждый каменный дом был превращен в ДОТ с большим количеством огневых точек. В ряде мест гитлеровцы, чтобы затруднить продвижение советских войск, взорвали дома и устроили завалы на улицах…

    8 мая 1945 года.

    Войска 1-го Украинского фронта сегодня овладели городом Дрезден. Два дня тому назад наши разведывательные отряды атаковали немцев северо-западнее Дрездена и выбили их из укрепленных позиций. Затем в бой вступили основные советские силы. Развивая стремительное наступление между реками Эльба и Мульде, наши подвижные соединения и пехота перерезали автостраду Дрезден—Хемниц…

    9 мая 1945 года.

    Войска 1-го Украинского фронта в результате стремительного ночного маневра танковых соединений и пехоты сломили сопротивление противника и 9 мая в 4 часа утра освободили от немецких захватчиков столицу союзной нам Чехословакии Прагу. Немецкие войска под командованием генерал-фельдмаршала Шернера, в нарушение акта о капитуляции, отказались остаться на месте и сложить оружие. Ввиду этого, войска 1-го Украинского фронта атаковали войска генерал-фельдмаршала Шернера и, продвигаясь вперед, заняли на территории Чехословакии многие чешские города.

    Ввиду угрозы окружения со стороны наших войск, одна группа генерал-фельдмаршала Шернера стала беспорядочно сдаваться в плен. За 9 и 10 мая войсками 1-го Украинского фронта взято в плен более 35 000 немецких солдат и офицеров.

    Другая группа немецких войск генерал-фельдмаршала Шернера также нарушила условия капитуляции и начала отход на запад. Войска 4-го Украинского фронта, преследуя эту группу войск, заняли на территории Чехословакии многие города. За 9 и 10 мая войсками фронта взято более 20 000 беспорядочно сдавшихся в плен немецких солдат и офицеров.

    Перед войсками 2-го Украинского фронта немецкие войска под командованием генерал-полковника Веллера также нарушили акт о капитуляции, отказались остаться на месте и сложить оружие. Ввиду этого, войска фронта атаковали войска генерал-полковника Веллера и, продвигаясь вперед, заняли на территории Чехословакии город Будевице. За 9 и 10 мая войсками фронта взято в плен 8000 немецких солдат и офицеров.

    Войска 3-го Украинского фронта на территории Австрии соединились с английскими войсками западнее города Грац. За 9 и 10 мая войска фронта взяли более 23 000, беспорядочно сдавшихся в плен, немецких солдат и офицеров из войск генерал-полковника Веллера, в том числе 4 генералов.

    11 мая 1945 года.

    Войска 1-го Украинского фронта в течение 11 мая преследовали отказавшиеся капитулировать немецкие войска генерал-фельдмаршала Шернера и продвигались вперед….

    Постараемся раскрыть подробнее, что на самом деле происходило. Еще по пути из Восточной Пруссии в Чехословакию мне стало известно, что 31-ю армию, а значит, и 331-ю дивизию, где я служил с октября 1944 года, Ставка передала с 3-го Белорусского на 1-й Украинский фронт. Так я попал вновь под высокое начальство И.С.Конева. С ним, командующим в 1942-м Калининским фронтом, я начинал воевать подо Ржевом. Тогда генерал проигрывал сражение за сражением, так и не смог взять Ржев. Теперь, в мае 1945-го, крепко научившись воевать на солдатских костях, маршал — признанный полководец. В своих мемуарах, изданных после войны, он похвалил 220-ю дивизию, где я с октября 1942-го по апрель 1944-го служил. Мне это было приятно читать.

    Железные дороги от Кенигсберга до Саксонии были забиты до предела; Ставка перебрасывала войска с Балтики, из Центральной Германии на Балканы, так что двигалась дивизия медленно. Немецкие самолеты нередко появлялись в небе, но наши истребители постоянно и отважно с ними сражались.

    Выгрузили дивизию в ночь на 7 мая в Саксонии. Поразило обилие войск. Много танков, артиллерии, сосредоточенных на дорогах и готовых двинуться в любую минуту на Дрезден. Ранним утром 7 мая эта стальная армада пошла на Дрезден. 8 мая не подготовленная противником оборона рухнула под натиском войск 1-го Украинского фронта.

    Новости поступали в штаб одна за другой. Стало известно, что на всех фронтах немецкие армии, после бесполезной с их стороны «торговли», безоговорочно капитулировали. 7 мая сдался Город-крепость Бреслау. Он находился в осаде с 13 февраля по 6 мая 1945 года — факт необыкновенный в истории прошедшей войны. За это время погибло 80 тыс. жителей города. 40 тыс. немецких офицеров и солдат сдались в плен. Цифры о потерях армий с обеих сторон сомнительны: 7 тыс. немцев и 9 тыс. русских. И это за 83 дня жесточайших, кровавых боев, которые продолжались днем и ночью.

    Складывалось впечатление — так считали многие офицеры, — что дивизия с ходу попала в эпицентр крупных событий, не менее сложных, чем в Пруссии. Гадали, куда нас пошлют: добивать немцев в Дрездене или прямиком на Прагу? В западной части Чехословакии и частично в Австрии расположились крупные группы армий «Центр», а это свыше 800 тыс. солдат и офицеров, масса танков, артиллерии, самолетов. Под их полным контролем находилась столица Чехословакии — Прага. Здесь еще властно восседал наместник Гитлера Ганс Франк.[63]

    Командовал вражеской группировкой генерал-фельдмаршал Фердинанд Шернер. Он получил указание от нового германского правительства, возглавляемого адмиралом Деницем, продолжать военные действия против Красной Армии. Это позволило бы как можно больше сдать немецких войск американцам.

    В этот же день, 8 мая 1945 года, был разгромлен штаб группы армий «Центр». Шернер бросил войска. На «юнкерсе» Ю-88 он вылетел в Южную Германию. В австрийском городе Сант-Иоганнес самолет совершил вынужденную посадку. Переодевшись, Шернер попытался «затеряться в толпе». Его выдали местные жители американцам. Он не сдался американцам, как утверждают некоторые историки, а также Д.Д.Лелашенко. Сохранилась фотография. На ней виден Шернер в легкой летней курточке и в шортах. Очевидно, читатель со мной согласится, — в шортах в плен не сдаются… Американцы передали Шернера, как военного преступника, русским. Его осудили в Москве на 25 лет, а не на 10, как это пишут некоторые историки. Отсидел Шернер во Владимирском тюремном централе 10 лет. В 1955 году вместе с другими освобожденными немецкими военными преступниками (более 5 тыс. человек. — Б.Г.), после визита Аденауэра, федерального канцлера Западной Германии в Москву (1955 год), его освободили и отправили в ФРГ. Тут Шернера еще осудили на 4,5 года за зверства над солдатами.

    2 мая, после взятия Берлина, Ставка потребовала от 1-го и 2-го Украинских фронтов в короткий срок подготовить наступательную операцию на Чехословакию. Следовало нанести два удара в общем направлении на Прагу: 1-му Украинскому фронту — с севера, 2-му — с юго-востока. Пражская операция предусматривала окружение противника и уничтожение всех его сил в Чехословакии. В этой операции предполагалось участие и 4-го Украинского фронта. Во взаимодействии с правым крылом 2-го Украинского фронта он должен был наступать на Прагу с востока.

    В наступлении участвовали польские, румынские и чехословацкие части. Всего в боях должно было сражаться более двух миллионов человек, использовано 30 450 орудий и минометов, 1960 танков и самоходных установок, свыше 3 тыс. самолетов. Такое огромное сосредоточение боевых сил в одном направлении Красная Армия могла себе позволить только в 1945 году!

    Организованное сопротивление оказать по всему фронту противник не смог. Он стремился как можно скорее уйти от ударов частей Красной Армии и сдаться американским войскам. 7 мая 1-й Украинский фронт (левое крыло и центр) перешел в наступление: пять общевойсковых армий, в том числе 31-я. Она прикрывала левый фланг фронтовых действий. 331-я дивизия 7 мая получила приказ — выдвинуть полки в предгорье Судетов. Любой ценой, если возникнет необходимость, прикрыть дорогу на Прагу. Один из офицеров, Острословов, на полном серьезе прокомментировал полученный приказ: «Ну, держитесь, ребята! Теперь мы как панфиловцы под Москвой. Будем стоять насмерть![64]»

    «Стоять насмерть» не пришлось. Но пока не освободили Прагу, всякий час ждали наступления противника. С Дрезденом справились быстро, за двое суток, и с минимальными потерями. С Прагой вышло сложнее, и до сих пор что-то неясно, скрыто… много вранья.

    4 мая 1945 года генерал Эйзенхауэр обратился с посланием к начальнику Генерального штаба Красной Армии Антонову. Учитывая, что 3-я Американская армия под командованием генерала Паттона почти достигла Праги, стояла' от города в 40 километрах, он предложил предоставить американцам право занять Прагу. Но получил отказ. Антонов ссылался на заранее согласованное в Ялте расположение армий союзников, а также заверил командующего союзными войсками, что Красная Армия уже двинулась к Праге. Утверждение это не соответствовало действительности.

    Народное восстание в Праге

    В первых числах мая 1945 года в Праге произошло восстание против оккупантов. Улицы города покрылись баррикадами. В бой вступили тысячи пражан.[65] Готовил восстание и активно в нем участвовал бывший «Союз военнослужащих», а руководил им быстро сформированный «Чешский Национальный Совет» (ЧНС). Его возглавил профессор Пражского университета А. Пражак. Официальные советские историки вовсю стараются преуменьшить роль ЧНС в организации восстания. Вероятно, это объясняется в первую очередь тем, что Комитет вступил в активный контакт с генералом Власовым.

    В первые часы 5 мая повстанцы добились успеха: заняли радиостанцию, почту, телеграф, вокзалы, мосты через Влтаву. Немецкий гарнизон, состоявший в основном из запасных частей, растерялся, но вскоре стал оказывать сопротивление. Шернер приказал: «Восстание в Праге должно быть подавлено!» К Праге с разных сторон двинулись немецкие войска: с севера — танковая дивизия «Рейх», с востока — танковая дивизия «Викинг», с юга — полк дивизии «Рейх». Выдержать, естественно, столь крупные боевые немецкие части восставшие в одиночку не смогли бы. Предполагая возможный вариант подобных событий, представители ЧНС и командиры повстанцев еще 2 мая в городе Козоеды встретились с командиром 1-й дивизии власовцев — генерал-майором Сергеем Кузьмичом Буняченко.

    5 мая в 12 часов 33 минуты по радио прозвучал сигнал о начале восстания. Накануне Буняченко принял решение вступить в соглашение с делегацией чехов и выступить против «фашизма» и «большевизма», освободить Прагу от гитлеровцев. В таком же духе были составлены и разбрасываемые листовки. О принятом решении было через офицера связи информировано немецкое командование: «Начальник штаба дивизии полковник Николаев считал себя обязанным откровенно объяснить майору Швенингеру о том, что командование дивизии, в преддверии разгрома Третьего рейха, для спасения личного состава от неминуемой расправы, в случае захвата советскими войсками, не видит иного выхода, как выполнение просьбы чешских национальных кругов о помощи, в надежде на получение пристанища во вновь созданном чехословацком государстве.

    ВОЗЗВАНИЕ ГЕНЕРАЛА А.А.ВЛАСОВА Братья чехи и русские!

    Умирающая система национал-социалистической Германии в предсмертной агонии пытается удавить освободительное движение чешского народа за свою независимость.

    В Праге поднято восстание против душителей свободы и свободолюбивых народов против национал-социалистической Германии.

    Мы, русские солдаты, борющиеся за свободу своей Родины — России, против дальнейшего порабощения ее большевизмом, не можем быть в стороне от борьбы такового же свободолюбивого народа.

    Я отдал приказ Вооруженным Силам Комитета Освобождения народов России выступить на поддержку восставшего чешского народа.

    Наступил момент, когда человечество должно избавиться от национал-социалистической Германии. Призываю всех верных сынов чешского и русского народов к совместной борьбе. Мы в этой борьбе будем не одни, ибо мы поднимаем борьбу за независимость, за свободу.

    Национал-социалистическая клика привела к гибели миллионы людей, принесла бесправие и рабство не меньшее, чем принес нашей Родине — России большевизм. Только свобода избавит нас от этих врагов человечества. Да здравствует свобода! Да здравствует единение в борьбе против врагов человечества — национал-социалистической Германии и большевизма!

    Верховный главнокомандующий Вооруженных Сил и Комитета Освобождения народов России генерал-лейтенант А.Власов 5 мая 1945 г.

    Буняченко считал, что действия его дивизии по спасению повстанцев и Праги от разрушения вызовут благоприятное отношение союзников. Надежды эти оказались иллюзорными. Главнокомандующий союзных войск отрицательно относился к народно-освободительному движению. И, как известно, признал Красную Армию освободительницей Праги.

    Дивизия, проявив решительность, отчаянно сражаясь, разгромила немецкие части, захватила аэродром, уничтожив 50 самолетов, а также около 100 танков.

    Чешское население с радостью встретило власовцев, как своих освободителей. Даже в самые худшие сталинско-брежневские времена пражане считали, что их освободили от оккупантов не советские войска, а власовцы, как и спасли они от разрушения город. Многие его районы, здания и мосты были заминированы. В боях за освобождение города от оккупантов, власовцы потеряли от 300 до 700 человек. (Точных данных нет. — Б.Г.)

    Чехи высоко чтят память своих освободителей. Над их братскими могилами на русском участке Ольшанского кладбища, после так называемой «Бархатной революции», жители города поставили большой крест с терновым венком.

    7 мая — в самый критический день — восставшие обратились по радио к Красной Армии о помощи. Они просили прислать им танки и самолеты. Красная Армия не прислала им ни танков, ни авиации, а могла бы…

    Вечером 7 мая у власовцев не оставалось после произошедшего с немцами сражения ни малейших сомнений в том, что город будет занят советскими войсками. В 3 часа генерал Буняченко отдал приказ об уходе 1-й дивизии РОА из Праги.[66]

    Во время боевых действий антикоммунистов с оккупантами в Праге американцы неожиданно передвинули свою демаркационную линию дальше от Праги на запад. В результате изменения позиций дивизия власовцев, покинувшая Прагу, с трудом добралась до новой линии фронта американцев. Их союзники не пропустили, что привело к пленению дивизии — более 20 тыс. солдат и офицеров — частями Красной Армии и аресту всех высших командиров власовской армии.

    6 и 7 мая — неожиданно для пражан и Москвы — произошли два события, которые в корне изменили общую ситуацию в городе: во-первых, 6 мая произошел общий отход из Чехословакии группы армий «Центр»; во-вторых, 8 мая немецкие войска в Праге капитулировали и покинули ее. На выходе из Праги, по общей договоренности с повстанцами, они оставили им все свое тяжелое оружие: танки, орудия, минометы, самоходные установки и т. п.

    «Какая же это капитуляция?» — шумела советская пропаганда, говоря об уходе немцев из Праги… Неужели не понятно было советским пропагандистам, что в тот момент главным для пражан было — избавиться от оккупантов.

    Таким образом, протокол об условиях капитуляции немецких вооруженных сил, который 8 мая в 16.00 подписали председатель ЧНС профессор Пражак, его заместитель коммунист Смрковский, полностью отвечал интересам Праги и ее жителей. Этот документ нельзя счесть оскорбительным для чешской стороны. Кстати, примеры соглашений о беспрепятственном отводе вражеских гарнизонов можно найти и в более ранних войнах. Так, в 1813 году одержавшие победу русские и прусские войска обеспечили французским гарнизонам крепостей Торн и Шпандау беспрепятственный отход на почетных условиях даже без сдачи оружия.

    Назвать эту капитуляцию «постыдным актом» могли лишь те, для кого соображения престижа оказались дороже судьбы старинного города и его жителей, для кого было важно физически добить уже сдавшегося врага и нажить на этом политический капитал. А Советскому Союзу, присвоившему себе славу освободителя Праги, просто ничего не оставалось, как дезавуировать соглашение, обеспечивавшее немецким войскам беспрепятственный отход из Праги на запад до вступления туда советских частей. 9 мая в 4.40 в Прагу вошли танки 1-го Украинского фронта. Назначенный комендантом города генерал-майор Зиберов, передовой отряд которого на рассвете прорвался в центр и захватил мосты через Влтаву, не обнаружил «организованного сопротивления», а к 10.00 с последними очагами сопротивления в Праге было покончено. Доктор Степанек-Штемп справедливо замечает, что «Прага… фактически… была освобождена от немецких войск уже утром 8 мая». Советские танки вошли «в уже освобожденную Прагу».

    Утверждение, будто Прага была освобождена войсками Красной Армии, диктуется исключительно соображениями политико-пропагандистского характера, а держится этот тезис лишь за счет умолчания об исторической роли 1-й дивизии РОА в пражских событиях 6–8 мая 1945 года и благодаря дискредитации соглашения ЧНС с немецким командующим от 8 мая. В этой связи интересно взглянуть, как оценивают роль РОА в пражских событиях советские авторы в тех случаях, когда они отказываются от метода умолчания. Гончаренко и Шнайдер в газете «Красная Звезда» просто переиначивают исторические факты, утверждая, что Гитлер «бросил на подавление восстания армию предателя Власова».

    Командующий 1-м Украинским фронтом маршал Конев ограничивается лишь кратким сообщением о взятии в плен Власова и «дивизии генерала Буняченко» к юго-востоку от Праги, но ничего не пишет о предшествовавших этому боях в чешской столице. По версии генерала армии Лелюшенко, командующего 4-й гвардейской танковой армией, «банда Власова» была полностью разбита у Хемница(!). Генерал армии Штеменко, после войны — начальник Генштаба Советской Армии, хотя и прибегает к оскорбительным прозвищам, говоря об «отщепенцах», о «готовых на все головорезах», все же пишет, что «некоторые власовцы вошли в Прагу», «когда там назревало время решительного восстания против немецких оккупантов», и что «некоторые группы власовцев по своей инициативе» вступили в борьбу, хотя Чешский национальный совет якобы и слышать не хотел об их помощи. Разумеется, все документы, связанные с этими событиями (соглашение группы «Бартош» с Буняченко 5 мая, а также договор ЧНС с ним 7 мая и соглашение ЧНС с генералом Туссеном) в корне подрывают версию об освободительной роли Красной Армии. И отношение советских представителей к членам РОА и даже к членам ЧНС после занятия Праги советскими войсками свидетельствует, что они понимали это с самого начала.

    Вскоре после вступления в город генерал Рыбалко прибыл на заседание ЧНС, чтобы выяснить чрезвычайно важные для СССР вопросы — «узнать о смысле восстания, его течении, участии в нем так называемой власовской армии и капитуляции немцев». Судя по реакции генерала, полученные сообщения не удовлетворили его. Он без обиняков заявил, что все власовцы будут расстреляны. В ответ на «энергичные и сердечные» просьбы председателя профессора Пражака и других членов Совета пощадить этих людей, сражавшихся за Прагу, генерал Рыбалко пошел на «великодушную» уступку», заявив, что расстреляют не всех.

    В боях за Прагу погибли сотни солдат РОА, множество было ранено. Раненым в пражских больницах выделили отдельные палаты, на которых сначала висела надпись «героические освободители Праги». Вскоре после вступления Красной Армии в город органы СМЕРШа начали регистрацию раненых. О дальнейшем рассказывает доктор Степанек-Штемр, впоследствии эмигрировавший в Израиль:

    «У меня была знакомая, моя землячка из Моравска-Острава Е.Р., молодая женщина, чудом пережившая Освенцим, Терезиенштадт и Дахау. В первые дни после окончания войны она работала в пригороде Праги Мотол. (Рядом с больницей находился большой лагерь для пленных немцев, я часто ездил туда проводить допросы.) Е. Р. рассказала мне, что в больнице в Мотоле лежало около 200 раненых власовцев. Однажды в больницу явились советские солдаты, вооруженные автоматами. Они выгнали из здания врачей и санитарок, вошли в палаты, в которых лежали тяжелораненые власовцы, и вскоре оттуда раздались длинные очереди… Все раненые власовцы были расстреляны прямо в кроватях…»

    Такая же судьба постигла и солдат, лежавших в других больницах. С.Ауски на основании достоверных источников сообщает о расстреле в Праге и окрестностях более 600 членов РОА.

    Те же власовские солдаты, которые остались в городе после ухода дивизии Буняченко, вместе с повстанцами бились с ними до победного конца.

    Все были расстреляны в первый же день вступления 9 мая 1945 года в Прагу частей Красной Армии.[67]

    Вопросы без ответов

    Вопрос первый: Зачем необходимо было наступление на Прагу (оно началось 7 мая с Центрального направления)?

    Ежу понятно, что 1-й Украинский фронт, располагая тремя воздушными армиями, а всего в операции трех фронтов участвовало более трех тыс. самолетов, которые способны были перебросить войска воздушным путем за несколько часов… Но это не было сделано! Почему?

    Вопрос второй: До сих пор официальные российские историки считают, что на чешских землях, где действовало более 120 партизанских отрядов, само восстание в Праге — одна из самых безответственных авантюр в истории Второй мировой войны в Европе. Так ли?

    Вопрос третий: Фактически дивизия Буняченко оказалась единственной реальной силой, спасшей повстанцев от расправы над ними и сам город от разрушения. Именно она, разгромив немцев, заставила их быстро оставить Прагу. Красная Армия вошла в город на пятые сутки после начала пражского восстания — 9 мая 1945 года. Если бы власовцы не поддержали повстанцев, их бы немцы уничтожили за одни сутки, а всех оставшихся в живых повесили на уличных фонарях. Возникает естественный вопрос: почему ни русские, ни американцы не поддержали восставших?

    Вопрос четвертый: Позорную и предательскую роль сыграл ЧНС и командиры повстанцев в отношении 1-й дивизии Буняченко! Использовав их помощь, Комитет отказался от сотрудничества с власовцами и фактически заставил их покинуть город. Сделано это было под давлением коммунистов.[68] Но это не спасло их от репрессий со стороны новой власти и коммунистической партии, захватившей в 1948 году страну в свои руки.

    Подверглись преследованиям и члены Чешского Национального Совета, заключившие соглашения с генерал-майором Буняченко и генералом Туссеном и лишившие Красную Армию лавров спасителей города. Пострадали все члены ЧНС, чьи имена стояли под протоколом от 8 мая: профессор Пражак был уволен с кафедры в университете, представитель социал-демократов, доктор Котлрий также потерял работу, генерал Кутлвашр был приговорен к 20 годам заключения, штабс-капитан Неханский — казнен. Заместитель председателя ЧНС, представитель коммунистической партии Смрковский получил пожизненный срок. В числе предъявленных ему обвинений фигурировало то, что он «вызвал в Прагу полки Власова», что не соответствовало действительности. Даже в 1949 году мы обнаруживаем отголоски событий тех дней: советский посол в Праге Зорин заявил на одной встрече, где присутствовал также доктор Махотка, что чехи, вступив в переговоры с русскими и немцами и подписав соглашение с генералом Туссеном о беспрепятственном отводе немецких войск, «потеряли честь».

    Вопрос пятый: Сталин повел себя по отношению к народному восстанию в Праге точно так же, как и к Варшавскому (1944 год). Вероятно, он так же, как и в 1944 году, был заинтересован в его разгроме. Он не мог простить ЧНС и командирам повстанцев, вступивших в контакты с власовцами и с немцами.

    Поляки в 1944-м сражались свыше двух месяцев. Шестьдесят три дня Варшава горела, подожженная эсэсовцами, которые систематически уничтожали население. Погибло более двухсот тысяч человек. Все это время советские войска стояли на противоположном берегу Вислы, наблюдая за побоищем. Они не только смотрели, как нацисты убивали восставших. Русские не позволяли союзникам — американцам и англичанам — оказывать полякам помощь. Сталин не хотел, чтобы Варшаву освободили поляки, которых он назвал «бандой преступников». Поэтому он запретил союзным самолетам с оружием для восставших садиться на аэродромы Красной Армии. Для Сталина было лучше, чтобы гитлеровцы утопили восстание в крови.

    Западные союзники с пражским восстанием обошлись, пожалуй, похуже, чем с варшавским. Там была хотя бы попытка помочь, но русские ее пресекли. Они проявили полное равнодушие. Главнокомандующий союзных войск фактически позволил Красной Армии захватить всю Чехословакию.

    Вопрос шестой: Потери Красной Армии в боевых действиях в Чехословакии составили 140 тыс., в день вступления советских танков в Прагу, сообщает советская печать, было убито и ранено более 1000 человек. Ведь немцы ушли из Праги в ночь на 8-е. А группа армий «Центр» покинула Чехословакию 6 мая.

    Вопрос седьмой: Без сомнения, американцы совершили две ошибки, они не помогли восставшим. Используя этот прецедент, они вполне могли занять Прагу! Ограничились присылкой 7 мая в Прагу двух офицеров, которые сообщили восставшим о капитуляции немецких армий и рекомендовали им прекратить восстание, но немцы еще оставались в городе. И пражане, и частично власовцы еще с ними сражались.

    Известна переписка в те дни Уинстона Черчилля с Гарри Трумэном. Английский премьер-министр просил американского президента вмешаться в происходящие события и обязать Эйзенхауэра занять Прагу. Тот отказался это сделать, заявив, что он не вмешивается в действия Главнокомандующего союзных войск. Очевидно, Трумэн в то же время надеялся на продолжение союзнических отношений со Сталиным.

    Французский философ Монтескье как-то сказал: «Каждый обязан, если нужно, умереть за свою Родину, но никого нельзя обязать лгать во имя Родины». Справедливые слова, но не для сталинской тирании. Советская пропаганда шла на любую ложь, чтобы оболгать, замолчать роль русского освободительного движения в освобождении Праги. Во всех советских (российских) официальных изданиях, вплоть до Большой Советской Энциклопедии, участники этого антикоммунистического движения рассматриваются как изменники и предатели Родины.

    И, наконец, какие бы возражения и споры ни вызывало решение генерал-майора Буняченко, оно стало частью истории, поскольку из хронологии событий тех дней непреложно следует, что именно 1-й дивизии РОА принадлежит основная — если не вся — заслуга в освобождении Праги от немцев. Такова историческая правда. Версия же советской историографии, по которой Прагу освободили войска 1-го Украинского фронта маршала Конева, не выдерживает научной критики.

    Когда президент Бенет прилетел из Лондона в свободную от оккупантов Прагу, он с радостью принимал в Пражском Граде советских офицеров и вручал им награды своей страны.

    Моя дивизия не участвовала в прямых боях за Прагу. Тем не менее нас всех, офицеров и солдат, наградили учрежденной советским правительством медалью «За освобождение Праги».[69] Всего было отчеканено 50 тыс. медалей, из них 40 тыс. вручено пражанам.

    Выскажу крамольную мысль: в первую очередь эту медаль заслужили бойцы и командиры 1-й дивизии Буняченко. Но известно, что главных командиров, в том числе командира 1-й дивизии, в 1946 году повесили в Москве, в Бутырской тюрьме. Всех офицеров — расстреляли, а солдат — частично расстреляли, а большую часть отправили в ГУЛАГ. Медаль «За освобождение Праги» была изготовлена скорее, дабы закрепить историческую роль Красной Армии в освобождении Праги.

    На этом я хотел бы завершить общую картину того, что происходило в последние дни войны, но, прочитав книгу немецкого историка Иоахима Гофмана,[70] я увидел в ней рассказ о 331-й стрелковой дивизии, ее командире генерал-майоре Берестове. Книга немецкого историка фактически представляет исторический приговор Сталину и Красной Армии, ее командирам не только в начале Второй мировой войны, но и в ее заключительной стадии, на немецкой территории.

    Автор, ссылаясь на собранные им немецкие документы, а также показания военнопленных и перебежчиков (оказывается, они были и в 1945 году), объявляет всех советских командиров военными преступниками, ответственными за безнравственное поведение своих офицеров и солдат в Восточной Пруссии.

    Я был участником и очевидцем боев на берегах Балтики и также около трех месяцев впоследствии прожил в Нижней Силезии, поэтому я смею судить о происходивших там событиях. Понятно, что я не могу оценивать поведение всех подразделений 3-го Белорусского фронта, но то, что происходило в моей дивизии, как вели себя офицеры и солдаты с гражданским населением, я больше знал.

    Верно, Красная Армия, вступив на немецкую землю, мстила и вермахту, и гражданскому населению «по-черному», мстила немцам за совершенные чудовищные преступления на русской земле. Часто не делали разницы между нацистами и гражданским населением. Происходили массовые изнасилования, массовое мародерство, массовые расстрелы и одиночные убийства и жуткие массовые депортации, но то, о чем повествует Иоахим Гофман, а точнее, о действиях военнослужащих 331-й стрелковой дивизии, у меня вызывает сомнения. Приведу несколько фрагментов, взятых мною из его книги.

    Автор пишет, что в Ландсберге советские солдаты из 331-й стрелковой дивизии заточили сотнями ошеломленное население, включая женщин и детей, в подвалы, подожгли дома и стали стрелять по бегущим в панике людям. Многие сгорели заживо.

    В деревне у дороги Ландсберг—Гейльсберг военнослужащие той же стрелковой дивизии в течение 6 дней и ночей держали взаперти 37 женщин и девушек. Там их частично приковали цепями и, при участии офицеров, ежедневно насиловали много раз. Из-за отчаянных криков двое из этих советских офицеров на глазах у всех вырезали двум женщинам языки «полукруглым ножом…» У двух других женщин прибили штыками к полу сложенные друг на друга руки. Немецким солдатам-танкистам в конечном счете удалось освободить лишь немногих из несчастных, 20 женщин умерли от надругательств. В Хаисхатене под Крейском-Элау (ныне Багратионовск, Россия) красноармейцы из 331-й стрелковой дивизии расстреляли двух матерей, воспротивившихся изнасилованию дочерей, и отца, дочь которого была выброшена из кухни и изнасилована советским офицером. Были убиты: супружеская чета учителей с тремя детьми, неизвестная девушка-беженка, трактирщик и фермер, 21-летнюю дочь которого изнасиловали. В Петерсхатене, под Прейсши-Элау, военнослужащие этой дивизии убили двух мужчин и юношу 16 лет по имени Рихард фон Гофман, подвергнув жестокому насилию женщин и девушек.

    Факты, приведенные немецким историком Иоахимом Гофманом, почерпнуты им из архива Отдела иностранных армий Восточного фронта Генерального штаба Сухопутных войск, руководимого в годы войны генерал-майором Гелленом. В основном это записи офицеров немецкой армии, основанные на свидетельских показаниях. Известно, что свидетельские показания не всегда правдивы, точны и, бывает, искажают реальную действительность. Я уже перечислял многие безнравственные поступки, в том числе совершенные и в нашей дивизии. Но чтобы у гражданских немцев вырезали языки, носы, вырезали женские груди, отсекали человеческие головы, вспарывали животы, отрубали руки и ноги, душили, вырезали на груди черт знает что, бросали детей в костер, убивали младенцев, выкалывали глаза, прибивали гвоздями людей к доскам, разрывали их танками — извините, все это типичный пример пропагандистской риторики. Ею занимались и немцы, и Красная Армия.

    А вот что я прочитал о командире 331-й дивизии — генерал-майоре Берестове: «…Генерал-майор Берестов, командир 331-й стрелковой дивизии, 2 февраля 1945 года в Петерсхатене под Прейс-Эйллау с одним из сопровождавших его офицеров изнасиловал дочь крестьянина, которую он заставил себе прислуживать, а также польскую девушку и, кроме того, несет помимо ответственности за многочисленные военные преступления, совершенные его дивизией под Прейс-Эйллау и Ландсбергом, из которых стала известна лишь ничтожная малая часть».

    Опять же, сведения получены из немецких документов из архива генерал-майора Геллена.

    То же самое рассказывает автор о том, что происходило в Нижней Силезии. Находясь во Фридеберге (Нижняя Силезия) после окончания войны около трех месяцев, я встречался со многими немцами. Большой любви к нам, победителям, они не испытывали. Но почти все признавали гуманное отношение 331-й дивизии и комдива к гражданскому населению.

    Говоря об историческом значении Пражской операции, Хофман указывает, что следует рассматривать, исходя лишь из действительного вклада власовцев в Пражское восстание, независимо от верности русских союзу с немцами и успеха собственно плана Буняченко. Вступив в борьбу в критический момент, 1-я дивизия РОА сумела занять, за исключением нескольких островков немецкого сопротивления, всю западную часть Праги и обширный район на восточном берегу Влтавы до Страшнице. Сил РОА было недостаточно для того, чтобы занять весь город, но, разрезав город на две части, они помешали соединению немецких резервов с севера и юга. С. Ауски справедливо замечает, что, если бы не 1-я дивизия РОА, немцам удалось бы 6 мая занять западные районы Праги, а 7-го — полностью подавить восстание. Даже неожиданное прекращение боевых действий в ночь на 8 мая и отход частей РОА города имели положительные последствия, косвенно способствуя соглашению ЧНС с генералом Туссеном о беспрепятственном выводе немецких войск. И, наконец, какие бы возражения и споры ни вызывало решение генерал-майора Буняченко, оно стало частью истории, поскольку из хронологии событий тех дней непреложно следует, что именно 1-й дивизии РОА принадлежит основная — если не вся — заслуга в освобождении Праги от немцев. Такова историческая правда. Версия же советской историографии, по которой Прагу освободили войска 1-го Украинского фронта маршала Конева, не выдерживает научной критики и является всего лишь легендой.

    Глава двенадцатая ДЕНЬ ВЕЛИКОЙ ПОБЕДЫ

    «Все — от стратегии до тактики — было отмечено сталинской бесчеловечностью».

    К.Симонов

    Судеты. 8 мая 1945 года. 8 часов утра

    В Судетах дивизия заняла оборонительные позиции, выставив на путях к Праге так называемые блокпосты. Мы не сражались с противником. Этим занимались другие. После тяжелых боев в Восточной Пруссии нам было не до «догонялок».

    Очень скоро батальон добрался до передового поста, чтобы укрепить его. А вообще все действия в Судетах напоминали детские игры. Навались хотя бы одна из пятидесяти дивизий противника, расположенных в западной части Чехословакии, от нас бы остались одни перышки. По последним разведданным, немецкие части начали отход на Запад еще до нашего прибытия в Судеты.

    Наш мобильный батальон въезжает в предместье чешского города Сливице. Мы пока об этом не знаем. На улицах оживленно. Все спешат в центр на митинг по случаю долгожданного освобождения от оккупантов. На рассвете немцы покинули город. Пожилая чешка рассказывает, что три офицера, живших в ее доме, не успели забрать шинели. Вторая женщина советуется, как ей поступить с брошенным немцами псом. Кто-то нуждается в медицинской помощи. Паренек радостно сообщает, что на соседней улице он обнаружил склад с продуктами.

    Я соскакиваю с машины, засекаю на часах время: у меня всего десять минут. Пересекаю улицу и останавливаюсь у ближайшего дома. Стучу в дверь. Открывает молодая симпатичная женщина. Прошу на немецком стакан холодной воды. Неожиданно, приятно улыбаясь, она отвечает мне на чистом русском языке: «Входите, капитан, я русская». Вхожу и сразу же попадаю в богато обставленную гостиную. На стене картины в дорогих рамах. Кажется, где-то я их видел. Не помню. Хозяйка дома приносит поднос с бокалом вина. «Думаю, — кокетливо говорит она, — вы заслужили сегодня бокал французского шампанского». Уходя, поблагодарив, я все же спросил: «Как вас зовут? Как вы сюда попали?» «Я из Крыма. Зовут меня Вера, а как я сюда попала, очевидно, мне придется рассказать в другом месте», — ответила она. На прощание Вера бросает ошеломляющую новость: «Лондонское радио передало о том, что сегодня в полночь в Потсдаме немецкие генералы подпишут с русскими «Акт о безоговорочной капитуляции». Я дружески посоветовал ей поскорее собрать вещички и собираться домой. Через несколько минут колонна машин и замыкающая их батарея двинулись дальше. Вчетвером праздновали День Победы. Об этих счастливых часах в жизни миллионов людей на планете и всех нас, фронтовиков, можно написать целый роман. И он будет, несомненно, написан.

    Судеты. 8 мая 1945 года. 12 часов дня

    Встреча с одним из передовых постов привела в шок. Такого бардака, с которым мы столкнулись там, никто не видел за время войны. Солдаты пьяны. Выделывают такие карусели, что казалось — земля разверзлась. Вокруг пышного костра, в саду, перед трехэтажным домом, огонь, который чуть не упирался в небо, солдаты, кто в гимнастерках, кто в нательных рубашках, кто босиком, без фуражек, ремней, плясали и выкрикивали что-то, как ошалелые. Их окружала толпа таких же дикарей. Кто-то неистово хлопал в ладоши. Вовсю гремели выстрелы, разумеется вверх. Играла гармонь в сопровождении рояля. Братья-славяне вытащили из помещения в сад огромный стол и за ним вовсю пировали. Повсюду валялись бутылки из-под вина, пива. Вперемежку с солдатами танцевали чехи и чешки, местные крестьяне в нарядных национальных одеждах. Вот примерно та картина, которая предстала перед глазами. Наш командир, подполковник, помощник начальника штаба дивизии, от всего вида этого балаганного зрелища, как ему показалось, весьма далекого от военной обстановки, сразу же взбесился. Он схватил за ворот гимнастерки командира поста и стал его трясти.

    — Что у вас тут происходит? — загремел подполковник. — Вместо боевого дежурства — пьянка и гульба! Старший лейтенант, вас ждут крупные неприятности. А пока я отстраняю вас от занимаемой должности и прошу немедленно сдать оружие!

    Вмиг все вокруг замолкло. Солдаты и местное население ждали, что произойдет дальше. А дальше произошло вот что…

    — Иди ты! — неожиданно презрительно и громко бросил в ответ старший лейтенант. Он буквально прокричал подполковнику в лицо: — Войне-то конец! Враг повержен! Победа! А такие старые болваны, как ты, ни хрена не знают, а если и знают, то скрывают от подчиненных. Ждут указаний свыше. Безоговорочную капитуляцию немцев приняли союзники вчера в Реймсе, а сегодня, в ночь на 9-е будет подписана вторично капитуляция в Потсдаме.

    Подполковник смешался, замолчал, а затем промямлил:

    — Господи! Как же я пропустил такое историческое событие — Победу?

    — Про себя подумал: откуда об этом стало известно молоденькому офицерику? Чехи сообщили или «солдатский телеграф»?

    Без всякой команды, не сговариваясь, в едином порыве, мы, офицеры и солдаты, стоящие у прибывших машин, бросились навстречу своим товарищам, крепко обнимали их, целовали. Сколько дней и ночей все мы, участники войны, ждали этого Великого дня. Сняли пилотки, отстегнули ремни и радостно присоединились к общему ликованию. Солдаты подхватили растерянного подполковника и подбросили вверх, бережно опустили на землю. Он же во весь голос кричал: «Пляшите, ребята, пляшите! Вы заслужили этот светлый Праздник!»

    Из открытых окон на верхних этажах дома на землю летели стулья, отвинченные ножки столов, этажерки, книжные полки и сами книги, дорожные чемоданы, свертки со старой одеждой, картонные коробки, кучи вешалок, настенные репродукции. Все это солдаты аккуратно подбирали и сразу же бросали в костер.

    Судеты. 8 мая 1945 года. 11 часов вечера

    Внезапно я услышал знакомый голос, как показалось мне: «Товарищ капитан! Товарищ капитан!» Обернулся и сразу же узнал в солдатах, стоящих передо мной, тех, с кем в Пруссии я отмечал получение моего капитанского звания.

    — Вас тогда вроде бы было пятеро, сегодня трое.

    — Верно, капитан! Война косила нашего брата до последнего дня. Васько — помните чернявого хлопца с Украины? — навечно оставили в прусской земле. А Нил в Кенигсберге надолго остался на госпитальной койке. Долбанули в последнем бою.

    В ту первую или вторую победную ночь, честно говоря, я запутался в капитуляциях, мы вновь вместе: Павел, Иван, Кондрат и я. Мы сидели вокруг костра, зажженного в честь Победы. Долго молчали, глядя на огонь. Мне подумалось, что каждый из нас в эти минуты ведет собственные счеты с прошедшей войной, припоминая живых и мертвых. И каждый из нас считал, что именно он, а не кто-нибудь другой, добился чуда — Победы!

    О чем впервые я подумал в ту ночь? Читателю может показаться парадоксальным то, что я скажу далее. Несмотря на кровавые муки и бесчисленные человеческие трагедии, немыслимые тяготы (они продолжались 1418 дней войны), все мы, ее участники, будем вспоминать прошедшее время все последующие годы, как самое значительное, яркое и честное событие в своей жизни. Так дальше оно и вышло…

    Молчанка закончилась. Первым исповедовался Кондрат:

    — Еще в Пруссии толканул я своей Маруське весточку. Вроде бы живым я остался. Всевышний помог! Что, вы думаете, ответила моя баба? «Не возвращайся, родной, в деревню. Ты один на 140 домов — слава богу, живехонький. Замордуют тебя и меня вдовы». Но я же родился в той Воропахе и прожил в ней почти 30 лет?

    Павел выложил свой сюжет:

    — Брательник мой, Яшка, вернулся с войны без обеих рук еще в сорок третьем. Дунька его, чтобы приласкать героя-инвалида, стать на колени перед ним и целовать кровавые обрубки его рук, звякнула ему в лицо: «Будь прокляты твои няньки, что больше года писали за тебя. Жди своего муженька, в аккурат «огурчик»!» Брательник не поддался стерве-бабе. Выгнал ее. Стал учиться вроде бы «яге» у китайца самостоятельно, с помощью ног, вместо рук, приступить к новой жизни. Но она злодейка, все дальше и дальше загоняла Яшку в угол (О, горе тебе, нищенка-инвалид в Советской стране — во время войны и после нее! — Б.Г.). Скоро я понял: «Мы, инвалиды, больше неугодными стали», — написал Яшка. Загрустил. И отвалил от жизни. Ей-ей, жизнь копейкой, а судьба — индейкой… Вроде издавна говорят на Руси.

    У меня собственный счет к фашистам. После освобождения от оккупантов Киева мне стало известно, что в Бабьем Яру немцы и их украинские пособники убили тринадцать моих родственников, в том числе трехлетнего ребенка Вовочку.

    За неделю до начала войны, я получил последнее письмо от моего двоюродного брата — Марка. Его полк, в котором он служил, стоял недалеко от границы. В первый же день войны, 22 июня 1941 года, полк был полностью уничтожен, а Марк бесследно пропал. О судьбе его я уже ранее рассказал. Но я свои переживания не выплеснул наружу в такой необыкновенный день.

    Неожиданно встрепенулся Павел и заговорил:

    — Верно, капитан, дело говоришь! Наступил и наш парад! Вышла всем нам радость превеликая. Так что извини меня, друг любезный, потравили души, и полегчало. Только пойми, капитан, солдата. Уж больно нашего брата покорежила война, материнскими слезами залила матушку Русь. Скажи, что не так?

    Что я мог сказать в ответ этим простым и честным людям, которые, не таясь и ничего не скрывая, открыли заслонки своих сердец? А сказать надо было что-то громкое, даже патетическое, и я сказал:

    — Мы — победители! И этим все сказано. Мы свой долг, мужики, перед Отечеством исправно выполнили, а теперь, уверен, Родина выполнит свой перед каждым из нас. Так должно быть!

    Победители — и Павел, и Кондратий, и Иван — приняли мои слова молча. Наряду с ликованием, как мне показалось, что-то их сдерживало от участия в общем человеческом восторге. Я заметил тогда, что бывалые офицеры и солдаты вели себя более сдержанно, как мне показалось, чем молодежь.

    Вот так и закончилась первая победная ночь.

    Что же теребило в этот день и в эту ночь души солдат и офицеров? Дрались не зря с врагом, не щадя жизни, чтобы спасти Отечество. И спасли его! А как встретит Родина? Вот, очевидно, где сомнения… Вот главный теперь вопрос. Уж больно неестественно, с первого же дня Победы, трубачи и барабанщики воздали хвалу Верховному — это он одержал Великую Победу, а не советский солдат. Это как понимать? Все смешалось тогда в сознании людей — и превеликая радость, и превеликая трагедия, и превеликий страх.

    Мы еще долго, вплоть до рассвета, сидели у костра и, глядя на принесенные яства, вспоминали горькие и самые радостные дни на войне — хватало и того, и другого. Спать неохота. Так прошла первая победная ночь. И в конечном итоге всем нам казалось тогда, что жизнь впереди нас, победителей, ждет такая же яркая, такая же желанная, радостная, как пламя костра!

    Отправляясь в обратный путь, батальон вновь остановился в предместье Славице. К нам должна была присоединиться оставленная на станции одна машина. Я подхожу к знакомому дому. Дверь открывает молодой мужчина. Спрашиваю о Вере. Новый хозяин пожимает плечами. Власть подарила ему, командиру партизанского отряда, этот дом в знак благодарности за спасенный город от разрушения. Он приветливо приглашает в гости, выпить с ним в честь Победы. Мы выпили в той же гостиной, с теми же, в дорогих рамах, картинами на стенах. Вроде бы ничего не изменилось? Вдруг я заметил на одной стене два портрета: президента страны Эдуарда Бенеша и коммунистического вождя Климента Готвальда.

    Партизан, перехватив мой взгляд, категорически заявил: «Придет время и мы, коммунисты, один из этих портретов уберем». Тогда я не придал значения сказанным словам, хотя подумал о том, как быстро происходят события… Прошло всего три года. Чехи действительно так поступили. Это произошло, когда, с помощью Советского Союза, чешские коммунисты под руководством своего вождя захватили власть в стране.

    Первые послевоенные дни

    Батальон отвели в резерв. Ждем приказа. Мощные «студебеккеры» надежно упрятаны в фабричных гаражах. Командование заняло роскошную виллу, в ней жил владелец трех текстильных фабрик. Вокруг нее — великолепный парк с красивым пятиэтажным отелем. Во время войны здесь располагался госпиталь. Сейчас там пехота и артиллерия. Садовник рассказал, что хозяин-немец с женой, детьми и служанками сбежал неделю назад.

    На станции — сборный пункт. Вилла находится на возвышении, и я хорошо вижу все, что происходит на шоссе.

    Тысячи немецких военнопленных — офицеры и солдаты двигаются по шоссе к Сливице.

    К обеду ситуация меняется. Появляется гражданское население. Поначалу одиночки, затем маленькие группы, которые вскоре превращаются в толпы. Непрерывный живой поток беженцев заполняет шоссе. Ползут телеги с семьями, кто-то тащит за собой маленькие тележки с пожитками, одиночки на велосипедах пытаются пробиться сквозь плотную людскую массу. Большинство — пешком. Люди бредут, еле переставляя ноги, куда глаза глядят. Многие из них обуты в деревянные башмаки. Их стук усиливается, превращаясь в гул. Идут французы, датчане, русские, украинцы, поляки, бельгийцы…

    Общая возбужденность возрастает. Одеты люди скверно. Бывшие узники лагерей, а их становится все больше, — в традиционном арестантском одеянии. Поражает разнообразие человеческих типов. В то же время есть одно общее. На одежде у многих нашит так называемый «опознавательный знак», и никто его не срывает. Он позволял нацистам определять, как они должны обращаться со своими рабами.

    К вечеру картина на дороге меняется. Вооруженные чехи, с повязками на руках, установили на дороге, вблизи города, заграждение. Они останавливают идущих из города и отбирают у них все подряд. Ну, прямо-таки как у нас в России в семнадцатом.

    На следующий день пришли к нам представители местной власти и пригласили в гости. Прямо на площади города был приготовлен роскошный стол. Пили, обнимались, клялись в вечной дружбе. После торжества нас пригласили на вечернее представление труппы французских шансонеток, застрявшей в городе. Хочется побывать, но, увы, ждем приказа.

    Вернувшись в батальон, я обратил внимание на еще одну новость на шоссе.

    Точно с неба свалились смершевцы, во всем новеньком, с автоматами. Они поставили на шоссе шлагбаум. Взяли под контроль безостановочное людское движение.

    Их доставили, как мы узнали, на самолетах, несколько полков прямо из России. Они установили на всех дорогах в советской зоне оккупации так называемые контрольно-пропускные пункты (сокращенно КПП).

    Как я заметил, их прежде всего интересовали возвращенцы с нашивкой «Ost».

    Для проформы проверяли документы. У кого они тогда были? Проверяли, нет ли оружия. Ничего ни у кого не отбирали. Вежливо приглашали продолжать путь следования в машинах, которые постоянно стояли на обочине шоссе. Несколько офицеров, моих товарищей, спустились вниз и подошли к КПП.

    «Куда вы везете людей?» — спросил кто-то из нас у старшего смершевца. Он спокойно ответил: «Мы ни от кого не скрываем. Американцы и англичане в своих зонах организуют лагеря для перемещенных лиц. Мы тоже занялись этим. Хотим помочь советским гражданам, угнанным в неволю, вернуться домой, на Родину».

    То была правда, но не полная, о чем я расскажу позже. Очень скоро стало известно, что на огромной территории, занятой советскими войсками, буквально за несколько недель после окончания войны в советской оккупационной зоне в Германии было создано более ста так называемых фильтрационных лагерей. В них свозили тысячи мужчин и женщин, угнанных нацистами из оккупированных ими советских городов и сел на подневольный труд в Германию. Существовала сверхзадача, о которой тогда не говорили, но замысел ее стал понятен позже: не допустить массового бегства бывших советских людей на Запад.

    Когда мы собирались покинуть шоссе, внезапно на наших глазах произошла сцена, о которой нельзя не рассказать. Смершевцы остановили мужчину и женщину. Они шли, держа друг друга за руки. Мужчина оказался французом лет тридцати, худым, невысоким, на голову ниже, чем его, крепко сбитая, спутница со следами былой красоты на лице. В их глазах, в которых несколько минут назад светились ослепительные огоньки, сразу же появился дикий испуг.

    Ни француз, ни женщина с нашивкой на платье «Ost» не понимали, зачем их остановили, что происходит. В первые минуты француз настолько растерялся, что не смог подобрать несколько слов на русском языке, которые он знал. Потом стал отчаянно сопротивляться, не отпуская от себя женщину. Упал на колени. Обращался к богу:[71]

    «Почему Всевышний оказался таким скупым на благодать?» Дал ему всего три дня счастья — быть вместе. Он говорил на французском, немецком, плакал, умолял. Но его не понимали, вернее, не желали понимать, скорее, посмеивались.

    Их умело и быстро разъединили. Тогда, неожиданно для всех, француз пошел вслед за русской к машине. Его остановили и объяснили: «Ты — «West», а она — «East». Так что вам в разные стороны». Буквально потерянный, он постоял еще несколько минут, пока машины не скрылись за поворотом, а потом, пошатываясь, поплелся один в сторону Сливице. Он не мог понять, почему их разлучили, как ему одному жить дальше? Сможет ли он когда-нибудь разыскать любимую женщину? В молодости мы чаще видим лишь то, что рядом, и, к сожалению, редко задумываемся над тем, что скрывается за ним.

    Всех нас взволновало увиденное. Кто-то предложил догнать француза. Когда мы встретились с Франсуа — так звали его, — вот что он рассказал. Познакомились они случайно. Он с группой французских военопленных работал в немецкой автомобильной мастерской, а Таня батрачила недалеко на ферме, у хозяина-немца. Однажды она поймала француза на хозяйском поле, когда он пытался поднять с земли пару засохших морковок. Могла, но не выдала. С тех пор на условленном месте она оставляла для него и его товарищей немного овощей. Чем бы для нее закончилась бы эта «благотворительная» деятельность — трудно представить. В идеальном случае хозяин прилично избил бы ее.

    Свобода пришла неожиданно. Три дня они провели вместе в опустевшем хозяйском доме. Три самых счастливых дня в их жизни. Они мечтали о будущем. Франсуа рассказывал ей о Париже, о прелестной матери, которую он боготворил, но уже много лет не видел.

    Таня не знала французского, он не владел ее родным языком. Объяснялись они в основном на немецком. А теперь они — свободные люди, и их сердца и чувства отныне принадлежат только им одним. Впрочем, в подобных случаях любовь не нуждается ни в каких грамматических правилах. Франсуа беспомощно, как ребенок, плакал. Он не успокоится, пока не найдет Таню, и обязательно напишет маршалу Сталину. Очень скоро маршал Сталин позаботится о нравственности своих подданных, издав закон, запрещающий вступать в брак с иностранными гражданами.

    В те первые майские послевоенные дни 1945 года я размышлял примерно так: «Окончилась война. Наступил мир. С ним для всех нас, фронтовиков, кто чудом остался в живых, пришел конец страданиям, страху смерти, боязни за родных и близких. Все мы, вырвавшись из кровавого ада, должны стать братьями. Почему же маленький квадратик-нашивка на рубашке, придуманный злодеями для людей, переживших громадные физические и моральные страдания, должен разводить их в разные стороны? Лишать морального права свободного человеческого выбора, превращать вновь в рабов…» Наивные рассуждения, но дальше они тогда не шли.

    Я вспомнил эту историю о «Ромео и Джульетте» в Судетах, когда тридцать лет спустя в Киеве увидел спектакль Валентина Зорина «Варшавская мелодия». Боевой советский офицер и польская девушка Ядвига (ее играла замечательная актриса Ада Роговцева) полюбили друг друга, но против закона не пошли.

    Вскоре мы оказались в Германии, и меня, и товарищей моих захватили новые мысли, чувства и интересы.

    * * *

    Нередко российские граждане в разговорах и в печати в наши дни высказывают в адрес своих бывших союзников, и в первую очередь американцев, упреки за пренебрежение к общему празднику Победы.

    Мне кажется, что эти упреки, особенно современной молодежи, безосновательны. Их можно скорее объяснить незнанием и непониманием американских традиций, отношением американцев к любым войнам.

    Приведу несколько примечаний, объясняющих суть сказанного.

    О культе Победы

    В Америке нет культа Второй мировой войны. 8 мая 1945 года и 3 сентября 1945 года — День Победы над Японией — проходят почти незамеченными. Эти победные дни не указаны в календаре. Почему?!

    Один журналист справедливо сказал, что для молодежи это событие значит не больше, чем Троянская война. Как свидетельстуют дети фронтовиков, вернувшихся с войны, их отцы и деды ничего им не рассказывали. Американские психологи объясняют это так: «Наше общество с трудом принимает войны. Во время войны мы требуем от наших солдат поступков, не отвечающих нашим моральным нормам, и когда они возвращаются, то не хотят об этом говорить. Не хотят еще и потому, что воспоминания слишком мучительны; потому, что чувствуют — тот, кто там не был, не способен их понять».

    Стивен Спилберг решил нарушить этот заговор молчания. Он не ставил себе грандиозных задач. По его словам, «не стоит надеяться, что зритель по-настоящему «понял» холокост после «Списка Шиндлера» или глубоко прочувствует Вторую мировую войну после фильма «Спасти рядового Райана». Но, может быть, этот фильм побудит некоторых начать задавать вопросы».

    Скромные ожидания режиссера более чем оправдались. Сразу после выхода фильма резко возрос интерес к документальным книгам о войне — их все труднее получить в библиотеках. Особым спросом пользуются серьезные и живо написанные труды историка Стивена Эмброза (Stephen Ambrose), основавшего музей высадки в Нормандии — он был консультантом в работе над фильмом. Книга Эмброза «Граждане солдаты» входит в список бестселлеров. Спилберг сказал: «Хорошо, что фильм помог сократить разрыв между поколениями. Случается, что прямо в кинотеатрах и на улицах после просмотра 20-летние подходят к 70-летним, чтобы выразить им свою благодарность». Газеты это подтверждают. Они печатают письма молодежи, например: «Теперь я понимаю, почему мой дед, участник высадки, никогда об этом не рассказывал».

    Военные историки признали «Спасти рядового Райана» самым точным и правдивым фильмом о войне.

    Фильм Спилберга установил новую «планку достоверности» в кино о войне. Жестокость картины стала для режиссера способом прорваться, достучаться до зрителя.

    Не проводятся в стране в Дни Победы официальные или общественные мероприятия, если не считать давние попытки конгресса провести резолюцию с требованием к России признать незаконность «оккупации» Прибалтики в 1940–1991 годах. Российская Дума недавно превентивно приняла Постановление, осуждающее попытки «пересмотра итогов Второй мировой войны». Как представляется, обижаться на те же США за их не слишком восторженное отношение к нашему празднику не стоит. У каждого народа своя война, и пытаться «построить» весь мир под одну Победу — значит умалять ее самодостаточное значение для России. Куда разумнее постараться понять особенности отношения к последней мировой войне в других странах, принимавших в ней участие.

    В связи со сказанным читателю небезынтересно будет познакомиться со статьей Николая Зимина «Неамериканская мечта».

    Америка традиционно живет согласно собственным представлениям о важности исторических событий и о том, когда и что отмечать. При этом вниманием и заботой со стороны государства американские ветераны Второй мировой войны не обижены. Наша атмосфера радости «со слезами на глазах» в чем-то схожа с двумя здешними общенациональными праздниками — Днем поминовения, отмечаемым тоже в мае, в последний понедельник, и Днем ветеранов — 11 ноября. Главное же отличие американских торжеств в том, что каждый год, без оглядки на круглость дат, США чествуют живых и павших бойцов всех войн — праведных и неправедных, проигранных и выигранных. О степени толерантности коллективной исторической памяти в США лучше всего говорит тот факт, что, к примеру, День поминовения пришел в национальный праздничный календарь из южных штатов. Там его стали отмечать вскоре после Гражданской войны Севера и Юга, с 1868 года, возлагая венки на могилы погибших воинов, сражавшихся как на стороне Конфедерации, так и на стороне Союза.

    Наша Гражданская война случилась куда позже американской, и тем не менее государство о ней не вспоминает, предпочитая менее противоречивые исторические события.

    Американский День ветеранов появился в результате участия США в Первой мировой войне. В 1919–1953 годах он назывался «Днем примирения». Уже несколько десятилетий при Министерстве по делам ветеранов (в Америке, в отличие от России, есть такое ведомство) действует специальный комитет, занимающийся организацией памятных праздничных торжеств. А вот Дню Победы во Второй мировой войне места ни в государственной идеологии США, ни в массовом сознании как-то не нашлось. Как считают специалисты, причиной тому послужило множество разных факторов.

    «Отношение американцев ко Второй мировой войне изначально противоречиво и несравнимо с отношением, бытующим в Европе, и в особенности в России, — заявил российскому журналу «Итоги» доктор исторических наук, директор российских программ Вашингтонского центра оборонной информации Николай Злобин. — Вспомним, как долго США не могли решить для себя вопрос, вступать в войну или нет. Для них она была очередной европейской разборкой, в памяти был свеж не очень удачный опыт участия в Первой мировой войне, породивший послевоенный американский изоляционизм. Администрации Рузвельта стоило больших усилий доказать конгрессу и стране необходимость такого участия. Решающим фактором стало не нападение Гитлера на СССР, а труднейшее положение и возможный крах Великобритании. К тому же Америка вскоре прошла еще через две войны — в Корее и во Вьетнаме. Как историк смею утверждать, что каждая последующая война вытесняет воспоминания о предыдущей. Именно Корея и Вьетнам остались в общественной памяти как войны американские. Их трагедии, их герои, их жертвы и рожденные ими политические проблемы ближе американскому обществу, чем все, что было до этого. Точно так же для нас Великая Отечественная война как бы закрыла войну Гражданскую».

    И, пожалуй, самый главный политический нюанс. Для Америки и других западных демократий итоги войны на самом деле не во всем были утешительными. Успехи Советской Армии и героизм ее солдат способствовали распространению коммунистических режимов в Европе и Азии, утверждению коммунизма, как основной силы, противостоящей Западу. Англия, одна из держав-победительниц, в результате войны потеряла 47 % территории бывшей Британской империи и никогда больше не восстановила своего довоенного влияния. А как расценить послевоенное разделение мира и начало «холодной войны»? С точки зрения Запада эти факты трудно занести в разряд позитивных изменений.

    Помимо историко-политических имеются и психологические причины того, что американцы воспринимают победу во Второй мировой войне совсем не так, как россияне. «Это факт, что американцы меньше интересуются историей и коллективной памятью, чем народы других стран, — отметил в интервью «Итогам» профессор Университета Вашингтона в Сент-Луисе Джеймс Верч. — Одна из причин — ментальность иммигрантов, которая часто подразумевает необходимость оставить прошлое позади и все начать с нуля. Возможно, в глазах других народов это выглядит странно, тем не менее это составная часть нашей национальной психологии. И я бы не рассматривал это как исключительно негативное явление. В некоторых случаях оно полезно для преодоления бремени болезненных периодов прошлого». В общем, «болевой порог» у американцев намного ниже, чем у россиян. Травмировать психику воспоминаниями о событиях самой ужасной в истории человечества войны они не стремятся. Да и поводов для этого у американцев, надо сказать, куда меньше.

    «Нас бог избавил от тех испытаний, которые свалились на вас. Мы за все годы войны потеряли 291 557 человек (в России цифра потерь в той войне до сих пор не подсчитана даже приблизительно. — «Итоги») — меньше, чем погибло только в одной битве за Сталинград или в сражении на Курской дуге, — подчеркивает профессор Верч. — В историческом плане почти все серьезные исследователи в США едины: ваша страна была главным действующим лицом и главной жертвой войны в Европе».

    В массовом американском сознании события и факты Второй мировой войны подчас претерпевают такие метаморфозы, что просто диву даешься. Американская культура вообще стремится к упрощению всего и вся в целях удобства массового потребления — будь то еда или история. В результате изобретаются способы проигнорировать, преуменьшить или просто «забыть» некоторые исторические факты, дабы составить удобную для восприятия массовым сознанием линию. Чтобы убедиться в этом, достаточно полистать американские школьные учебники. Писатель и публицист Дэвид Саттер, работающий над книгой о сравнительной исторической памяти американского и российского народов, вспоминает: «В свои школьные годы, лет эдак сорок назад, я про роль СССР во Второй мировой войне не знал вообще ничего…»

    Прожив в США уже больше пятнадцати лет, очевидно, я имею право на свое собственное мнение о суждениях Зимина. Сказанное им в основном верно. И в то же время нельзя не сказать о некоторых возникших сомнениях. В чем они? Правда состоит не в громких словах власти, что «никто не забыт, ничто не забыто», и произносимых, как правило, в памятные дни, а в постоянном отношении к своим гражданамветеранам…

    В Соединенных Штатах Америки ветераны всех войн, включая Вторую мировую войну, окружены постоянной заботой и вниманием, о чем русские ветераны могут лишь мечтать! В этой стране даже существует Министерство по делам ветеранов…

    Но позвольте привести один пример. В 2008 году Бостонский университет пригласил Артема Драбкина, основателя и организатора веб-сайта в Интернете «Я помню» приехать в Америку из Москвы, встретиться с ветеранами, преподавателями и студентами.

    Он принял приглашение и приехал в Провиденс. Поделился опытом издания военно-исторической литературы в России. Рассказал о своем сайте, на котором собраны биографии 500 ветеранов. Однако, увы, на его интересную лекцию пришло всего несколько студентов Славянского департамента. Когда я поинтересовался у заведующей кафедрой: «Почему студенты не пришли на лекцию?», она ответила: «Их военная тема не интересует, а у нас в стране все люди обладают правом свободы выбора».

    И я за свободный выбор, одно из безусловных условий во всей демократической стране, но есть одно обстоятельство, которое американцы не должны забывать: Соединенные Штаты Америки ныне в авангарде всех демократических стран — ожесточенную и бескомпромиссную войну против исламского мира, который пытается уничтожить право всех людей на нашей планете на «свободный выбор» в жизни.

    И ныне уже ясно, что это чудовище не лучше нашего нацизма. И долг в первую очередь молодого поколения состоит в том, чтобы остановить и победить его так же, как мое поколение во Второй мировой войне ценой жизни миллионов юношей и девушек уничтожило фашизм.

    Меня беспокоит забывчивость многих мужчин и женщин о том, что пришлось пережить человечеству в XXI веке и во что обошлась она…

    Хочу завернуть свой комментарий к статье Зимина небольшим отрывком из рецензии Петра Мережицкого, талантливого писателя и публициста, на мою книгу «Ржевская мясорубка», вышедшую в Москве в 2007 году. Вот что он пишет в публикации русскоязычной газеты в Америке: «Интересно, что, по мере того как тема Великой Отечественной войны в русскоязычной печати глохнет, она разгорается в англоязычной. Почему? Не потому ли, что самые глубокие из западных интеллектуалов понимают: война их народов за ценности цивилизации еще лишь предстоит, и они должны приготовить свои нации к мысли о цене, которую, возможно, придется уплатить, чтобы отстоять эти ценности».

    «Наше сознание, — указывает автор рецензии, — движется по обкатанной траектории, так ему легче жить без привлечения новых фактов истории и действующих лиц. И это несмотря на то что история ежедневно высвечивает новые исторические факты и персонажи — лень оглянуться назад и почтить память прошлого. Что же американцев-то упрекать?»

    Глава тринадцатая Родина-мать тебя ждет!

    «Разоблаченная ложь есть столь же важное приобретение для блага человечества, как ясно выраженная истина».

    Л. Толстой

    Судеты. 8 мая 1945 года

    Наш мобильный батальон выезжает в предместье чешского города Сливице. Приказано взять под контроль железнодорожную станцию и двигаться дальше. Мир ликует: враг повержен! Мы пока об этом не знаем. На улицах оживленно. Все спешат в центр на митинг по случаю долгожданного освобождения от оккупантов.

    Прошел месяц после Чехословакии, и 331-ю дивизию, где я тогда служил, направили в Германию, а точнее — в Нижнюю Силезию, в город Фридеберг, где я провел первые 90 дней после окончания войны. Очень скоро здесь дивизию расформировали.

    В 70-е годы я прочитал в журнале «Новый мир» мемуары генерала Горбатова. Из них я узнал о судьбе 1-го Украинского фронта. Из пяти его армий три отправили на Дальний Восток. Они должны были принять участие в окончательном разгроме Японии. Две расформировали, в том числе и нашу, 31-ю. Многих офицеров и солдат старшего возраста отправили в Россию и демобилизовали, молодых оставили служить в армии. Мне, как и многим офицерам, предложили ехать в Вену, в резерв Центральной группы войск, или на новую службу в Венгрию. Я выбрал второе.

    По соглашению советского правительства с союзниками на Ялтинской конференции и в Потсдаме Нижняя Силезия, где мы тогда находились, была передана Польше. Сталин дал негласную команду: до передачи полякам немецкой территории «раздеть ее догола», что и было сделано.

    Прибыли инженерные части, привезли специалистов: монтажников, электриков, механиков. Перекрыли железнодорожное движение для войск, находящихся в Нижней Силезии. По железной дороге вывозили целые фабрики, мебель, железо, доски, ткани, кирпичи, даже песок, цемент, гвозди, животных, зерно, книги… Пятерых офицеров, в том числе меня, направленных в Венгрию, прикрепили к артиллерийской бригаде. Она должна была быть перебазирована в Венгрию, но застряла и дожидалась окончания перевозок «иноземного добра» под видом репарации в разоренную Россию.

    Стало известно, что по приказу Сталина были созданы так называемые фильтрационные лагеря для проверки освобождаемых госарбайтеров, а также бывших советских граждан, угнанных оккупантами и работавших в Германии, а также русских военнопленных, которые находились в лагерях американцев и англичан.

    Все перемещенные лица, то есть люди, во Второй мировой войне в результате действий захватчиков вынужденные покинуть родные места и жить на чужбине, получили название сокращенно «Ди-пи» (Displaced persons — англ.), определенное Лигой Наций.

    Люди, хлебнувшие столько горя, перенесшие разлуку с близкими и родными и перенесшие столько страданий в нацистском государстве, не могли представить себе в те первые радостные послевоенные дни, что товарищ Сталин уже секретно разослал карательным органам жесткую разнарядку на миллионы новых зэков ГУЛАГа — дармовую рабочую силу. Любыми средствами велено было вывезти всех живых из союзнических лагерей перемещенных лиц и доставить в Россию.

    В те же дни, вспоминаю, с утра до вечера мимо нас по дорогам проносились «студебеккеры». Над шоферской кабиной во всех машинах был прочно прикреплен фанерный щит с написанными на нем жирно крупными буквами словами: «Родина-мать тебя ждет!» Маршруты всех машин были одинаковы: поначалу в американскую или английскую зону Германии, а обратно — в фильтрационные лагеря в советской зоне.

    Нередко я стоял на обочине шоссе и наблюдал за потоком машин. Если в одну сторону они проносились пустыми, то в другую — наполненные мужчинами или женщинами. Люди охотно приветствовали нас, офицеров и солдат Красной Армии. Мы отвечали тем же, желали им счастья! Известно, что оно не всем «возвращенным», как их называли, улыбнулось.

    Несколько цифр и фактов из официальной статистики. К осени 1944 года в Германии находилось 7,5 млн иностранных рабочих. Всех их привезли насильственно с Запада и Востока. Направляли на заводы, фабрики, поля, шахты, в больницы, на стройки. Во всех странах, оккупированных немецкой армией, выискивали здоровых мужчин, женщин, подростков и силой отправляли на рабский труд в Третий рейх. Операция по этим варварским действиям носила кодовое название «Сенокос». Там, где насильственная вербовка встречала сопротивление, деревни сжигали дотла, а жителей вывозили на грузовиках. Из миллионов рабов, как это было установлено на Нюрнбергском процессе (1946 год), едва ли 200 тыс. добровольно согласились работать на Германию. Обеспечением рейха подневольной рабочей силой руководил Фриц Заукел.[72]

    К концу войны в Германии и в других оккупированных немцами европейских странах находилось более 5 млн бывших советских граждан.

    Это и оставшиеся в живых военнопленные, и угнанные рабочие и крестьяне, это и тысячи людей, целые семьи, кто ушел с немцами во время их отступления, а также значительное число белоэмигрантов.

    Из этого общего контингента так называемых перемещенных лиц 2,5 миллиона составляли женщины. Они работали в основном в сельском хозяйстве. Конечно, условия их жизни были несколько лучше, но и они жили в условиях трудного быта. Вот несколько пояснений. Никакие жалобы не принимались. Посещение церквей, культурных учреждений людям было запрещено. Половые сношения строго воспрещались. За половую связь с немецкими гражданами полагался расстрел. Подневольные работники не имели права пользоваться железной дорогой, общественным транспортом. Работодателю позволяли применять телесные наказания. Как правило, они помещали своих работниц в различных подсобных помещениях, непригодных для нормального жилья. Платили им мизерную плату.

    В целях организованной и быстрой репатриации при Совете Народных Комиссаров СССР еще в октябре 1944 года было создано специальное ведомство, точное название «Управление Уполномоченного СНК по делам репатриации». Его возглавил бывший начальник советской разведки генерал Ф.И.Голиков.

    По статистике, ведомством Голикова до марта 1946 года было репатриировано всего в СССР 5 352 963 советских граждан, в том числе 1 825 774 бывших военнослужащих. В общее количество входили также перемещенные лица внутри СССР.

    Судьба возвращенцев

    За три месяца до окончания войны, 18 января 1945 года была разослана секретная Директива военным советам всех фронтов, а также командующим Западных округов. Она была подписана начальником тыла Красной Армии генералом Хрулевым и генералом Голиковым. Эта Директива фактически определила судьбу сотен тысяч военнопленных и перемещенных лиц, которые находились в Германии и в других странах.

    Всех лиц, попавших в фильтрационные лагеря, разделили на три учетных группы:

    1-я — военнопленные и окруженцы;

    2-я — рядовые полицейские, деревенские старосты, другие граждане, уличенные в изменической деятельности;

    3-я — гражданские лица в призывном возрасте, проживавшие на территории противника.

    Приведем некоторые уточнения из первого раздела Директивы:

    Рядовой и сержантский состав военнопленных направлять на сборные пересылочные пункты действующих фронтов. После проверки лиц, не вызывающих подозрений, направлять в армейские и фронтовые запасные части.

    Лиц, служивших в немецкой армии и в спец. строевых немецких формированиях, власовцев, полицейских и других лиц, вызывающих подозрение, немедленно направлять в спец. лагеря НКВД.

    Офицерский состав, находившийся в плену, направлять в спецлагеря НКВД.

    Следующие подразделы первого раздела касались гражданских лиц, принудительно или добровольно оказавшихся на территории Германии. Таким образом, этой Директивой офицеры, попавшие в плен, автоматически приравнивались к полицаям и власовцам, со всеми вытекающими для них отсюда последствиями. Дальнейшие Директивы уточняли и дополняли эту, но суть ее оставалась неизменной, и военные власти следовали ей неукоснительно.

    Отметим два обстоятельства, связанных с названной Директивой. Этот страшный документ появился до начала Ялтинской конференции в особо секретном виде, но Сталин не познакомил с ним союзников. Он понимал, что сделав это, трудно предвидеть, как поведут себя американцы и англичане, подпишут ли они «Соглашение о возвращении военнопленных». Гнусное воздействие оказала Директива на высылку целых народов из родных мест, затеянную Сталиным в 1944–1945 годах.

    Сотни тысяч советских людей были уничтожены, изгнаны со своих родных мест, отправлены в лагеря. И это сделано было после победоносной войны. Причем все эти кровавые, бесправные и противоправные дела были выполнены тайно, без всякого милосердия. Наконец, Директива эта стала руководством для всех органов КГБ сверху донизу для осуществления контроля над всем гражданским населением страны.

    Грозно вопрошали присмиревшее население: «Как смели жить без нее? Как смели пахать и сеять? Как смели кормить козу и делать запасы на зиму? Как смели дышать одним воздухом с теми, с кем она, советская власть, воюет? Кто сдавал немцам сало, кормил фашистских захватчиков? Кто тут торговал на базаре? Кто открыл сапожную мастерскую? Кто достал с чердаков иконы, ремонтировал церкви, шил попам рясы, разводил религиозный дурман? Кто служил в горуправах, холуйствовал перед оккупантами, защищал фашистское отребье?» Поэтому, не дожидаясь возвращения «родной» власти, с 1943 года многие русские люди уходили на Запад.

    Упорядоченной статистики беженцев немецкие органы в оккупации не вели. Известно, например, что только в период с 25 января по 20 февраля 1943 года при отступлении немцев с Кубани и Северного Кавказа на Украину эвакуировалось 312 тыс. человек, включая стариков, женщин и детей. Вместе с семьями с оккупированных территорий выехали сотни представителей технической и гуманитарной интеллигенции.

    В 1944–1947 годах, в ходе репатриации, западные союзники с применением силы передали СССР более 2,2 млн советских граждан, которые проходили службу в «восточных» добровольческих формированиях германских вооруженных сил (в это число также входят члены семей последних и беженцы, группировавшиеся вокруг тех или иных добровольческих частей). Из них по прибытии в СССР:

    — 20 % были расстреляны или осуждены на 25 лет лагерей, что, по сути, было равносильно смертному приговору;

    — 15–20 % осуждены на 5–10 лет лагерей;

    — 10 % — высланы в отдаленные районы Сибири не менее, чем на 6 лет;

    — 15 % посланы на принудительные работы в Донбасс, Кузбасс и другие районы, разрушенные немцами. Вернуться домой им разрешалось только лишь по истечении срока работ;

    — 15–20 % разрешили вернуться в родные места.

    Как видно, эти данные не дают при сложении 100 %, вероятно, недостающие 15–20 % — это люди, которым удалось «скрыться» уже в СССР, умершие в дороге или бежавшие.[73]

    Эти данные также не дают представления о том, какая судьба постигла каждую из категорий «восточных» добровольцев. Следует признать, что наиболее круто советское правосудие обошлось с бойцами и командирами РОА.

    Согласно данным Н.Краснова, внучатого племянника атамана, офицеры из окружения генерала Власова и штабные офицеры были сразу же отделены от остальных, а прочие власовцы сразу же вывезены в специальный лагерь под Кемерово, где советские компетентные органы начали их фильтрацию на предмет выявления всех офицеров, вплоть до командиров батарей и взводов. Особое внимание уделялось офицерам-пропагандистам, прошедшим подготовку на курсах в Дабендорфе. Большинство из них были приговорены трибуналами Восточно-Сибирского военного округа к расстрелу, а остальные получили сроки в лагерях, чаще всего по 25 лет (главным образом на Колыме, в Воркуте и Джезказгане). Нечто похожее ожидало солдат и офицеров казачьих и других формирований. Со временем, к 1946 году, советские органы перестали различать отдельные категории «восточных» добровольцев, и по всем официальным и неофициальным документам они стали проходить как «власовцы».

    578 616 репатриантов были направлены в распоряжение различных отраслей промышленности (угольная, путей сообщения, строительная и т. п.) в составе рабочих батальонов. Однако очень скоро они были расформированы. Но рабочие из их состава были прикреплены к определенным предприятиям и к месту жительства. За побег рабочие подвергались преследованию. И тем не менее число побегов было велико. Люди старались вернуться на свои родные места.

    Прошли годы и годы, прежде чем Советское государство восстановило законность оставшихся в живых перемещенных лиц и военнопленных. Впервые историческая справедливость была восстановлена в 1956 году, то есть почти через 11 лет после окончания войны и после XX съезда КПСС. Речь идет о Постановлении ЦК КПСС и Совета Министров: «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей». Однако потребовалось почти 40 лет, прежде чем эта законность была по-настоящему восстановлена. Здесь нельзя не отметить заслугу Б.Н.Ельцина. Он издал Указ «О восстановлении законных прав российских граждан — бывших советских военнопленных и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны».

    Значительное число перемещенных лиц и военнопленных, не желающих возвращаться в Советский Союз, разными путями старалось избежать репатриации. Большинство русских, оказавшихся на правах перемещенных лиц, стремилось уехать как можно дальше от Европы, за океан. Но эта возможность открылась не сразу, а лишь по мере ухудшения отношений союзников с Советским Союзом во время «холодной войны».

    Негативное отношение к русским было тогда не только в США. Например, поначалу и Аргентина отдала распоряжение консулам не визировать паспортов лицам славянского происхождения, а в особенности русским. Лишь начиная с 1949–1950 годов, особенно после принятия благоприятного закона об иммиграции в США, лагеря для перемещенных лиц стали рассасываться.

    Общественные организации русских эмигрантов, созданные еще до начала Второй мировой войны, получили государственные субсидии. Например, Толстовский фонд, основанный в 1939 году в США при участии Б.А.Бахметьева, финансировали американцы. Благодаря помощи этих организаций многим русским удалось сохранить свою жизнь. Толстовскому фонду особенно признательны были власовцы, так как многие государства, в том числе и США, запрещали их переселение в свои страны.

    В отличие от многих русских организаций, созданных при иностранном финансировании, но ставивших своей целью спасение своих соотечественников, государственные власти западных стран преследовали в первую очередь экономические и политические цели. Причем экономические — получить дешевую рабочую силу, превалировали над другими.

    Так или иначе, но с мая 1947 года по 1952 год из западных зон Германии и Австрии в страны Европы и американского континента было вывезено 213 388 человек, из них в Канаду — 38 708.

    Более точная цифра, вероятно, была получена комиссией под руководством Д.А.Волкогонова. Она определила — 504 тыс. человек, не вернувшихся из лагерей, беженцев. Но и она, очевидно, не конечна. В это число не входят те, кто избежал лагерей и тем самым не был включен в статистику перемещенных лиц. Категория эта была многочисленной. Вне лагерей находилось около 300 тыс. человек. Таким образом, число не вернувшихся в Советский Союз существенно отличается от официальной советской статистики и составляет примерно от 500 до 800 тыс. человек.

    В 1955 году новый режим попытался повторить сталинскую уловку и вновь заманить в свои сети тысячи эмигрантов. На этот раз акция проходила под лозунгом «Родина-мать тебя зовет!». Как мы видим, пропагандисты ничего нового не придумали. Руководил кампанией не КГБ или СМЕРШ, как это происходило раньше, а организованный в Москве комитет «За возвращение на Родину» под началом генерала КГБ Михайлова.

    Однажды комитет попросил Полиграфический институт, где я работал преподавателем, послать им «толкового» редактора. Им направили хорошего редактора, но женщина выдержала в том учреждении всего два месяца, хотя платили прилично. Как-то я встретил ее на улице и спросил, почему она ушла. Ответила она так: «Большей лжи в жизни я не видела. Не выдержала!»

    Говоря о возвращении из второй эмиграции в 50-е годы в Советский Союз, следует вот что сказать. Их не сажали в лагеря, не гнали на стройки, но и не очень жаловали какими-то особыми льготами. Мне рассказывал один ленинградец, которого отпустили домой, что он прожил три года в землянке за городом, прежде чем добился прописки и получил шестиметровую комнату в коммунальной квартире в городе Ленинграде.

    Чем закончилась широко разрекламированная кампания — известно. Почти все, кто смог, вернулись обратно в те страны, где они ранее обосновались, честно трудились, обрели нормальную человеческую жизнь.

    Чтобы более полно понять, что собой представляют так называемые фильтрационные лагеря (в лучшем виде) в первые дни их организации в Германии, расскажу об одном из них, где мне пришлось однажды побывать.

    «Пионерский лагерь»

    Километрах в пятнадцати-двадцати от места, где находилась артиллерийская бригада, расположен женский фильтрационный лагерь. Три офицера сели на мотоциклы и быстро добрались до места. Ни забора, ни сторожевых будок, ни колючей проволоки, ни часовых. Чудеса! Слышны лишь девичьи голоса да девичьи песни. Улицы с русскими названиями. Аккуратные немецкие дома с садиками. В них живут «возвращенки».

    В начале каждой улицы расположен так называемый блокпост. Рядом построена дощатая площадка с обеденными столами. Сюда привозят еду. Женщины все делают сами: готовят, убирают. Раз в день — проверка. В лагере есть санитарная часть, баня. Выдают справки о медицинском обследовании, так как без них выезд на Родину закрыт. Иногда показывают какой-либо патриотический фильм.

    Когда наступает темнота, военнопленные итальянцы — их лагерь по соседству — поют или высвистывают серенады. Кто-то, смеясь, заметил: «Прямо пионерский лагерь». О многом рассказал нам дежурный солдат. Отметим, без оружия он.

    Мы поинтересовались у него: «Что можно, а чего нельзя?» Солдат гордо ответил: «Победителям все можно!» Но посоветовал: «Прежде чем кавалерам представляться барышням, следует побывать у начальства».

    Офицеры СМЕРШа приняли нас радушно. Охотно рассказали о своем учреждении, где находится около пяти тысяч «возвращенок». Предупредили, чтобы в следующий раз без коньяка не приезжали.

    Попытались кое-что узнать. Например, почему лагерь не охраняется? Как обстоит дело с кормежкой? Долго ли держат женщин в лагере до их отправки на Родину? Вот что любезно сообщил усатый полковник: «Наш контингент, — сказал он, — должен обрести полную уверенность, что лагерь — уже часть Родины! Куда бежать и зачем? На всех дорогах КПП, во всех деревнях и лесах расположены воинские части. Американцы обратно их не примут».

    То ли лукавил кум, то ли врал или же не знал! Скоро все «пионерские лагеря» приобрели иной вид, на советский лад. Пока мы беседовали, наступило время обеда. Женщины шли с котелками.

    От неожиданности я чуть вздрогнул: приметил Веру, женщину, которая первая мне сообщила о конце войны. Исхудавшее лицо, тусклые, ничего не выражающие глаза, одета ужасно: поношенное платье, башмаки с помойки, не иначе. После обеда мы встретились. Разговор состоялся невеселый. Вот что я узнал. После того как мы расстались в Судетах, новая власть на следующий день выгнала ее из дома, где она жила, не разрешив, кроме еды, ничего брать с собой. Куда деться?

    Чехи особенно не церемонились с судетскими немцами. После войны они их — около двух миллионов — выслали из страны.

    «Пошла к «своим» и рассказала все о себе, «очистила душу», а там — будь что будет», — рассказала Вера. Поведала она свою личную историю. В Балаклаве (Крым), где немцы устроили базу подводных лодок, она работала в офицерской столовой судомойкой: это избавило ее мать от голода. Как-то ее приметил немецкий офицер-моряк. Стали встречаться. Скоро он ушел в плавание. Привезли его с лицом обгоревшим, полуживым. Вера помогла выходить подводника. Затем особый госпиталь, где он долечивался. Под видом санитарки раненый офицер забрал ее с собой в Чехословакию. Туда его отправили после выздоровления. Из Атлантики парень не вернулся. Вера стала искать работу. Устроилась горничной у богатого судетского немца, который сбежал с отступающей немецкой армией.

    Я внимательно слушал Верин рассказ. Она еле сдерживала слезы. Находясь рядом, я испытывал все время некоторую неловкость. Заставлял себя найти в адрес Веры хотя бы несколько теплых слов утешения. Они не давались. Встреча вся казалась какой-то неестественной. Все же на следующий день я приехал в лагерь проводить Веру. Привез ей телогрейку, чулки и новые башмаки. Прощаясь со мной, она рассказала о судьбе своей подруги-соседки с Украины, которая повесилась. Не смогла, бедняжка, смириться с похороненной мечтой о жизни на Западе.

    На проводы очередной партии женщин на Родину по традиции собрался весь лагерь. Зрелище врезалось в память. Описать его трудно. Надо было только видеть. Следовало обладать глубоким чувством сострадания, чтобы понять происходящее. Многие из нас, офицеров, за годы войны, честно говоря, позабыли такое слово. Женщин построили в стройную колонну. С вещичками, с самодельными мешками за плечами, строй двинулся к воротам лагеря. Верно, я не заметил у многих в глазах грусти. Лагерные офицеры подбадривали женщин, пытаясь рассеять в их душах самые маленькие сомнения. «Девочки, все будет хорошо!» — хитро улыбаясь, говорили они. И «девочки» верили им, точнее — старались верить. В воздухе зазвенела знакомая песня: «Широка страна моя родная…»

    Впервые в тот день я задумался над подлым коварством власти. Ни я, ни мои товарищи не проронили ни слова. Тогда мы еще многого не знали о том, как встретит Родина-мать своих дочерей, которых победа Советской Армии вырвала из их нацистского ада. Таких, как Вера, «клейменных», как их называли за связь с немцами, было в лагере немного.

    Встреча с Родиной

    По мере приближения к государственной границе глаза «возвращенных» тускнели, теряли свой блеск, а душу заполнял холодный страх… Они ничего не просили, ничего не требовали от власти, которая не сумела их защитить, уберечь от врага… Ни в 41-м, ни в 42-м, ни в 43-м, ни в 44-м. Четыре с половиной года Красная Армия освобождала родную землю от оккупантов…

    Как только эшелон добрался до государственной границы, его перегнали на запасной путь. Здесь его окружили солдаты с собаками. Пересчитав прибывших, всех построили. Те, кто их встречал, сорвали сургучные печати с секретных пакетов, доставленных с эшелоном. Тут же прозвучала команда: кому — направо, кому — налево, а кому — оставаться на месте. Одних повели уже под конвоем в приготовленные на других путях товарные вагоны с зарешеченными окнами. Отправили тот эшелон курьерской скоростью к месту назначения. Иных — затолкали в другой товарняк, и идти ему еще долго-долго по родной стране.

    И «клейменным» и «неклейменным» не догадаться было тогда, что большинство из них отправляют в только что созданные в системе ГУЛАГа сельскохозяйственные лагеря, которые должны были, как задумало начальство, стать солидной продовольственной базой всей лагерной системы в стране.

    Лет через тридцать после войны сосед по дому, где я жил в Москве, полковник в отставке, рассказал мне о тех лагерях. В послевоенные годы он руководил сельскохозяйственным отделом ГУЛАГа. В прошлом агроном, выпускник сельскохозяйственной академии им. К.Тимирязева.

    Лагеря, а их насчитывалось больше ста, ежегодно обеспечивали до сорока процентов «продовольствия» для ГУЛАГа. Главная хитрость задуманной идеи заключалась в следующем. Лагеря передавали все возделанное руками заключенных местным органам власти. Правительство же восполняло ГУЛАГу все отданное, вплоть до последней свеколки или морковки. Конечно, в этих лагерях женщинам жилось легче, чем на лесоповалах, и все же они оставались «зэками», а «лепили» им по десятке, не меньше. За какие такие проступки им досталась столь тяжкая доля? За измену Родине, службу в немецкой армии или подчинение расе господ? Попробуй откажись. За то, что они спали, далеко не все, с немецкими офицерами или солдатами, после чего их называли презрительно «подстилками»? Может быть, за то, что они, рискуя жизнью, помогали пленным красноармейцам или иностранным солдатам? Впрочем, давайте спросим себя — разве мы, советские офицеры, политработники, солдаты, коммунисты и беспартийные, не спали с немками, польками, румынками? Разве Советская Армия, вступив на немецкую землю и освобождая от нацизма оккупированные европейские страны, не насиловала женщин, не грабила своих и чужих, не мародерствовала? Еще как!

    Начальство долго закрывало глаза на низкие поступки «победителей», старалось их чаще всего не замечать. Продолжались же они, пока не грянул гром. Несколько примеров. Один из эскадронов гвардейского кавалерийского корпуса генерала Осликовского в Венгрии расположился — надо же! — в женском монастыре. Насиловали в дикой пьяной оргии казаки монашек. Об этом событии из приказа вскоре узнала вся армия… Стыдились ли офицеры? Ничего подобного… Посмеивались, шутили. Надо же, такая удача мужикам — монашки!

    Вернемся к судьбе «возвращенок»… Они мечтали лишь об одном — вернуться в родной дом, прильнуть к груди матери. После пережитого ими, испитого до дна горюшка их бы посадить в кареты, а не в телячьи вагоны, да повезти на Родину, встретить музыкой, почетным караулом, как поступают в демократическом обществе.

    Какой там, брат, о чем толкуешь ты, ишь, чего захотел!

    О культе Победы

    Наша Гражданская война случилась куда позже американской, и тем не менее государство о ней не вспоминает, предпочитая менее противоречивые исторические события.

    Американский День ветеранов появился в результате участия США в Первой мировой войне. В 1919–1953 годах он назывался Днем примирения. Уже несколько десятилетий при Министерстве по делам ветеранов (в Америке, в отличие от России, есть и такое ведомство) действует специальный комитет, занимающийся организацией памятных праздничных торжеств. А вот Дню Победы во Второй мировой войне места ни в государственной идеологии США, ни в массовом сознании как-то не нашлось. Как считают специалисты, причиной тому послужило множество разных факторов.

    «Отношение американцев ко Второй мировой войне изначально противоречиво и не сравнимо с отношением, бытующим в Европе, и в особенности в России, — заявил российскому журналу «Итоги» доктор исторических наук, директор российских программ вашингтонского центра оборонной информации Николай Злобин. — Вспомним, как долго США не могли решить для себя вопрос, вступать в войну или нет. Для них она была очередной европейской разборкой, в памяти был свеж не очень удачный опыт участия в Первой мировой войне, породивший послевоенный американский изоляционизм. Администрации Рузвельта стоило больших усилий доказать конгрессу и стране необходимость такого участия. Решающим фактором стало не нападение Гитлера на СССР, а труднейшее положение и возможный крах Великобритании. К тому же Америка скоро прошла еще через две войны — в Корее и Вьетнаме. Как историк смею утверждать: каждая последующая война вытесняет воспоминания о предыдущей. Именно Корея и Вьетнам остались в общественной памяти как войны американские. Их трагедии, их герои, их жертвы и рожденные ими политические проблемы ближе американскому обществу, чем все, что было до этого. Точно так же для нас Великая Отечественная война как бы закрыла войну Гражданскую».

    И, пожалуй, самый главный политический нюанс. Для Америки и других западных демократий итоги войны на самом деле не во всем были утешительными. Успехи Советской Армии и героизм ее солдат способствовали распространению коммунистических режимов в Европе и Азии, утверждению коммунизма как основной силы, противостоящей Западу. Англия, одна из держав-победительниц, в результате войны утратила 24 % территории бывшей Британской империи и никогда больше не восстановила своего довоенного влияния. А как расценить послевоенное разделение мира и начало «холодной войны»? С точки зрения Запада эти факты трудно занести в разряд позитивных изменений.

    Надо сказать, что с тех пор учебники истории в США не слишком изменились. Отдельные приятные исключения общей картины, к сожалению, не исправляют. Например, в учебнике для старшеклассников «Взгляд через века», написанном солидным коллективом авторов, на странице 596 можно прочитать следующее: «Оказавшись лицом к лицу с двумя третями нацистских вооруженных сил, Советский Союз не только выстоял, но и в поворотном моменте всей европейской войны нанес поражение Германии в битве за Сталинград (август 1942-го — январь 1943-го), уничтожив целую германскую армию — более 300 000 человек». Все в этой фразе более или менее верно и даже объективно. Но дело в том, что он в этом объемистом томе совершенно одинок и затерян среди множества страниц, отведенных освещению других тем войны. В частности, интернированию американцев японского происхождения, участию в войне индейцев, испаноязычных американцев и евреев отдано места раз в десять больше, чем Восточному фронту. Трудно после этого удивляться в лучшем случае нейтральному отношению американцев ко Дню Победы. Дэвид Саттер привел «Итогам» такое объяснение этого феномена: «Америка не нуждалась в столь значимом событии для утверждения легитимности своего существования в качестве нации. Для Советского же Союза та победа сыграла огромную роль для легитимизации себя на мировой арене. День Победы стал служить целям пропаганды, демонстрации не только населению внутри страны, но и остальному миру законности советского режима, в чем тогда за пределами СССР были большие сомнения. В моем понимании, если в Америке этому дню уделяется слишком мало внимания, то в бывшем СССР, а сейчас в России — слишком много, в ущерб многим вещам, например, признанию полной правды о том, что коммунистический режим был преступным».

    Глава четырнадцатая ПРОСТАКИ И ДЬЯВОЛ

    «Бараны шеренгой идут, бьют барабаны, кожу на них дерут сами бараны».

    Бертольд Брехт

    Простаки

    Простак есть простак. То ли это солдат или даже маршал, если случается на войне попасть на крючок особистам или смершевцам. Только два примера вслед сказанному. В соседней роте два солдата беседуют. Один говорит: «Воюем, воюем, а все без толку». Другой отвечает: «С такой баландой, что мы хлебаем, один выход — к немцам идти чай пить». Оба солдата были обвинены в изменнических настроениях, а результат известен всегда в таких случаях — трибунал.

    А вот и второй пример. После окончания войны в Берлин прилетел начальник СМЕРШа Виктор Абакумов. И тут же принялся арестовывать офицеров и генералов из окружения Жукова, который в то время был Главнокомандующим советской администрации в советской оккупационной зоне Германии. Маршалу доложили об этом, и он тут же вызвал Абакумова. Встреча их оказалась непростой. Жуков потребовал от начальника СМЕРШа немедленно освободить всех арестованных и в двадцать четыре часа покинуть Берлин, что было выполнено. Но за свой благородный поступок простак Жуков заплатил дорогую цену.

    В 1946-м Абакумов помог Сталину расправиться с маршалом.

    Особые отделы на фронте, я помню, и офицеры, и солдаты старались обходить стороной, забыть об их существовании, но, увы, это «учреждение» не давало жить спокойно фронтовикам и часто напоминало им о себе.

    Если комиссары призывали нас, фронтовиков, вступать в партию и вести за собой людей в бой, то особисты, как правило, призывали солдата или офицера продать душу дьяволу, ссылались на стремление не позволить врагам подорвать мощь нашей страны. И эти слова срабатывали, пожалуй, посильней, чем патриотические слова о служении Отечеству, о повторении сталинских слов: «Враг будет разбит, победа будет за нами!»

    Вся фронтовая жизнь особого отдела, как правило, проходила втайне от всех подразделений дивизии. Начальник особого отдела, а затем СМЕРШа подчинялся своему начальству, но иногда существовала негласная договоренность между комдивом и особым отделом. К примеру, в 331-й дивизии, где я служил — я знаю об этом — генерал просил без его санкций офицеров не трогать.

    Прилюдно особисты-офицеры, как правило, «выходили в народ» трижды. Обычно, как только войска захватывали населенный пункт, они шли за ними. И первым делом считали: надо успеть арестовать бургомистров, старост, полицаев, и самых разных помощников немцев, в том числе переводчиков, кухарок и официанток в офицерских столовых, предателей, выдавших коммунистов и подпольщиков.

    Последние немецкие заградные отряды ушли из Ржева ранним утром 3 марта, вслед за ними двинулись передовые части 215-й дивизии. В это же время в город вошла оперативная группа из десяти человек-особистов. Возглавил ее старший уполномоченный особого отдела НКВД 30-й армии П.И.Коновалов. Группа должна была проникнуть в Ржев и блокировать дом городского главы В.Я.Кузьмина.

    Ст. лейтенант госбезопасности А.Ю.Синицын с автоматчиками поднялся на балкон двухэтажного здания на углу улицы Коммунистической и Калинина (старые названия улиц). Он повесил красный флаг. Второй флаг был водружен на колокольне Покровской церкви.[75]

    Генерал Сегаль в своих воспоминаниях рассказывает, как во время боев на Украине, проезжая на своем БТР, он встречал такие картины: «…Как только наступающие войска освобождали населенный пункт, за ними входили офицеры военных трибуналов. Они через местных жителей разыскивали предателей Родины, в основном полицаев и старост, привлекали к уголовной ответственности и приговаривали к смертной казни».

    Однажды он присутствовал на казни. Вот как он рассказывает о ней:

    «Народу собралось очень много… Подъехали две автомашины: одна закрытая, другая открытая. Из закрытой вывели двух предателей — полицаев, переместив их в кузов открытой машины, и подогнали ее под перекладины виселицы. Председатель трибунала зачитал приговор и со своим помощником одел им петли на шеи. Водитель тронул машину. У одного приговоренного оборвалась веревка. Он упал на землю. Солдаты, стоявшие рядом, стали бить его ногами. Вскоре его приказали вешать повторно».[76]

    Поводом для второго появления офицеров-особистов служило прибытие очередного пополнения в дивизию. Они приходили в наш 673-й стрелковый полк и выхватывали из строя солдат, забирали их с собой подальше от людских глаз. И там «вербовали» в осведомители. Все обговаривалось скоро, и боже упаси произнести слово «предатель». Весь разговор между особистом и солдатом состоял примерно из такого диалога:

    Мы служим одному делу — Победе над врагом. Но среди нас есть люди, думающие иначе, и их настроения носят пораженческий характер. Вы должны выявить их, а значит, укреплять мощь нашей армии.

    А что, извините, я могу сделать?

    Кто-то сразу же соглашался, а кто-то, как кремневый камень, молчал, тяжело вздыхал и пытался найти аргументы против вербовки, которая занимала важное место, я бы сказал первостепенное, в работе особого отдела. Ведь от особистов требовало начальство иметь в каждом отделении своего осведомителя, а это выходит на батальон не менее 30 помощников. Здесь постоянно возникали трудности — после каждого боя от первоначального состава осведомителей оставалась половина, а то и меньше. И приходилось «бедняжкам»-особистам вновь и вновь заниматься вербовкой. Существовала еще высшая категория помощников — «агенты». Эта братия выполняла уже непосредственно исходящие от чекистов указания. Они устанавливали слежку за определенным лицом. К сожалению, случалось, что и агенты, и осведомители убегали к немцам и рассказывали по радио нам, как их вербовали в НКВД и что от них требовали. Постыдные истории, но о них все молчали.

    Со мной тоже доверительно «беседовали», но я, к счастью, отбился:

    — Поймите меня, я же вожак молодежи полка, и если выйдет какая-то промашка, моя или ваша, мне конец, вернее, моему авторитету. Я потеряю всякое доверие молодых солдат. И в бой за мной не пойдут.

    В ответ майор усмехнулся и сказал:

    — Хитришь, лейтенант! Но учти, друг любезный, с нами лучше дружить, чем учить нас морали.

    Обычно в каждом стрелковом полку служили три особиста, особый отдел дивизии состоял из 21 офицера, включая начальника и его заместителя, следователей, шифровальщика, коменданта. В его распоряжении находился взвод автоматчиков.

    Третья встреча, правда не всегда, происходила лично начальника отдела с офицером, начиная от командира батальона.

    Как-то подо Ржевом я поднял с земли немецкую листовку. Прочитал ее, посмеялся, уж больно примитивна и смешна она была, и не выдержал, прочитал ее вслух в присутствии двух офицеров из полкового штаба. Обычно мы вместе принимали пополнение и хорошо знали друг друга.

    На следующий день меня вызвал полковник Разумовский, командир 673 полка. Он велел всем присутствующим в то время выйти из блиндажа и, попросив меня сесть, тихо сказал:

    — Как вы могли так легкомысленно поступить — подобрали вражескую листовку и прочитали ее вслух. Растиражировали. За такое следует трибунал. Вам повезло, что ваш знакомый офицер написал рапорт мне, а не в особый отдел.

    Зная, что полковник Разумовский служил еще в русской армии до 1917 года, я спросил его:

    — Можно ли представить подобную ситуацию, товарищ полковник, в русской армии?

    — Лейтенант, — ответил командир полка, — тогда еще не был придуман особый отдел. Раз они существуют, мы обязаны быть осторожнее и учить этому солдат. Я знаю как боевого офицера и на первый раз прощаю вас, учитывая вашу молодость. — Кажется, на этом и расстались.

    Не прошло и двух недель, как меня вызвали в особый отдел дивизии. Встретил меня верзила — о таких, как он, говорят: «Семь пудов сала и дерьма». Посадив меня перед собой, он долго впивался в меня глазами, пытаясь вызвать на разговор.

    — Это что же, вы учите солдат переходить к немцам: они кормят перебежчиков шоколадом и голландским сыром, отпускают в деревню к своим бабам?

    — Простите, товарищ майор, я отвечу.

    — Ну, говори, говори, лейтенант.

    — Вы ведь читаете газету «Красная Звезда»? Там была напечатана большая статья о контрпропаганде.

    — Ну читал, только ты мне зубы не заговаривай!

    — Да это же статья Ильи Эренбурга, и я поступил по совести! Призывал солдат не верить перебежчикам.

    — Знаешь, есть старая русская пословица: «Орел мух не ловит».

    — Товарищ майор, это что вы сравниваете меня с мухой? Я же офицер Красной Армии!

    — Был, да сплыл.

    — Как понимать вас, товарищ майор?

    — А так, что ты поступил, как самый настоящий вражеский пропагандист.

    — Не понимаю вас?

    — Сейчас поймешь. Вот я тебе прочту, что пишут о тебе твои же солдаты.

    Особист надел очки и зачитал донос на меня: мол, я повторял в беседе с солдатами то, что с противоположного берега рассказывали перебежчики на следующий день после побега.

    — Товарищ майор, хреновый у вас помощник, балбес. Я повторил слова мерзавцев, но призывал солдат — не верить! Вот об этом не написал доносчик, или, как вы называете, «осведомитель».

    — Проверим, — завершил разговор со мной майор, — проверим!

    Из особого отдела я вышел весь мокрый, с тяжелым чувством, как следует быть осторожным. «Выходит, вокруг тебя уши. Малейший промах, и попадешь в дьявольские лапы. Я уже слышал, как кто-то из офицеров так называл особый отдел». Вот я увидел в человеческом обличье самого настоящего дьявола. Откуда он взялся на мою голову?

    С того памятного дня и до конца войны, так же как и многие мои товарищи, я старался быть в стороне от особого отдела, а с 1943 года от — СМЕРШа. Однако дважды еще попадал на их крючок, и слава богу, удавалось сорваться. Об этих историях я рассказал в вышедших книгах «Ржевская мясорубка» (Москва) и «Через водоворот» (США).

    Фронт учит быстрее, чем любая самая лучшая школа, учит не только воевать, подавлять страх смерти, учит ненависти к врагу и злости к дуракам-командирам, учит, несмотря на всяческие подлости. Не случайно один год на фронте засчитывался за три года трудовой деятельности в мирное время.

    И солдаты, и офицеры очень скоро разбирались, «кто есть кто». На переднем крае — горстки бойцов, а позади них начальников — не перечесть.

    Горстке солдат маячили особые штрафные роты, офицерам — штурмовые и штрафные батальоны, и дальше — заградительные отряды.[77] В сборнике приведены в приложениях данные о штрафниках за годы войны. Как свидетельствуют цифры, было основано 29 штурмовых и 63 штрафных батальона, а также 1102 отдельные штрафные роты и 6 штрафных взводов. Всего в них прошли службу 727 910 человек. Это в 5–6 раз больше, чем в штрафных немецких войсках. Но о потерях в сборнике не говорится ни слова! Между тем известно, что примерно до 50–70 % офицеров и солдат штрафников — погибали.

    Я, участвуя в боях за освобождение Минска, видел, как против семи линий немецкой обороны были брошены в бой штрафники. Они прорвали вражескую оборону и открыли путь танковым армиям.

    Следует отметить, что особые отделы, а затем (с апреля 1943 г.) СМЕРШ контролировали подразделения штрафников. В каждом штрафном батальоне или в особой штрафной роте находился особист.

    Фронт учит честности и мужеству, пониманию, что собой представляет храбрость и мужество, а также предательство. С каждым годом росла мощь Красной Армии, солдаты приобретали боевой опыт, офицеры поумнели и повзрослели, генералы научились не только обороняться, но и наступать. Появились воздушные дивизии и армии, механизированные корпуса, артиллерийские дивизии и танковые армии. Чем ближе мы приближались к победе, тем больше каждый боевой офицер и красноармеец чувствовал их мертвую хватку.

    Какой бы ты ни был герой, сколько раз ранен, сколько получил наград, нет тебе никакой защиты от дьявола. Я не помнил ни одного случая, чтобы солдаты защитили своего товарища, попавшего в его лапы. Об офицерах говорить не приходится. В подобных ситуациях они старались не вмешиваться в события, происходящие на их глазах. Значит, фактически отдавали на заклание особистам своих солдат.

    Как странно — победа нас, фронтовиков, ослепила. Многие из нас вновь оказались простаками. Мы забыли о негласной слежке за каждым из нас, о доносительстве. Сколько погибло честных фронтовиков, забыв всю эту гнусность, которой нас окружали сталинские опричники.

    Чтобы читатель лучше понял, что собой представляла «дьяволиада» — жизнь армии постоянно под колпаком, от солдата до генерала, — познакомлю его с воспоминаниями фронтовиков, воевавших подо Ржевом.

    Бывшие, еще живые, особисты, смершевцы, не говоря о современных офицерах ФСБ, вовсю орут о том, что их обливают грязью в средствах массовой информации. Между тем, как они утверждают, и особые отделы, и СМЕРШ сыграли огромную роль в достижении общей Победы. Так ли это? Как правило, защитники чекистов ссылаются на то, что критики, как правило, не знают истинной правды, не опираются на документы, на воспоминания ветеранов. Что ж, мы решили помочь «особистам-смершевцам» познакомить читателя с воспоминаниями о них солдат и офицеров во время войны.

    Как может человек служить такому безбожному делу, доносить друг на друга, поднимать руку на человека, жить без сострадания. Вслух об этом не говорили, но каждый из нас, фронтовиков, именно так и рассуждал. С ненавистью обрушивались на доносчиков, старались от них избавиться любыми путями, вплоть до убийства.

    Вспоминает Борис Поляков: «…Как-то я зашел в штаб полка, где начальник особого отдела попросил меня зайти к нему составить схему к донесению. Я быстро выполнил задание, а особист тем временем заинтересовался моей авторучкой (устроенная по принципу рукомойника), которую я обнаружил в немецком штабном автобусе, отбитом под городом Белый еще в феврале 1942 года. Повертев ручку в руках, особист сказал, что ручку изымает в качестве трофейного имущества. Меня взорвала столь откровенная наглость, и я возмущенным тоном высказал все, что думал о его поведении… Высказав все то, что у меня накипело, я поднялся и ушел, не преминув за собой хлопнуть дверью. Отзвук этого столкновения последовал не сразу.

    Однажды я со своим взводом возвращался с занятий — шли узкой лесной тропой, растянувшись цепочкой. Замыкающим шел я. Проходя небольшую поляну, направляющий поднял немецкую листовку, прочитал ее на ходу и передал шедшему за ним. Так, по цепочке, листовка дошла до меня. Я прочел ее, разорвал и бросил на землю, сразу забыв об этом. Мало ли в прифронтовом лесу валялось листовок, как немецких, так и наших.

    На следующий день об этом пришлось вспомнить. Под вечер мой помкомвзвода Глащев отозвал меня в глубь леса и показал черновик донесения, который он нашел под нарами бойца Тучина. В нем подробно и, в общем, правдиво излагался вчерашний случай с листовкой, но без каких-либо комментариев… Тучин был педагогом с высшим образованием. Ранее Тучин, находясь на посту, уснул. А время-то военное, да еще и на передовой. Вот он угодил под трибунал. Ему грозила штрафная рота. Почему-то его судьба сложилась более благоприятно. Об этом никто не знал… Правда, до меня доходили слухи, что его завербовал особый отдел в осведомители и направил в наш взвод. Надо полагать, для слежки за мной.

    Из донесения Тучина можно было раздуть «дело». Читать немецкие листовки запрещалось, хотя, прежде чем использовать их на самокрутку и закурить, солдаты все равно прочитывали их.

    Никаких последствий от этого донесения на меня не случилось. Только после войны я узнал, что дело погасло по инициативе комиссара полка Шаребина А.Н. Он был непреклонным авторитетом не только нашего полка, но и всей дивизии.

    …Такова была общая система обстановки давления над всеми нами — солдатами войны. Многие послевоенные годы раздумья нередко приводили меня к мысли, что я должен считать себя счастливчиком, что не только вражья пуля меня миновала, но и судьба уберегла от спрута тоталитарного режима, при котором все мы были перемешаны в той страшной игре».

    (Борис Поляков, «Когда подозревался весь народ». — Это было на Ржевско-Вяземском плацдарме. Книга вторая. Сборник воспоминаний. С. 90–93.)

    * * *

    Воспоминания капитана Ивана Месковцева, ветерана (215 с.) к дневнику Ивана Масленникова: «Знали офицеры и солдаты, что записи какие-либо (дневники) вести нельзя. Особые отделы ревностно следили, чтобы никто не вел дневников. Нарушить это правило означало попасть в СМЕРШ, а это не сулило ничего хорошего, потому что оттуда никто не возвращался. Да и само это слово произносилось со страхом и таинственностью… На попавших туда смотрели, как на приговоренных».[78]

    Воспоминания артиллериста П.А.Маихина: «…Как-то немцы засекли нашу батарею, и за нее взялся 87-й бомбардировщик, прошел вдоль фронта батареи и сбросил по одной бомбе на каждое из четырех орудий… Солдаты, как вспуганные воробьи, стремглав бросились в укрытия, но ни одна бомба не взорвалась, они прямо попали под голубцы. «Вот это ас! Чистая работа! Четыре бомбы и каждая в цель!» — не удержался от удивления сержант Хохлов. Так думал каждый из нас, но все молчали. В те времена такое говорить вслух было опасно, так можно было угодить в особый отдел, где с нашим братом особенно не церемонились. Лучше погибнуть в бою, чем иметь дело со СМЕРШем… Сержант тут же осекся, а я пришел ему на выручку:

    — Но ведь ни одна не взорвалась! — умышленно умалял достоинство немецкого летчика.

    — А если бы взорвались? — тут же сказали несколько человек, которые не отряхнули с себя недавних страхов и потеряли всякую осторожность, что можно, а что нельзя говорить.

    — Ничего бы от нас не осталось, — вторили им такие же недальновидные.

    — И хоронить бы было некого, — продолжали они…

    Тут прибежали расчеты с других орудий… Радовались, что чудом уцелели.

    — Вот немцам обидно, сколько труда положили, как мастерски сработали, и все впустую.

    — А ты поплачь, поболей за них…

    — Так почему бомбы не взорвались? — прерываю опасные разговоры. Об этом надо доложить.

    — Господь нас спас! — убежденно сказал пожилой Трофимов и перекрестился…

    — Господь или не господь, но чтобы все четыре не взорвались, такого еще не бывало, — говорю я.

    — Антифашисты работают, — убежденно сказал парторг батареи Ромашов.

    Может, он и докладывал в своих политических донесениях обо всех разговорах в батарее.

    Необычное событие на войне, маленькая сцена с рассказом о человеческих чувствах, связанных буквально с волшебным спасением от гибели, но так четко она высвечивает положение солдат на фронте. «Лучше погибнуть, чем попасть в руки особого отдела!» (п-к П.А.Михин, бывший командир взвода 1028-го артполка 32-й стрелковой дивизии).

    И еще одно воспоминание П.А.Михина. Рассказ о трагической судьбе Волкова, смелого разведчика, командира взвода управления в батарее: «…При ее поддержке рота атаковала противника и заняла немецкую траншею, но потом вынуждена была отойти метров на 200 назад. В тот момент прервалась связь, и Волков не мог организовать поддержку роты огнем батареи. Он со своим разведчиком и связистом оказался отрезанным от своих. Они скрылись в пустом немецком блиндаже, чтобы отсидеться до темноты. Немцы их обнаружили. Завязался бой… Разведчик погиб, а Волков ранен в руку… Пользуясь темнотой, Волков со связистом выбрались из блиндажа и пробрались к своим… Мы их встретили как героев. Но прибыл лейтенант-особист. Он посчитал Волкова предателем, побывавшем в тылу у врага. Поэтому приказал вырыть в расположении батареи два «колодца», под охраной поместить туда Волкова и связиста. Нам запретили общаться с ними.

    Весь день длился допрос, а вечером под конвоем Волкова отправили в особый отдел. Я до сих пор помню страдальческую улыбку на побелевшем лице Волкова. Помню, как горько перекосилось его лицо и на глазах выступили слезы. Он едва держался, чтобы не расплакаться (вчерашний школьник). Такую обиду причинили ему свои. Нам было жалко Волкова, но помочь ему тогда мы не могли… До конца войны я сам трижды попадал в трагические ситуации, как у Волкова, но мне везло. Связь каждый раз восстанавливалась, и я, отгоняя немцев, выходил назад, на свой наблюдательный пункт. Но в те страшные минуты я переживал такие же страхи и волнения, что и Волков, когда свои отступили, немцы бегут мимо тебя, а ты лежишь без связи, вжался в землю, притворился мертвым и боишься не смерти, а плена и что подумают о тебе твои начальники и особисты…»[79]

    В положении Волкова находились все мы, солдаты и офицеры, когда особисты из героев «лепили» предателей. Расстреливали их, били, отправляли в особые штрафные роты… Примерно такое же испытание случилось со мной под Смоленском, но по приказу комбата во время окончания и наступления вместе с остатками роты ушел из немецких траншей.

    Вспоминает солдат Бурлаков: «…На следующий день после освобождения Ржева мы обнаружили повсюду разбросанные листовки. Немцы выпустили их в виде обложек партбилетов. Запала в память фраза: «Большевизм — это не теория, не учение, а организованное преступление». Мне непонятен и чужд был смысл этих слов… Наши комиссары проводили с нами разъяснительную работу, а особые отделы рьяно следили, чтобы эти листовки изымались и уничтожались. Да, собственно говоря, солдатам было не до этих немецких бумажек. Надо было воевать.

    Лишь через несколько десятилетий спустя я стал задумываться над смыслом этих листовок, о том, почему мы вступили в войну плохо вооруженными и плохо подготовленными и какой крови это нам стоило… Все это ярко выразилось в первые годы войны на Ржевской земле.[80]

    Воспоминания В.Ф.Ходосюка, автоматчика, 404-й сп, 215 участник штурма Ржева: «Наш командир был хороший парень — высокий, стройный и добрый, чего не скажешь о политруке — небольшого роста, малограмотный и злой. Меня он невзлюбил за то, что я постоянно приставал к нему со всякими вопросами, на которые он не любил отвечать и подчас не мог. Например, почему нельзя читать немецкие листовки? Ведь мы их все равно читаем. Немцы вели широкую пропаганду. Даже за линией фронта они разбрасывали свои листовки — красные, белые, голубые. Смысл в них был один и тот же — переходите на нашу сторону, Красная Армия разбита… А внизу листовки черной чертой отделен уголок, где было написано: «Оторви и сохрани пропуск. Будешь накормлен и устроен на работу». По известным причинам откровенно говорить мы не могли…»(Очерк «Огневая память моя». С.99–107.)

    Вспоминает П.Михин: «— Снаряд разорвался в стволе орудия, — доложил я по телефону на КП командиру батареи.

    — Ты с ума сошел! — рявкнул потрясенный комбат. — Да ты знаешь, что будет со стволом?

    — Уже было — ствол разлетелся по самый щит, — парировал я не менее запальчиво. Мне терять было нечего. Я уже пережил случившееся и готов был ко всему.

    Когда разошелся дым от взрыва и я побежал к гаубице, передо мной предстало орудие без ствола, без того, что стреляет, что все равно* что увидеть человека без головы. Немыслимая потеря. Кинжалом порезано мое сердце. Но вдруг боль потери перекрыла страшная мысль: а что будет со мной? Жалость утраты сменилась страхом ответственности. Я остолбенел и неподвижными глазами уставился в пустое пространство, где обычно громоздился ствол. На месте многометровой, толщиной в обхват человека стальной машины ничего не было. Из шокового состояния меня вывели солдаты орудийного рассчета. «Товарищ лейтенант, мы живы!» — кричали они. Я очнулся. Радость за людей перекрыла горечь утраты и страх за свою судьбу. Но было немного стыдно: сначала о судьбе и себе подумал, а уж потом о людях. Вспомнил. Но разве моя вина в том, что нас так воспитали — сам погибай, людей теряй, но прежде пушку спасай.

    — Да как же вы уцелели?.. — Про себя я подумал: «Вместе с вами я уцелел, без людских потерь обошлось, может, не расстреляют, а только в штрафной отправят…»

    Дальше произошло следующее. К обеду на лошади приехал лейтенант из особого отдела. Вместе с ним — также на лошадях — два автоматчика. Посему я обрадовался, что расследовать происшествие будет не какой-нибудь брюзга-старик, а мой сверстник, но когда гость, не поздоровавшись, небрежно козырнул и скороговоркой сообщил, что он лейтенант Конецкий, я насторожился.

    — Где взорвалась пушка? — строго спросил он, ни к кому не обращаясь. Его черные колючие глаза смотрели мимо меня. Не оставляя никакой надежды на доверительный товарищеский разговор, как будто мы с ним не были вчерашними студентами, только он с юридического, а я с педагогического. На Конецком была новенькая непомятая гимнастерка, хрустящий ремень с портупеей, а щеголеватые галифе наглажены так, что стрелки выпирали наружу. Узкие голенища хромовых сапог плотно облегали нежирные игры ног. И сопровождали его автоматчики, словно вынутые из конфетных оберток, — отличались от моих огневиков, как новенькие гвозди от ржавых железяк. Но нам было видно, что они не таскают гаубицы из болота.

    Первым делом лейтенант-особист разогнал расчет третьего орудия на тридцать метров в разные стороны от гаубиц и приказал каждому вырыть для себя окоп-колодец. Это чтобы солдаты не общались друг с другом. Пока огневики под присмотром автоматчиков отрывали свои «полевые номера», Конецкий повел меня в мой блиндаж и приступил к допросу. Я был старшим по батарее и поэтому за все в ответе.

    — Покажите мне ваше оружие, — попросил вежливо особист. Я подал ему свой автомат. Конецкий молча положил его у своих ног. Потом как-то обыденно спросил: — А почему разорвался ствол орудия?

    — Скорее всего, снаряд был неисправный, взрыватель сработал преждевременно.

    — А может, чехол со ствола не сняли или в стволе грязь накопилась? — ядовито спросил следователь. Он склонил голову набок и нарочито дурашливо приоткрыл рот.

    — Орудие — не мусорный ящик, чтобы в нем мусор накапливался, посмотрите другие гаубицы, как они ухожены. Это и полковник Урюпин может подтвердить. Он только что был у нас. Чехол до сих пор лежит свернутым у орудия.

    — Это все и после можно сделать. А может, специально решили вывести из строя? — угрожающе посмотрел на меня особист. Ранее никогда не имел я дела с органами, не был под следствием, поэтому не представлял, что можно так вот откровенно шельмовать.

    — Сегодня одно орудие, завтра — другое, смотришь — и выведена батарея из строя, — не обращая внимания на мое возмущение, продолжил лейтенант. — Сколько человек убито или ранено при взрыве?

    — Никто не пострадал! — с гордостью заявил я.

    — Как? Вы что, специально их спрятали, прежде чем взорвать ствол? Значит, людей пожалел, чтоб они не выдали вас. — Конецкий как бы между делом взялся за ремень и перевел кобуру с пистолетом из-за спины на живот.

    — Ну, отвечай, лейтенант, с какой целью и по чьему приказу вывел орудие из строя? — уже резко потребовал особист. Такое обращение смутило и напугало меня. Дело принимало какой-то серьезный оборот.

    — Кто ваши сообщники? Чтобы взорвать орудие, надо было в ствол бросить песочку.

    — Да где же вы в болоте песочек найдете? — По требованию Конецкого в который раз рассказываю, как все случилось. Но особист уже требовал «признания»:

    — Снаряд и ствол разлетелись вдребезги, и ничем не докажете, что они были чистыми, а то, что люди не пострадали, только усугубляет ваше положение. Признавайтесь чистосердечно, и это облегчит вашу участь. Подумайте над этим. А я пока расчеты допрошу.

    Лейтенант удалился, прихватив мой автомат. В дверях блиндажа замаячил автоматчик. Конецкий долго допрашивал других батарейцев, особенно солдат третьего орудия. Когда он вернулся ко мне в блиндаж, я ничего нового сказать ему не мог.

    — Кое-что имеется, — загадочно сказал он, садясь против меня. — Признавайтесь и называйте сообщников.

    — Я сказал уже все. Давайте отстреляем все оставшиеся сняряды. Проверим, нет ли среди них порченых, — предложил я.

    — Ты что, хочешь взорвать все стволы? С моей помощью выполнять вражеское задание! — вскипел Конецкий.

    — Отчего же они взорвутся, если взрыватели у всех снарядов исправны, по вашей версии, и орудия еще раз почистят под вашим присмотром.

    — Будем судить тебя, лейтенант, за умышленное уничтожение орудия. Так что пойдешь со мной в СМЕРШ.

    Я знал, что из СМЕРШа не возвращаются, и мне стало страшно. Там не докажешь свою невиновность. Горько умирать предателем, от своей пули, лучше б немцы убили.

    Следователь поднялся и направился к выходу. В этот момент меня осенила счастливая мысль: роковой выстрел третьего орудия был по счету вторым. Если бы гаубица была грязной, то она взорвалась бы при первом выстреле.

    — Но это же был второй выстрел! — отрешенно кричу я особисту.

    — А какое это имеет значение? — не оборачиваясь, сказал он.

    — Нет, ты послушай, я докажу тебе, что ты не прав, лейтенант! — изо всех сил закричал я. Мой крик и обращение на «ты» возмутило следователя. Он вернулся, чтобы поставить меня на место, и с усмешкой уставился на меня.

    — Если ствол внутри был бы грязным или в чехле, то взорвался бы первый снаряд. Но у первого снаряда был исправный взрыватель, и выстрел был нормальным. Почему же не взорвался второй снаряд, когда ствол уже был прочищен первым выстрелом, а чехол сорван напором воздуха? Да потому, что у него был неисправный взрыватель! — высказался я.

    Конецкий задумался, потом лицо его просветлело, он улыбнулся и сказал:

    — Счастливый ты, лейтенант! Мог же легко схватить первым испорченный снаряд. Орудие от него взорвалось бы, а тебе — расстрел! А теперь твоя правда. Ты невиновен. Благодари судьбу.

    Ночью всю партию подозрительных снарядов из батареи увезли».[82]

    Вспоминает Татьяна Артемовна Мотина: «25 июня 1941 года я уже была на сборном пункте в городе Нелидово. Там формировался наш передвижной походный госпиталь № 2297 на конной тяге. Все наше хозяйство размещалось в повозках. 40 пар лошадей. Вскоре я узнала, что такое фронт под Смоленском. Кровь, увечья и стоны раненых, а над тобой почти без перерыва носятся самолеты с черными крестами, словно коршуны, почуявшие кровь, с воем бросаются на добычу. В воздух взлетают куски человеческих тел, повозок, медицинского оборудования. Все смешиваются с землей… В конце октября немцы нас окружили и взяли в плен (под Вязьмой), гнали нас в сторону Дорогобужа. Удалось бежать. Голодная и истощенная, оказалась у добрых людей. Мне тогда шел 21-й год. Меня переодели в гражданскую одежду. И выходили, собравшись с силами, двинулись в путь в родные места… Думала, наберусь сил и двинусь через фронт к своим.

    Всего неделю побывала я у родителей. Однажды к вечеру прибежала соседка и сказала: «Беги, Татьяна, сейчас за тобой придут немцы. Кто-то донес им». Успела убежать… В феврале 1942 года удалось с подругой добраться до своих.

    Сразу же меня вызвали в особый отдел, где я все рассказала о своих приключениях. Потом меня отправили в спецлагерь в Подольск, где находился один офицерский состав: от младшего лейтенанта медицинской службы. Условия содержания здесь были очень жестокие. Практически это был лагерь заключенных, или, как его называли, фильтрационный, где люди проходили проверку и ждали своей участи.

    Страшно вспомнить, каких только ярлыков на меня не вешали. Бесконечные допросы и множество вопросов «Почему? Почему меня не убило и я попала в плен? Как бежала из плена? Как перешла линию фронта?» И вопросы, и тут же обвинения, причем голословные. Короче говоря, со мной разговаривали, как с преступницей. Не дай бог никому быть в такой ситуации.

    Были люди, которым выпало получить большие сроки лишения свободы. В лагере люди постоянно менялись, поэтому просто исчезали многие, и мы не знали их судьбу. После долгих мытарств мне, наконец, объявили, что меня направляют в штрафной батальон санитаром. Многие офицеры из разных родов войск были вместе со мной лишены звания и наград, одеты все в форму рядовых и направлены на передовую. Так я оказалась в составе штрафного батальона, который был направлен в район дома отдыха имени Семашко подо Ржевом.

    …Мы должны были форсировать Волгу. Нам сказали: «Искупите свою вину кровью и тогда станете в общие ряды защитников Родины». Атака началась внезапно, и стремительно наступали тремя эшелонами. Два эшелона успели проскочить на другой берег, а третий немцы расстреляли из пулеметов. К отзвукам боя тут же прибавились истошные крики, стоны и ругань, этакими многоэтажными словечками. Это шел скоротечный рукопашный бой в немецких окопах на другом берегу. Немцы не выдержали натиска и отступили. Мы захватили территорию дома отдыха и закрепились на захваченном плацдарме.

    Моя задача заключалась в оказании первой помощи раненым и эвакуации их через Волгу. Эту работу приходилось делать только ночью… Бои были тяжелые, нас осталось только несколько человек. За три месяца боев я ни разу не сняла ватник, не то что помыться, а глянув на себя однажды в зеркало, ужаснулась — я была вся седая. Все эти дни за нами следом шел заградотряд и подпирал нас пулеметами, которых у нас явно не хватало. Наши ребята дрались смело и умирали не потому, что нас подпирал заградотряд, а потому, что всеми двигал один порыв — бить захватчиков…

    После освобождения Ржева жалкие остатки батальона отправили с передовой в Москву, где выдали новую форму, вернули звания, только на одну ступень ниже, наград никому не вернули… Меня направили в железнодорожный батальон. В ноябре 1945 года моя служба в армии закончилась…»

    Но над ней еще долго висела тень подозрительности. Ее неоднократно вызывали и предупреждали молчать, как она попала в штрафной батальон, тревожили ее душевную рану, рану человека, без вины приговоренного к той судьбе, из которой, казалось, не было выхода. Что это было: жалкие потуги палачей выкрутиться, оправдаться перед суровым гласом народа?

    (Леонид Малышев) «…Вы лучше лес рубите на гробы». Сборник воспоминаний ветеранов боев за Ржев. — Это было на Ржевско-Вяземском плацдарме. Книга вторая. Ржев, 2000. С. 86–89.

    Вспоминает Ф.С.Иванов, солдат отдельного 149-го лыжного батальона: «Я оказался сраженным. Тяжело ранен. Я лежал окровавленный и с обезображенными конечностями, постоянно впадал в беспамятство при попытках ползти. Нашли меня утром, а подобрали к вечеру санитары… Таких тяжелораненых набралось пять человек. Везли нас на машине до города Великие Луки. Вместо дороги — настил из бревен поперек, их называли лежевкой. От дикой тряски я не раз впадал в беспамятство, а когда приходил в себя, слышал мольбы раненых остановиться, дать немного отдохнуть. Машина неслась в дикой пляске без остановки. Казалось, этой казни не будет конца. Многие молили бога—уж лучше сразу конец, чем такие муки.

    Уже в госпитале, когда нас перекладывали на носилки, подошел шофер, упал на колени и сказал: «Ребята, простите меня Христа ради! Не мог я остановиться, у меня строгий график, если б я не вернулся вовремя — меня б расстреляли».[83]

    Ох, как мало на фронте стоила жизнь солдата, кем бы он ни был: пехотинцем, сапером, артиллеристом, танкистом…

    Очень важный вопрос, который нельзя обойти, — это понимание сталинского приказа № 227 от 28 июля 1942 года, который называли «Ни шагу назад!». Что означало, по разумению общества, артиллерист в любой ситуации должен оставаться при орудии, танкист не имел права бросить танк, а если надо, сгореть вместе с ним, а уж о пехотинце говорить нечего: «Никакого шевеления!»

    Командиры рассуждали иначе: без разрешения отступать нельзя. А если тактически это выгодно или противник обошел тебя, как поступить? Некоторые хитрили, но если попадались, их ждал трибунал.

    Советская пропаганда вовсю стала пропагандировать значение жертвенности во имя Победы, появились десятки Матросовых, в том числе в нашей 220-й стрелковой дивизии солдат Иванов повторил «подвиг» Александра Матросова. Его имя попало в передовую газеты «Правда», а весь фронт в короткий срок назвал имена 300 матросовых.

    В моем архиве по поводу того, что я рассказал, сохранилась песня танкистов, которую они называли своим гимном. Ею закончу первую часть главы.

    Припев.
    Любо, братцы, любо,
    Любо, братцы, жить.
    В танковой бригаде
    Не приходится тужить…
    Первая болванка попала танку в лоб.
    Механика-водителя загнала прямо в гроб.
    Припев.
    А потом и башня трещину дала.
    Мелкими осколками поранило меня.
    Припев.
    Башенный с радистом вяжут раны мне,
    А моя машина догорает в стороне.
    Припев.
    Потом вызывают в Особый-то отдел.
    — Почему ты с танком вместе не сгорел?
    Припев.
    Я им отвечаю, простите, говорю.
    В следующей атаке обязательно сгорю!
    Припев.

    «Охотники за черепами»

    Дьяволиада продолжалась всю войну. По мере продолжения военных действий она становилась все ожесточеннее. Со страшной силой, как черные небесные дыры на небе, а нет лучших и худших, оказывала пагубное влияние на армейский дух. В качестве примера приведу припомненный мной разговор в конце 43-го е командиром артиллерийской батареи. Вот что мне сказал старший лейтенант: «Я стою у орудия и молю бога, чтобы меня поскорее убило. Не хочу видеть трагедию и гибель своей батареи. Меня убьют, и отвечать некому….» Что я ему мог возразить?

    Особенно события в армии приобрели роковой характер с весны 1943 года, а точнее с 19 апреля, когда стало известно, что Сталин придумал— создать новый орган устрашения: и своих, и чужих. Назвал этот орган наш отец родной — военной контрразведкой СМЕРШ (смерть шпионам) — знай наших!

    Чтобы ни у кого в Красной Армии, за линией фронта, на оккупированной территории не возникало ни малейших сомнений в зловещем названии нового органа и в его действиях, нарком обороны поставил во главе СМЕРШа проверенного палача В.С.Абакумова.

    К моменту своего назначения начальником СМЕРШа Абакумов дослужился в НКВД до должности заместителя Берии.

    В чем состояла суть военной контрразведки? Не трудно догадаться, что Сталин создал специальный орган, подчиненный лично ему, как наркому обороны, чтобы больше не допустить 41-го года. Война вступила после битвы под Москвой и разгрома немцев под Сталинградом в новую решающую фазу. Как поведут себя военачальники, да и вся армия — трудно предположить. СМЕРШ был создан именно для того, чтобы поставить всю армию под надежный контроль Сталина. А главное — расправиться с теми, кто его предал, как он считал, в первые дни войны, расправиться с коллаборационистами, предававшими советскую власть, особенно в Прибалтике, на Украине и в Белорусии.

    Выдвиженец 30-х годов, с двуклассным образованием, зато член ВКП(б), с изуверскими наклонностями, крепчайшими кулаками прибил не одного генерала…

    Трудно представить, что более полумиллиона человек на оккупированных территориях Украины, Белоруссии, прибалтийских республик служили в вермахте, в войсках СС, в местной полиции.[84]

    «Контора» эта была представлена в трех лицах: СМЕРШ в армии, в составе наркомата обороны и подчинялся — непосредственно наркому Сталину. Второй СМЕРШ был организован в Военно-морском флоте и подчинялся командующему флотом. И, наконец, контрразведка организована в НКВД. Все офицеры СМЕРШа по званиям приравнивались к офицерским званиям в армии, их одели в армейскую форму. А все особые отделы, ранее подчиненные НКВД, перешли в ведение СМЕРШа.

    Чем же должна была заниматься военная контрразведка? Прежде всего обеспечить всеобщий надежный контроль над армией. При этом особое внимание должно было быть обращено на военачальников. С этой задачей, как показала практика, смершевцы справились блестяще. Ни одного «бунта на корабле» в командовании Красной Армии не произошло. Закончив победную войну, маршалы и генералы покорно отправились на заранее придуманные Верховным для них посты.

    Что касается военных лет, то из данных известного публициста Леонида Млечина, опубликованных в журнале «Профиль», СМЕРШ за годы войны арестовал 101 генерала и адмирала. 12 из них не выдержали следствия и умерли, 8 освободили за отсутствием состава преступления. 81 — осудили. Военная коллегия Верховного суда СССР или Особое совещание.[85]

    Пресекать так называемые изменческие действия в армии — вот, пожалуй, область, где особые отделы особенно усердствовали (дезертирство, самострелы, перебежчики, распространители вражеской пропаганды и др.).

    1943 год вошел в историю войны не только Курской битвой, но и усилением ожесточенной борьбы СМЕРШа и абвера — немецкой разведки и контрразведки. Масштабы тайной войны, которую вела германская разведка в годы войны, не имели равных в истории.

    После краха молниеносной войны в период с ноября 1942-го до конца 1943 года, чтобы наверстать упущенное, немцы создали невиданную сеть разведывательных школ, которые выпускали за год до 10 тыс. агентов, диверсантов и террористов. С января 1944-го по май 1945 года немецкая военная машина, несмотря на понесенные поражения, не потеряла способности к ведению активных боевых действий. Именно в 1944 году по линии германских спецслужб создается специальный военный орган «Ваффен СС Ягдафербанд» во главе с террористом и диверсантом О.Скорцени для проведения диверсионно-террористической деятельности в тылу советских войск.

    В целом на Восточном фронте действовало более 130 разведывательных, диверсионных и контрразведывательных команд СД и абвера, функционировало около 60 школ, подготавливавших агентуру заброски в тыл Красной Армии. В оккупированных областях СССР были сформированы четыре территориальных органа немецкой разведки: «Абверштелле-Остланд», «Абверштелле-Украина», «Абвер-штелле-Юг Украины», «Абверштелле-Крым». Они выявляли советских разведчиков и подпольщиков, а также людей, враждебно относившихся к нацистской Германии, вели борьбу с партизанским движением и подготавливали агентов для фронтовых команд абвера. В занятых вермахтом крупных городах, имевших стратегическое и промышленное значение, таких, как Таллин, Каунас, Минск, Киев и Днепропетровск, дислоцировались местые отделения контрразведки — абвернебенштелле (АНСТ), а в небольших городах, удобных для заброски агентуры, располагались их филиалы — аусенштелле.

    В июне 1941 года для организации разведывательно-диверсионной и контрразведывательной работы против Советского Союза был создан специальный орган управления «Абвер-заграница» на советско-германском фронте, условно именовавшийся «Штаб «Валли», которому подчинялись абверкоманды, приданные группам армий «Север», «Центр», «Юг». В подчинении каждой команды имелось от 3 до 8 абвергрупп.

    В распоряжении абвера для выполнения диверсионных заданий были специальные воинские формирования: дивизия «Бранденбург-800» и полк «Курфюрст», выполнявшие диверсионно-террористические акты и разведывательную работу в тылу Красной Армии. При выполнении задания диверсанты переодевались в форму военнослужащих — красноармейцев или их командиров, вооружались советским оружием, снабжались документами прикрытия.

    В марте 1942 года в Главном управлении имперской безопасности Германии (РСХА) для работы против СССР был образован специальный разведывательно-диверсионный орган «Цеппелин».

    С начала войны, и особенно с 1943 года, советская контрразведка вела специальную борьбу.

    Всего с 1943 по 1944 год СМЕРШ перебросил через линию фронта более 2 тыс. оперативных групп, свыше 8 тыс. разведчиков. За годы войны советская военная контрразведка разоблачила 30 тыс. немецких агентов, 3,5 тыс. диверсантов, 6 тыс. террористов![86]

    Как относиться к приведенным в печати цифрам? Что мы знаем о судьбе разведчиков, заброшенных в тыл противника, какова результативность их действий, о чем свидетельствуют немецкие источники? Что касается немецких агентов, диверсантов, террористов — опубликованные цифры весьма сомнительны. Они не подкреплены никакой конкретикой. Полагаю, что часть «шпионов», «диверсантов» и «террористов» получили еще 30 лет за фальсификации уголовных дел офицеров и солдат Красной Армии и партизан, попавших в «лапы» особых отделов.

    Я не отрицаю героизм героев-разведчиков, побывавших в тылу врага. Честь и слава им! 29 из них стали Героями Советского Союза. В печати названы некоторые имена героев: Дробязко, Богданов, Козлов, Скоробогатов и др. Больше того, некоторым офицерам-смершевцам удалось попасть в абвер и. добиться высоких результатов в своей агентурной деятельности.

    По данным советской печати, СМЕРШ оказал большую помощь своими действиями Красной Армии в Курской битве, в Белорусской, Ясско-Кишиневской, Прибалтийской операциях — так утверждает советская печать. Каким образом, что в этих целях было сделано СМЕРШем — об этом и многом другом мы не знаем.

    Сказанное подтверждает проведенное после войны исследование работы особых отделов в период до образования СМЕРШа и после его появления в армии.[87] Политические репрессии в Красной Армии в первом периоде в большинстве своем велись по статье 58–16, что означает «Измена Родине». По исследованным уголовным делам около 90 % арестованных особыми отделами попадали под названную статью. Заметим, впоследствии многие из них были реабилитированы. К сожалению, расстрелянных не вернешь.

    Реабилитация составила около 60 % уголовных дел, показала, что все эти дела были сфальсифицированы.