Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ЧЁРНАЯ СОТНЯ · ПРОИСХОЖДЕНИЕ РУССКОГО ФАШИЗМА ·
    У. ЛАКЕР


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие к русскому изданию
  • ВВЕДЕНИЕ
  • ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДО РЕВОЛЮЦИИ
  •   Глава первая Русская идея — ее историческая неизбежность
  •   Глава вторая «Черная сотня» и возникновение русской правой
  •   Глава третья Появление «Протоколов» и идеи «Великого масонского заговора»
  •   Глава четвертая «Изыди, черный сатана!» — православная церковь и правые радикалы
  • ЧАСТЬ ВТОРАЯ КОММУНИЗМ И 1917–1987
  •   Глава пятая Советский патриотизм
  •   Глава шестая Фашизм и русская эмиграция
  •   Глава седьмая «Русская партия» и национал-большевизм
  •   Глава восьмая Иудаизм без маски
  •   Глава девятая Неоязычество и миф о Золотом веке
  • ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ Хоровод бесов посткоммунистическая эпоха
  •   Глава десятая Идеология новой правой (1)
  •   Глава одиннадцатая Идеология новой правой (2)
  • ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Борьба за власть после 1987 года
  •   Глава двенадцатая Цари и казаки монархисты
  •   Глава тринадцатая «ПАМЯТЬ»
  •   Глава четырнадцатая Возрождение православной церкви
  •   Глава пятнадцатая Новый националистический истеблишмент: Литературные манифесты и политические инициативы
  •   Глава шестнадцатая Заключение: русский национализм сегодня и завтра


    От редакции сайта: В истории есть сюжеты, никогда не теряющие своей злободневности, особенно когда они затрагивают еврейскую тему. К примеру, был такой период, когда (невозможно даже представить) не существовало слова " антисемитизм" и даже слова "фашизм".

    Ведь понятие "антисемитизм" появилось только в конце 19 века и его значение в то время значительно отличалось от теперешнего. Тогда оно обозначало просто неприятие иудаизма, как религии, философии и образа жизни; и было создано в дополнение другого термина "юденхаст", обозначавшего неприятие самого еврея, как такового.

    Таким образом "антисемитизм" имел чисто идейное значение, и в начале ХХ века он мало был в употреблении в России. Однако за последние 100 лет ига иудейского, куда бы не посмотрел обыватель, он наталкивается на демократические-коммунистические, лозунги, с многообещающими цитатами о светлом будущем. А глядя на список не скрывающих своих доходов, которые растут, как после дождя невзирая ни на какие кризисы, он (обыватель) шепотом признается себе в том, что прогресс существует, но только, как возрождение еврейского народа. Тем более, дела этого народа, на бывшей территории Российской православной империи, выглядят, как издевательство над здравым смыслом, с явными признаками увядания не еврейского населения, ... начиная от переименования в республику и федерацию и т.д. и т.п...

    Так что ничего удивительного нет в том, что сегодня в ходу "фашизм", который упорно соединяют с "черносотенством", то есть, по-существу, социализм под национальным знаменем соединяют с Православием. В этом есть своя правда: ни там, ни здесь не желают признавать права иудаизма и евреев на господство и навязывание своей воли и фанатичной доктрины другим народам.

    И этого достаточно, чтобы смешать два явления, две религии: социализма, как выражение атеизма, и христианства, и приписать им те же черты, что недавно приписывали инквизиции и "мрачному средневековью". Но сегодня к этому ряду приписывают еще - докатились! - и коммунистический режим в СССР и странах Восточной Европы. Сегодня умудряются говорить о жертвах евреев от коммунистического режима. И это не просто нелепая и наглая шутка! С учетом того что не скрывается и то, как доставлялся правящий класс еврейской советской коммунистической власти в Россию.

    Поэтому хоть и оговорился автор книги "Черная сотня. Происхождение русского фашизма" Уолтер Лакер, о том, что «исследование было написано для западной аудитории», но коль её перевели на русский язык с помощью издательства «Проблемы Восточной Европы» при поддержке (еврейского Фонда Сороса), Нью-Йорк, с целью познакомить россиянина как, же обстоят дела у наследников традиций «черной сотни» с их (антихристианской) точки зрения, добавляя к названию "Черная сотня" звонкий ярлык "фашизм" который никак исторически не связан с русской землей, оставим это коммерческое добавление на ответственности автора, который прошёл мимо фашистской идеи избранной нации и еврейских солдат Гитлера.


    Издано при поддержке Фонда «Открытое общество» (Фонд Сороса), Нью-Йорк.

    Перевод книги любезно предоставлен издательством «Проблемы Восточной Европы» (Вашингтон, округ Колумбия, США)

    Предисловие к русскому изданию

    Когда я писал эту книгу, а это было задолго до октября 1993 года и задолго до выборов, на которых партия Жириновского оказалась второй по силе, я, конечно, не знал, насколько злободневным станет предмет моего исследования. В Советском Союзе фашизм был абсолютно табуизированной темой — исключая разве что случаи политической декламации. А сейчас все внезапно заговорили о фашизме и необходимости с ним бороться, вспомнили о Веймарской Германии и о других аналогичных ситуациях. Я знал, что в России подготовлено поле для развития — в широком смысле — европейского фашизма 20–30-х годов. Это суждение отнюдь не разделяли многие наблюдатели в России и на Западе. Некоторые считали мою озабоченность крайними правыми неуместной, а мои предложения чересчур тревожными. В самом деле, рецензируя настоящую книгу, известный историк русской революции профессор Ричард Пайпс написал, что мирное продвижение России к демократии более или менее предопределено, — и рецензия его была озаглавлена «Ложная тревога». Я уверен, что очень скоро он будет испытывать трудности из-за этого заголовка.

    Но должен признаться, что, работая над книгой, я не думал, что фашистское движение объявится на российской политической сцене так быстро и при такой поддержке избирателей. Русское издание книги необходимо сопроводить коротким пояснением. Нет нужды говорить, что это книга не о Жириновском. Речь идет об исторических обстоятельствах и движении политических созвездий, которые сделали Жириновского возможным. Я не пророк и не знаю, добьются ли эти силы новых успехов или бесследно распадутся — так же быстро, как и появились[1].

    Но даже если я окажусь не прав, источники и опасность фашизма будут существовать еще долго.

    Российским читателям следует помнить, что мое исследование было написано для западной аудитории. В книге для русского читателя я мог бы сократить определенные разделы, а некоторые темы развить более подробно. У меня не было намерения писать о русском патриотическом движении вообще, или о русских правых, или о консерваторах в целом. Это важные темы, но главной для меня была тема крайних правых — тех, кто в широком смысле стал наследниками традиций «черной сотни». Я намеренно говорю «в широком смысле», поскольку посткоммунистическая Россия 1994 года абсолютно не похожа на царскую Россию 1905 года. То обстоятельство, что крайние правые и необольшевики сблизились (не только в России, но сейчас и во Франции), не случайно. Радикальный популизм может сдвигаться влево или вправо с одинаковой легкостью, во всяком случае, старые ярлыки не имеют особого значения. В 1905 году черносотенцы и большевики убивали друг друга, сегодня их отношения куда лучше. Некоторые английские и немецкие рецензенты этой книги были удивлены тем, что автор целенаправленно писал книгу об идеях и людях, которые ему явно неприятны. Но у меня не было намерения писать полемическую книгу. Я изучал фашизм и знаю, что это не то движение, с которым можно сражаться и идеи которого можно опровергать разумными доводами. Антисемит не полюбит евреев, даже если он убедится, что множество евреев получили Нобелевскую премию и замечательно играют в шахматы и на скрипке.

    Господина Сергея Бабурина как-то спросили, почему он не присоединился к Фронту национального спасения. Он объяснил — и это было одним из наиболее разумных его высказывании, — что находит затруднительным работать с людьми, которые не могут связать двух предложений, не проклиная жидомасонский заговор. Соответственно, я считаю неуместным на каждой странице книги напоминать читателю, что правый экстремизм — плохое лекарство и, придя к власти, крайняя правая ввергнет Россию в глобальную катастрофу. Пусть читатель сам делает выводы.

    В этой книге я сосредоточился больше на идеях крайней правой, а не на ее составляющих. Есть несколько причин для этого, но основная та, что партии и секты постоянно меняются, они объединяются и раскалываются каждые несколько месяцев, возникают снова, меняют названия, поэтому анализировать это постоянное движение трудно, а зафиксировать в книге и вообще невозможно. Пока она издается, возникнут новые структуры, которых никто не мог предвидеть, и это будут не последние изменения.

    Я без пессимизма смотрю на будущее России, мне трудно объяснить распространенное среди русских отчаяние, и я считаю его недостойным великой нации. Конечно, российская история последних двухсот лет полна пессимистических нот, но все же, по моему впечатлению, она не располагает к столь глубокому отчаянию. Русская интеллигенция говорит и пишет о грядущем апокалипсисе, но действует так, будто он еще очень далеко. Конечно, нет места и для чрезмерного оптимизма: мы видим массу проблем, и прежде всего отсутствие у России опыта в том, как управиться с фашизмом. Путь России к процветанию и свободе не будет похож на путь Германии после 1945 года. Это будет очень длинный путь, не всегда прямой, с отходами назад. Учитывая неизбежный долгий экономический и политический кризис, можно с точностью предсказать, что крайняя правая в союзе с неокоммунистами и, возможно, военными кругами имеет шансы на успех.

    С тех пор как появилось английское издание этой книги, история не стояла на месте и тенденции, раньше едва различимые, теперь стали яснее. Не произошло возрождения великой монархии, казачество не стало ведущей политический к силой национального масштаба. Во время кризиса в сентябре — октябре 1993 года церковь призывала не проливать кровь и пыталась примирить обе стороны, правда, без особого успеха. Несмотря на заметное религиозное возрождение, большинство русских не видит в церкви политического наставника. Церковь — за некоторыми примечательными исключениями — не спешила предлагать себя в руководители, но настаивала на своем моральном приоритете. Некоторые священнослужители открыто встали на сторону крайней правой, одним из них был Иоанн, митрополит С.-Петербургский. Его призывы были откровенно шовинистическими и антисемитскими; до 1990 года он не был известен как выдающийся патриот. Возможно, этот человек переменился недавно, а возможно, раньше он считал рискованным высказывать свои истинные убеждения. Некоторые его коллеги все еще осторожничают, хотя их симпатии, может статься, недалеки от Иоанновых.

    Будущее крайней правой — это, видимо, Жириновский. А если он споткнется и упадет, его сменят молодые лидеры — Николай Лысенко, Николай Павлов, Сергей Бабурин и лидер коммунистов Геннадий Зюганов. Призывы коммунистов будут слушать лучше, если они решатся изменить название партии, отбросить старые лозунги, отречься от Ленина и Сталина, популярных только у старшего поколения.

    Анализ декабрьских выборов 1993 года показывает, откуда берет силы движение крайней правой. Здесь нет сюрпризов. Поддержка пришла прежде всего от тех, кто пострадал в результате реформ 1989–1993 годов, а таких очень много. Поддержали не Проханова и Бабурина, которые поставили себя в положение, называемое на футбольном языке «офсайдом». Поддержали Жириновского, хитрого демагога, несмотря на то, что истеблишмент крайней правой не доверяет ему и держит на расстоянии.

    Как обстоят дела с финансовой помощью крайней правой? Деньги сами по себе еще не сила. Генерал КГБ Стерлигов понял это во время октябрьских событий 1993 года, когда он не сумел послать ни одного боевика к «Белому дому» и Останкино, а Баркашов, фашист и мастер карате, мобилизовал несколько сотен. Потом вспомнят, что ни «Память», ни соколы Жириновского не участвовали в сражении, да и некоторые другие правые лидеры и организации не пожелали быть замешанными. А те, кто пошел — например, Константинов и генерал Макашов, — теперь, возможно, об этом жалеют о финансировании крайней правой известно мало. Значительные суммы, несомненно, поступают от московских и провинциальных новых бизнесменов. Другие платят потому, что искренне симпатизируют патриотам, не принадлежащим к «компрадорской буржуазии», третьи — потому что жизнь приучила их к перестраховке. Во всяком случае, не похоже, чтобы хотя бы одна группа существовала исключительно на членские взносы. Каковы иные источники финансирования? Таинственно исчезнувшие деньги компартии? Деньги КГБ? Саддам Хусейн? В свое время понадобилась мартовская революция 1917 года, чтобы выяснить источники финансирования «черной сотни», так что вряд ли у нас скоро появятся бесспорные факты насчет денежных ресурсов нынешних правых.

    Крайняя правая не обходится без внутренних идеологических ссор. Даже такие безупречные и страстные функционеры, как Шафаревич[2] и Кожинов[3], подвергаются нападкам, которые со стороны воспринимаются как абсолютно несправедливые — ведь, по существу, эти люди много дали патриотическому движению. Нападающая на них госпожа Глушкова как идеолог не имеет никакого веса, она напоминает маленькую, но очень агрессивную собачонку, которых держат на страх почтальонам и случайным посетителям, — облаивают и кусают всех прохожих без разбора.

    Однако в ее высказываниях есть некоторая логика. Основная ее мысль в том, что некоторые руководители правых зашли слишком далеко в своем антикоммунизме и это объединяет крайнюю правую с прямолинейным и модернизированным сталинизмом. Антикоммунизм, утверждает критик, есть самое яркое проявление русофобии. Словно в подтверждение этой точки зрения, журнал «Молодая гвардия», помещавший полемические выступления Глушковой, напечатал также полный текст «Протоколов сионских мудрецов». Другим функционером крайней правой, оказавшимся под огнем, был неутомимый господин Дугин, который представил России забытых или малоизвестных теоретиков западноевропейского фашизма и собственные геополитические воззрения [4]. Ксения Мяло и другие правые высмеивали его странную синтетическую идеологию — смесь Достоевского, Муссолини и Леонтьева [5].

    Сергеи Кургинян, театральный экспериментатор, один из энергичных новаторов и, конечно, самый продуктивный идеолог новой правой, выразил тревогу в связи с нарастающей фашизацией и вступил в длительную полемику с Дугиным, а главное — с его патроном Прохановым, редактором газеты «День». До событии октября 1993 года «День» был ведущим органом крайней правой, более читаемым и цитируемым, чем другие издания. С каждым выпуском газета становилась все резче и иррациональнее, а говоря напрямик — безумнее. Это вызывало неудовольствие умеренных и более здравомыслящих правых кругов. Многие задавались вопросом, в какие же силы верит государственник Проханов, публикуя в своей газете истории об ужасных заговорах и преступлениях, о черной магии и сатанизме? Юрий Власов, несомненно, верит в эти вещи, но Проханов? Вероятно, нет, однако он вынужден быть таким, каково большинство его читателей.

    Споры и ссоры в правых кругах можно обсуждать очень долго. Но суть дела в том, что есть принципиальные различия между «полноценными националистами» вроде Шафаревича и национал-большевиками, которые хотят сохранить основы старой системы и восстановить сталинские традиции. Существует конфликт между теми, кто хочет восстановить прежний Советский Союз, и теми, кто считает его тяжким бременем и мечтает о Славянском союзе на основе России и Украины. Некоторые видят будущее России только в союзе с мусульманами и пробуждающейся Азией, другие, наоборот, считают агрессивный исламский фундаментализм и развивающийся Китай главной угрозой России на десятилетия вперед. Некоторые хотят сохранить старую сельскохозяйственную систему, другие считают, что она долго не протянет. В последние годы о разногласиях стали говорить больше. Периодически полемика стихает, ибо надо сражаться с общим врагом — демократами и реформаторами, но затем дискуссии снова вспыхивают, поскольку они касаются реальных, базисных проблем. Кого сейчас интересует, что сказал Шафаревич и почему Глушкова с ним не согласилась? Герой дня — Владимир Вольфович, который, насколько я знаю, никогда не слышал о Кожинове, не говоря уже о Дугине. Он их презирает так же, как Гитлер презирал идеологов крайней правой. Те бесконечно разглагольствовали и устраивали бесконечные свары, пока Гитлер не вышел на сцену в Мюнхене в 1920 году и не превратил прежние дискуссионные клубы и секты в массовое движение. Тем не менее личности не так важны — значение имеют политические, социальные, экономические проблемы, которые они обсуждают. С определенного момента даже фашистское движение должно иметь конкретную программу, если хочет добиться успеха.

    Утверждение, что личности сами по себе не так уж и важны, относится ко всем участникам фашистского движения — кроме лидера. Все исследователи фашизма согласны в одном: неизвестно, пришли бы к власти германские наци или итальянские фашисты, не будь Гитлера и Муссолини. А если пришли бы, то политика их была бы иной — возможно, не такой экстремистской. Впрочем, даже Гитлер нуждался во множестве способных лидеров, стоявших ступенькой ниже, — вроде Геббельса, Геринга, Гиммлера и других. То, что у Жириновского на сегодняшний день таких людей нет, — большой недостаток его движения. Некоторые западные рецензенты критиковали мою книгу за то, что она не проясняет до конца, что такое крайняя правая, какие группы к ней принадлежат, где четкая граница между ней и другими движениями. В определенной степени я признаю свою вину. Меня куда больше заботят идеи, чувства, побуждения крайней правой, чем ее организационные структуры. Русские политики находятся в постоянном движении, и, видимо, так будет продолжаться еще долго. В зависимости от обстановки люди и группировки, принадлежащие к центру, сдвигаются вправо, и наоборот, некоторые правые становятся более умеренными. Где-то в этой книге я написал: неудивительно, что весь спектр русских политиков сдвинулся вправо. При таких обстоятельствах, сдается, невозможно, да и неправильно, провести четкую границу между «экстремистами» и «умеренными». Возникают странные союзы, они будут возникать и в дальнейшем, поэтому любая попытка классифицировать их, как это делают ботаники, зоологи или химики, обречена на провал. Постоянные изменения в русской крайней правой — реальный факт, и попытки выявить искусственный порядок в беспорядочной, по существу, ситуации не только не прояснят положение вещей, но, наоборот, могут привести к еще большей путанице. В настоящее время попросту невозможно четко отделить крайнюю правую от умеренных, «респектабельных» правых. Например, большие разногласия есть среди казаков, в монархическом лагере, между, скажем так, государственниками различной ориентации. Больше того, в зыбкой ситуации люди склонны изменять свои убеждения, иногда на противоположные. Если Александр Зиновьев в предисловии к рассказу Кирилла Ханкина «Охотник вверх ногами» писал, что советская система стремится завоевать весь мир, то десять лет спустя он обвинил Америку в тех же преступлениях, которые прежде приписывал Москве. Юрий Власов начинал свою публицистическую карьеру с массированных нападок на КГБ, а через несколько лет присоединился к черносотенцам. Даже Максимов и Синявский нашли общий язык — по крайней мере, оба одинаково относятся к Ельцину после октябрьских событий 1993 года.

    Примеров того, как резко менялась ориентация русских политиков, бессчетное множество. Тем не менее у крайней правой есть черты, которые позволяют определить ее почти безошибочно, и в этой книге я в нескольких местах указываю на них: правые не видят своей вины ни в каких бедах России, они постоянно заводят волынку о преступлениях предателей и внешних заговорщиках (американцы и Запад в целом, либералы, евреи, масоны, католики и так далее). Другой вопрос, являются ли эти группы и люди действительно фашистами (пусть даже пара- или протофашистами), либо они просто следуют прежним традициям крайней правой.

    Не каждый шовинист, антидемократ или антисемит — непременно фашист. Фашизм, персонифицированный в Гитлере и Муссолини, умер, и его дело кончено. Но, как показывают недавние события в Западной Европе, в определенных условиях фашизм может вернуться. В посткоммунистической России рост фашистских или полуфашистских настроений подкрепляется сильной советской (коммунистической) составляющей и желанием восстановить империю. Историк не пророк, будущее не предопределено, но нет сомнения, что в грядущие годы правая будет играть в России важную политическую роль.

    Мое имя известно в России только специалистам. Я не профессиональный советолог, в круг моих интересов входила европейская история XIX и XX веков, и в особенности меня занимали крайние правые и левые движения (иначе сказать, фашизм и коммунизм), политическое насилие и проблема поколений в политике. Две мои книги (может быть, больше) переведены на русский язык, но мало кто из русских читателей знаком с ними. Первая — «Россия и Германия» — появилась в Вашингтоне, другая — «Долгий путь к свободе через гласность» — была одной из последних, если не самой последней, что издали тиражом в 300 экземпляров для членов ЦК КПСС и других сановников, простым смертным она была недоступна. Анонимный автор предисловия написал, что профессор Лакер чересчур пессимистично смотрит на реформы 1988–1990 годов. Я был бы рад, если бы мой прогноз не оправдался, но история распорядилась по-своему [6].

    Вашингтон — Лондон, январь 1994 г.

    ВВЕДЕНИЕ

    Бурная история России вновь вступает в период смуты[7]. Беспокойным временам не видно конца, и исход их вряд ли предсказуем. Среди немногих прогнозируемых явлений одно просматривается отчетливо: на сцену возвращаются националистические движения, твердо верящие в то, что Россию может спасти сильное авторитарное правительство, которое восстановит закон и порядок и будет проводить консервативную политику. В настоящей книге рассматриваются происхождение этих движений, источники их силы и внутренние противоречия, а также возможные последствия для России и всего мира.

    В целом политика России становится более «национальной», и эта тенденция будет продолжаться. Таково неизбежное следствие распада Советского Союза. Многие миллионы русских оказались за пределами новой России; в то же время сепаратистски настроенные этнические группы внутри России, например татары, настаивают на автономии, а то и на полной независимости. Если совсем отпустить поводья, эта тенденция поставит под вопрос само выживание Российской республики. Проблемы могут быть решены или, по меньшей мере, смягчены и ослаблены, если восторжествуют умеренность и здравый смысл. Но во времена кризисов этого всегда не хватает, а поскольку во всех нерусских республиках, среди всех нерусских народов преобладают сильные националистические настроения, сцена для столкновений оказывается вполне подготовленной. Эпоха национальных конфликтен, закончившаяся в Европе в 1945 году, возрождается в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе.

    Многие годы внимание людей, изучающих Россию, было сосредоточено на левых движениях. Думается, тому были веские причины: в 1917 году правые потерпели сокрушительное поражение и затем распространение их идей ограничивалось небольшими сектантскими группами среди русских диссидентов и еще более узкими кругами среди диссидентов советских. Политического значения правые не имели, в идеологическом отношении они не могли предложить ничего привлекательного. Зачем в таких обстоятельствах растрачивать внимание на манифесты небольших групп эксцентричных личностей, не имевших, как считалось, никакого будущего? Конечно, такое впечатление не было верным. Хотя национализм и идеи правой ушли на дно, они вовсе не были мертвы. С тех пор как Сталин по необходимости выбрал путь «построения социализма в одной отдельно взятой стране», Советский Союз становился все более национал-социалистическим. Коммунисты на словах вдохновенно призывали к интернационализму, но Россия, как отмечали многие наблюдатели, становилась такой же националистической, какой она была при царях. Уже в начале 20-х годов не было недостатка в пророках (главным образом, среди эмигрантов), предсказывавших, что советский режим будет становиться все более националистическим и русско-традиционалистским и что его левое крыло со временем зачахнет. Такие мысли высказывала группа «Смена вех» (Берлин, Париж). Некоторые идеологи этой группы позже вернулись в Россию и в большинстве погибли. Тенденцию они уловили правильно, но ошиблись в сроках. В чем-то они были настоящими пророками, однако многие их суждения были совершенно неверными. Моя первая статья по русской истории была посвящена «Смене вех», и, изучая этот феномен, я убедился, что уловить новую тенденцию в идеологии и политике не очень трудно. Однако в реальном мире некоторые тенденции так и не достигают зрелости, во всяком случае, зреют очень долго, ибо всегда есть тормозящие факторы. Понадобилось величайшее политическое потрясение нашего времени — падение коммунизма и Советского Союза, чтобы русская правая смогла вернуться на арену истории. Пока существовал советский режим, самое большее, на что мог рассчитывать русский националист, это нечто подобное национал-большивизму, который и сегодня имеет немало сторонников (нельзя недооценивать сильной коммунистической составляющей в идеологии новой русской правой). Лишь после распада официальной советской идеологии появилась возможность открытого распространения традиционных правых идей и лозунгов. Можно возразить, что различие между официальным дореформенным антисионизмом и нынешним антисемитизмом не слишком велико. Каждый знал, что «антисионизм» — всего лишь кодовое слово, подлинный смысл которого был ясен даже самым неискушенным. Или другой пример. «Русофобия» — ныне один из основных паролей русских правых; однако сама концепция существовала еще до 1987 года под различными названиями, одним из них, в частности, было «антисоветизм». В этих аргументах есть доля правды, но верно также, что до эпохи гласности лобовая атака против официальной идеологии была невозможна: немыслимо было восхвалять монархизм или белую армию эпохи гражданской войны. Крушение советского коммунизма создало идеологический и политический вакуум, а природа в России не терпит пустоты больше, чем где-либо в мире. Некоторые увидели в крушении диктатуры уникальный шанс вернуть России свободу, увидели в этом проявление общемирового процесса — движение в сторону демократических институтов, о чем мечтали поколения русской интеллигенции. Но этому противостоит множество обстоятельств. Демократические традиции не имеют глубоких корней в русской истории. Кроме того, распад советского режима с неизбежностью вел к тяжелому кризису — политическому, социальному и экономическому. Такие эпохи не благоприятствуют укреплению демократических институтов. Поэтому у правых националистических сил есть неплохие шансы в борьбе за душу России и за ее политическое будущее.

    В этой книге исследуются именно русская крайняя правая и крайние русские националисты. Однако агрессивный шовинизм и ксенофобию можно встретить во всех бывших советских республиках. Поэтому перспективы демократии в большинстве республик, даже в самых развитых», нельзя расценивать высоко, и уж конечно, демократия там — не дело близкого будущего. Помех было бы меньше, если бы удалось найти модель сосуществонания и мирного сотрудничества бывших республик. Но ее нет. и в результате повсюду обостряется напряженность межнациональных конфликтов. Если демократии суждено потерпеть в России поражение, то список ответственных за это будет длинен: в него можно будет включить и царей, и коммунистических правителей страны — и те, и другие не смогли своевременно превратить империю в содружество свободных народов. В список могильщиков демократии можно будет включить и сепаратистов, которые пользуются вновь обретенной свободой не для примирения и компромиссов, а для нападок друг на друга и на Россию и которые в мгновение ока превратились из угнетенных в угнетателей.

    Попытаемся изложить вкратце идеи русских националистов. Правые доказывают, что намного предпочтительнее было бы постепенное, медленное преобразование Советского Союза. Цена, уплаченная за демонтаж прежней системы — утрата всех нерусских республик, включая Украину, — оказалась слишком высокой. Из-за слабости центра три века русской истории пошли прахом за несколько августовских дней 1991 года. Для спасения того, что осталось, необходимо духовное и политическое возрождение и возвращение к национальным и религиозным ценностям русского народа. Принятие ценностей Запада и копирование западных институтов не имеет смысла. Россия всегда шла своим путем; чуждые политические системы непригодны для России. Это относится и к парламентской демократии, ибо, как пишет Солженицын, вражда партий искажает волю народа.

    В это беспокойное время страна нуждается не только в твердой руке, но и в системе национальных и религиозных верований, которые поддержат ее в предстоящие тяжелые годы, а то и десятилетия. Эти верования существуют, их надо лишь поднять из руин и вновь ввести в сознание народа. Единственная альтернатива этому — нигилизм, дальнейший упадок, погружение в анархию, а возможно, и полное исчезновение русского народа.

    Таковы в общих чертах аргументы «русской партии» против «западников» [8]. Эту точку зрения разделяют — по крайней мере, до известной степени — и некоторые либералы, которые соглашаются, что нигде в мире еще не было ситуации, чтобы тоталитаризм трансформировался в демократию (за исключением разве что тех случаев, когда страна терпела полное военное поражение и подпадала под иностранную оккупацию). Нужен переходный период, при котором обществом будет руководить сильная авторитарная центральная власть. Чем хуже становилось положение, тем убедительнее выглядели лозунги «русской партии». Однако ее доводы были противоречивы и непоследовательны. Русские националисты всегда заявляли, что прежний (коммунистический) строй был режимом «национального нигилизма», а это несправедливо по отношению к Сталину и его наследникам, чей антикосмополитический пыл до сих пор остается непревзойденным. В частности, коммунистический режим заявлял, что все важные изобретения сделаны русскими. Начиная с 30-х годов традиционные герои русской истории, от Александра Невского до генералов XIX века, стали объектами благоговейного почитания. После разоблачения коммунизма Дмитрий Донской, ведший русских в Куликовской битве (1380), и Сергий Радонежский — игумен Троице-Сергиева монастыря, благословивший Дмитрия и его воинов в канун битвы, также стали национальными героями. Разумеется, акценты сильно изменились, но вряд ли это можно назвать духовной революцией. Непосредственные трудности, стоящие перед Россией, носят в основном экономический и социальный характер. Но у национализма pur sang [9] нет своего социально-экономического учения. Русские националисты весьма красноречивы, когда выражают свое недовольство капитализмом или жалуются на него, однако они не выдвинули никакой альтернативы — только общие банальные рассуждения на тему национальных интересов и национальной солидарности.

    Национализм по-прежнему может быть могучей силой в деле мобилизации недовольных и обиженных, а также тех, чьи патриотические чувства глубоко оскорблены, кто верит, что для спасения Отечества должны быть предприняты радикальные и даже насильственные действия. Существует освященная временем русская склонность к радикализму и экстремизму, к безоглядному, далеко выходящему за пределы здравого смысла следованию идее и идеалу. Русские взяли на вооружение социализм — политическое учение, которое в других странах привело к демократии и социальному обеспечению, — и превратили его в кошмар. Есть опасность, что национализм, весьма взрывная сила и в лучшие времена, приведет к тому же, если его будут питать ненависть и эгоизм, если его будут насаждать за счет других ценностей; тогда и он превратится в чудовище.

    Коммунизм и национализм всегда были главными областями моих научных интересов; в 1960-е годы исследование идеологических корней нацизма привело меня к изучению «черной сотни» и «Протоколов сионских мудрецов» [10]. Я вырос в условиях тоталитарного режима, когда националистические страсти охватили всю Европу; видимо, это помогло мне понять различные формы национализма. Но это же обстоятельство помогло мне прийти к выводу, что исторические параллели имеют только лишь ограниченную ценность. Некоторые западные и русские авторы подчеркивают сходство ситуаций в нынешней России и в поздней Веймарской республике, при начале нацистского движения. Есть здесь некоторые черты поразительного идейного сходства (об этом подробнее — далее), но немало и решительных различий. Политическая обстановка в посткоммунистической России совершенно не похожа на ту, которая сложилась в Германии в 1932 году.

    Во времена политической поляризации и радикализации в России иностранцы, пишущие о русской правой, обречены на обвинения в «русофобии», если только они не демонстрируют безоговорочную поддержку крайних правых взглядов. Эта книга писалась не ради полемики. То, что в России есть правоэкстремистское движение, — не такое уж поразительное открытие. Подобные партии существуют практически в каждой европейской стране, а также в Америке и в других местах. Чудом было бы, если бы Россия оказалась исключением. Я — не русский, и боль России не может быть моей болью. Но я могу понять чувства русских перед лицом катастрофы и симпатизировать им. Я достаточно знаком с русской темой, чтобы знать: история России — не только история прислужничества, отсталости и упущенных возможностей. Многое в русской культуре вызывает мое восхищение, и многие черты русских людей — симпатию. Я твердо убежден, что русский народ заслуживает лучшей доли. В истории народов бывают бури и затишья, и, вероятнее всего, Россия в конце концов справится с нынешним бедственным положением.

    Я хорошо понимаю негодование и чувство униженности, которые испытывают многие русские в этот критический период. Вероятно, крушение старой Советской (Российской) империи было неизбежным. Однако распад ее принял катастрофический характер, и страшные последствия будут ощущаться еще долго. Если Россия примет все требования новых республик, если она поддастся устремлениям сепаратистов, предав забвению ее собственные национальные интересы, произойдет беспрецедентное в истории самопожертвование. Здесь не может быть существенных разногласий между русскими патриотами справа и слева. Нравственного или исторического закона, предписывающего народам и обществам кончать самоубийством, не существует.

    Патриотизм — не монополия правой. В известной статье на смерть Константина Аксакова Герцен писал: «Да, мы бы были противниками их, но очень странными. У нас была одна любовь, но неодинакая… И мы, как Янус или как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно» [11].

    В те более цивилизованные времена спор славянофилов и западников был всего лишь «семейной разладицей» (Герцен) внутри русской интеллигенции. Куда в ретроспективе истории отнести Петра I? Он был величайшим проводником идей Запада, но он же говорил, что Европа надобна России на несколько десятилетий, а потом Россия сможет повернуться к ней спиной. Чаадаев писал, что в истории России он не видит ничего иного, кроме варварства и грубых предрассуждений, — ни величественных воспоминаний, ни вдохновляющих примеров. Но и его не изгнали из рядов русских патриотов за откровенную русофобию: даже критики Чаадаева знали, что им двигала не ненависть, а любовь, сочетавшаяся с глубоким отчаянием. Они были готовы если не простить, то понять даже такую эксцентричную личность, как Печерин, который покинул Россию и обратился в католичество. Он писал: как сладко ненавидеть отечество и жадно ожидать его окончательного разрушения…. Раскол по-настоящему углубился с приходом второго поколения славянофилов — «людей, бегущих от реальности в мир исторических фантазий». Погодин обнаружил, что Россия абсолютно отлична от Европы во всех отношениях, начиная от климата и физиономических черт, что она подвергла все достижения человечества великому синтезу и привела к гармонии все цивилизации, примирив сердце и разум. Широкое распространение получила идея «прогнившего Запада», а затем, после победы реакционеров в 1849 году, ее стало разделять немало левых западников.

    Я обратился к западникам и славянофилам XIX века только лишь для того, чтобы показать историческую перспективу отношения нынешних правых националистов к русской интеллигенции. Правые считают, что демократы («демофашисты», как они иногда говорят) не любят свою страну так, как любят ее они; что демократы — пришельцы, ненавидящие русское наследие, и их губительное влияние должно быть вытравлено. Если уж говорить об исторической парадигме, то здесь следует скорее вспомнить об отношении крайней правой к немецким интеллектуалам в последние годы Веймарской республики. Правые всюду видели бездушный материализм и духовное разложение: в открытую разрушались национальные ценности, восхвалялись преступления и сексуальные извращения. Безродные космополиты высмеивали любое проявление здорового патриотизма.

    Этот моральный распад происходил не по воле случая — он был результатом продуманного заговора мирового еврейства, поставившего своей целью разрушить все здоровое, что еще осталось, дабы страна никогда больше не смогла оправиться и вновь подняться во всем своем величии. Настаивая на своей принадлежности к огромному большинству, крайний правый интеллектуал тем не менее ощущал себя в глубокой изоляции. Враг был вездесущ, он господствовал на сцене, он сидел в первых рядах, и он направо и налево раздавал рыцарские звания, вовлекая в свой орден духа и европеизма. Предметы потребления, предлагаемые врагом, были нарасхват, будь то теория относительности или модернистское искусство, демократия или большевизм, пропаганда в пользу абортов или против правопорядка, мерзкая негритянская музыка или танцы голышом. Короче говоря, не было в истории более постыдной диктатуры, чем диктатура демократической интеллигенции [12].

    Эти строки, относящиеся к Германии, были написаны в 1933 году. В этом же виде, без каких-либо изменений, они могли бы появиться в последних выпусках «Дня» или «Русского вестника», изданий, выражавших взгляды русской правой.

    Во времена глубоких духовных и политических кризисов, подобных тому, что охватил ныне Россию, душевное равновесие людей подвергается тяжелейшему испытанию. Возникает опасность ухода во всякого рода фантазии — а то и хуже. В более спокойные периоды русской истории находились пророки, которые провозглашали, что историческая миссия России — спасти человечество. Вера во всемирное значение своего народа и в его превосходство над другими народами не слишком опасна, пока ее не утверждают силой оружия; и она — не исключительная особенность России. Один француз писал, что у каждого человека есть два отечества — «Lе sien et plus la France» [13].

    Десятилетиями немецкие школьники учили наизусть строки поэта Гейбеля: Und es mag am deutschen Wcscn einmal noch die Welt genesen.[14]

    Аддисон писал о трех фундаментальных символах веры каждого истинного англичанина — что он в одиночку может побить трех французов, что Темза — самая красивая река в Европе и что нет произведения искусства более великого, чем Лондонский мост.

    В России вера в историческую миссию не стоит сейчас на повестке дня, но в мышлении русской правой имеется черта, которая представляет серьезную угрозу, — это склонность к паранойе. В этой книге я рассматриваю различные проявления мании преследования и веры в теорию заговоров. Довольно безвредный вариант мании — убежденность в том, что в смерти правителя (любого правителя, от царевича Дмитрия, сына Ивана Грозного, до Александра I и Сталина) обязательно повинны заговорщики, либо же вера, что данный правитель вовсе не умер на самом деле, а был тайно похищен[15]. То же относится, a fortiori[16], к смерти кумиров правой. Такие идеи — в мягкой форме — распространяются во многих странах авторами приключенческих романов и фильмов и душевнобольными маргиналами. Определенная часть публики всегда питает слабость к книгам, сюжет которых строится на интригах и заговорах, — в этом привлекательность детективов. В России подобные пристрастия имеют давнюю традицию. Сто лет назад великий русский философ Владимир Соловьев дал отличное описание мании. «Представим себе, — писал он, — человека от природы здорового и сильного, умного, способного и незлого, а именно таким и считают все, и весьма справедливо, наш русский народ. Мы знаем, что этот человек или народ находится в крайне печальном состоянии: он болен, разорен, деморализован. Если мы хотим помочь ему, то, конечно, прежде всего постараемся узнать, в чем дело, отчего он попал в такое жалкое положение. И вот мы узнаём, что он в лице значительной части своей интеллигенции хотя и не может считаться формально умалишенным, однако одержим ложными идеями, граничащими с манией величия и манией вражды к нему всех и каждого. Равнодушный к своей действительной пользе и действительному вреду, он воображает несуществующие опасности и основывает на них самые нелепые предположения. Ему кажется, что все соседи его обижают, недостаточно преклоняются перед его величием и всячески против него злоумышляют. Всякого из своих домашних он обвиняет в стремлении ему повредить, отделиться от него и перейти к врагам, а врагами своими он считает всех соседей. И вот, вместо того чтобы жить своим честным трудом, на пользу себе и ближним, он готов тратить все свое состояние и время на борьбу против мнимых козней. Воображая, что соседи хотят подкопать его дом и даже напасть на него вооруженною рукой, он предлагает тратить огромные деньги на покупку пистолетов и ружей, на железные заборы и затворы. Остающееся от этих забот время он считает своим долгом снова употребить на борьбу — с своими же домашними. Узнав все это и желая спасти несчастного, мы не станем, конечно, ни снабжать его деньгами, ни лечить от лихорадки или чего-нибудь другого. Мы постараемся убедить его, что мысли его ложны и несправедливы. Если он не убедится и останется при своей мании, то ни деньги, ни лекарства не помогут»[17].

    Соловьев верил, что у русского народа есть внутренние силы для самоизлечения. Но он также допускал, что галлюцинации могут привести к национальной катастрофе. Это необыкновенно точное описание характерного недуга русской крайней правой было опубликовано ровно сто лет назад, задолго до появления современной психиатрии. В то время положение России было устойчивым: еще не грянула революция 1905 года, еще не выступила на сцену «черная сотня» и концепция «русофобии» еще не была изобретена. Но и тогда бытовала твердая вера в воображаемые заговоры, а позднее она стала важной частью идейного антуража крайней правой. Если в спокойные времена находятся люди, готовые воспринять явно абсурдные идеи, то насколько же усиливается опасность погружения в коллективное безумие в период подлинных катастроф!

    Эта тема заслуживает особого внимания, и в дальнейшем мы не раз к ней вернемся. Сказанное, впрочем, не означает, что каждый, оказавшийся в правой части политического спектра, разделяет описанные фантазии. Либеральные и умеренные националисты с негодованием отвергают их.

    Как провести линию раздела между умеренными и крайней правой? Есть простое правило. Надо отличать тех, кто ищет причину бед России исключительно в интригах и махинациях внешних и внутренних врагов, и тех, кто готов вглядеться в самих себя, кто способен к самокритике и может внять призывам к покаянию.

    Выше отмечалось, что политическая паранойя — не удел одной страны. Ее можно обнаружить повсюду, хотя и некоторых местах она более заметна и интенсивна. Случилось так, что в русской истории с ней можно встретиться чаще, чем в истории других стран. Почему? Даже если бы мы знали больше о динамике групп, о том, что возбуждает подозрительность и злобу, дает выход гневу и проецирует чувство вины, мы все равно не нашли бы удовлетворительного ответа. Ксенофобия стара как мир. Она обнаруживается у популистских движений и крайних правых группировок во многих странах, она была одной из важных черт сталинизма. Но это не совсем тот феномен, что мы взялись описать: феномен борца с химерами и фантомами, коллективного Дон Кихота. Он воюет с ветряными мельницами, повсюду обнаруживает отвратительных, закоснелых в злобе великанов, использующих против нашего героя пагубные западни и хитроумные уловки. Такой Дон Кихот не смешон и не трагичен, у него нет черт избавителя, им движет лишь ненависть, опасная и для него самого, и для других.

    Психопатология отчасти способна объяснить такие явления, как Сталин, Гитлер и их последователи. Но она не может служить ключом ко всему: есть область зла, не описываемая в терминах душевного здоровья и душевной болезни. Это относится и к фанатикам русской правой: их главный мотив — обида и жгучая ненависть, «ненависть, которая ведет к отрицанию всех ценностей»[18]. Чтобы понять глубину этих страстей, самое лучшее, пожалуй, — почитать периодику крайней правой: легко увидеть, с каким презрением она говорит об «общечеловеческих ценностях», свойственных всему роду людскому.

    Несколько замечаний о структуре книги. В нынешней «русской идее», как ее толкует крайняя правая, не так уж много существенно нового. Новой может быть смесь, но не ее составляющие. Чтобы разобраться в происхождении «русской идеи», необходимо отправиться в глубь истории. Поэтому в первой части книги рассматриваются дореволюционные доктрины, питающие и вдохновляющие современные идеологии. Нам придется обсудить Достоевского, славянофилов и идеологию православной церкви, хотя они не больше ответственны за «Память», чем Фихте и Ницше — за Адольфа Гитлера. Идейное сходство между «черной сотней» (а также ее эмигрантскими последователями) и нынешней крайней правой гораздо ближе и потому будет рассматриваться подробнее. Поскольку же «русская партия» существовала не только в эмиграции и ее предтечи появились после второй мировой войны в Советском Союзе, нам нельзя игнорировать и их. Затем я буду рассматривать современные выступления и практическую деятельность крайней правой.

    Почти наверняка критики этой работы спросят: зачем сосредоточивать внимание на разных маргинальных группах, создавая впечатление, что все русские патриоты — шовинисты, негодяи и психопаты? Такое толкование намерений автора было бы ошибочным. Русский патриотизм естествен и законен, как любой другой, но автора беспокоят экстремистские воззрения и их защитники. Иные группировки представляют собой малочисленные секты, но есть и достаточно крупные. Литературно-политический журнал, выходящий в сотнях тысяч экземпляров, — не маргинальное явление, а такие группы и такие издания насчитываются ныне десятками. Возможно, вопреки надеждам экстремистов, время не работает на них и влияние их не усилится в ближайшие годы. Но в периоды кризисов экстремистские идеи обретают массу сторонников. Не учитывать эту возможность было бы просто глупо.

    Шансы на то, что группа, подобная «Памяти», когда-либо придет к власти в России, ничтожны. Однако понятие «черносотенство» относится не просто и не только к одной из политических групп, оно относится к глубоко скрытым проблемам морали. Граница проходит не между левыми и правыми, а между теми, кто верит в свободу и гуманистические ценности, и теми, кто с презрением их отвергает. Семен Франк, который писал о морально-психологическом водоразделе между первой и второй революциями 1917 года, предсказывал, что в период хаоса, когда идет преобразование общества и системы правления, черносотенство может стать «большой (хотя лишь разрушительной)» силой[19]. Это справедливо и сегодня.

    В первой части книги я по необходимости вторгаюсь на территорию, знакомую многим специалистам. Есть хорошие работы по идеологии правого крыла русских диссидентов в канун эпохи гласности, а также по национал-большевизму. Я многое почерпнул из них, и они перечислены в библиографическом разделе в конце книги. Однако современной крайней правой, история которой начинается с эрой Горбачева, пока еще не посвящено всестороннего исследования, и тут автор вступил на неизведанную территорию. На мое счастье, мне помог коллега В. Соловей, и в результате проблемой стало не безводье, а опасность утонуть — я имею в виду обилие опубликованного материала.

    Многие источники сразу стали раритетами; есть немало периодических изданий, не говоря о брошюрах и листовках, которых не найти даже в специальных архивах и собраниях. Господин Соловей не только снабдил меня источниками, он ответил на мои бесчисленные вопросы, тщательно и критически проверил рукопись, так что я перед ним в неоплатном долгу. Некоторые разделы книги (например, глава о националистическом истеблишменте) настолько же его, насколько мои. Однако окончательный текст книги написан мною. Я полагаю, что он разделяет большинство моих выводов, но не обязательно должен соглашаться со всеми.

    В работе над историческим разделом книги мне помогли советами также Джозеф Франк, Грегори Фриз, Абрахам Ашср, Ганс Роггер, Роберт Отто, Михаил Эпштейн, Леонард Стентон и Михаэль Хагемайстер.

    Кэри Андерсон, библиотекарь Центра стратегических и международных исследований (ЦСМИ), любезно помогла получить по программам межбиблиотечного обмена некоторые редкие книги; в этом также посодействовали мои друзья Лариса и Франтишек Сильницкие. Мне немало помогли мои ассистенты Эйми Бреслоу и Энн Траслоу, а также небольшая группа способных и трудолюбивых стажеров ЦСМИ — Сара Депре, Марек Михалевский, Дмитрий Осипов, Джон Кении и Нэнси Осло.

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ДО РЕВОЛЮЦИИ

    Глава первая
    Русская идея — ее историческая неизбежность

    Патриотизм — любовь к родине — существует с незапамятных времен, национализм же как доктрина, система ценностей и верований возник в романтическую эпоху. Становление русской самоидентификации растянулось на несколько столетий. Такие произведения древней русской литературы, как «Повесть временных лет», летописный свод, составленный Нестором, или «Слово о полку Игореве», — это работы sui generis[20], а не имитации другой культуры; то же относится и к древнерусской живописи, и к догматам русской церкви.

    В XIII веке русские защищали свою землю от тевтонских рыцарей, тогда же началась борьба против монголо-татарского ига, закончившаяся два с лишним столетия спустя. Идеология при этом вряд ли играла какую-либо роль. Знаменитое высказывание из «Послания на звездочетцев» (ок. 1523) игумена псковского Елеазарова монастыря Филофея о Москве как о «третьем Риме» не произвело большого впечатления на правителей его времени и общественное мнение, каким бы оно тогда ни было. Лишь со временем эта метафора стала символом веры в определенных кругах. Несколько позднее в том же столетии возникла идея «Святой Руси».

    Россия была самой изолированной из всех европейских стран. По свидетельствам многочисленных путешественников, политические, культурные и социальные процессы, происходившие в других частях Европы, по большей части обходили Россию стороной. Коренные перемены начались с воцарением Петра I; о его политике модернизации и «вестернизации» до сих пор идут споры. Со времени Петра развитие государства и народа пошло разными путями.

    Национальное сознание всегда формируется в оппозиции чужим влияниям, и Россия, естественно, не была исключением. Староверы видели в Петре слугу дьявола: из-за его реформ многие старые обычаи и верования оказались под запретом, а требование сбривать бороды представлялось пределом унижения. Но противодействие Петру отнюдь не ограничивалось только отсталыми слоями общества. Политический истеблишмент гневался на то, что ключевые позиции при дворе, в управлении страной, в армии и на дипломатической службе заняли немцы. «Наверху» было модно подражать всему французскому — у некоторых патриотов это вызывало яростный протест. Многим русским не нравилось, что историю их страны писали немцы — нередко в отчужденном и непатриотическом духе, — что в новоучрежденной Академии наук преобладают иностранцы. В сознательной оппозиции чуждым влияниям складывалась русская литературная школа, в особенности драматургия, и были написаны первые труды по русской истории. У авторов были лучшие намерения, но им не хватало и таланта, и устойчивой, сильной национальной традиции, как у французов, англичан и немцев. Поэтому произведения драматургов-патриотов быстро забылись. Но подспудное ощущение, что русский народ может внести самобытный и важный вклад в культуру, сохранялось. Появились даже претензии на то, что «мы лучший и более великий народ, чем немцы». Фонвизин (как можно судить по фамилии, сам новоиспеченный русский) писал, что русские чувствительнее, сердечнее и более способны к любви, чем большинство иностранцев.

    На чем основывались эти претензии? Отчасти на инстинкте, отчасти на недавно пробудившемся интересе к русскому языку, к народу, фольклору, обычаям, пословицам и народным песням. Таким образом, поиски национального характера начинаются задолго до романтической эпохи, — так было и в Германии под влиянием Гердера. Новый дух нашел самое яркое выражение в трудах Николая Карамзина. Некоторые его современники явно хватали через край, — например, Плавильщиков заявлял, что русские едва ли не во всем превосходят другие народы, что русский способен понять все, но могут ли другие народы похвалиться этим? А вот Карамзин в своем великом историческом труде, а также в записках «О древней и новой России» признал, что это миф, правда, миф удачный. Предшественники Петра никогда не утрачивали веры, что православный русский — самый совершенный гражданин, а Святая Русь — передовая страна мира. Это было заблуждением, но зато оно укрепляло патриотизм и моральные устои. Петровские реформы, по мнению Карамзина, лишили Россию ее русскости и разрушили единство народа. Петр не понимал, что национальный дух формирует моральную силу народа. Однако он не добился полного успеха; русский дух вытравить не удалось, и в этом была великая надежда на национальное возрождение.

    После Карамзина национализм становится частью официальной доктрины русской государственности, но его труды повлияли также и на славянофилов. Консервативно-бюрократический национализм преобладал в начале и в конце XIX века, но в середине столетия доминировали славянофилы. Консерваторы-бюрократы уповали на медленное, постепенное, «органическое» развитие. Но поскольку они пессимистически относились к человеческой природе и русскому народу, то желали, чтобы это развитие шло как можно медленнее. Они не ожидали ничего хорошего от тех, кто пел панегирики неиспорченному национальному характеру, чистоте и добродетелям русского крестьянства в прошлом и настоящем. Они полагали, что простому народу нельзя доверять, если он не послушен Богу и царю. Любовь к Отечеству прекрасная вещь, но самодержавие абсолютно необходимо. Россию должно ограждать от иностранных (европейских) влияний не столько потому, что они иностранные, сколько потому, что они подрывают веру в Бога и монархию. Так родилась знаменитая формула «православие, самодержавие, народности», и неслучайно «народность» оказалась на последнем месте и была самым двусмысленным понятием в этой триаде, объединившей важнейшие устои режима. Националисты-бюрократы не были циниками, полагавшими, что национализм (подобно религии) хорош для народа, но не для них самих. Они были реалистами, и в их мировоззрении не было места мессианству и пустым мечтаниям. Многие из них (включая Константина Победоносцева, обер-прокурора Святейшего Синода) восхищались Англией, но они знали, что средний русский не слишком зрел, не столь законопослушен, как средний британец; поэтому политическая система английского типа совершенно не пригодна для России, и это надолго.

    Твердое убеждение, что русский народ не интересуется политикой, разделяли и славянофилы-демократы вроде Ивана Аксакова. В их представлениях понятие «народ» было столь же важным, как и понятие «царь», но Аксаков также считал, что в русской жизни и русской истории для демократии места нет. Все, чего хочет русский человек, — это сельская автономия; желание управлять страной у него попросту отсутствует. В то же время Аксаков убежденно стоял за свободу слова, и это привело его к конфликту с националистами-бюрократами: те даже сомневались, можно ли доверить русскому народу чтение Библии по-русски; они настаивали, чтобы богослужение велось на церковнославянском языке, который мало кто понимал. Возможно, такой национализм был ближе к реальности, чем романтические мечты славянофилов. Но вряд ли он мог вызвать энтузиазм у образованных классов, не говоря уже о «кухаркиных детях» — нарождающейся интеллигенции.

    Говорить о славянофилах обобщенно довольно трудно — это может привести к недоразумениям. Теоретиков этого движения было немного, но каждый обладал яркой индивидуальностью. У славянофилов не было ни манифеста, ни программы, ни партийной линии. Выработка отношения к другим народам, оценка прошлого и настоящего России, цели российской внешней политики, цензура, влияние капитализма на Россию, роль Петра I и множество других вопросов — все вызывало у них разногласия. Они сходились на том, что у русского народа — великое будущее, тогда как Запад идет к закату и ничего хорошего России дать не может; они были едины во мнении, что за предшествующее столетие русское государство стало слишком сильным, тогда как народ (и в особенности крестьянство) оставался в угнетении. Они не боролись за расширение политических свобод, но полагали, что в России не хватает социальной справедливости и свободы духовной. По временам это приводило к конфликту с властями и кто-то ненадолго попадал в заключение; у них были частые столкновения с цензурой. Некоторые славянофилы были (или стали) консерваторами и даже реакционерами pur sang, но не все. Хотя в славянофильстве были сильные политические обертоны, оно оставалось все-таки не политическим, а культурным движением, и Россия представлялась славянофилам более религиозной и метафизической проблемой, чем проблемой политической. В трудах вождей славянофильства можно найти доводы «за» и «против» по важнейшим вопросам дня, и это объясняет (хотя бы отчасти), почему дискуссия об исторической роли славянофильства продолжается поныне — и надо думать, еще долго будет продолжаться. Славянофилы были высокообразованными людьми, в большинстве своем они хорошо знали Европу — намного лучше, чем их современники-демократы вроде Николая Чернышевского. Они были погружены в немецкую и французскую культуру. Поэт и дипломат Федор Тютчев писал в своем знаменитом стихотворении «Русская география» о границах России «от Нила до Невы, от Эльбы до Китая, от Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная»[21]. Но дома он чаще говорил по-французски, чем по-русски, и большая часть его переписки велась не на русском языке. Константин Аксаков был самым целеустремленным славянофилом, он как никто прославлял прошлое России. Его коллега Погодин соглашался с ним — да, русский народ прекрасен, но лишь потенциально. В реальности сего дня русские воистину ужасны и подобны скоту.

    Славянофильство, как однажды заметил философ Николай Бердяев, было первой подлинно самостоятельной российской идеологией. Но при этом религии придавалось куда большее значение, чем нации, — по крайней мере, это было характерно для первого поколения славянофилов. Философ Алексей Хомяков был прежде всего религиозным мыслителем, а не теоретиком национального движения. Самодержавие представлялось славянофилам скорее неизбежным злом, и «очищение» славянофильства от религиозно-мессианского содержания (как это делали позднейшие русские националисты) практически лишило бы его внутренней сути. Даже отрицательное отношение славянофилов к Западу (точнее, к современной им западной цивилизации) носило в основном религиозный характер. Они отвергали Запад, во-первых, потому, что протестантизм и, а fortiori, католицизм были ниже православия; а во-вторых, из-за его материализма и атеизма. Одно лишь православие сохранило духовную чистоту и исконные ценности; русский народ — народ христианский не только по церковной обрядности, но по самому образу жизни. Поэтому он остался молодым, тогда как Европа стара, больна и давно уже разлагается[22].

    В славянофильстве был элемент народничества, отчего некоторые его представители, наблюдая внутреннюю политику бюрократов-националистов, были полны тяжелых предчувствий. Однако, по всей вероятности, было бы преувеличением видеть в них предшественников народничества, как это делают некоторые историки. Для Ивана Аксакова идея земского собора, то есть политической реформы через народное представительство и конституцию, была чрезвычайно важной. К концу жизни он считал ее последним шансом мирного преобразования России и писал, что Победоносцев и Катков, бюрократы-националисты, противившиеся этой идее, погубят Россию.

    В последующие годы старые славянофилы, а также их второе поколение занялись вопросами внешней политики. Они поддерживали борьбу южных славян против Оттоманской империи. К северным славянам, в особенности к полякам, они никогда не испытывали симпатий, ибо те принадлежали к неправильной религии и были неблагодарными — не ценили благо русского правления и постоянно боролись за самоопределение. Однако в годы Крымской войны и славянофилы, и западники (Тургенев) продемонстрировали высокий патриотизм. В первую мировую войну Павел Милюков, выдающийся либеральный критик славянофильства, выступал за аннексию Царьграда (Константинополя) так же яростно, как славянофилы. Славянофилы поддерживали экспансию России в Средней Азии, а некоторые их лидеры пришли к убеждению, что главные враги России в Европе — Германия и Австрия. Это противоречило их прежней идее, что больше всего надлежит бояться католической Франции — главного источника революционного брожения на Западе. Почти все славянофилы были уверены, что «нет такого течения на Западе, которое не строило бы козни против России, в особенности против ее будущего, и не старалось бы повредить нам» (из письма Тютчева сестре). О том же писал Достоевский: Европа явно не любит нас и никогда не любила. Она никогда не считала нас принадлежащими к ней — но лишь докучными пришельцами.

    Мысль о том, что Запад настроен против русских, родилась очень давно. Подозрение, будто Запад строит козни против России и явно или тайно презирает ее, — один из основных мотивов славянофильства. Такая точка зрения была, без сомнения, несправедливой по отношению к германской правой, которая в течение всего XIX века считала союз с Россией основой внешней политики, а идеологически неизменно благоволила к союзу с царизмом против революций. Антизападная идея не ушла в прошлое, она вернулась в идеологию русской правой в конце XX века.

    Поздних славянофилов Константина Леонтьева и Николая Данилевского обычно упоминают в одном контексте, хотя между ними мало общего. Оба получили естественнонаучное образование, но впоследствии Леонтьев поступил на дипломатическую службу и впал в глубокую религиозность. Он провел год в знаменитом Афонском монастыре, затем принял постриг в монастыре около Москвы и провел там остаток жизни. Он во многом отличался от ранних славянофилов: разделяя их опасения, что Россия может заразиться западным разложением, он видел выход в жестком самодержавном правлении, опирающемся на византийскую традицию и страстную религиозность. При этом он никогда не идеализировал ни русское крестьянство, ни славян вообще.

    Леонтьев не был националистом в обычном смысле, ибо он считал национализм идеей западной, модернистской и даже либеральной, то есть противоречащей русским религиозным и самодержавным традициям. Поэтому же он выступал против агрессивной политики славянофилов на Балканах и против русификации в Прибалтике и других регионах. Пока правящие круги балтийских губерний лояльны к царю, нужно ли проводить политику подчинения в области языка и культуры?

    Коллеги-славянофилы часто осуждали взгляды Леонтьева как обскурантистские, но его обскурантизм выглядел весьма современно. К концу жизни он пришел к выводу, что, поскольку западный капитализм и либерализм не имеют будущего в России, а восточно-православную (византийскую) цивилизацию возродить не удастся, единственно возможное будущее России — некая форма государственного социализма, который обеспечит необходимую меру дисциплины (и репрессий), ибо иначе распадется вся ткань общества. Мышление Леонтьева было глубоко пессимистическим: он считал прославление прошлого России по меньшей мере заблуждением, а мечты о будущем России — попросту химерой. Самое большее, на что можно надеяться, — это сохранение существующего положения со всем его несовершенством.

    Литературно-политические взгляды Леонтьева интересны, они часто противоречат основной линии славянофильства. Достоевскому он предпочитал Толстого — и как писателя, и как патриота. Будучи консерватором, Леонтьев презирал славянофильство, считая его модернистской, демократической, вульгарной и потенциально опасной идеологией. Впрочем, при жизни Леонтьев пользовался небольшим влиянием, а после его смерти интерес к его учению проявляли в основном теологи и историки русской мысли[23].

    Напротив, Данилевского широко читали и принимали с энтузиазмом еще при жизни; его главный труд «Россия и Европа» был переведен на ряд западных языков. Подобно Достоевскому, Данилевский начал свой путь как политический радикал и в некотором смысле им и остался; он стал самым красноречивым глашатаем тех, кто верил в русскую имперскую миссию. Его сравнивали со Шпенглером и со Сталиным; крупица истины в этих параллелях есть, но не следует ее преувеличивать. Подобно Шпенглеру, он верил в возвышение и падение цивилизаций, подобно Сталину, он считал, что будущее за некой тоталитарной системой, но, разумеется, его видения были весьма далеки от практики тоталитаризма XX века. Со славянофилами его объединяли вера в загнивание Запада и убежденность в том, что предстоит долгая и кровавая борьбы России с Европой, из которой Россия выйдет победительницей, а также упования на некий народнический аграрный социализм. Данилевский был намного прогрессивнее, чем большинство славянофилов: он приветствовал внедрение в Россию западной науки и техники и возражал лишь против копирования чужих культурных и политических моделей — парламентской демократии, классовой борьбы, западного плутократического империализма — того, что противоречило русской традиции духовного и политического единения. Он защищал русскую экспансию, движимый верой во всемирно-историческую миссию своей страны[24].

    Концепция исторической миссии с неизбежностью приводит нас к Достоевскому — личности намного более влиятельной, чем остальные славянофилы, и наиболее трудной для постижения. В русофильском ренессансе 1980-х годов Достоевский играл важнейшую роль, и его влияние никоим образом не ограничивалось правыми кругами. К его замечательному антиутопическому роману «Бесы» (1871), повествующему о возможных последствиях социализма, одинаково часто обращаются и правые, и либералы. Западные исследователи Достоевского неизменно восхищались его выдающимися романами и бесконечно их комментировали. Но они так и не смогли понять, как быть с его политической журналистикой, в особенности — с «Дневником писателя». В своих политических сочинениях Достоевский сплошь и рядом оказывается поджигателем войны, ярым шовинистом, безоглядным сторонником самодержавия, ожесточенным ненавистником поляков, евреев и вообще инородцев. Правда, самые отталкивающие его заявления часто сопровождаются всякого рода оговорками — например, ссылками на общечеловеческую миссию России и братскую любовь к человечеству в целом. Но они не всегда звучат убедительно даже в самых терпимых его пассажах — взять хотя бы знаменитую речь на открытии памятника Пушкину (1880), в которой Достоевский пытался примирить западников и славянофилов. Некоторые западные толкователи видели в идеях Достоевского не более чем экзальтированную чепуху, невнятные фразы, которые могли эмоционально зажечь людей, даже привести к беспрецедентному братанию (как это было на пушкинских празднествах), но длительного эффекта не имели.

    Возникает искушение рассматривать политическую журналистику Достоевского как некое временное отклонение, не принимать ее всерьез, как и журналистское творчество других великих писателей. Полезно, однако, вспомнить, что журналистика Достоевского была в свое время весьма влиятельной.

    «Славу же Достоевскому, — писала одна из его знакомых, — сделала не каторга, не «Записки из Мертвого дома», даже не романы его, по крайней мере не главным образом они, а «Дневник писателя». «Дневник писателя» сделал его имя известным всей России, сделал его учителем и кумиром молодежи, да и не одной молодежи, а всех мучимых вопросами, которые Гейне назвал проклятыми»[25].

    Националистическая мысль Достоевского развивалась при посредстве его союза с консерваторами-народниками, подчас в согласии, а подчас и в противоречии с основной линией славянофильства. Эти внутренние разногласия не так интересны, тем более что взгляды сторон менялись с течением времени. Так, религия занимает в творчестве Достоевского 1860-х годов значительно меньше места, чем в последующие годы.

    Почвенники (этот термин возродился в 1970-е годы) были группой, стоявшей на позициях антирационализма: они верили скорее в «органический» рост, чем в революционные перемены, и выступали против капитализма, полагая, что присущее России чувство братства обеспечит внутреннее единство народа и социальную гармонию[26]. В этом отношении русский народ — «исключительное явление» (слова Достоевского), и характер его отличается от характера любого другого народа Европы. Одна из постоянных тем Достоевского: каждый народ верит, что спасение человечества зависит именно от него и его назначение — возглавить все народы. Перестав осознавать себя единственным носителем истины, он перестает быть великим народом. Достоевский верил, что русский народ — единственный народ-богоносец и спаситель мира, воплощение Бога. Лишь православие сохранило божественный образ Христа во всей его чистоте и потому может быть поводырем других народов в заблудшем мире.

    В отличие от некоторых славянофилов, почвенники не считали петровские реформы абсолютным злом и не заявляли, что образованные классы предали простой народ, остающийся единственным хранителем национальных традиций.

    Вместе с почвенниками и славянофилами Достоевский считал, что союз царя с народом — самый прочный оплот от буржуазного Запада, именно благодаря этому союзу Россия практически невосприимчива к революционным искусам. Он предсказывал, что великие державы Европы падут, подорванные изнутри неудовлетворенными демократическими чаяниями низших классов. В России, напротив, этого не может произойти, так как люди здесь счастливы и станут еще счастливее в будущем. Таким образом, в Европе останется только один колосс — Россия, и произойдет это раньше, чем думают многие. При этом Достоевский испытывал великий страх перед революцией, о чем как раз и свидетельствуют «Бесы».

    В мышлении Достоевского внутренние противоречия куда более примечательны, чем логика и системность. Он не раз говорил об универсальной, всеобъемлющей гуманности русского народа, о том, что истинная «русскость» способна воспринять все великие европейские ценности, но сам постоянно бил в шовинистические барабаны, призывал к войне против турок и к завоеванию Константинополя, нападал на католическую церковь, а это не слишком соответствовало идеалам гуманизма. В 1863 году Достоевский написал в записной книжке, что национальное бытие — не конечная цель человечества и только во всеобщей гуманности оно придет к полной и гармоничной жизни. Но этого можно достигнуть, только опираясь на самобытную национальность каждого народа. Всеобщие человеческие ценности — отдаленный идеал, а пока что представляется допустимым всячески подчеркивать национальную исключительность (самобытность) и бороться против действительных или воображаемых врагов нации. В этом контексте интересен антисемитизм Достоевского. Иногда Достоевский отрекался от него, и, действительно, можно утверждать (как это делает Джозеф Франк[27]), что Достоевский ненавидел поляков больше, чем евреев, и что, во всяком случае, его антисемитизм был логически обусловлен общей ксенофобией. (Кулаков, например, он боялся и ненавидел не меньше, чем «жидов».) Но загадка все же остается: поляки, иезуиты, турки были реальными противниками, и чуткие русские патриоты могли видеть в них некую потенциальную угрозу. Однако в 70-х годах прошлого века евреев не было среди руководителей русского революционного движения, они не оказывали заметного влияния на социальную и культурную жизнь России, не было их и среди ведущих политиков и экономистов. Очень немногие евреи жили вне черты оседлости. Трудно сказать с уверенностью, довелось ли Достоевскому (или Ивану Аксакову, самому рьяному антисемиту среди славянофилов) встретить еврея во плоти или говорить с ним; ясно, что они не были хорошо знакомы ни с одним евреем. Среди ведущих персонажей романов Достоевского нет ни единого еврея. Почему слабое, угнетенное и относительно небольшое национальное меньшинство вызывало такие же страхи и агрессивные чувства, как вампиры и упыри? Ясного ответа на этот вопрос нет. Возможно, евреи были некоей абстракцией или же потенциальными соперниками, претендующими, как и русские, на роль избранного народа. Но если вспомнить о реальных условиях, в которых жил в те времена «избранный народ», такое объяснение представляется неудовлетворительным.

    Столетием позже этот синдром возвращается к русской правой. Во времена, когда этнические русские преследуются и изгоняются из многих мест бывшего Советского Союза — от Литвы до Средней Азии, от Молдовы до Кавказа, глашатаев и наставников русской правой занимает не реальная опасность, грозящая соотечественникам, а дискуссии о «сионистах», большинство из которых мечтает лишь о том, чтобы покинуть Россию.

    Взгляды Достоевского на религию привлекают уже несколько поколений мыслителей как в России, так и вне ее; ими интересовались философы-экзистенциалисты и вообще все, кого занимают вопросы веры и зла.

    Достоевский восхищает нынешнюю правую своими obiter dicta[28]. насчет инородцев, буржуа, западников, социалистов, католиков и евреев. Но культ этот основан — во всяком случае, отчасти — на недоразумении, и в политическом смысле его влияние весьма ограниченно. При всех своих сомнениях и самобичевании Достоевский был прежде всего религиозным писателем, его больше занимали проблемы греховности и добра, веры, безумия и тайны, чем будущего Российской империи.

    Немного пользы приносит правым и «русская идея» в трактовке Достоевского. Она действительно предполагала противостояние бесплодным попыткам копировать Европу и строить жизнь по принципам, созданным другими народами и чуждым русской национальной традиции. Но при этом также подразумевалось, что всемирно-историческое предназначение России — «пангуманизм», синтез всех идей, созданных Западом, и примирение — при посредстве русской духовности — тех элементов, которые в ином случае остались бы антагонистическими. Другими словами, Достоевский имел в виду западничество, только очищенное и поднятое на более высокий уровень. Эти идеи были слишком сложны для русской правой, да и всепоглощающее стремление Достоевского доказать, что Россия неисчерпаемо богата на жестокую самокритику, никак не помогало правой в ее политике. У славянофилов не было серьезного влияния на интеллигенцию — та даже не считала нужным оспаривать их идеи, полагая их просто «полицейской религией». Тот факт, что поздние славянофилы утратили большую часть своих прежних радикальных воззрений и сблизились с государственно-бюрократическим национализмом, может, по-видимому, объясняться негативным отношением к ним со стороны левых.

    Однако идеи славянофилов принимались неблагожелательно и людьми, близкими к ним по происхождению. Из их ранних критиков наиболее известен Чаадаев, друг и наставник Пушкина. Он резко предостерегал чем евреев, и что, во всяком случае, его антисемитизм был логически обусловлен общей ксенофобией. (Кулаков, например, он боялся и ненавидел не меньше, чем «жидов».) Но загадка все же остается: поляки, иезуиты, турки были реальными противниками, и чуткие русские патриоты могли видеть в них некую потенциальную угрозу. Однако в 70-х годах прошлого века евреев не было среди руководителей русского революционного движения, они не оказывали заметного влияния на социальную и культурную жизнь России, не было их и среди ведущих политиков и экономистов. Очень немногие евреи жили вне черты оседлости. Трудно сказать с уверенностью, довелось ли Достоевскому (или Ивану Аксакову, самому рьяному антисемиту среди славянофилов) встретить еврея во плоти или говорить с ним; ясно, что они не были хорошо знакомы ни с одним евреем. Среди ведущих персонажей романов Достоевского нет ни единого еврея. Почему слабое, угнетенное и относительно небольшое национальное меньшинство вызывало такие же страхи и агрессивные чувства, как вампиры и упыри? Ясного ответа на этот вопрос нет. Возможно, евреи были некоей абстракцией или же потенциальными соперниками, претендующими, как и русские, на роль избранного народа. Но если вспомнить о реальных условиях, в которых жил в те времена «избранный народ», такое объяснение представляется неудовлетворительным.

    Столетием позже этот синдром возвращается к русской правой. Во времена, когда этнические русские преследуются и изгоняются из многих мест бывшего Советского Союза — от Литвы до Средней Азии, от Молдовы до Кавказа, глашатаев и наставников русской правой занимает не реальная опасность, грозящая соотечественникам, а дискуссии о «сионистах», большинство из которых мечтает лишь о том, чтобы покинуть Россию.

    Взгляды Достоевского на религию привлекают уже несколько поколений мыслителей как в России, так и вне ее; ими интересовались философы-экзистенциалисты и вообще все, кого занимают вопросы веры и зла.

    Достоевский восхищает нынешнюю правую своими obiter dicta[29] насчет инородцев, буржуа, западников, социалистов, католиков и евреев. Но культ этот основан — во всяком случае, отчасти — на недоразумении, и в политическом смысле его влияние весьма ограниченно. При всех своих сомнениях и самобичевании Достоевский был прежде всего религиозным писателем, его больше занимали проблемы греховности и добра, веры, безумия и тайны, чем будущего Российской империи.

    Немного пользы приносит правым и «русская идея» в трактовке Достоевского. Она действительно предполагала противостояние бесплодным попыткам копировать Европу и строить жизнь по принципам, созданным другими народами и чуждым русской национальной традиции. Но при этом также подразумевалось, что всемирно-историческое предназначение России — «пангуманизм», синтез всех идей, созданных Западом, и примирение — при посредстве русской духонности — тех элементов, которые в ином случае остались бы антагонистическими. Другими словами, Достоевский имел в виду западничество, только очищенное и поднятое на более высокий уровень. Эти идеи были слишком сложны для русской правой, да и всепоглощающее стремление Достоевского доказать, что Россия неисчерпаемо богата на жестокую самокритику, никак не помогало правой в ее политике.

    У славянофилов не было серьезного влияния на интеллигенцию — та даже не считала нужным оспаривать их идеи, полагая их просто «полицейской религией». Тот факт, что поздние славянофилы утратили большую часть своих прежних радикальных воззрений и сблизились с государственно-бюрократическим национализмом, может, по-видимому, объясняться негативным отношением к ним со стороны левых.

    Однако идеи славянофилов принимались неблагожелательно и людьми, близкими к ним по происхождению. Из их ранних критиков наиболее известен Чаадаев, друг и наставник Пушкина. Он резко предостерегал славянофилов от самодовольного восхваления русского народа, который на деле отстал в развитии, самоизолировался, не имеет прошлого и будущего. У смертного одра славянофильства стоял религиозный философ и поэт Владимир Соловьев, решительно критиковавший славянофилов за идеализацию русского народа. Он обрушивался на их «зоологический патриотизм» и сокрушался, что их учение постепенно утрачивает религиозное и гуманистическое содержание, которое вытесняется национальным эгоизмом. По поводу «России и Европы» Данилевского он писал: «Наш национализм желает разрушить Турцию и Австрию, разделить Германию, присоединить Константинополь и, если представится возможность, — даже Индию. Если же нас спросят, что мы можем предложить человечеству в возмещение за разрушенное и присоединенное, какой вклад в виде культурных и духовных принципов мы сделали в мировую историю, нам приходится или молчать, или отделываться ничего не значащими фразами». К концу XIX века славянофильство перестает существовать как интеллектуальное течение.

    Сильные панславистские настроения остаются среди бюрократии и в армии, на сцену выходят правые литераторы-монархисты, такие, как Меньшиков и Лев Тихомиров, начинавшие свою политическую карьеру с террористами-народовольцами, однако трудно было бы ожидать, что в России появятся свои Морис Баррес или Шарль Моррас. В 1907 году Бердяев писал, что консервативный литератор — словесная бессмыслица…

    На философском уровне ближе всех к идее национального возрождения подошли авторы сборника «Вехи» (1909). Однако их, главным образом, заботила проблема отчуждения государства от народа. В сборнике лишь мимоходом говорилось о недостатке патриотизма у интеллигенции. В частности, С. Булгаков резко отозвался о космополитизме русской интеллигенции и отсутствии у нее здорового национального чувства. Но это рассматривалось лишь как частный аспект изоляции интеллигенции от народа, менее важный, чем то, что она отвергла Христа и восприняла атеизм.

    Идеи русского национализма XIX века были во многом частью общемирового движения, начавшегося в эпоху политического романтизма. В Германии оно было заметнее, нежели во Франции и Англии: Германия поздно вышла на историческую арену и ей было необходимо доказать себе и другим, что она может внести крупный вклад в мировую цивилизацию. Англии и Франции доказывать это было не нужно. Италия стала националистической в начале столетия, но ее цели оставались весьма скромными вплоть до возникновения фашизма. В Америке также нашлись люди, выдвинувшие идею неизбежности национализма. Во Франции крайняя националистическая доктрина возникла к концу века, но это было скорее реакцией на поражение в войне и на пораженческие настроения. Пангерманский союз и другие аналогичные группировки были специфическим выражением духа времени, а также обиды на то, что Германия, великая держава, не имеет ни империи, сравнимой с Британской и Французской (ни даже с Бельгийской и Нидерландской), ни достаточного жизненного пространства в Европе. Особенностью «русской идеи» была ее религиозная составляющая. Крайние националисты Германии и Франции могли взывать к небесам о поддержке и быть в оппозиции к церкви. В России, наоборот, даже крайний национализм развивался, как будет показано, под покровительством церкви и с благословения монархии. Чем можно объяснить относительно слабое распространение «русской идеи» среди интеллигенции? Ответ содержится в самом вопросе: если русская интеллигенция была в оппозиции существующему строю, то не потому, что образованные слои общества были в России изначально более нигилистичны, деструктивны и антипатриотичны, чем в других странах. В годину опасности они собрались под флагом родины. Главная причина — неспособность российской политической верхушки провести социальные и политические перемены, ее нежелание поступиться хоть каплей привилегий, расширить свою базу и включить в нее интеллигенцию. В итоге правительство и оппозиция все ожесточеннее противостояли друг другу.

    Первые три года мировой войны русские войска отчаянно сражались, несмотря на тяжелые потери. Но в конце концов наступил критический момент, и система рухнула. Такая катастрофа не могла быть случайной. Тут русская правая не ошиблась. Но она не хотела согласиться с очевидным: ответственность за разгром несут царь, его министры, весь государственный аппарат и их многолетняя политика, вовлекшая Россию в войну, к которой она не была готова и которую не могла выиграть. И тут, как годом позже в побежденной Германии, начинаются поиски «темных сил», «скрытой руки», вонзившей «нож в спину», что и привело к катастрофе.

    Глава вторая
    «Черная сотня» и возникновение русской правой

    Консервативно-националистическая партия в России возникает лишь в начале XX века. Причины этого очевидны: при самодержавии политических партий не бывает. Правительство традиционно считает политическую деятельность своей монополией и с подозрением относится к любым независимым действиям, которые могут посеять распри, поэтому действия эти не поощряются, а то и просто запрещаются[30]. Тем не менее робкие попытки создать партии были уже в начале 1880 годов («Священное братство»). Но эти движения не имели веса и считались, справедливо или нет, всего лишь проявлениями «полицейского патриотизма». Положение изменилось только с появлением «черной сотни» в годы тяжёлого кризиса царизма (1904–1905). «Черная сотня» — уникальное явление в политической истории XX века. Подобно «Аксьон франсез»[31], это движение находится где-то на полпути между реакционными движениями XIX века и правыми популистскими (фашистскими) партиями XX века. Прочная связь «черной сотни» с монархией и церковью роднит ее с первыми, но, в отличие от ранних консервативных движений, она не элитарна. Осознав жизненно важную необходимость опоры на массы, «черная сотня» стала прообразом политических партий нового типа. Многие годы спустя один из вождей «сотни» писал, что по духу русское движение было почти аналогично национал-социализму[32]. Однако «черная сотня» отнюдь не представляет лишь исторический интерес. Ее идеи не были забыты русской правой эмиграцией после 1917 года, а когда при Горбачеве свобода слова вернулась в Россию, «черная сотня» была среди первых, кто выиграл от гласности[33]. Идея, что Россию может спасти лишь создание организации типа Союза русского народа (СРН), после 1987 года провозглашалась довольно часто — и порой весьма изощренными политическими методами[34]. «Черная сотня» — не совсем точный термин, охватывающий различные крайние правые группы, существовавшие примерно между началом века и 1917 годом. Но и до их возникновения довольно влиятельные авторы, такие, как Вл. Грингмут, П. Булацель, М. Меньшиков и С. Шарапов, яростно нападали не только на нарождающееся революционное движение, но и на капитализм, либерализм, нелояльные меньшинства — поляков, финнов, балтийских немцев и, прежде всего, на евреев.

    В советскую эпоху их имена были забыты всеми, кроме нескольких специалистов по истории позднего царизма. Никто не утруждал себя дискуссиями с ними или опровержением их писаний. Но после 1987 года они были вновь открыты новым поколением авторов крайней правой[35]. Правда, они ни в коей мере не представляли собой единого фронта. Например, Шарапов, известный своими ярыми антигерманскими взглядами, публично обвинял Меньшикова в шпионаже в пользу Австрии.

    Меньшиков примечателен в этом контексте тем, что он первым стал проповедовать расовый антисемитизм, — в противоположность прежним, в основном религиозным его разновидностям[36]. Он считал расовую проблему важнейшей для России того времени. Похоже, что он не осознавал возможных последствий своих проповедей: провозглашение идеи расовой исключительности в многонациональной империи могло навлечь на оратора серьезные неприятности. Первая крупная организованная группа, родившаяся в этих кругах крайних правых, называлась Русским собранием. Она была создана в конце 1900 года и вначале занималась русской историей и искусством, но со временем подключилась к политике. Среди лидеров Русского собрания были известные аристократы (князья Голицын, Апраксин и Шаховской), церковные иерархи (Серафим), университетская профессура, публицисты, несколько генералов и высших правительственных чиновников. За несколько лет Русское собрание открыло отделения в крупных городах, в основном на юге России, а также и Варшаве и Казани. Оно было относительно слабо представлено в университетах, и у него было мало последователей среди студентов. Оно не имело влияния и в среднем классе, им почти не интересовались землевладельцы. Когда в октябре 1905 года царским манифестом были даны некоторые политические свободы, Русское собрание обратилось к общественности с политическим воззванием, выражая горячую веру в монархию и церковь и требуя принять особые антиеврейские законы по причине враждебности евреев христианству, а также вследствие их стремления к власти над миром.

    Эта элитарная группа единомышленников, хорошо известных в обществе и обладавших большими связями, явно не могла противостоять вздымающейся революционной волне; напомним, это были годы русско-японской войны и первой русской революции. Поляризация общества усиливалась, и правые сильно опасались крушения всей системы. Поэтому теперь верхи были более склонны поддерживать всякого рода правые группы и идеи, отвергавшиеся в прошлом. В этот критический период были основаны две новые партии — сначала Союз русских людей (март 1905), а затем — Союз русского народа (СРН; ноябрь того же года). По составу руководства обе партии был практически идентичны, за исключением того, что главенство в СРН с самого начала взял в свои руки человек, который до того политикой активно не занимался, — доктор Дубровин, но именно он проявил больше энергии и тактического чутья, чем все прежние лидеры правых. Он вступил в прямой контакт с высшими лицами в правительстве и администрации и доказал им, что спасти старый порядок может только массовое патриотическое движение, что для этого нужна финансовая, политическая и полицейская поддержка, что его движение будет заниматься и массовыми акциями, и индивидуальным террором. Некоторые высшие государственные чиновники и крайне правые министры одобрили эти предложения. Сам царь благословил Союз русского народа, с программой которого его ознакомил великий князь Николай Николаевич. Впрочем, царь совершенно самостоятельно пришел к выводу, что оба течения международного еврейства — еврейский капитализм и еврейский социализм (союз Маркса и Ротшильда) — готовят свержение его режима. Он был уверен, что эту кампанию организует Альянс[37] и что его прямая цель — ввести всеобщее, равное, прямое избирательное право при тайном голосовании, а это неизбежно приведет к революции. Симпатии царя к СРН объяснялись его горьким разочарованием, вызванным беспомощностью и бездеятельностью других правых организаций. Французский посол в России Жорж Луи писал впоследствии: «Черная сотня» правит страной, и правительство слушается ее, ибо знает, что император склонен ей симпатизировать». Было отдано распоряжение печатать погромные призывы СРН в правительственных типографиях, организация получила миллионы рублей. В конце 1905 года Дубровин начинает мобилизовывать массы, привлекая для этого своих сторонников из духовенства, патриотических организаций, а также из полиции и местной администрации. Успех превзошел все ожидания: идеи СРН пали на плодородную почву.

    Что представляла собой политическая и социальная база СРН?[38] Определяя образ мыслей тех, кто был особо восприимчив к идеям «черной сотни», современники часто пользовались термином «Охотный ряд». Охотный ряд — известная улица в центре Москвы; в советское время на ней располагался Госплан — печально знаменитый Государственный плановый комитет СССР. В начале века здесь были торговые ряды, где торговали мясом и дичью. Главными обитателями улицы были владельцы небольших лавок — как правило, москвичи в первом поколении, неотесанные и малообразованные люди, приехавшие из деревень в Москву попытать счастья. Их пугали и злили темпы социальных перемен, быстрые взлеты и падения в экономике. Они твердо верили в монархию и церковь, ненавидели интеллигенцию и инородцев, якобы возмущавших общественное спокойствие. Было бы правильно называть их низшим слоем среднего класса, но в то же время говорить так — значит не сказать ничего, ибо понятия «Охотный ряд», «охотнорядчество» обозначали скорее образ мышления, нежели социальную категорию.

    В то же время в рядах СРН, как и в рядах его предшественников, было немало представителей аристократии; к названным выше следует добавить громкие аристократические имена — Урусов, Мещерский, Шереметев и Гагарин. Высшее духовенство представляли архиепископ Саратовский Гермоген и архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий). Было несколько ученых — например, известный историк Д. И. Иловайский, А. А. Майков, сын видного поэта[39]. Сравнивая «Аксьон франсез» и «черную сотню», можно найти разительные отличия: базой первой организации были высшие слои среднего класса и университеты, тогда как вторая была странной смесью аристократиии, мелкой буржуазии и отребья больших городов. Общую картину «черной сотни» составить трудно: ее деятельность и состав менялись от региона к региону. На вершине своего влияния (1906–1907) СРН имел примерно три тысячи отделений. В Южной России влияние его было сильнее, чем в других регионах. Членство было практически бесконтрольным: к Союзу мог присоединиться любой, уплатив членский взнос — 50 копеек в год; не принимали только евреев, даже крещеных[40]. Возможно, там были и идеалисты, присоединившиеся к движению потому, что их идеалам и ценностям, как им казалось, угрожали опасные разрушители — революционеры.

    Однако общество отнюдь не считало СРН группой бескорыстных идеалистов. Граф Витте, бывший премьер-министр, писал в своих дневниках: «Союз — организация обычных воров и хулиганов»; «Цели «черной сотни» эгоистичны и имеют самую низкую природу. Их стремления диктуют желудок и карман. Это типичные убийцы с большой дороги». Об их вождях он писал, что «порядочный человек не будет подавать им руки и постарается избегать их общества». Витте был одним из главных жупелов «черной сотни», и она планировала его убийство. В противоположность ему Столыпин, которого нельзя было заподозрить в либеральных взглядах, был героем правых. Но и он приказал одесской администрации разоружить и распустить большинство формирований «черной сотни». Нынешний историк «черной сотни» жалуется, что и после Столыпина министерство внутренних дел отказывало ей в регулярных дотациях, а командующий одесским военным округом «преследовал патриотов» в 1916–1917 гг; столь же непатриотично вели себя губернаторы Астрахани, Иркутска и другие высшие чиновники. «Черная сотня» не случайно хлопотала о финансовой поддержке от властей: коль скоро революционеров финансирует мировой капитал, патриотические силы, естественно, должны искать помощи у своего правительства.

    Многие генералы и губернаторы не спешили помогать СРН, при этом они не были ни либералами, ни радикалами. Какова причина недостаточного энтузиазма? Нередко в «черной сотне» преобладали уголовники.

    Очень немногие администраторы были склонны принимать решительные меры против коротких и жестоких погромов, имевших целью поставить евреев и левых на место. Но если погромы выходили из-под контроля, если они превращались в массовые грабежи лавок, если они становились угрозой общественному порядку, власти не могли не вмешиваться. В Одессе местная «черная сотня» почти на два года установила режим террора, и это серьезно сказалось на промышленности, торговле и всей жизни города.

    «Черная сотня» вошла в историю главным образом из-за еврейских погромов 1905–1906 годов. Погромы начались в конце октября 1905 года — это были контрдемонстрации против празднеств, устроенных левыми организациями в честь октябрьского манифеста, в котором царь пообещал России демократическую конституцию. В результате — триста жертв в Одессе, 120 убитых в Екатеринославе, 46 — в Киеве, 80 — в Белостоке, не считая тысяч раненых. Всего произошло примерно 700 погромов, причем за пределами черты оседлости — лишь 24, а в Польше и Литве, где «черной сотни» почти не было, — ни одного. Различные думские следственные комиссии обнаружили, что в погромы нередко вовлекались местные власти; кое-где, за отсутствием «черной сотни», погромы проводила местная полиция (видимо, это имело место в Орше, Симферополе и Феодосии). Невозможно установить, в какой мере погромы происходили стихийно, а в какой — были тщательно спланированы и организованы. Ясно одно: если бы не скрытый антисемитизм, яростный и повсеместно распространенный, погромов не было бы. Столь же очевидно, что погромщики не осмелились бы выходить на улицы, убивать и жечь, не будь у них какой-то формы организации и, по меньшей мере, уверенности, что царь, администрация и церковь не будут противодействовать нападениям.

    Следует, однако, вспомнить, что погромы бывали и задолго до возникновения «черной сотни» — например, на юге и востоке Украины в 1881 году. В Кишиневе и Гомеле крупные погромы прошли в 1903 году — тоже до возникновения «черной сотни». В этих случаях, как и в ряде других, главной причиной была агитация местных антисемитов, которая пала на подготовленную почву. Наконец, следует также напомнить, что самые страшные погромы прошли в 1919 году в ходе гражданской войны (только в Проскурове было убито 1700 человек) — когда «черной сотни» давно уже не было[41]. Уместно упомянуть две позднейшие версии погромов. Согласно советской коммунистической историографии, погромы были в равной мере направлены и против евреев, и против левых, а рабочие если и принимали участие в погромах, то крайне редко. На самом деле нападений на левых было очень мало, а рабочие, особенно железнодорожные, часто играли в погромах видную роль. По черносотенной же версии, СРН «никогда, ни при каких обстоятельствах не призывал убивать кого бы то ни было»; столкновения между русским населением и евреями якобы провоцировались вооруженными еврейскими боевиками, нападавшими на безоружное русское население[42]. В таком свете погромы представляются просто актами самозащиты против «брутальных, хищных и ненасытных иудеев», выражаясь словами современного черносотенного издания. Но из-за этих «контратак» и пал царский режим[43].

    «Черная сотня» организовывала также политические убийства, в частности убийства депутатов Думы Герценштейна и Иоллоса; в свое оправдание черносотенцы заявляли, что левыми террористами было убито гораздо больше «патриотов». Выбор жертв трудно понять: Герценштейн, например, вовсе не был страстным революционером, а был правым кадетом еврейского происхождения, давным-давно крестившимся, и одним из ведущих специалистов по аграрному вопросу в России. Однако он представлял в парламенте капитал, и сама идея, что еврей, даже крещеный, может заседать от Москвы в Думе, видимо, казалась черносотенцам невыносимой.

    К концу 1906 года революционная волна спала, и то же произошло с контрреволюционными акциями. Противоречия между черносотенцами обострились, причем не столько по идеологическим мотивам, сколько из-за столкновения амбиций отдельных вождей. Московское отделение СРН стало независимым, бессарабский помещик Владимир Митрофанович Пуришкевич основал свой «Союз Михаила Архангела», опираясь на сторонников в Одессе, Бессарабии и других южнорусских регионах. В оставшейся части СРН произошел раскол между последователями доктора Дубровина и Маркова-2-го. Они стали обвинять друг друга перед властями в недостатке патриотизма и даже в филосемитизме (что обнаружилось, когда открыли государственные архивы в 1917 году). Власти сократили субсидии, и попытки СРН заняться социально-экономической деятельностью (создание школ, сельскохозяйственных кооперативов, ссудо-сберегательных обществ) провалились. Союз начал антиалкогольную кампанию, но даже если она и имела какой-то успех, по статистике употребления алкоголя этого не видно. Руководители СРН Дубровин и Пуришкевич умерли вскоре после революции. Из них двоих Дубровин был лучшим организатором, но его не любили даже близкие соратники. Петербургский профессор-юрист Борис Никольский, центральная фигура СРН в университетской среде, называл Дубровина «гнусным паразитом» и «грубым отталкивающим животным». Как бы то ни было, но организаторские способности Дубровина обнаружились именно в тот момент, когда другие вожди крайней правой лишь говорили о необходимости что-то делать.

    Самой колоритной фигурой в этом лагере был Пуришкевич, известный всей стране депутат Думы. Он был незнатного происхождения — сын бедного сельского священника. Однако семья каким-то образом приобрела достаток, и Пуришкевич стал самым яростным сторонником монархии и аристократии. Его дипломная работа в университете была посвящена олигархическим восстаниям в Древней Греции. В 30 лет, в 1900 году, Пуришкевич стал помощником по особым поручениям при министре внутренних дел Плеве. Где бы он ни появлялся — в Думе, в ресторане, даже в театре, где Пуришкевич выступил с протестом против постановки «Саломеи» Оскара Уайльда, — всегда возникала атмосфера скандала. Он был просто мастером скандала, и его выходки можно было бы посчитать чистым безумием, но в этом безумии имелась своя система: будучи противником парламентаризма, Пуришкевич стремился дискредитировать Думу. СРН как организация не участвовал в выборах в первую Думу, однако некоторые его лидеры заседали в ней. Подобно Геббельсу, Пуришкевич старался взорвать систему изнутри; подобно Геббельсу, он писал стихи и романы.

    В 1906–1917 годы через руки Пуришкевича прошли миллионы казенных рублей. К концу этого периода власти доверяли ему больше, чем Дубровину. Как заметил один его политический противник, многие правые брали взятки, но лишь Пуришкевич поставлял товар. Обычно Пуришкевич действовал как одинокий волк. В начале войны он яростно выступал против Германии, хотя большинство вождей «черной сотни», понимая, что Россия слишком слаба для продолжительной войны, были за союз с Германией против Англии, Франции и Китая. Видимо, в ходе войны Пуришкевич понял, что он борется без всякой надежды на успех, что ему не выстоять против глупости и некомпетентности двора и правящего класса в целом. В конце 1916 года он побывал на фронте и, возвратившись, произнес в Думе сенсационную речь, которой аплодировали все, кроме крайних правых. Он считал, что Россию могут спасти только чрезвычайные действия. Он участвовал в убийстве Распутина — его выстрелы в конце концов добили. В советский период вышла краткая биография Пуришкевича. [44] В ней говорится, что за десять лет до возникновения фашизма в Европе Пуришкевич уже выработал соответствующий стиль поведения (с. 29) и что он в интеллектуальном и моральном отношении был на голову выше других вождей правой. царского фаворита. После революции Пуришкевич был арестован, но либо его освободили, либо ему удалось бежать. Он уехал на Юг, где и умер в 1920 г.

    Третьим лидером «черной сотни» был Марков 2-й, тоже крупная фигура, одаренный думский оратор. Он был помещиком Курской губернии, очень гордился несомненным внешним сходством с Петром Великим. Ему недоставало чутья, обаяния и политического таланта Пуришкевича. Марков 2-й был радикальным антисемитом. Незадолго до 1917 года он предрекал в одной из своих речей, что в грядущих погромах погибнут все евреи, до последнего, тогда как Пуришкевич хотел всего лишь переселить их на Колыму. Марков 2-й играл сомнительную роль в политике русской эмиграции. Он осел в Германии и поступил на службу к нацистам. Последний раз его видели в конце войны. После 1945 года о нем ничего не известно.

    После отречения царя и февральской революции «черная сотня» была запрещена. Официальное расследование ее деятельности выявило много такого, что прежде было сокрыто. Однако концепция СРН ни для кого не была тайной. Она основывалась на традиционной царской доктрине «православие, самодержавие и народность». С точки зрения «черной сотни» бюрократия испортила отношения между царем и народом, поэтому необходимо найти пути и способы восстановления непосредственного контакта между правителем и его подданными. «Черная сотня» выступала против парламентаризма. Парламент предполагает существование политических партий, а отсюда неизбежность постоянных конфликтов, в то время как для СНР высшая ценность — единство народа.

    «Черная сотня» стояла за созыв Собора, апеллируя к традиции подобных собраний в русской истории. Их функции, однако, ограничивались советами царю, и реальной власти соборы не имели. Только истинные русские, а не инородцы, могли быть членами Собора. Следует обратить внимание на то, что по уставу СРН лица еврейского происхождения не могли стать членами организации; в то время как другие нерусские могли войти в СРН, но только в том случае, если будут приняты единогласно[45]. Женщинам разрешалось вступать в СРН, однако им было запрещено занимать руководящие должности (параграф 17 устава СНР). Некоторые пункты программы СРН, казалось, могли принадлежать и леворадикальным партиям. Союз выступал за сокращение рабочей недели, повышение жизненного уровня крестьян и предоставление им дешевых кредитов; выдвигал даже что-то вроде аграрной реформы. Эти пункты, внесенные в программу под давлением делегатов от рабочих и крестьян, впоследствии и стали источником раздоров в СРН. Некоторые лидеры Союза доказывали, что эти пункты программы практически не нужны: русские рабочие защищены лучше, чем их собратья в капиталистическом мире, где власть находится в руках еврейских эксплуататоров, тогда как в России властвует (пока еще) царь — друг рабочего класса.

    Предводители «черной сотни» и прочие теоретики крайней правой считали причиной большинства бед, причиной брожения в стране урбанизацию и индустриализацию России — эти процессы резко ускорились в 1890-х годах. Для СРН, как и для других фашистских движений, город означал отсутствие корней, загнивание, революционные перемены; только в деревне может пойти национальное обновление страны. Однако даже правые экстремисты понимали, что сильная Россия (та, которую они видели в мечтах) должна иметь развитую индустрию. В этом отношении, как и во многих других, они сталкивались с неразрешимой дилеммой. Они противились не только банкам и золотому стандарту, но и столыпинской аграрной реформе, ибо она несла смерть традиционной общине и способствовала появлению зажиточных крестьян — кулаков. Если Ленин рассматривал столыпинскую реформу как реальную социально-экономическую альтернативу (в случае успеха она могла бы помешать победе большевиков в 1917 году) и если в эпоху гласности Столыпин стал для правых величайшим героем в недавней истории России, то для «черной сотни» он был в лучшем случае сомнительным союзником, а в худшем — масоном и опасным противником.

    Важное отличие СРН от традиционной правой — беззаветное сосредоточение Союза на еврейском вопросе. Все правые не любили евреев и не хотели для них равноправия. Однако для традиционных правых партий, которые все были в той или иной мере антисемитскими, еврейский вопрос являлся лишь одной из заботивших их проблем, как внутренних, так и внешних, — не более важной, чем межславянские отношения, внешняя экспансия (в особенности на Юге), усиление российской армии и прочее. А вот «черная сотня» не питала ни малейших симпатий к другим славянам: все иностранцы были ей одинаково подозрительны (Францию и Англию она полагала полностью «иудаизированными»). Черносотенцы были изоляционистами, они требовали сокращения военного бюджета, и в особенности расходов на военный флот. Весь их пыл направлялся против евреев — источника всех зол на Святой Руси. Все евреи — революционеры, и все революционеры — евреи. В то же время все евреи — капиталисты, и все капиталисты — евреи либо орудие в руках евреев. Еврейские революционеры хотят подорвать и свергнуть существующий строй, чтобы облегчить установление господства еврейских капиталистов. Тезис о совпадении интересов еврейских революционеров и еврейских капиталистов стал одним из главных пунктов программы нацизма. Но есть важное отличие: сомнительно, чтобы Гитлер и Геббельс, при всем их антисемитизме, действительно верили в эту нелепую теорию — ее использовали просто потому, что считали эффективной с пропагандистской точки зрения. Однако нет оснований сомневаться, что Марков 2-й, Дубровин и прочие искренне верили в нее. «Черная сотня» громила левых и физически, и словесно, но ее главный удар всегда был направлен против либералов (например, кадетов) и капиталистов. Своих противников среди рабочих черносотенцы считали обманутыми, но честными людьми, которых можно повернуть к черносотенному патриотизму; капиталисты же (в отличие от крупных помещиков) — подлинно опасный враг, и ему нет пощады.

    Огромное расстояние было между этим образом всемогущего еврея и существованием безмерно нищего еврейства, загнанного в черту оседлости. Вот реальная обстановка того времени: евреи-капиталисты насчитывались единицами, еврейский средний класс мал, численность евреев в Москве и Петербурге ничтожна (именно поэтому в Москве и не было погромов). Однако физическое отсутствие евреев не беспокоило черносотенцев: еврей-антихрист, отсутствующий, но вездесущий, — могучий миф, способствующий мобилизации невежественных масс. Вместе с тем СРН не стал ведущей силой в стране. Он мог рассчитывать на симпатии не более чем десяти процентов населения, в некоторых местах — пятнадцати — двадцати процентов. Его члены были воинственны и активны, но им не удалось достигнуть политического успеха. После 1907 г. «черная сотня» раскололась и резко ослабла в организационном отношении, однако добровольных помощников у нее осталось немало. Десятки газет и журналов, в основном провинциальных, продолжали печататься. «Черная сотня» нашла поддержку у «Нового времени», у других консервативных изданий, ей помогали журналы, начавшие выходить под эгидой армии во время войны, церковные издания и даже официальный «Правительственный вестник». Правящие классы и высшее общество с самого начала по-разному относились к «черной сотне». Царь был ее фанатичным сторонником и называл «блестящим примером права и порядка для всех людей»; царица стояла за нее до самого конца. Если у царя и царицы и были расхождения во мнениях, то лишь насчет подлинности «Протоколов сионских мудрецов». Столыпин приказал крупным полицейским чиновникам Мартынову и Васильеву проверить подлинность «Протоколов». Следователи пришли к выводу, что это подделка. Тогда Николай приказал больше не пользоваться «Протоколами», «ибо для чистых целей нельзя пользоваться нечистыми средствами». Царица Александра Федоровна продолжала верить в их подлинность[46].

    Граф Витте ненавидел и презирал «черную сотню», поэтому в списке ее врагов занимал одно из первых мест. Сложнее относился к ней Столыпин. Он считал ее источником беспокойства и нестабильности и решительно действовал, если она нарушала общественный порядок; той же линии придерживался Коковцов, председатель Совета министров с 1911 года. С другой стороны, Макаров, министр внутренних дел во время «дела Бейлиса» (Киев, 1913), поддерживал СНР; то же самое можно сказать об одном из его предшественников Дурново, а также Трепове, занимавшем многие высшие посты в администрации. Оппозиция «черной сотне» существовала в министерстве финансов и среди тех, кто стоял за развитие промышленности и торговли в России. Они понимали: реализовать идеи «черной сотни», призывавшей вернуться к средневековому состоянию, и невозможно, и нежелательно; ее программа никак не соотносится с реальными проблемами страны; погромы затрудняют получение кредитов за границей и вообще создают атмосферу неустойчивости, неблагоприятную для экономического процветания. То же самое относится к министерству иностранных дел: в отличие от людей СРН, тамошние чиновники не были изоляционистами и не могли игнорировать мнение окружающего мира.

    Завершим краткий обзор деятельности Союза русского народа еще несколькими замечаниями. Союз был сильнее на западе и юге России, чем в центре и на востоке, и весьма слаб в сельской местности. Первую правительственную субсидию ему выделил Столыпин — 150 тысяч рублей, главным образом, на публикации. Однако из переписки Пуришкевича обнаруживается, что Столыпин, вообще говоря, неохотно поддерживал СРН[47]. Крупнейшим индивидуальным «спонсором» Союза была Полубояринова — вдова богатого издателя, за несколько лет она передала организации 500 тысяч рублей. В последующие годы власти выделили Пуришкевичу и Маркову 2-му еще более значительные суммы (1,5 млн. рублей) для распределения в их группах.

    Постоянные разногласия и интриги в руководстве в конце концов привели СРН к крушению. Так, в Москве основатель местного отделения Союза протоиерей Восторгов постоянно враждовал со своим соперником Орловым; вражда между Пеликаном и Коновницыным разрушила движение в Одессе.

    Временами СРН обнаруживал в своей деятельности некоторую независимость, — например, Союз требовал, чтобы царь был ближе к народу (в духе старой славянофильской традиции), и нападал на бюрократию (включая даже главу Святейшего Синода), которая препятствовала этому сближению. СРН пользовался популистскими лозунгами и тактикой, но в конечном счете оставался плотью от плоти системы, которая поддерживала его финансово и политически. Движение не выдвинуло лидера масштаба Гитлера, и высшим авторитетом оно продолжало считать царя. Коротко говоря, в отличие от нацистов и итальянских фашистов, оно никогда не было полностью независимым, оно не порвало с истеблишментом и не стремилось превратиться в партию нового типа. Расизм СРН выводил его за рамки религии, но Союз никогда даже не мыслил порвать с официальной церковью. Наоборот, религия оставалась центральным пунктом его программы. Чистокровный, примитивный расизм нельзя было внедрять в стране, где половина населения была нерусского происхождения.

    СРН мог бы избрать идею «малой России», но это противоречило бы его имперским притязаниям. Можно было еще взять курс на изгнание или уничтожение всех нерусских, однако такое решение было бы чересчур радикальным для партии, которая хотя и шла к фашизму, но была еще далека от этих неясных целей.

    Глава третья
    Появление «Протоколов» и идеи «Великого масонского заговора»

    Русские патриоты нередко расходились во взглядах на причины большевистской революции 1917 года, но в оценке ее были едины: полная катастрофа, гибель России. Лишь немногие перестали так думать, и то много лет спустя. Правые считали революцию результатом утопических и разрушительных идей интеллигенции, но тяжкие обвинения предъявлялись и всему русскому народу. Так, по мнению Струве, народ поддержал революцию, чтобы можно было меньше работать (или воровать), не считаясь при этом с последствиями. Другие обвиняли народ в том, что он отвернулся от религии и государства и не развил в себе подлинного национального сознания. Ответственность за катастрофу возлагали также и на монархию. Некоторые, подобно Бердяеву, попутно обвиняли Запад — как это делали ранее славянофилы — за экспорт в Россию чуждых идей, принесших огромный вред. Раздавались призывы к духовному возрождению, центральную роль в котором должен был играть религиозный национализм. Однако эти духовные искания были свойственны лишь относительно небольшой группе интеллектуалов. Большинство противников революции, особенно те, кто поднял против нее оружие, чаще искали реального врага, «тайную руку», преступную и всемогущую банду заговорщиков. Произошли такие разительные перемены, институты, существовавшие веками, исчезли столь быстро — чуть ли не в один день, — что никакие объяснения не казались неправдоподобными и иррациональными, если они могли послужить ключом к разгадке невероятных событий. До 1917 года все знали о царе, но очень немногие слышали о Ленине и Троцком, не говоря уже об их главных подручных. Откуда они появились? Чьим интересам служат на самом деле? Такая реакция отнюдь не необычна в историческом плане; революция в Германии была гораздо менее радикальной, но и там появилась та же тяга к мифам о «тайной руке» и гигантском заговоре.

    Некоторые страны кажутся особенно склонными к теориям заговора; Россия традиционно была восприимчива к ним, но так было и в США, и странах Средиземноморья, впрочем, сторонников этих теорий можно найти повсюду. Некоторые теории заговора традиционно поддерживаются лишь маргинальными группами общества, другие иногда переходят в интеллектуальную моду. Такое объяснение катастроф не слишком разумно. Предположим, что революция была всего лишь заговором, но как тогда можно объяснить победу большевиков в гражданской войне? Те же, кто выступал против большевиков с чисто националистических позиций, сталкивались с еще одним идеологическим затруднением. Лозунгом белого движения была «единая и неделимая Россия», но именно при коммунистах, особенно при Сталине, Россия стала явно неделимой и постоянно усиливалась в военном отношении. Очевидно, причины успеха революции были глубже. Однако мало кто строит свои политические теории на чисто рациональном и логическом фундаменте — гораздо удобнее и менее болезненно верить в вину чужаков, чем углубляться в исследования духа и признать, что царский режим был близорук, неэффективен, морально развращен, реакционен или что у народа не хватило моральных сил. В контексте катастрофы старая черносотенная пропаганда о всемирном заговоре евреев, масонов и иностранных агентов обрела такую убедительность, какой у нее не могло быть прежде. Разве не факт, что-за псевдонимами большевистских вождей и главарей других революционных партий сплошь и рядом скрываются чуждо звучащие имена?

    Есть доля правды в утверждениях о видной роли евреев и других инородцев в новом руководстве. Поскольку евреев в России тяжко угнетали, совершенно естественно, что многие из них присоединились к революционным партиям, которые обещали свергнуть режим, приносивший им страдания, а некоторым и гибель. Среди большевиков евреев было меньше, чем в других революционных партиях, но это не заботило противников большевизма. Не интересовало их и то, что все большевистские вожди отвергли иудаизм и ощущали себя русскими, что очень скоро после революции они были удалены из высшего руководства и что, наконец, доля евреев в российской эмиграции была куда выше, чем процент евреев в населении России. «Еврейский большевизм» становится главным врагом правой, начинают ходить самые невероятные истории: например, русскую революцию финансировал из Нью-Йорка банкирский дом «Кун, Леб и К°». Если бы удалось доказать, что Джейкоб Шифф (глава банка) по поручению нью-йоркских плутократов платил коммунистам, стало бы очевидно, что революция — дело чужих рук, а не отечественных революционеров. Подобные россказни использовала нацистская пропаганда после 1933 года, но сомнительно, чтобы сами нацисты когда-либо в них верили — их отношение к евреям было более циничным.

    Пропаганда приносила пользу, ибо она указывала на существование общего фронта еврейских коммунистов и еврейских миллионеров: и те, и другие работали для одной цели — чтобы евреи подчинили себе весь мир. В этих нелепостях не было и крупицы правды, но ни судебные решения, ни единодушное мнение уважаемых историков, которые детально показывали, когда, где и кем были составлены подделки, не положили конец их распространению. Так, главными злодеями в русской революции были признаны Троцкий и Свердлов, а не Ленин, Сталин или Дзержинский. Не важно, что Свердлов умер менее чем через два года после революции, а Троцкий утратил влияние после 1923 года и в 1929 году был выслан из Советского Союза. Оба оставались в ответе за то, что произошло через десять, двадцать и даже пятьдесят лет после их ухода со сцены.

    Тем не менее в политическом отношении теория заговора оказалась неэффективной: те, кто ее пестовал и распространял, потерпели поражение в борьбе за власть над Россией. История полна фантазий, заблуждений и лжи, и было бы проще отмести все эти выдумки и курьезы, если бы не два обстоятельства. Первое: если теории заговора и не приобрели никакого влияния в России того времени, то для нацистской доктрины, в особенности на раннем этапе ее развития, они оказались важным источником вдохновения. Я уже описывал в другом месте, как немцы и русские из крайней правой стали наставниками Гитлера, переправив еще в 1918 году «Протоколы сионских мудрецов» из России в Германию, и как эта пропаганда нашла в Германии более благодатную почву, нежели в России[48]. Странный поворот истории: германская антисемитская доктрина, ввезенная в Россию в 80-е годы прошлого века, после первой мировой войны реэкспортируется из России в Германию. Но это относится больше к немецкой истории, чем к русской, и потому не имеет прямого отношения к нашему рассказу. В современном контексте гораздо важнее второе обстоятельство: проведя больше семидесяти лет в забвении, лозунги крайней правой 1918 года объявились в России 1990 года, испытавшей тяжелые потрясения.

    «Протоколы сионских мудрецов» были становым хребтом теории заговора. Сложная история этого «бестселлера» и основанной на нем литературы исследована исчерпывающе. Но основные идеи «Протоколов» занимают столь важное место в современной идеологии русской крайней правой, что их историю следует изложить еще раз, хотя бы вкратце[49]. У «Протоколов» имелось несколько прототипов. В 1879 году в Швейцарии Вильгельм Марр, в прошлом видный социалист, написал памфлет, где предрекал не только победу еврейства над германизмом, но и попытку евреев устроить революцию в России. Предостережение не было услышано. Большим успехом пользовалась «Речь главного раввина» — еще одного немецкого автора, Германа Гедше, бывшего дипломата, которому пришлось оставить службу из-за недостойного поведения; он принял псевдоним «сэр Джон Рэтклиф» и стал плодовитым бульварным писателем. «Речь» представляет собой фрагмент романа под названием «Биарриц», в ней описана сцена на еврейском кладбище в Праге. Синедрион — духовный суд Иудеи (который, к слову сказать, перестал существовать за 18 веков до того) — каждые сто лет собирается на кладбище и обсуждает планы мирового господства евреев. «Речь» была подхвачена русским правительством и перепечатана в сотнях тысяч (возможно, в миллионах) экземпляров. То же произошло с другой брошюрой, написанной «майором Осман-беем Кибризли-заде». Автор объявил, что революционное движение в России возглавляет «Альянс Израэлит Универсель», благотворительная организация, созданная в 1860 году в Париже для защиты еврейских общин по всему миру от обвинений в ритуальных убийствах и якобы финансируемая Ротшильдом. У Осман-бея была и другая поразительная информация: евреи уже создали армию, чтобы окружить Россию и отрезать ее от мира. Ее офицеры — раввины Восточной Германии, а главнокомандующий — Бамбсргер, главный раввин Кенигсберга. Прочитав брошюру, царь написал на ней: «Полностью разделяю высказанные здесь мнения». Вера в ведущую роль Альянса сохранилась на многие годы и вновь проявилась после первой мировой войны в писаниях Альфреда Розенберга, главного идеолога нацизма.

    Под псевдонимом «Осман-бей» скрывался румынский еврей-вероотступник Миллинер, который пытался — правда, без особого успеха — вымогать деньги у известных людей по всему миру, угрожая им «разоблачениями».

    Были и другие предшественники «Протоколов». Сами же «Протоколы сионских мудрецов» — это якобы дословная запись бесед на 24 тайных встречах глав мирового еврейского заговора. Они провозглашали своей целью разрушить все государства и на их обломках построить еврейскую всемирную империю во главе с властителем из дома Давидова. Главное оружие заговорщиков — демократия, либерализм и социализм. Они стояли за всеми беспорядками в истории, включая Французскую революцию. Они поддерживали требования свободы личности и классовую борьбу. Все политические убийства и крупные забастовки были организованы ими. Они спаивали рабочих и создавали хаос, поднимая цены на продовольствие и распространяя индукционные болезни. Они уже сформировали тайное мировое правительство, но, поскольку их власть еще не полна, они стравливают народы, чтобы вызвать мировую войну.

    Есть, однако, огромная разница между их тактикой завоевания мирового господства и подлинными, далеко идущими планами. «Мудрецы» отнюдь не либералы и не демократы. В будущем устройстве мира подлинное счастье принесет не демократия, а слепое послушание власти. При новом порядке лишь малая часть населения получит образование. Кроме того, почетной обязанностью всех граждан будет взаимная слежка. Новое правительство будет безжалостно подавлять любые сопротивления, а прежние товарищи по заговору, например масоны, будут ликвидированы: одни убиты, другие — высланы в отсталые заморские колонии.

    Но что, если неевреи откроют этот дьявольский заговор загодя? Что, если они восстанут против евреев, обнаружив, что все несчастья и интриги — часть стратегического плана «мудрецов»? На этот случаи у «мудрецов» есть страшное оружие: скоро во всех столицах будет подземная сеть железных дорог (напомним, что это было написано в конце прошлого века). В случае опасности «мудрецы» взорвут подземные туннели и с ними города; все правительственные учреждения и архивы (и все неевреи) погибнут, и процветание их кончится.

    Идея о подобном «абсолютном» оружии была слишком невероятной даже для легковерных русских и немецких издателей «Протоколов». В русском издании была дана сноска, что в России таких подземных туннелей пока нет, но международные комитеты уже готовы финансировать их строительство. Немецкий издатель Теодор Фрич сообщил в примечании, что здравый смысл восстает против подобной идеи. Вероятно, это риторическая фигура, заметил он, автор хотел подчеркнуть, что евреи, стремясь к достижению своих целей, не остановятся перед использованием самого страшного оружия.

    В наше время, после 1985 года, правые порой выказывают по отношению к «Протоколам» ту же самую осторожность. Фундаменталисты, продающие книжку у станций московского метро и у церквей, заявляют, что в ней написана подлинная правда. Те же, кто рассчитывает на более умудренного читателя, говорят, что «Протоколы» нельзя считать историческим документом в строгом смысле слова, это лишь «художественное выражение» взглядов, бытовавших во времена их создания. Редакция русского литературного журнала, опубликовавшего «Протоколы» в 1991 году, представила их следующим образом: «Не разделяя идеологии протоколов и вполне допуская, что сионисты их не писали, редакция тем не менее считает своим долгом опубликовать это сочинение, чтобы читатели могли сами сделать для себя выводы»[50]. Дабы обезопасить себя, редакция предваряла каждую часть «Протоколов», которые публиковались из номера в номер, статьей выдающегося русского философа еврейского происхождения Семена Франка.

    Согласно ранней версии, во главе заговора стояла анонимная аморфная организация «Синедрион» — союз евреев и масонов. Позднее главным преступником объявляется Альянс, но после 1920 года он не упоминается, и ведущую роль начинают приписывать мировому сионизму. Тут есть несколько вариантов; согласно одному из них, spiritus rector[51] сионизма был Ахад Гаам (Ашер Гинзбург), философ-культуролог из Одессы; на самом деле он резко критиковал политический сионизм — факт, по-видимому, неизвестный антисемитам.

    Теория заговоров строится на убеждении, что за всем мировым злом и распрями скрывается некий единый заговор. Теория эта, вероятно, так же стара, как сама историческая наука. Временами она проявляется в форме тяжкой мании преследования, поражающей отдельных людей и целые народы. В новое время пуританскую революцию в Англии и Французскую революцию приписывали заговорам философов, иллюминатов и франкмасонов. Евреи впервые появляются в этой компании в книге французского аристократа Г. де Муссо «Еврей, иудаизм и иудаизация христианских народов», изданной в 1869 году. (Впоследствии она была переведена на немецкий язык Альфредом Розенбергом.) К 1880 году вера во всемирный заговор начала распространяться среди крайней правой во Франции, Германии и России. «Протоколы» — часть этой традиции, они были состряпаны Рачковским — сотрудником русской разведслужбы во Франции, совместно с его агентами и сторонниками.

    Первое русское издание выпустили в Кишиневе Бутбидс Кайман и Крушеван — оба родом из Бессарабии. Второе и более важное издание опубликовал Сергей Нилус — русский бонвиван, который, проведя несколько лет во Франции, впал в религиозный фанатизм и удалился в монастырь. В издании Нилуса «Протоколы» стали мастью куда более претенциозного сочинения «Великое в малом» — невероятной мешанины религиозных цитат, «точных» предсказаний пришествия Антихриста и символических изображений звезд и змей. Первое издание «Протоколов» Нилуса печаталось в придворной типографии в Царском Селе, следующее — в типографий Троице-Сергиевой лавры, главного русского монастыря. Тем не менее нет свидетельств, что двор, Святейший Синод или церковь помогали распространять «Протоколы». Годы спустя религиозный фанатизм Нилуса оказался не по душе и нацистам. Григорий Шварц-Бостунич, русский эмигрант, который был связующим звеном между «черной сотней» и нацистами, писал: «Труд Нилуса был бессмертным достижением, но идейно мы оставались астрономически далеки от человека, который реально ожидал пришествия Антихриста и для которого средневековый дьявол был реальностью»[52].

    Прием, оказанный в России «Протоколам», был разочаровывающим: даже русская правая не слишком их одобрила. Евреи были в России угнетенным меньшинством, жили по большей части в ужасающей бедности. Они никак не походили на богатых и всемогущих евреев «Протоколов». Перемены произошли только после революции: апокалиптические события требовали убедительных объяснений. Разве евреи не заняли видного положения в политике России и Германии, а также в экономической и культурной жизни этих стран? Примитивность подделки значения не имела. Как писал тогда один автор, невежды верили, потому что были невеждами, а полуинтеллигенты — потому что это шло на пользу делу реакции.

    Литература, порожденная «Протоколами», процветала во многих странах на всем протяжении 20–30-х годов. Русские эмигранты доходили до крайностей; пример тому — Федор Викторович Финберг, бывший полковник царской армии, в берлинской эмиграции ставший писателем и философом. Он писал, что покойный блаженной памяти царь по ошибке идеализировал русский народ, который на деле ни к чему не пригоден и заслуживает наказания за измену царю. Это — «человекоподобное стадо», слепая, бессмысленная масса, многоликий хам, не ведающий ничего, кроме самых низменных материальных потребностей. Три четверти христиан мира уже попались в паутину жидомасонства, в его руках мировые запасы золота и три четверти мировой прессы.

    Можно ли надеяться на спасение, если факты столь ужасны? Финберг верил, что можно, ибо кроме «высокого» антисемитизма существует «низкий» антисемитизм, который «дан Богом» и исходит из глубины народа (sic!). Он разрубит гордиев узел, уничтожив евреев и всех, принявших иудаизм, а также все, что имеет привкус еврейства. Гнездо вампиров должно быть выжжено дотла[53]. Финберг был подлинным провозвестником идеи «окончательного решения еврейского вопроса», но в то время (он умер в 1927 году) мало кто обратил внимание на его бредовые высказывания. У него было немного молодых последователей — в основном из числа бывших лейтенантов и капитанов царской армии. Из них наиболее известен Шабельский-Борк, который в 1922 году на политическом митинге в Берлине застрелил Владимира Набокова — отца известного писателя. Убийца был арестован, но при нацистах его отпустили, а после войны он, как и другие его единомышленники, бежал в Латинскую Америку[54]. Поначалу сионисты вообще не упоминались в связи с «сионскими мудрецами» — первый сионистский конгресс состоялся только в 1897 году, и в первое десятилетие после конгресса мало кто знал о сионизме. После 1917 года русская крайняя правая объявила, что большевистская революция была результатом заговора немцев и евреев — к немалому раздражению немецких правых экстремистов, которые хотели воспользоваться «Протоколами», но утверждали, что «немецкая линия заговора» — сущая чепуха. Уинстон Черчилль, какое-то время веривший во всемирный большевистский заговор (с евреями на ведущих ролях), опубликовал в февральском номере «Illustrated Sunday Herald» за 1920 год статью, где подчеркивался очевидный факт ярой вражды между сионистами и коммунистами («Ныне начинающаяся борьба между сионистами и евреями-большевиками — по существу, борьба за душу еврейского народа»). Русские антисемиты не согласились с этим — либо по невежеству, либо потому, что это не соответствовало их предвзятому мнению. Однако даже в литературе о «Протоколах», публиковавшейся в 1920–1930-е годы, сионизму не придавалось особого значения. Лишь после создания государства Израиль была высказана идея о связи между сионизмом и коммунизмом. Сионизм одновременно обвинялся и в том, что он вдохновил и совершил революцию, и в антисоветизме.

    Среди русских эмигрантов были теоретики «заговора», которые забрасывали сети во всех направлениях и находили «тайную руку» повсюду, чаще всего в самых невероятных местах — во Всемирном совете церквей, Лиге наций. Трехсторонней комиссии[55], Бильдербергском клубе[56], Ватикане, у баптистов, в ИМКА и даже у бойскаутов. Когда в 1990-е годы состоялось второе пришествие теорий заговора в Россию, к списку прибавились Фабианское общество, Герберт Уэллс и Киббо Кифт (британское движение резчиков по дереву в 1920-е годы)[57]. Но наибольший интерес правые проявили к масонам — их влиянию в России и мировой политике; к этому трюку мы теперь и обратимся.

    Всемирный заговор

    Идея всемирного заговора франкмасонов с целью подчинения всего человечества издавна была плотью и кровью доктрины русской крайней правой. Такой образ масонства весьма далек от идей уважения достоинства каждого человека, терпимости и добропомощности, которые положили начало масонским ложам несколько столетий назад в различных странах мира — в первую очередь, вероятно, в Великобритании. Современную форму масонство приобрело в первые десятилетия XVIII века. Немало видных исторических фигур было масонами — не только Джордж Вашингтон, Бенджамин Франклин, Франклин Рузвельт, Гарри Трумэн, не только английские и прусские короли, французские президенты и премьер-министры, но и многие выдающиеся писатели и композиторы, включая Гете, Гайдна, Моцарта, а также левые деятели, например Сальвадор Альенде. Едва зародившись, масонство стало возбуждать подозрения, отчасти из-за таинственности и странных ритуалов, но главным образом — из-за того, тут сомнений нет, что множество людей склонны верить в существование «тайной руки». Среди главных врагов масонства была католическая церковь, видевшая в нем опасного конкурента; за первой антимасонской буллой папы Климента XII (1738) последовали другие многочисленные интердикты[58]. Основными пунктами обвинения были те, что в ложи принимаются люди различных вероисповеданий, масонство вселяет дух беспокойства и нарушает политическую стабильность. Масонство запрещали практически все диктаторские режимы, включая фашистские, коммунистические и режим Франко в Испании. В царской России масонские ложи были запрещены в 1822 году, и только к концу века начали создаваться новые ложи. Некогда муссировалась идея, что пуританскую революцию в Англии осуществило тайное общество. Позже, в эпоху Французской революции, среди контрреволюционеров нашла множество сторонников идея тройного заговора (философов, масонов и иллюминатов), выдвинутая аббатом Баруэлем и шевалье де Мале. Евреи не оказались в списке заговорщиков просто потому, что еще не играли никакой роли в европейской (и американской) политике. Новый поворот обозначился только в 1869 году, с публикацией уже упомянутой книги Г. де Муссо, который убедительно доказал — тем, кто желал верить, — что существует гигантский заговор против всего, что дорого человеку: христианства, монархии, патриотизма, души. За книгой пошел поток публикаций, подробно разрабатывающих ту же тему, — практически на всех европейских языках. В начале века, с возникновением сионистского движения, евреи становятся главными партнерами масонов по заговору. Впрочем, некоторые полагали, что «жидомасонство» не может быть специфически еврейским явлением, ибо евреи, участвующие и нем, — dciacine[59], безродные космополиты. Эти идеи нашли благодатную почву в русской правой. Нужно было, правда, преодолеть некоторую неловкость, ибо многие герои русской истории — Суворов, Кутузов, декабристы, Пушкин и масса других русских писателей — были масонами. Никто не мог, будучи и здравом уме, доказывать, что при царизме евреи хоть что-то значили в русской политике. Правда, евреи занимали видное место в революционном движении и экономике, поэтому неудивительно, что революцию 1905 года некоторые приписывали масонам и евреям[60]. Теория заговора нашла свое самое яркое выражение в печально знаменитых «Протоколах сионских мудрецов». Но их, по-видимому, было недостаточно: нужен был более изощренный вариант теории. Эта потребность в 20–30 годы породила целую индустрию антнимасонской литературы в русской эмиграции. После 1987 года русская правая откапывает эти теории, и они становятся неотъемлемой частью её идеологии.

    Справедливости ради следует заметить, что подобная пропаганда велась и в других странах. У нацистов выходила масса антимасонской литературы, самый известный ее распространитель — генерал Эрих Людендорф. В гестапо был специальный отдел, работавший в этой области. Неонацисты продолжили антимасонскую традицию, и против масонов постоянно выдвигались обвинения в Англии, США, Италии и прочих странах. Однако в России антимасонская доктрина обрела большую популярность, чем где бы то ни было.

    После второй мировой войны на Западе антимасонской литературы становится меньше, интерес к антисемитизму падает. Однако в русской эмиграции и в Советском Союзе продолжали выходить специальные работы по этим вопросам. Прежде всего следует упомянугь произведения Григория Аронсона, Джорджа Каткова и Нины Берберовой, основанные главным образом на воспоминаниях русских эмигрантов[61]. Эти авторы не испытывали симпатии к теориям жидомасонского заговора. Однако они были убеждены, что, поскольку так много членов Временного правительства (февраль — октябрь 1917 года) были участниками масонских лож, влияние масонов на события должно быть большим, чем полагали раньше историю[62]. Катков пришел к далеко идущим выводам о влиянии масонов — почти наверняка преувеличивая его. Берберова, однако, более осторожна; она подчеркивает, что масоны, входившие но Временное правительство, были далеки от радикализма и не хотели революции, и уж во всяком случае немало их политических противников — сам царь, глава департамента полиции Лопухин, многие белые генералы — и то или иное время сами были масонами. До тех пор, пока не будет доказано, что масонская солидарность не только существовала, но и решительно определяла ход событий, принадлежность Александра Керенского и некоторых его министров к масонским ложам вряд ли будет иметь значение для истории.

    Масонская тема начала занимать некоторых советских литераторов и историков в конце эпохи Брежнева. Среди них был романист Валентин Пикуль; его произведения считались развлекательными (род советского политического триллера) и потому редко удостаивались рецензий, однако имели массового читателя. Пикуль одно время был самым читаемым автором, когда-либо публиковавшимся в Советском Союзе, за исключением Александра Дюма. Более удивительно, пожалуй, что эта тема привлекла двух профессиональных историков, Н.Н.Яковлева и В.И.Старцева, и хотя их работы по меньшей мере сомнительны, их терпели и, по-видимому, даже поощряли высшие партийные идеологи. Ни Яковлев, ни Старцев серьезных открытий не сделали: они использовали материалы, собранные современными эмигрантскими авторами и авторами 20-х годов, например С. Мельгуновым. Соответственно они переписали советскую историю. Если прежде считалось, что февраль 1917 года и падение царизма были результатом заговора буржуазии, то теперь акценты расставлены по-другому: это был, скорее, заговор масонов, а не буржуазии.

    Историки тщательно проверили этот тезис и пришли к выводу, что, хотя в России 1916–1917 годов масоны были, «масонского вопроса» не существовало. Поэтому нет веских причин пересматривать более или менее принятое положение[63], что масонство было quantite negli-geable[64]. Но если даже умствования ради принять, что роль масонов в феврале 1917 года была решающей, вряд ли это могло принести пользу русской крайней правой 74 года спустя. В качестве политического оружия этот тезис просто неэффективен, ибо заговорщики февраля 1917-го всего через несколько месяцев оказались бессильными и несчастными изгнанниками. Необходимо было средство посильнее — «свидетельство» о заговоре против всего мира, а не против одной страны; и не в одном каком-то году — нужно нечто вездесущее, всемогущее и всеразрушающее. Так возрождаются фантазии, бытовавшие у крайне правых русских эмигрантов 20-х годов (те, в свою очередь, черпали вдохновение у своих единомышленников во Франции и Германии XIX века). И кого волнует, что реанимируемые ныне истории были сочинены романистами с богатым воображением или международными мошенниками вроде Лео Таксиля, который к концу жизни признался, что его «факты» — мистификация.

    Согласно новой-старой версии жидомасонства, вновь всплывшей на поверхность в 1987–1988 годы, вся история есть цепь скрытых заговоров — против религии, власти, национальных ценностей. Заговоры начались во времена Французской революции и повторились в 1830 и 1848 годах. Таинственную смерть Александра I в 1825 году связывают с тем, что в молодости он был масоном, а после покинул общество и даже запретил ложи в России[65]. Крымскую войну считают антирусской интригой масонов; такое же отношение и ко всем прочим войнам XIX века, и к первой мировой войне. Пальмерстон, Дизраэли и, по всей вероятности, Бисмарк были масонами. Бисмарк, во всяком случае, был марионеткой своего банкира — еврея Блейхредера, а его повелитель, кайзер, — также бывший масон.

    Русская революция 1917 года была задумана масонами разных стран, среди которых: лорд Мильнер (представитель интересов Ротшильда), германский банкирский дом Варбурга, американские банкиры Шифф и Кун (которые также финансировали Троцкого), высший немецкий чиновник Ульрих фон Брокдорф-Ранцау (позднее министр иностранных дел), который давал деньги Парвусу — видному русско-немецко-еврейскому социалисту и бизнесмену, а тот передавал их Ленину. Согласно этой версии, германское правительство, финансировавшее переезд Ленина в пломбированном вагоне из Швейцарии в Финляндию, действовало просто-напросто по поручению международного масонства, а не по собственной инициативе.

    Масонам-заговорщикам помогали русские ренегаты — тоже масоны: министр иностранных дел Сазонов, генералы Брусилов, Крымов, Рузский и Гурко.

    Доказательства заговора продолжаются в том же духе: от века и поныне русская, да и вся мировая, история — это история террора и обмана, и наконец в 1990 году жидомасоны утверждаются в Москве — в виде всемогущей американской ложи «Бнай Брит». Эти американо-евреиские масоны не только хотят построить новый храм Соломона в священной столице России, они добиваются вечного господства над русским народом.

    Такая перспектива действительно пугает; легко предположить, что иные люди, не обремененные глубоким знанием политики, и впрямь вообразят, что только сейчас они поняли, каковы главные движители мировой истории. Конечно, кто-то может задать неудобный вопрос: если с обеих сторон всем заправляли масоны, то чего же они, собственно говоря, ссорились? Расхожий ответ: все эти конфликты, революции и войны — лишь камуфляж для обмана простого народа. Принять такое объяснение нелегко: в конце концов в любом конфликте есть победители и побежденные; почему же именно русские масоны так часто терпели поражение? Дабы развеять сомнения, борцы с жидомасонством — как и их предшественники в 20-е годы — используют следующий набор хитростей.

    1. Они ссылаются на солидарность масонов, однако у масонов разных стран и разных лож ее никогда не было; в действительности между ними не было ничего общего, и они даже конкурировали друг с другом.

    2. В их фантазиях фигурируют не только настоящие масонские ложи, но и любые тайные и полусекретные общества. Яркий пример — общество «Туле» (Мюнхен, 1920), небольшая группа правых сектантов, проповедовавших протонацистские доктрины. Вроде бы несколько месяцев членом этого общества был Рудольф Гесс, поэтому делается вывод: Гитлер — тоже, должно быть, масон. (На деле Гитлер был столь же ярым их противником, как и советские ненавистники жидомасонов; то же относится и ко всем видным лидерам нацизма.)

    3. Государственных и общественных деятелей, которые никогда не принадлежали к масонским ложам, они клеймят как масонов, исходя из самых ничтожных свидетельств. Бисмарка называют масоном потому, что на картине того времени он обнимает русского посла в Германии Шувалова, а это похоже на «масонское объятие». Клубы «Кивание», «Ротари», «Лайонс» и члены «Древнего ордена гибернианцев» также считаются частью заговора.

    4. Сходным образом еврейская кровь приписывается «чистым арийцам», например Керенскому — председателю Временного правительства, чье «настоящее имя» было, оказывается, Кирбис, или Виктору Чернову — главе партии эсеров, которого якобы звали Цукерман. Эти выдумки относятся к 20-м годам, но есть и некоторые новинки. Михаил и Раиса Горбачевы, Ельцин, Яковлев, Арбатов и, по существу, все видные деятели периода гласности и перестройки объявляются евреями. То же делают и с Евтушенко, и с Солженицыным (настоящее имя которого якобы Солженицер), и даже с Аллой Пугачевой — суперзвездой российской поп-музыки.

    5. И все же перед глашатаями масонско-еврейской исторической теории остается существенное препятствие, мешающее им добиться полной убедительности. Их аудиторию еще могут гипнотизировать сообщения, что Гарибальди и Мадзини были масонами, но как это соотносится с нынешней ситуацией в России? Если не будет доказано, что большевики тоже участвовали в этом гигантском всемирном заговоре, доводы так и останутся неэффективными. Поскольку пока не удалось доказать, что Ленин, Сталин и Троцкий (или Хрущев, Брежнев, Каганович) принадлежали к «Великому Востоку» или другой подобной ложе, это остается ахиллесовой пятой доктрины. Правда, некоторые идеологи крайней правой уверяют, что по меньшей мере один старый большевик — Скворцов-Степанов, имя которого ныне известно лишь немногим специалистам по истории КПСС, — до 1917 года был членом масонской ложи. Они также утверждают, что соратники Ленина Бухарин и Радек были «косвенно» связаны с ложами; по всей видимости, это означает, что у них могли быть знакомые масоны, но сие, увы, ничего не доказывает.

    Короче говоря, логика здесь хромает. Однако это не мешает сторонникам идеи жидомасонства постоянно к ней возвращаться. Они полагают, что всегда найдутся впечатлительные люди, которые будут очаровываться рассказами о «тайной руке» — будь то рука мафии или масонских заговорщиков. На деле же последняя русская масонская ложа в Париже закрылась в начале 70-х годов по причине отсутствия членов, а небольшие новые ложи возникли в России лишь в 1991 году. Тем не менее для крайних правых жидомасонское лобби оставалось теневым правительством Советского Союза, и главной его целью было дискредитировать экономическую и идеологическую систему коммунистов и захватить высшие посты в государственном аппарате[66].

    Теории заговора долгое время были частью русской политической психологии; в этом смысле большевикам нечему было учиться у крайней правой. Обвинения против бесчисленных «врагов народа» с 30-х годов до «дела врачей» оставались одними и теми же, да и личность врага была та же (Кун, Леб, Шифф и вообще — Уолл-стрит). Антимасонские писания поощрялись партаппаратом до самого недавнего времени[67]. Главное отличие в позициях коммунистов и крайней правой заключалось в том, что у коммунистов злодеями-жидамасонами могли быть и правые русские эмигранты, вроде генерала Краснова, Бискупского, Скоропадского и Петлюры (последние правили на Украине во времена гражданской войны); некоторые из них впоследствии стали пособниками нацистов.

    Истинное положение русского масонства и масштабы его могущества иллюстрируются в эпизоде из автобиографии Романа Гуля «Я унес Россию». Эту книгу стали часто цитировать с наступлением гласности. Гуль, известный эмигрантский писатель, переехал в Париж в 1933 году из Германии — нацисты, только что пришедшие там к власти, подвергли его аресту. Он безуспешно пытался получить вид на жительство во Франции, и друзья посоветовали ему обратиться к Маргулису — главе масонской ложи, который в прошлом какое-то время был министром белого правительства. Маргулис посоветовал ему вступить в ложу, полагая, что тесные связи между русскими и французскими масонами помогут Гулю — человеку без дома и без гражданства. Гуль сухо замечает, что масоны не смогли ему помочь, — могучие ложи, которые мановением пальца совершали революции, оказались совершенно беспомощными и не сумели добыть обыкновенную бумажку для одного из своих членов.

    С недавних пор в русский язык вошел термин «масонофобия». Один русский психиатр описал публичное выступление известного актера Николая Бурляева в московской церкви. Бурляев считает, что Лермонтов не был убит на дуэли оскорбленным им офицером (общепринятая версия), а пал жертвой жидомасонского заговора. На этот сюжет Бурляев снял фильм, вызвавший общие насмешки; выступая в церкви, он пытался защищать свою позицию.

    Психиатр Михаил Буянов пришел к печальному заключению, что хотя масонофобия — род идеологического сумасшествия, для которого характерны разнообразные страхи и крайняя подозрительность, свойственные делирию или, может быть, паранойе, однако оказание помощи здесь невозможно — это за пределами возможностей медицины. Психический тип, тяготеющий к подобным умственным дефектам, всегда существовал и, вероятно, никогда не исчезнет. Нетрудно высмеять фантазии апологетов жидомасонского заговора, но они — люди веры, рациональные дискуссии с ними бессмысленны: они не воспринимают критический анализ и возражения. Среди интеллигентных людей мало кто воспринимает эти теории, но ведь они, в конечном счете, для интеллигенции и не предназначены.

    Глава четвертая
    «Изыди, черный сатана!» — православная церковь и правые радикалы

    Какую роль сыграла православная церковь в возникновении «черной сотни» и идеологии крайней правой? Большинство христианских церквей (не только в России) на пороге века тяготели к консервативным, правым партиям. Исторические причины этого очевидны: церковь не просто тесно отождествлялась с политическим истеблишментом, но была его частью; интересы и идеология церкви и истеблишмента полностью совпадали. Те, кто бросал вызов существующему строю, были рационалистами, атеистами, врагами церкви и государства. Правда, в каждой стране находились дальновидные церковные деятели, которые понимали, что, если церковь желает сохранить влияние, она должна идти в ногу со временем, а это, ввиду быстрых изменений в обществе и культуре, требовало церковных реформ. Однако в большинстве случаев антиреформистские силы одолевали, и изменения во всех христианских церквях вплоть до конца второй мировой войны шли медленно (исключением были некоторые интеллектуальные круги).

    Тождество церкви и государства нигде не провозглашалось столь громко, как в России: православная церковь была служанкой царского режима. Это ограждало ее от конкуренции с другими вероисповеданиями, но цена, которую приходилось платить, была огромной. Подавляющее большинство интеллигенции утратило интерес к религии; во всех классах, даже среди крестьян, росло отвращение к глупости, продажности и низким моральным качествам духовенства. Его уничтожающий образ, созданный Толстым в «Воскресении», гораздо больше соответствовал настроениям в обществе, чем образ старца Зосимы у Достоевского. Немного было таких верных защитников политического строя, как писатель Николай Лесков, но и созданный им в рассказе «Полуношники» (1891) портрет Иоанна Кронштадтского, видного церковного деятеля того времени, тоже был уничтожающим.

    Отчуждение между обществом и церковью началось задолго до проникновения радикализма в среду интеллигенции. Пушкин и его современник Серафим Саровский — одна из центральных фигур религиозной жизни того времени, — вероятно, никогда не слышали друг о друге. Начиная с Петра I, ни один из русских царей не проявлял большого интереса к религии. Некоторые, вроде Николая II, горячо верили в религиозных целителей, но от этого до подлинной религиозности было далеко. Православная церковь отличалась крайним формализмом и ригидностью, превыше всего ставились детали литургии и соблюдение обрядности. Церковный ритуал был пышным, но обращение к сердцам верующих не играло столь же важной роли. В возвышенном церковном пении лишь немногие могли понимать тексты, исполнявшиеся на модифицированном церковнославянском языке. Произносились проповеди о христианской любви, самоуничижении и благотворительности, но царили предрассудки, вера в злых духов и даже в самого Сатану. Правда, за последние два столетия появлялись преданные делу и истинно верующие деятели церкви; многие русские в поисках духовного убежища посещали монастыри — например, Оптину пустынь недалеко от Москвы, — чтобы посидеть у ног старцев, облегчить душу и получить духовное наставление. После 1905 года некоторые видные представители интеллигенции вернулись к церкви, были и неуверенные попытки реформ, но к 1917 году серьезных изменений так и не произошло.

    Идеология крайней правой в России во многом основывалась на положениях религии. Во-первых, это тезис о единстве государства (нации) и церкви. Эта традиция уходит в глубь веков: Сергий Радонежский, самый известный и популярный из русских святых, более всего почитается не за высокие духовные качества (он не оставил письменных произведений и известен в основном по легендам), а за то, что благословил войско князя Дмитрия Донского в канун Куликовской битвы — великой победы над татарами. Сергий был национальным героем и одним из основателей унии между церковью и государством, столь характерной для русской истории и столь важной для судьбы страны[68].

    Другой важный фактор — эсхатологический, или апокалиптический, характер церковного мышления. В середине XIX века священник и религиозный мыслитель Федор Бухарев, пытавшийся толковать Откровение Иоанна Богослова, писал об особой миссии России в мире: в эту миссию, по мнению Бухарева, входило освобождение народов Ближнего Востока от мусульманского ига. Его идеи были отвергнуты церковью того времени, но символы и образы Апокалипсиса — конь бледный, звезда Полынь, четыре зверя, великий дракон и великий змей, война в небесах, печать Зверя, великая сила Сатаны, век которого короток и который поэтому полон гнева, — все это продолжало влиять на религиозное мышление вплоть до революции — как на самых примитивных, так и на самых высших уровнях. Без учета этого апокалиптического элемента трудно понять широкое хождение «Протоколов сионских мудрецов» и других подобных им пропагандистских писаний. Если во времена Бухарева его апокалиптическая идея была, по существу, оптимистична (освободительная миссия России), то к концу века она все более приобретает характер мрачного пророчества. Апокалиптическая тема становится модной в русской литературе, о чем свидетельствуют «Конь бледный» Савинкова, «Апокалипсис нашего времени» Розанова, «Сказание об Антихристе» Соловьева, «Видение грядущего Царства Зверя» Андрея Белого. Трудно определить, происходило ли это под влиянием общих настроений «конца века», ибо тема близкого конца света появляется и в литературе других стран, или в этом было нечто специфически русское. Несомненно, однако, что в России было больше оснований для тревоги, чем где бы то ни было.

    Часть духовенства открыто выражала свои мрачные настроения. Иоанн Кронштадтский — самый известный и почитаемый священник того времени — в 1907 году, незадолго до смерти, писал, что царизм близок к крушению. Если дела пойдут так дальше, если безбожники и безответственные анархисты не будут наказаны, если Россия не очистит себя от скверны, она будет разрушена, как и многие царства древности, за безбожие и беззаконие.

    Старец Варсонофий из Оптиной пустыни (духовный наставник Нилуса) провозгласил несколькими годами ранее, что наступают страшные времена, что Антихрист уже появился, но мир его не узнал, что из монастыря хорошо различимы дьявольские сети и что вскорости многие алтари будут разрушены. (Здесь историк сталкивается с трудностями. Ни в данном, ни во многих других случаях нет письменных документов, приходится полагаться на такого ненадежного автора, как Нилус. Возможно, Варсонофий и выражал схожие мысли, но уверенности в этом нет: Нилус мог приписать ему свои бредовые идеи[69].)

    Еще один пример: черносотенная литература ссылается на авторитет Серафима Саровского, когда утверждает, что для евреев и им подобных грешников нет спасения. Весьма сомнительно, что св. Серафим говорил что-либо подобное. Но точно известно, что он считал евреев святым народом, угодным Богу[70].

    Во всех странах и во все времена появлялись похожие предостережения проповедников духовного возрождения, но они помещались как бы на обочине церкви и общества, а в новые времена их влияние было едва ощутимым. В России, наоборот, реакция на такие предостережения была очень сильной; Иоанн Кронштадтский не был юродивым, он был авторитетом в богослужении, образцовым церковным деятелем и thauraaturg'om, целителем-чудотворцем. Он был более широко известен, чем сам патриарх, несмотря на свое низкое положение в церковной иерархии; он принадлежал к «черному» духовенству и был женат, поэтому не мог рассчитывать на продвижение в высшие церковные круги. Чехов, рассказывая в письме другу о путешествии на Сахалин, сообщает, что он видел портрет отца Иоанна в каждом доме. Иоанн Кронштадтский был также почетным членом Союза русского народа и первым освятил его флаги[71]. Он родился в 1829 году в бедной деревне на севере России, в семье, многие поколения которой были связаны с церковью. В детстве ему с трудом давалось учение, но уже тогда он находил утешение в молитве. Высшее образование он получил в Санкт-Петербургской духовной академии, при этом Иоанн был последним в своем классе и окончил академию без всяких отличий. Он решил не постригаться в монахи; получив назначение в Кронштадтский собор, он женился на дочери своего предшественника, но дал обет полового воздержания — к великому огорчению жены, которая даже жаловалась на него начальству.

    Кронштадт, военный аванпорт Петербурга, был в то время нелегким местом: здесь жили бедняки, нищие и бродяги, выселенные из Петербурга. Вскоре Иоанн проявил недюжинные способности проповедника, духовного наставника и учителя. Он привлекал бедняков к церкви, дети его боготворили, толпы народа собирались вокруг него на улицах. Он просил и получал у богачей деньги на социальные нужды — на дома для бедняков, школы, странноприимные дома и больницы. Кронштадт стал примером успешной деятельности церкви. Иоанн приобрел также славу целителя, к нему обращались за помощью больные со всей страны. Были дни, когда он получал до шести тысяч писем и телеграмм с просьбой о благословении. Когда он путешествовал, в его распоряжение предоставляли специальные купе в поездах и отдельные речные суда; усиленные наряды полиции охраняли его от толп поклонников. Ни один политический деятель, ни даже сам царь не пользовались в то время такой популярностью. Когда Александр III умирал в Крыму в 1894 году, он вызвал Иоанна к своему смертному одру.

    Кое-что из написанного Иоанном было опубликовано. Великий религиозный философ Георгий Федотов называл его гением молитвы и учителем молитвы[72] Иоанн считал, что молитва — постоянное ощущение нашей немощи или духовной нищеты, освящение души, предвкушение будущего благословения, ангельское блаженство, небесный дождь, освежающий полив и удобрение душевной почвы, мощь и сила души и тела, очищение и освежение воздуха мысли, просвещение совести, час духа, золотое звено, соединяющее творение с Творцом… Подобно другим православным проповедникам, Иоанн был особенно озабочен силами тьмы. Он писал, что молодежь и мирские руководители склонны верить, будто дьявол существует где-то там, вдалеке, и его коварство их не касается. Лишь те, кто старше и мудрее, знают, что Сатана — тяжелое бремя, безжалостное и все поражающее.

    В писаниях Иоанна нет ничего оригинального; сила его была не в идеях и не в писаном слове, а в его личности. В нем было нечто большее, чем мистический энтузиазм, и некоторые его начальники, включая Победоносцева, не доверяли ему — как оказалось впоследствии, справедливо, ибо уже при жизни Иоанна его ближайшие последователи — иоанниты — провозгласили его божественность. Они считали Иоанна новым Христом и создали новую религиозную секту, а дом, где он жил, стал местом паломничества.

    Иоанн осуждал любой интерес к политике, хотя сам активно участвовал в событиях своего времени; его политическое направление было крайне правым. Он был непримиримым врагом всех, кто бросал вызов властям, и не только революционеров (для которых он требовал самых суровых наказаний), но и сторонников умеренных либеральных реформ. Это привело его к конфликту с общественным мнением, и во время матросского восстания в Кронштадте в 1905–1906 годах он был вынужден временно оставить город. Однако происшедшее никак не повлияло на его популярность среди простых людей. Этот наивный человек и религиозный фундаменталист искренне верил, что он — вне политики: союз между церковью и государством был для него проблемой не политической, а религиозной, объектом веры. Когда произошел кишиневский погром (задолго до революции 1905 года), он поначалу подверг сообщение критике, объявив его кровавой клеветой. Однако к нему направили посланца с разъяснениями, и Иоанн оправдал погром и извинился за прежнее неправильное толкование. Можно ли оправдать убийство детей и стариков с позиций христианской любви? Иоанн, очевидно, полагал, что евреи — орудие Сатаны и потому не достойны сострадания. Он был злейшим врагом Толстого, ибо тот критиковал верхушку православной церкви. По мнению Иоанна, для последователей Толстого никакое наказание не могло быть достаточно суровым. Иоанн скончался в 1908 году, но слава его продолжала жить. И хотя русская православная церковь, несмотря на сильное давление, не канонизировала его, Иоанн стал центральной фигурой православной церкви Америки, и издательство этой церкви было названо его именем. Иоанн занимает одно из центральных мест в религиозном возрождении, происходящем ныне в России; его постоянно вспоминают — в особенности крайняя правая. Возможно, кого-то Иоанн привлекает как великий проповедник, но многих притягивают именно его экстремизм и бескомпромиссность; они поклоняются ему и считают святым, для них Иоанн — национальный герой и герой церкви. В любом случае личность Иоанна Кронштадтского представляется нам весьма важной для понимания того, как широкие церковные круги его времени относились к крайней правой.

    Церковь как таковая старалась держаться подальше от политики. Николаевский режим играл на религиозных чувствах народа ради «ресакрализации самодержавия и поддержания его законности» (выражение профессора Г. Фриза), но сама церковь с середины XIX века двигалась к большей автономии. Поэтому местным епископам была предоставлена возможность самим решать дела с «черной сотней».

    Никто в точности не знает, каковы были политические предпочтения сорока тысяч русских священников. Наверняка не все они были консерваторами. Некоторые ведущие церковные журналы критиковали правительство и с презрением отзывались о «черной сотне». Среди священников — депутатов первой и второй Думы — большинство было либералами или относительно либеральными людьми. Из 49 священников, избранных в третью Думу, более половины принадлежало к крайней правой. В большинстве духовных семинарий происходили беспорядки и забастовки. Доктор Дубровин обвинял митрополита С.-Петербургского и Ладожского Антония (Вадковского) в поощрении опасных радикалов и критиковал его за отказ благословлять собрания «черной сотни». (Антоний заявил: «Я считаю вас террористами…»[73].) Но Антоний отнюдь не был либералом — именно он отлучил Толстого от церкви. Святейший Синод по большей части был осторожно консервативным, и это усилилось после 1906 года. Епископам было приказано подвергать наказанию слишком радикальных священников. Архиепископ Ярославский Яков, который выказал холодность по отношению к СРН, был отправлен в отдаленную епархию. В целом низшее духовенство достаточно критически относилось к политике правительства, тогда как большая часть высших иерархов были консерваторами, а некоторые открыто поддерживали крайне правых. Среди последних были митрополиты Московский — Владимир (Богоявленский) и Киевский — Флавиан, епископ Таврический Алексей и в особенности архиепископы Волынский — Антоний (Храповицкий) и Саратовский — Гермоген.

    Именно благодаря поддержке этого крыла церкви «черная сотня» сумела широко развернуться. В ее изданиях, например в «Почасвском листке», выпускавшемся Почаевской лаврой на Волыни, едва ли не в каждом выпуске объявлялось, что реформа — грех, а евреи — заговорщики, пытающиеся ослабить Российское государство, с тем чтобы крупнейшие международные еврейские финансисты поработили русский народ[74]. После белостокского погрома «Почаевский листок» сообщил, что евреи сами устроили кровавую баню, — прием, подхваченный черносотенными авторами в 1990 году. Типичной шапкой этого издания (и ежедневной газеты «Почаевские известия») было: «Евреи — наши поработители и развратители»; там печатались обличительные статьи «Враги рода человеческого», где доказывалось, что евреи стремятся к мировому господству, что им помогают масоны, интеллигенция и революционные партии, пуская в ход тайные интриги, ложь, подлоги, лицемерие и измену[75]. Среди прочего на евреев возлагалась ответственность за поражение русских войск в войне с Японией. Здесь присутствовали, по существу, все основные тезисы черносотенной пропаганды.

    Не стоит утомлять читателя более подробным анализом проповедей и выступлений в печати других церковных деятелей. Многие из их речений были не только тенденциозными, но и подстрекательскими, призывавшими к погромам и кровопролитию. Иоанн Кронштадтский в одной из проповедей 1906 года заявил, что евреи сами навлекают на себя погромы, что погромы — рука Господня, наказывающая евреев за тяжкие прегрешения против правительства. «Черная сотня» могла бесчинствовать со спокойной совестью: ведь ее поддерживал не только царь, но и сам Бог, раз они выполняли его волю. В одной из своих работ монах Илиодор описал привидевшуюся ему битву двух станов. По одну сторону было воинство «черной сотни», по другую — множество классов и рас, но евреи занимали ведущие позиции и шли в первых рядах. В конце концов появился Бог и вместе с ангелами и святыми повел «черную сотню» к победе над бандой Сатаны, разгоняя и истребляя ее.

    Подобные проповеди и видения, по-видимому, смутили Святейший Синод, и он в специальном постановлении (февраль 1907 года) осудил деятельность Илиодора и его покровителей как недостойную Святой церкви. (Понадобилось, однако, еще пять лет, чтобы утихомирить Илиодора.) Но годом позже, в марте 1908 года, Синод принял и другое постановление, не только разрешающее, но и благословляющее участие духовенства в деятельности СРН[76]. В итоге можно сказать о позиции церкви в те критические годы следующее: большинство деятелей церкви явно склонялось вправо и «черная сотня» так и не была ими осуждена; низшее духовенство было расколото — многие держались нейтрально, но некоторые помогали жертвам правительственных репрессий и преследований «черной сотни». Союз русского народа пользовался поддержкой влиятельных кругов духовенства — без такой поддержки он не смог бы стать сколько-нибудь значительной силой.

    Одновременно с этими процессами шло религиозное возрождение, — но происходило оно в основном вне церкви: ни Достоевский, ни Соловьев — наиболее влиятельные мыслители этого возрождения — не были профессиональными богословами. Поляризацию русской религиозной жизни наглядно показал Достоевский в образах старца Зосимы и отца Ферапонта («Братья Карамазовы»). Первый, представитель «черного» духовенства, — само воплощение sophia, святой мудрости всеобъемлющей любви; второй — сторонник формальной, аскетической, устрашенной и устрашающей религии[77]. Примечательно, что Достоевский как религиозный мыслитель явственно симпатизирует Зосиме, а Достоевский — агрессивный националист и комментатор событий — явно предпочитает Ферапонта. Соловьев же, не будучи сентиментальным юдофилом, ведет себя совершенно иначе. Он пишет, что как славянин он ощущает огромную вину в присутствии еврея и хотел бы искупить ее: «Еврейский вопрос — это вопрос правды и справедливости. Справедливость перед лицом еврея оказывается попранной, ибо нет ни малейшего оправдания преследованиям, которым он подвергается; обвинения, выдвигаемые против них антисемитами, не выдерживают ни малейшей критики, это большей частью — злобная ложь»[78]. Неудивительно, что современные правые редко упоминают Соловьева, тогда как к Достоевскому — политическому публицисту, а не религиозному мыслителю — взывают постоянно. Новая религиозная мысль нашла продолжение в «Вехах» — в статьях Бердяева, Сергея Булгакова и других авторов, ныне всемирно известных религиозных философов. Однако они оказали большее влияние на Запад, чем на православную церковь. Для многих православных верующих религиозные реформаторы были подозрительны по целому ряду причин. Они слишком настаивали на личной духовной свободе, что, по мнению критиков, противоречило церковной традиции. Они слишком поддались влиянию Запада и если и оставались русскими националистами, то недостаточно ортодоксальными. Их больше заботили рассуждения о религии, чем отправление обрядов. Но главным их грехом был экуменизм — они слишком хорошо относились к другим христианским конфессиям и не настаивали на исключительной миссии восточного православия. С самого начала и по сей день эти мыслители подвергаются яростным нападкам черносотенных элементов в православной церкви и находятся под подозрением у главных ее руководителей. Один из авторов «Русского знамени» — Булатович — доказывал в 1909 году, что «Вехи» — дело семи русско-еврейских интеллигентов. Булгаков, по мнению Булатовича, был прав, объявив, следом за Достоевским, что легион дьяволов вторгся в гигантское тело России и сотрясает его в конвульсиях, уродуя и мучая. Но он неправильно определил дьяволов, «ибо имя легиона — евреи»[79]. Прямая линия ведет от этого образа мыслей к высказыванию, опубликованному в московском журнале крайней правой в 1991 году: «Надеюсь, что смерть искупила экуменические грехи священника Александра Меня. Ибо, как учил св. Серафим, нет для еврея иного спасения, как разделить мученичество Господа нашего»[80]. (Александр Мень, наполовину еврей по происхождению, был священником, автором многих богословских трудов. Он был убит в 1990 году в подмосковной деревне при невыясненных обстоятельствах — возможно, убийцами из крайней правой.)

    Несомненно, эти голоса подают экстремисты, и было бы ошибкой делать общие выводы на основании писаний горстки фанатиков. В дальнейшем мы поговорим о политических позициях современной православной церкви; но уже сейчас можно отметить: есть немало свидетельств, что проблемы, стоявшие перед ней в начале века, не исчезли. Отношения между церковью и крайней правой — по-прежнему законная тема изучения и обсуждения. Перед тем как обратиться к другим вопросам, следует упомянуть еще об одном направлении мысли, характерном для современной русской правой: она озабочена проблемой сатанизма. Поскольку эта проблема имеет протофашистский характер, необходимо хотя бы ненадолго задержаться на ее происхождении и функциях.

    Сатана и Антихрист

    Самое важное связующее звено между черносотенной доктриной и православной церковью, самый существенный момент для понимания идеологии крайней правой — это идея Сатаны и пришествия Антихриста. Концепция конфликта между силами добра и зла присуща многим религиям; в манихействе она, несомненно, проявляется сильнее, чем где бы то ни было. В иудаизме и христианстве Сатана — зловещая сила, ненавидящая Бога и стремящаяся разрушить все сотворенное Им. В Новом Завете Сатана становится еще коварнее и сильнее, это центральная фигура, воплощающая зло. Согласно раннехристианским авторам, он появится перед вторым пришествием Христа, будет пребывать у власти три с половиной года (1260 или 1290 дней), править железной палицей, а затем Христос победит его. Согласно ранним толкователям, Антихрист должен быть евреем — сыном блудницы из колена Данова. Некоторые авторы считали, что это будет перевоплощение Нерона, а Уиклиф, Гус и Лютер полагали, что папа римский и есть Антихрист.

    Подобные идеи играли весьма важную роль в произведениях средневековых православных авторов и в иконографии. Очень часто дьявол изображался в виде змея или дракона, порой — в виде льва, обезьяны, волка или козла[81]. Иногда его рисовали евреем, нередко — чернокожим (как воплощение сил тьмы). Временами он появлялся в виде монаха и даже Христа. По другим источникам, это будет семиглавое чудовище, ведущее войну против верующих и поражающее многих царей. Он не сможет соблазнить лишь некоторых людей — истинно верующих, но его можно определить по «зверинему числу» 666. Незадолго до окончательного поражения он восстановит храм Соломона, разрушенный римлянами.

    Материалы черносотенной пропаганды с самого начала и до наших дней полны ссылками на книгу Апокалипсиса и различные апокрифы, описывающие пришествие Антихриста. И действительно, без знакомства с этими источниками трудно понять как иллюстративный материал («чудовище» в различных фантастических видах), так и тексты[82]. В Западной Европе предсказания относили пришествие Антихриста на 1000 год, позднее — на 1184, 1186, 1229, 1345, 1385, 1516 годы и на промежуточные даты[83]. Говорилось, что Антихрист будет ниспровергать христианство террором, чудесами, обманом, ложными учениями, войной против святых. Велись нескончаемые споры о происхождении Антихриста, его природе и способах его поражения (Христом или одним из его посланцев — например, архангелом Михаилом). Главные сторонники Антихриста — евреи; они отвергают Христа и склонны к прельщению больше, чем другие.

    Самое позднее в XVI веке тема Антихриста на Западе начинает исчезать; одни богословы стали склоняться к тому, что это скорее понятие, чем личность, другие же полагали, что он никогда не будет окончательно побежден. Догмат о Люцифере всегда признавался католической церковью, да иначе и быть не могло. Но в новые времена им редко пользовались — за последние столетия церковь крайне редко ссылалась на дьявольские козни.

    Для гуманистов и некоторых богословов дьявол становится гротескной и комической фигурой (Бен Джонсон «Дьявол — осел»). Но многим русским это представлялось неуместным легкомыслием. Подобно Ставрогину Достоевского, они верили в дьявола как в личность, а не как в аллегорию. Не одобряли они и идею apokatastasis'a, выдвинутую одним из самых влиятельных отцов церкви, Оригеном, — она предполагала, что спасение будет уготовано даже для дьявола и злых духов[84].

    Кроме дьявола и Сатаны православная церковь была всерьез озабочена существованием бесчисленных демонов («бесов» — вспомним название знаменитого романа Достоевского). Демоны мучают мужчин и женщин, навлекая на них болезни (в том числе безумие) и воздействуя на их дух. Большинство русских святых, включая Серафима Саровского, сообщали об ужасных страданиях, причинявшихся бесами, — не вдаваясь, впрочем, в подробности. Женщины и монахи были особенно подвержены силам демонов и Сатаны[85]. Время от времени демоны искушают мужчин и женщин — либо возбуждая их похоть, либо действуя как-то иначе, например заставляя их потреблять алкоголь. По не вполне ясным причинам бродячие шуты и музыканты (скоморохи) также нередко считались слугами Сатаны.

    Изгнать демонов можно только одним способом — вознеся молитву и воззвав к помощи архангела Михаила. Вера в пришествие Антихриста особенно распространилась в России перед 1492 годом, когда по тогдашнему русскому летосчислению должно было исполниться семь тысяч лет со дня сотворения мира.

    Некоторые элементы русской демонологии берут начало в дохристианских временах, другие заимствованы из Византии. Определенное влияние оказали и богомилы[86]. Когда-то вера в Сатану и демонов была распространена по всей христианской Европе, однако в России она сохранялась дольше и была сильнее, чем где бы то ни было, а за последние полтора столетия в ней отчетливо зазвучали политические обертоны.

    Небольшие секты, верящие в Сатану или в некую всемогущую «тайную руку», продолжают существовать во многих странах, но нигде они не представляют собой сколько-нибудь значимую политическую силу. Решающим элементом нацизма были не религиозные предрассудки, а псевдонаучная расовая теория; Гитлер и его соратники не страшились всеохватного могущества каких-то враждебных темных сил, идея пришествия Антихриста была для них совершенно чуждой. Верно, что некоторые нацистские и фашистские идеи имели религиозное происхождение, но фашизм далеко вышел за рамки религии, отбросив по пути большинство заповедей и запретов христианства.

    В России, по причинам, не поддающимся простому объяснению, средневековая традиция оказалась куда более устойчивой. Может показаться, что немалую часть населения Сатана и бесы занимают так же сильно, как Бог и Его ангелы. При Сталине эта мания охватила массу людей: вездесущие демоны в обличье саботажников, шпионов и прочих врагов вышли на последний безнадежный бой перед окончательной победой социализма. (Сталинскую доктрину обострения классовой борьбы по мере движения к победе социализма можно легко вывести из идеи ожидания последних отчаянных вылазок Сатаны.)

    В последние годы многие элементы демонологии и веры в Антихриста воскресают в доктрине русской правой, и не в абстрактной форме, а с указанием конкретных политических противников, которые рисуются коварными силами, представляющими Сатану. Парадоксально, что крушение коммунизма вызвало в этих кругах ту же реакцию, что и в свое время победа коммунизма в 1917 году. В обоих случаях коренные перемены рассматриваются как дело рук дьявола: Сатана привел коммунизм к власти в 1917 году и он же разрушил его в 1991-м. Остается открытым вопрос, является ли это очередным проявлением религиозного фундаментализма (nullus diabolus, nullus redemptor, «нет дьявола — нет Спасителя») или же это, согласно Фрейду и фрейдистам, еще один пример негативной проекции, когда в других видятся те самые отрицательные черты, которые мы отказываемся признавать за собой[87].

    ЧАСТЬ ВТОРАЯ КОММУНИЗМ И 1917–1987

    Глава пятая Советский патриотизм

    Большевистской революцией 1917 года руководили люди, верившие в пролетарский интернационализм. Они считали ее первым звеном в цепи восстаний, которые завершатся мировой революцией. Гимном новой эры стал «Интернационал», написанный французом, — в тексте ни единым словом не упоминается Россия или русский народ, зато провозглашается полный разрыв с прошлым: будущее принадлежит всему человечеству, а не какому-то одному народу. Русский национализм уходит со сцены, герои и символы прежнего режима осмеяны и отброшены, дворянство большей частью истреблено, церковь подвергается преследованиям. Но при всем этом вскоре обнаружилось, что новые правители вовсе не собираются возложить Россию на алтарь мировой революции, которая пока еще не материализовалась. Не было у них также ни малейшего желания ликвидировать Российскую империю. Финляндии, балтийским республикам, Польше удалось получить независимость, но только из-за военной слабости России того времени. С другой стороны, Красная Армия вторглась на Украину, в Грузию, Среднюю Азию и на Дальний Восток, подавляя сепаратистские движения. Многие сотни офицеров старой царской армии воевали в рядах красных не из любви к Ленину и Троцкому, а из смутного ощущения, что в длительной перспективе коммунизм — самый серьезный шанс на возрождение сильной России. Среди эмигрантов 20-х годов росло убеждение, что интернационализм — переходный этап и большевики, хотят они того или нет (согласно знаменитой гегелевской «разумной действительности»), с течением времени станут хорошими русскими патриотами. В действительности эти ожидания, провозглашавшиеся порой весьма экстравагантно, оказались преждевременными: процесс занял намного больше времени, чем предполагалось. Церковь по-прежнему преследовалась, к героям русской истории относились пренебрежительно, а среди ключевых фигур режима оставалось слишком много людей нерусского происхождения. Однако тенденция была угадана безошибочно. Как только Сталин провозгласил идею построения социализма в одной стране, возрождение патриотизма стало неизбежным. Правда, теперь он назывался «советским патриотизмом», но практически это вело к реставрации русских традиций и ценностей. «Нигилистический» (по сути, марксистский) подход к русской истории был осужден, многие культурные традиции были восстановлены, к родине взывали столь же часто, как к социализму. Конечно, отступление от интернационального социализма и движение к социализму национальному нельзя рассматривать в отрыве от подобных движений в других странах Европы, в особенности в Германии. Но каковы бы ни были причины, нерусские люди, которые занимали видные посты в ходе революции и гражданской войны, постепенно исчезли, их заменили Молотов и Ворошилов, а затем Жданов и Маленков. Разумеется, верховный вождь по-прежнему грузин, но в русском патриотизме ему нет равных. Все чаще он выступает с осуждением прежнего негативного отношения к традициям великого русского народа.

    Еще до начала второй мировой войны Сталин продвинулся значительно дальше Ленина в реабилитации русского национализма. Ленин провозглашал, что есть две традиции в русской культуре — радикально-демократическая, наследником которой является большевизм, и реакционная, консервативно-монархическая, от которой коммунисты должны отмежеваться. Однако при Сталине был реабилитирован не только великий реформатор Петр Великий, но также и Дмитрий Донской, Иван Калита, Иван Грозный и все те, чьей заслугой было расширение границ России и превращение ее в великую державу. Как заметил один исследователь советского патриотизма, царские историки-патриоты рассматривали Ивана III в чрезмерно объективистском и едва ли не космополитическом духе — то есть относились к нему критически[88], если сравнить с тем вариантом истории, который был принят после 1940 года и был некритически восторженным.

    Цари XIX века по-прежнему оставались в черных списках режима, но их военачальники (Суворов, Кутузов) преобразились в героев, достойных подражания. К 1938 году изучение русского языка стало обязательным на всей территории СССР, и, за весьма немногими исключениями, письменность нерусских языков была переведена на кириллицу. Когда в июне 1941 года Гитлер отдал приказ о нападении на Советский Союз и России пришлось сражаться за свое национальное существование, это было названо Великой Отечественной войной, хотя Маркс заявил, что рабочие не имеют отечества. Сталин обратился к русскому народу не как к товарищам, а как к братьям и сестрам и призвал их сопротивляться нашествию, беря пример с Дмитрия Донского, Минина, Пожарского и защитников Святой Руси от Наполеона. Возродилась идея славянской солидарности, и православная церковь стала приветствоваться как союзник в войне с Германией. Когда война с Германией завершилась, Сталин провозгласил, что она была выиграна благодаря отваге и другим благородным качествам русского народа, а после победы над Японией он заявил, что это было отплатой за поражение царской России в 1905 году. Неудивительно, что многие иностранные наблюдатели, в том числе и русские эмигранты, пришли к единому выводу: круг замкнут, Советский Союз полностью вернулся к традициям русского национализма. События, происходившие между 1945 годом и смертью Сталина (1953), казалось, подтверждали эту оценку.

    Правда, продвижения к большей свободе, которого многие ожидали, не было, но акцентирование русского национализма стало еще более заметным. Это был период борьбы с «космополитизмом», смертельным грехом которого было объявлено «низкопоклонство перед Западом». Историки и писатели, композиторы и художники, философы и ученые осуждались за то, что не оценили по достоинству ведущую роль русской культуры в прошлом. Провозглашался русский приоритет во многих областях науки и техники, включая изобретение телефона и радио. Говорилось, что русские ученые по традиции почитали иностранщину, тогда как большинство западных ученых, кроме немногих прогрессивных, относились свысока к русской культуре и русскому народу. Запад всегда объявлял (и сейчас объявляет) Россию отсталой страной, стремясь тем самым подорвать патриотический дух русского народа и чувство национальной гордости.

    Такова была партийная линия позднесталинской эпохи, пропагандировавшаяся в бесчисленных статьях, книгах, пьесах и фильмах. Разумеется, русский народ, в особенности интеллигенция, не до конца верил этой пропаганде; но все понимали, что такова официальная доктрина и что открытое отклонение от нее не допускается. Жертвами этой ксенофобской камлании стало немало людей, ни одним словом не критиковавших русскую историю и культуру, — причина была в их нерусском происхождении.

    Даже крайний русский националист не смог бы обвинить советский коммунизм 1950 года в недостатке патриотического рвения. Каковы бы ни были его теневые стороны, советский патриотизм во всех своих целях и намерениях был патриотизмом русским. Русская патриотическая традиция всячески поощрялась, однако другие народы Советского Союза никакого поощрения (разве что скрепя сердце и на короткие периоды) не получали. Согласно официальной доктрине, они были в долгу перед русским народом, и, даже если их когда-то присоединили насильственно, в конечном счете это было положительным явлением, ибо они стали частью самого прогрессивного объединения наций, возглавляемого великодушным старшим братом, который, как пелось в новом гимне, сплотил навеки «союз нерушимый республик свободных». Не существенно, потеряла Россия или выиграла от этого насильственного объединения. Ей приходилось во многом поддерживать слабых младших братьев: такова цена имперской миссии. Но вера в эту миссию была крепка, и русское руководство с готовностью несло это бремя. Разумеется, среди покоренных народов существовала оппозиция русскому господству; однако установить, насколько сильной она была в те времена, невозможно: тайная полиция следила за тем, чтобы никакое недовольство не проявлялось открыто.

    Нерусские республики ощущали двойное иго: они управлялись тираническим и к тому же инонациональным режимом. И все же сепаратистские устремления не были тогда столь распространенными и сильными, как в последние годы, — разве что в ранее независимых прибалтийских республиках. В те времена господствовало ощущение, что принадлежность к престижному клубу имеет определенные преимущества. Более того, в послесталинский период руководству нерусских республик было предоставлено гораздо больше свободы, которую местные вожди часто использовали в личных целях. Симпатии исчезали по мере того, как клуб утрачивал престиж. Подобные перемены происходили и в других частях света: никто не хочет быть членом клуба, у которого нет ни силы, ни влияния, ни престижа и который не приносит выгод.

    Оценивая в ретроспективе итоги сталинской эпохи, можно полагать, что русские националисты должны были быть в основном удовлетворены ее достижениями. Для многих так оно и было, но иные по-прежнему оставались недовольны, ибо марксизм-ленинизм продолжал оставаться официальной идеологией и при каждом удобном случае ему полагалось воздавать почести — хотя бы для видимости. Поскольку Маркс был немецким евреем, а Ленин — хотя и русским, но deracine, положение оставалось явно неудовлетворительным. Духовные ценности и идеалы режима все еще не совпадали с ценностями и идеалами России. Отнюдь не все столпы старого режима были восстановлены в правах: монархию по-прежнему осмеивали, а церковь с трудом терпели. Не уделяли никакого внимания памятникам старины и церквам — свидетельствам славы старой России. Прежняя русская деревня — вековой источник русского духа — при коммунистической власти перестала существовать. Молодое поколение воспитывалось в духе материализма, и ценности старой России ее не вдохновляли. Хотя евреи исчезли с ключевых постов в правительстве и партии (и, конечно, в армии и КГБ), в культурной и научной жизни их по-прежнему было слишком много и они оказывали, как считалось, все то же разлагающее влияние.

    Короче говоря, хотя большевизм превратился в национальный социализм, компромисс этот во многих отношениях оказался нелегким и не до конца удовлетворительным. Советский режим не желал признавать, что свержение царского режима и большевистская революция были национальным бедствием и что в гражданской войне победила неправая сторона. Неудивительно, что после смерти Сталина — и особенно в 1960-е годы, во времена политической оттепели, — возрождение русского национализма происходило на различных уровнях. Постепенно сложилась русская партия, родилось нечто похожее на новую русскую идеологию.

    Возрождение ни в коей мере нельзя назвать единым процессом — оно происходило как внутри государственных институтов и в литературных журналах, так и среди диссидентов и в их самиздате. Некоторые из новых националистов были консерваторами, даже, по существу, монархистами, другие больше тяготели к национал-большевизму — то есть синтезу традиционного русского национализма и ленинизма-сталинизма. Некоторые были христианами, другие приветствовали возрождение неоязычества. Часть националистов видела будущую Россию свободной и демократической — при этом вовсе не обязательно подражать западной модели парламентской демократии. Другие проповедовали безудержный шовинизм, расизм и даже фашизм и презирали демократические идеи и институты. Тех правых диссидентов, кто особенно активно нападал на режим, арестовывали и годами содержали в лагерях, — но, в отличие от диссидентов левого толка, большинство все же оставалось на свободе. Диссидентствующих националистических писателей и художников критиковали, если они слишком отклонялись от партийной линии, однако большинство оставалось в своих профессиональных союзах — их не исключали. Не потому ли, что правонационалистический уклон считался менее опасным, чем либерально-демократический? История Советского Союза с 1935 по 1985 годы показывает, что система могла интегрировать русский национализм без малейшего ущерба для себя. Но сосуществование с идеями диссидентов-демократов было невозможно, поскольку они подрывали устои режима.

    Интересно сравнить, как по-разному обходились с академическими учеными Сахаровым и Шафаревичем. Шафаревич написал радикально-критическую работу о социализме, которую, как и другие его эссе подобного толка, опубликовали в Париже в 1970-е годы. Он подписывал различные обращения диссидентов. И тем не менее его оставили в покое, а Сахарова, который исповедовал в то время идеи западной социал-демократии — не отвергавшей социализм per se[89], — многие годы безжалостно преследовали. Сахаров хотел для России свободы; Шафаревич стоял за великую и сильную Россию. Второго можно было использовать; первый был неприемлем.

    В отличие от либералов, националисты имели доброжелателей и покровителей среди высшего партийного руководства. То же самое можно сказать и о командовании Советской Армии, особенно об ее Главном политическом управлении. Идеи, пропагандировавшиеся правыми, были близки генералам и маршалам. Эти идеи скорее могли внушить дух патриотизма молодым новобранцам, чем синтетическая ленинская партийная доктрина: ее можно было использовать для государственного ритуала, но эмоциональную привлекательность она утратила полностью. Как уже отмечалось, национальное возрождение имело место и внутри советского истеблишмента, и среди диссидентских групп; основные его составляющие будут рассмотрены дальше.

    Религия

    Религия традиционно играет центральную роль в русской национальной идеологии. Быть русским, говорил Достоевский, значит быть православным. Не случайно поэтому, что параллельно возрождению национализма в 60–70-е годы происходило возрождение религиозное. Не все церковные деятели склонялись вправо, и не все правые участвовали в религиозном возрождении, но часто это совпадало. Нередко трудно с определенностью установить, являются ли идеи данного лица или патриотической группы изначально религиозными или националистическими.

    Новый интерес к религии принимает различные формы. Среди интеллигенции возникает мода коллекционировать иконы и устраивать домашние выставки иконописи, восстанавливаются храмы, публикуются книги о русской религиозной традиции, в которых выражается сожаление о разрушении этой традиции в результате жестокой материалистической антирелигиозной политики.

    Возрождение происходило вне официальной церкви, строго контролировавшейся партией и КГБ. Патриархия не предпринимала серьезных попыток получить больше свободы действий, и поэтому, а также из-за ее тесного сотрудничества с властями ее критиковали активисты 60-х годов, такие, как Солженицын и священники Якунин, Дудко и Эшлиман[90].

    Значительную роль стали играть диссидентские группы христиан, которые действовали без прикрытия церкви, — такие, как ВСХСОН (Всероссийский социально-христианский союз освобождения народа). В нем насчитывалось около 30 членов, примерно столько же было сочувствующих. В Москве заработала Религиозно-философская семинария, возникли разнообразные мелкие группы правой ориентации — под руководством таких деятелей, например, как Геннадий Шиманов и Леонид Бородин, — впоследствии, в период гласности, они будут играть достаточно серьезную роль. Из журналов наиболее значительный вес приобрел «Вече», главным редактором которого в 70-е годы был Владимир Осипов. Платформа журнала была центристской — она сочетала требования политической свободы с националистическими воззрениями в традициях славянофилов и Достоевского. «Вече» не был журналом единомышленников, в нем предоставлялось место авторам различных убеждений[91]. Одна из статей, появившихся в самиздате, наделала немало шума и вызвала особенно много споров. Она была подписана «В.Горский» и называлась «Русский мессианизм и новое национальное сознание». Статья содержала мощную пророческую критику как популизма (коммунизма), так и русского мессианства. По мнению автора, мессианская идея со временем утратила религиозное содержание и превратилась в идею «великой России», суть которой в том, что русские — единственный богобоязненный народ в целом мире, которому суждено возродить и спасти человечество. Согласно Горскому, «первая и главная задача России — преодолеть национально-мессианское искушение. Россия не сможет избавиться от деспотизма, пока она не избавится от идеи национального величия. Поэтому не «национальное возрождение», а борьба за свободу и духовные ценности должна стать центральной творческой идеей нашего будущего»[92]. Автор предвидел возникновение сепаратистских центробежных сил, которые приведут к падению советской империи: не только страны-сателлиты, но и балтийские республики, Украина, Кавказ, народы Средней Азии — все без исключения потребуют права на отделение и выход из пресловутого «нерушимого союза». Эти удивительно сильные пророческие высказывания были встречены проклятиями со стороны многих христиан-диссидентов — например, Солженицына и Бородина. Они полемизировали с Горским, отвергали обвинение в национальном мессианстве и доказывали, что русская революция произошла главным образом под иностранным влиянием и что среди воинствующих ее проводников самое видное место занимали евреи. По их словам, дело не в русской идеологической традиции — причиной происшедшего был, напротив, уход от национального консерватизма. Если Горский во всем происшедшем обвиняет русскую национальную идею, то он виновен в том самом грехе, который постоянно совершали большевики, — в антинационализме, и это в момент, когда только национализм может духовно возродить Отечество. С этой точки зрения русское мессианство и русофильство в качестве жупела — ложная цель, настоящий враг — безродный космополитизм. Задача истинного патриота — пестовать уважение к русскому национальному наследию, поддерживать восстановление традиционной русской культуры, поощрять любовь к Отечеству и православной церкви.

    Иные критики шли еще дальше и выражали сомнение в том, что Горский и другие либеральные христианские авторы — истинно русские по происхождению, коль скоро их взгляды так далеки от чувств подлинного русского патриота. Некоторые правые радикалы пришли к выводу, что советское руководство, со всеми его прегрешениями и антирелигиозностью, идейно ближе им, чем либеральные, прозападные, антирелигиозные диссиденты. (Точно так же католик, верящий в «теологию освобождения», найдет больше общего с коммунистом, чем с собратом-христианином, придерживающимся консервативных взглядов.) Радикалы призывали к сближению церкви и государства, в ходе которого, естественно, больше уступок придется делать правителям, ибо церковь и так находится под нестерпимо жестким контролем.

    Нечего и говорить, что Коммунистическая партия никак не реагировала на эти авансы, но все же основа для сближения (которое произошло уже в эпоху Горбачева) была положена — для сближения между предельно далекими по духу лагерями: консервативными националистами и неосталинистами. У них не было ничего общего, кроме общего врага.

    Национализм не был единственной темой, занимавшей авторов «Веча» и подобных им людей, размышляющих о возрождении религиозных ценностей. Рассматривалась тема модернизации церкви, которая в той или иной степени имеет значение для всех современных религий. Анализировались чисто политические проблемы — например, проблема «желтой опасности», обсуждался национальный вопрос в целом, но прежде всего — еврейский вопрос. (В настоящем контексте Китай не должен нас занимать: эта тема не имеет религиозного содержания.) Широко дискутировалась проблема отношений к другим христианским церквам, в особенности — к католической. Проблеме национальностей уделялось особое внимание. Редакторы «Веча» заявляли своим читателям-евреям: «Понятие «русский» не всегда обозначает «антисемит». Наоборот, они всегда выражали симпатию еврейскому национальному движению — однако с тремя серьезными оговорками: если «оно не будет стремиться к привилегированному положению в России… не будет проникнуто расизмом и… не будет питать надежд на мировое господство Избранного Народа»[93].

    В двух последних поколениях было немало евреев, перешедших в православие, и, хотя ни один не достиг заметного положения в церковной иерархии (в отличие от католической церкви), некоторых из них приняли благожелательно в православном сообществе, и они играли серьезную роль в дискуссиях 60–70-х годов. Большинство крестившихся евреев принадлежали к либеральному и «модернистскому» крылу церкви, что вызывало гнев консерваторов. Если редакция журнала «Вече» приветствовала еврейское национальное движение, то многие в церковных кругах считали «сионизм» чем-то отвратительным — сатанинским делом и величайшей угрозой русскому народу, словом, civitas diaboli[94]. Даже умеренные христианские философы полагали, что, хотя евреи удалены со всех ключевых постов в аппарате, многие из них по-прежнему живут лучше русских. Они признавали, что в историческом плане отношение русских к евреям не было безупречным, однако евреи тоже в серьезном ответе за несчастья, постигшие Россию после 1917 года.

    Другие славянские народы в основном считались братьями по духу и судьбе. Христиане-диссиденты надеялись, что эти чувства взаимны и в будущей России славяне останутся вместе. Лишь немногие пессимисты напоминали о принуждении, имевшем место в прошлом, и предупреждали, что это не может не вызывать сильную неприязнь к русским, что объединение славянских народов было навязанным и что ликвидация империи, как это ни печально, скорее всего — единственно возможное решение. К такому выводу пришел и Солженицын, правда, многими годами позже.

    К Риму православные всегда относились несколько враждебно; некоторые руководители церкви считали католицизм нежелательным конкурентом — хотя влияния католиков за пределами Украины почти не ощущалось, другие считали католицизм даже более опасным, чем атеизм. Некоторые христиане-диссиденты были готовы поддержать улучшение отношений с Римом, но большинство — православный истеблишмент и фундаменталисты — были против этого. Некоторые считали экуменизм смертным грехом. Католик не может быть истинным сыном Отечества, ибо его лояльность отдана чужестранной власти. Менее подозрительными считались протестанты и староверы. У протестантов нет заграничного центра, с которым они связаны, а староверы — уж конечно, чисто русское явление. Они не представляют опасности, так как за последние десятилетия их влияние сократилось (а их организация насквозь пронизана КГБ). В то же время высказывались предостережения против идеализации староверов в ущерб официальной церкви.

    Повторим еще раз: главным для христиан-диссидентов были взаимоотношения с государством, борьба за свободу религии, свободу прививать молодому поколению уважение к христианским и патриотическим ценностям. Каким они видели будущее России? Сколько верующих, столько идей. Несомненно, ВСХСОН и «Вече» стояли за личную свободу, равенство граждан перед законом, свободу собраний и свободу получения информации. Некоторые христиане-диссиденты выступали за монархию, но скорее за идею или монархическую систему, а не за конкретного кандидата в монархи. Они не отстаивали теократию, но принимали отделение церкви от государства, однако, по их программе, верховный орган страны должен иметь право налагать вето на любой закон и любое действие, не соответствующие принципам социально-христианского устройства[95]; треть членов такого органа должны происходить из церковной иерархии. Они были против парламентской системы как непригодной для российских условий; в этом коренное отличие русской христианской партии от германского Христианско-демократического союза или итальянских демохристиан, выступающих за парламентское устройство общества. Взамен парламентаризма русские христиане-диссиденты выдвигали некое корпоративное общество — нечто неопределенное, напоминающее отчасти солидаризм НТС (о котором позже), отчасти — социальное учение католической церкви и доктрины корпоративного государства Муссолини. «Вече» и ВСХСОН критиковали Запад в духе славянофилов и Достоевского: Запад материалистичен, ему недостает русского идеализма и духовности, чувства причастности; русофобия проникла во все слои западного общества.

    Как бы то ни было, критика Запада (и западных религий) в этих кругах была сдержанной, в то время как на обочине христианского возрождения высказывались куда более крайние взгляды (Геннадий Шиманов, Евгений Вагин и др.). Их экстремизм проявлялся не столько в религиозном фанатизме, сколько в оголтелом антизападничестве, вере в «сатанизм», всемирный заговор «жидомасонов» и в существование организованной русофобской кампании. Некоторые экстремисты склонялись к национал-большевизму: они надеялись на будущее взаимопонимание между партией, государством и религиозным истеблишментом. Другие (Шиманов) считали, что официальная церковь обанкротилась, подобно прочим партийно-государственным институтам, и религиозное возрождение невозможно без возрождения национализма. Третьи предлагали монархию, более или менее подобную царизму.

    Необходимо хотя бы мимоходом упомянуть, что русских религиозных мыслителей XX века — Бердяева, Булгакова и Павла Флоренского (он умер в советском лагере) — на Западе почитают больше, чем в России. Православные фундаменталисты не жалуют этих «модернистов» с их «софийской» ересью, а в глазах консерваторов вне церкви они глубоко подозрительны. Они считают «модернизм» заговором масонских интеллигентов, черпающих вдохновение из нерусских источников — у розенкрейцеров, теософов и даже сатанистов[96].

    Сейчас, бросая ретроспективный взгляд, не так легко объяснить относительную слабость христианской мысли в последние десятилетия советской власти. За церковью всегда стояли миллионы верующих, а учитывая разложение коммунистической идеологии, тягу русских к духовным ценностям и традиционно малый интерес к западным политическим идеям, церковь практически обладала духовной монополией. И все же базы для всеобъемлющего христианского возрождения не возникло. Органы безопасности глубоко проникли в церковь. Она не только поставляла властям информацию, но и поддерживала преследование религии коммунистами, как это имело место на процессах христиан-диссидентов. Было, однако, много честных и преданных вере священников, и то, что верхушка пресмыкалась перед властью, еще не объясняет, почему церковь лишилась прежней притягательной силы.

    Может быть, в конечном счете религиозное чувство в этом материалистическом обществе не было столь глубоким, как принято считать? Но у многих было подлинное стремление к вере, и православные обряды оставались столь же впечатляющими, как и ранее. Правда, появились конкуренты: теософия русского и западного толка, всякого рода восточные секты, парарелигиозные уклоны — та же мода, что и на Западе в 60–70-е годы. Новыми православными прихожанами, вероятно, двигало любопытство, а не глубокая вера. Что касается патриотов, которые верили в необходимость синтеза национализма и религиозности, то почти невозможно установить, какой из аспектов их вдохновлял больше. Осипов, один из главных деятелей религиозного возрождения, сказал: «Я религиозный человек. Для меня Христос и его религиозное учение в конечном счете предпочтительнее национализма. Но я знаю душу нынешнего русского человека: в настоящее время национальный элемент у него более жизнен и более очевиден, чем религиозный»[97].

    Глава шестая
    Фашизм и русская эмиграция

    Фашизм оказал существенное влияние на русскую эмиграцию в конце 20-х — начале 30-х годов. Фашизм и германский национал-социализм представлялись самой бескомпромиссной антикоммунистической силой; они были динамичны и этим привлекали молодежь. Они обещали активные действия и быстрые результаты; там не было бесконечных дискуссий, характерных для европейских парламентских режимов и неэффективных организаций, что были созданы старшим поколением русских эмигрантов. Русские либералы, социалисты и некоторые христианские мыслители вроде Г.П. Федотова продолжали отстаивать демократию. Однако симпатию к фашистской критике парламентской системы нетрудно было усмотреть не только у глашатаев консерватизма (среди которых наибольшим влиянием пользовался Струве), но и у тех, кто находился в центре политического спектра, как Н. Тимашев. Фашизм представлялся движением будущего, тогда как демократия явно была на пути на пресловутую свалку истории.

    Пропаганда консервативно-монархических кругов также приспособилась к новой фашистской доктрине. Правда, русской правой было нелегко освоиться с фашизмом. Союз Сталина и Гитлера был для нее потрясением. Некоторые эмигранты поначалу приветствовали вторжение германских войск на территорию Советского Союза в 1941 году, иные же забеспокоились: действительно ли это просто этап обещанной борьбы за уничтожение коммунизма? Или же заодно (а может быть, главным образом) это война против русского народа, начало германской экспансии на Востоке? Некоторых русских эмигрантов (митрополита Парижского Серафима, графа Граббе, атамана донского казачества, писателей Мережковского и Гиппиус, целый ряд бывших русских генералов, обитавших в Париже) эти вопросы не мучили, они приветствовали нацистское вторжение как «крестовый поход против жидомасонского большевизма» и призывали русских к сотрудничеству с оккупантами, считая, что только нацистская Германия сможет пробудить Россию[98]. Другие, и среди них белый генерал Антон Деникин, в этом сомневались и не советовали соотечественникам добровольно сотрудничать с оккупантами. Многие предпочитали выжидать; кое-кто избрал путь активного сопротивления фашизму. В 20-е годы возникли организации, состоявшие главным образом из молодежи, настроенной воинственно и отчетливо сознающей, что эмиграция старшего поколения никуда не продвинулась в борьбе с большевизмом. Эти группы были особенно падки на фашистские идеи, и три из них следует выделить — отнюдь не из чистого любопытства[99]. Самая маленькая и самая странная группа называлась младороссами, ее возглавлял совсем молодой человек по имени Александр Казем-Бек, потомок аристократической семьи, переселившейся в Россию из Персии в начале XIX века и полностью обрусевшей. В 21 год в Париже Казем-Бек стал главой студенческой группы, пропагандировавшей тоталитарную монархию нового типа, борьбу против масонства и международного капитала и призывавшей к жизни, «полной крови, огня и самопожертвования». Казем-Бек перенял все атрибуты фашизма — униформу, военную дисциплину, поклонение вождю: на сходках последователи приветствовали его поднятием правой руки и выкриками: «Глава!» По Казем-Беку, старый режим не надо восстанавливать — он прогнил, его источили филистерство, буржуазная алчность, «наркотики и сифилис». Поэтому большевики обошлись с ним по заслугам. Апокалипсис 1917 года и гражданская война были катастрофой, но — необходимой катастрофой.

    Такие взгляды не были столь еретическими, как можно посчитать с первого взгляда; они находили поддержку у видных эмигрантов. Струве предоставлял младороссам место в своем журнале, главный претендент на престол из династии Романовых Кирилл (он переехал в Париж из Германии) дал им свое благословение, в группу входили два великих князя. При этом у Казем-Бека поклонение Муссолини (а позднее Гитлеру) сочеталось с восхищением Сталиным. При Сталине советский коммунизм сдвинулся от интернационализма к национал-социализму, Сталин и его последователи идут к принятию тех же ценностей, что и младороссы[100]. А если так, почему бы младороссам не вернуться в Советский Союз или, по меньшей мере, не вступить в союз с коммунистами?

    Дилемму, возникшую перед русскими крайними правыми националистами после прихода Сталина к власти, лучше всех выразил религиозный мыслитель Г.П.Федотов. В 1935 году он писал следующее. Либералы выступают против советской власти, потому что она подавляет свободу, демократы — потому что коммунисты поработили народ. Социалисты выступают против большевизма, потому что он искажает социалистические идеалы, религиозные люди не могут принять советский режим, потому что атеизм стал новой государственной религией. Наконец, порядочные беспартийные эмигранты не могут принять систему, потому что она создает людей, не обладающих ни порядочностью, ни совестью. Но, писал далее Федотов, у эмигранта-националиста pur sang нет причин ненавидеть большевиков. То, что он продолжает противиться им, — чистое недоразумение, и как только это недоразумение разъяснится, вчерашние антисоветские активисты превратятся в возвращенцев, реэмигрантов[101]. В другом месте Федотов замечает, что если вчера о зарождении русского фашизма можно было говорить лишь в предположительном ключе, то ныне это — свершившийся факт. Точное обозначение советской системы — национал-социалистическая.

    Возможно, что Федотов зашел несколько далеко в своих обобщениях и затушевал определенные различия между двумя тоталитарными системами. Однако он указал на вполне реальную проблему, и для того времени его предсказания были несомненно пророческими. Особенно это справедливо в отношении личной судьбы Казем-Бека (о чем мы расскажем дальше).

    Казем-Бек отстаивал синтез старого и нового порядка — монархию, возглавляемую великим князем Кириллом и в большой степени опирающуюся на советские институты, то есть большевистскую (или, по крайней мере, «социальную») монархию. Эта идея нашла в 30-е годы и других сторонников — таких, как философа и теолога Ивана Ильина и недавнего эмигранта Ивана Солоневича. Казем-Бек восхищался сталинизмом, он верил, что диктатура, поддерживаемая народом («вождизм»), — идеальная форма правления для России. Однако он считал, что, хотя Сталин проделал отличную разрушительную работу, уничтожив антинациональную старую большевистскую гвардию, он вряд ли справится со строительством нового общества. Для этого нужно новое поколение, новая элита, с новыми идеями, И возглавить ее могут младороссы. Подобно Троцкому, Казем-Бек считал Сталина новым Бонапартом и был убежден, что очередной брюмер не за горами. Доктрина младороссов была полна противоречий, но это их не слишком заботило: к идеологическим теориям и интеллигенции они испытывали только отвращение. Они инстинктивно знали, чего хотят, — национальной революции, великой России, сильной армии. При каждом удобном случае они провозглашали рождение нового стиля и новой морали — однако в подробности не вдавались. Они восхищались Гитлером, и в сентябре 1933 года Казем-Бек отправился в Берлин на конференцию, чтобы обсудить более тесное сотрудничество с Русской нацистской партией в Германии (РОНД). Если в дальнейшем отношения младороссов с нацистами и стали напряженными, то, главным образом, потому, что нацисты не доверяли Казем-Беку из-за его национал-большевистских настроений.

    Младороссы исповедовали ксенофобию и расизм («каждый инородец — наш враг»), они верили в превосходство белой расы и, разумеется, в имперскую миссию России. Они отвергали обвинения в антисемитизме, но их программа требовала устранения евреев из русской общественной жизни. У евразийцев младороссы заимствовали идею, что главная миссия русских — в Азии. Однако в то же время Россия должна быть бастионом Запада, встающим на пути «желтой опасности».

    К 1939 году дела младороссов пошли на убыль. Вся остальная эмиграция относилась к их напыщенности с пренебрежением, смешанным с подозрительностью, их нередко называли «второй советской партией». Печать больше не оценивала их действия как нечто выдающееся, число сторонников сокращалось. Они по-прежнему восхищались Муссолини, но Гитлер их разочаровал — пакт Гитлер — Сталин вызвал немалый конфуз в их рядах. К 1939 году Казем-Бек даже обнаружил, что у нацистов есть планы территориального переустройства Восточной Европы, которые противоречат русским интересам. Когда началась вторая мировая война, он предложил своим сторонникам поддерживать западные демократии. После войны Казем-Бек перебрался в США, но в 1956 году неожиданно исчез, оставив семью, а через несколько месяцев обнаружился в Москве. Похоже, что он давно был советским агентом, и до сего дня неизвестно, не началась ли эта связь еще до второй мировой войны. В Москве Казем-Бек нашел работу в качестве одного из секретарей патриарха и публиковался в журнале Московской патриархии. Он умер в Москве в 1977 году[102].

    Влияние младороссов в основном ограничивалось Парижем и еще несколькими французскими городами. В политике им не удалось достичь чего-либо значительного. Казем-Бек говорил о десятках тысяч своих сторонников; на самом деле их число никогда не превышало двух тысяч. Младороссы в основном интересны как симптом: находясь под сильным влиянием фашизма, они в то же время обнаруживали удивительное сродство со сталинизмом. В ретроспективе судьба Казем-Бека представляется менее удивительной, чем это казалось в его время: он очутился там, где ему надлежало быть. Время от времени в русской эмиграции обнаруживались советские агенты, которые впоследствии возвращались в Советский Союз, но знаменательно, что среди тех, кто вернулся в сталинистскую Россию, тайно прослужив Москве много лет, не было ни единого меньшевика, а из эсеров нашелся только один (Сухомлин). Никто из современников не дал этому лучшего объяснения, чем Федотов, который писал в 1938 году: «Деспотизм и тоталитарное государство оказываются сильным внутренним искушением для многих христианских душ. Гитлер — не просто союзник, а идеал российского вождя. Не только «штабс-капитаны», но и целое собрание епископов (в Карловаце, Югославия. — Прим. авт.) приветствует этого врага христианства и утверждает, что вся православная Россия молится за него. Когда читаешь это, кажется, что жить уже нельзя. Опять, как в дни Октябрьской революции, страдаешь, будучи русским, страдаешь оттого, что большевизм, как проказа, разъедает тело России. Можно ли назвать этот процесс, которым поражена русская эмиграция, иначе чем большевизацией?»[103]

    Это сильное обвинительное заключение, и его необходимо прокомментировать. Федотов, разумеется, имел в виду не всю эмиграцию, а тех, кто влиял на общественное мнение и принадлежал к числу самых ярых врагов советской системы. Прежде всего это относилось к Ивану Солоневичу, взгляды которого находили все больше сторонников среди духовенства и в эмигрантской печати. Для этой группы союз с Гитлером был не просто тактическим маневром, а духовным этапом русского возрождения. Если когда-то, отмечал Федотов, белая эмиграция боролась за неделимую Россию, то теперь эмигранты готовы разрезать Россию на куски и отдать ее врагу. Прежде боролись за царя и веру — теперь многие монархисты презирают монархию как пережиток прошлого. О религии же Солоневич как-то сболтнул, что и в ней нет больше надобности. Единственная цель — «бить большевиков». Но эмигранты постепенно начали понимать, что Сталин обесценил их идеологические установки. «За что вы боретесь? Вам нравится фашизм? Но Россия представляет собой самую последовательную форму фашизма, а Сталин провозгласил лозунг о великой могучей России»[104].

    Иван Лукьянович Солоневич, который произвел столь сильное впечатление на русскую эмиграцию, начал свою карьеру в царской России — он был чемпионом по борьбе, публиковал статьи в крайне правых журналах. В 1934 году вместе с братом и семьями бежал из России через финскую границу. Братья выпустили две книги — историю их приключений и «Россию в лагерях», которые стали международными бестселлерами. Иван Солоневич публиковал статьи в либеральной и центристской эмигрантской печати, но через два года переметнулся к правым и присоединился к конспиративной организации бывших офицеров царской армии (в основном лейтенантов и капитанов), базировавшейся в Болгарии. Эта организация стремилась засылать своих агентов как в Советскую Россию, так и в различные политические группировки русской эмиграции. Внешне она имела более или менее явную фашистскую ориентацию, а на деле была насквозь «просвечена» советской агентурой. Поскольку эта организация внесла немалый вклад в политическое разложение русской эмиграции, довольно скоро появились подозрения, что Солоневич — советский агент. Но этого так и не удалось доказать, и, возможно, это вообще не соответствовало истине. Он, конечно, брал деньги у немцев и пытался снискать расположение нацистов, но был слишком независим, чтобы они стали продвигать его кандидатуру в вожди, — если нацисты вообще нуждались в лидере для эмиграции. Поэтому мечты Солоневича не осуществились. После войны он оказался в Аргентине, где и умер в 1953 году; его друзья до сего дня публикуют газетку, посвященную его памяти.

    Не стоило бы останавливаться на этой фигуре — ее место всего лишь в сноске к истории русской эмиграции, — если бы в период гласности Солоневича не открыли для себя крайне правые и он не стал бы одним из их духовных наставников. Вместе с другими фашистскими, профашистскими и парафашистскими идеологами 30-х годов он вошел в пантеон русской правой[105]. Его биография была соответствующим образом переписана. Так, его «вынудили» (интересно, кто?) переехать из Болгарии в Германию, и он делал все возможное, чтобы противодействовать самоубийственной русофобской пропаганде немцев. Его окончательная канонизация как одного из главных святых новых русских правых была приурочена к его столетнему юбилею в 1991 году[106].

    Фашистская партия

    Русские фашистские партии существовали в 30-е годы в Германии и Маньчжурии, была также крошечная фашистская группа в США. Наиболее многочисленной была фашистская партия в Харбине (Маньчжурия); ее сторонниками в числе первых стали студенты и выпускники местного юридического факультета. Члены партии публиковали «Протоколы сионских мудрецов», читали лекции о злодеяниях масонов в России и других странах, восхищались деятельностью итальянских и немецких фашистов. Организацию поддержал бывший царский генерал В. Д. Козьмин, дав согласие стать респектабельным формальным лидером. Так началась Русская фашистская организация (РФО), впоследствии ставшая Русской фашистской партией (РФП). Партия выпускала регулярные издания «Наш путь» и «Нация».

    Лидером РФП с 1931 года стал прибывший из Советского Союза Константин Родзаевский. Динамичный 24-летний молодой человек отодвинул в сторону генерала и вплоть до 1945 года, до прихода Советской Армии, стоял во главе этого небольшого движения. РФО копировала нацистов во всем — униформа, свастики, перепечатка карикатур из «Штюрмера»[107]. С самого начала они повели главную атаку не на Сталина, а на Кагановича: подобно некоторым нацистским комментаторам, они считали его истинным правителем Советского Союза и, во всяком случае, более подходящим объектом для нападок.

    У маньчжурских фашистов были два слабых места. Успех фашизма в Европе в решающей степени объяснялся его способностью мобилизовать миллионные массы. Однако Харбин и город Маньчжоули, два главных населенных пункта Маньчжурии, были стоячим болотом, эмигрантов там насчитывалось очень мало. На митингах и шествиях фашистов собиралось несколько десятков, от силы несколько сотен человек — одни и те же лица. Самое большое, на что мог надеяться Родзаевский, это быстрая победа немцев (или японцев) над Советским Союзом и раздел страны между ними — возможно, по Енисею. Но для русского патриота это было не слишком заманчивой перспективой. Родзаевский полагал также (наивность его была беспредельна), что оккупанты посадят в России «национальное правительство» — с ним во главе.

    У РФП было еще одно слабое место. Партия стала послушным орудием японской армии, точнее — разведотдела Квантунской армии, которая в то время являлась подлинным хозяином Маньчжурии. Это не злокозненный навет политических противников, а вывод из официального доклада, подготовленного высокопоставленным офицером СС, видным специалистом по России Отто Бройтигамом. Без политической и финансовой поддержки японцев РФП не могла бы существовать. За такую зависимость партия платила дорого, — например, ей пришлось сотрудничать с поселившимся в Маньчжурии атаманом Семеновым, одной из наиболее зловещих фигур гражданской войны. Семенов принадлежал к крайней правой, но его не вдохновляли нацизм и фашизм: он не видел в них существенного значения для России и больше полагался на казацкую солидарность. Многие его последователи также поселились в Маньчжурии[108]. В сущности, за пределами Харбина группы Семенова обладали куда более сильным влиянием, чем партия Родзаевского, да и японцы, по-видимому, доверяли ему несколько больше, чем РФО.

    Семенов и Родзаевский были приговорены к смертной казни на судебном процессе в августе 1946 года. Годом раньше Родзаевский с грустью признал, что его борьба была основана на недоразумении: «Сталинизм — это как раз то, что мы ошибочно называли «русским фашизмом». Это и есть наш русский фашизм, только очищенный от крайностей, иллюзий и ошибок»[109]. Затем он написал письмо Сталину, где сожалел о своих ошибках и выражал надежду, что ему позволят служить отечеству и его вождю. Он хотел создать за границей пятую колонну Советской России из своих бывших соратников-фашистов[110]. Предложение не было принято.

    Если другие крайние правые и фашистские эмигрантские группы были впоследствии реабилитированы советской крайней правой, то группе Родзаевского в этом отношении не повезло: она была слишком тесно связана с иностранными хозяевами. Она не создала оригинальных идей — просто копировала стереотипы Берлина и Рима. То же можно без колебаний сказать о Всероссийской фашистской организации (ВФО) Анастасия Вонсяцкого, основанной в 1933 году в округе Уиндем, штат Коннектикут. Вонсяцкий родился в 1898 году в Варшаве, самым большим его достижением можно считать женитьбу на богатой американке Марион Стефенс, урожденной Марион Бакингем Рим (она была на 21 год старше Анастасия). Чикагское семейство Рим создало огромное состояние на торговле зерном и скотом. Вонсяцкий мог до конца дней жить в комфорте, оставаясь коннектикутским землевладельцем, но у него были политические амбиции. Как многие люди его поколения, он верил, что фашизму принадлежит будущее, однако, в отличие от других эмигрантских политиков, Вонсяцкий располагал немалыми деньгами. Впрочем, его политические эскапады напоминали фарс, не более того. Если бы не преувеличенные сообщения американской прессы, что 50 тысяч фашистов обучались на его коннектикутской ферме, он остался бы в безвестности. Он установил связь с германским нацистским «Бундом» и с Родзаевским в Харбине, но в конечном счете его деятельность была еще менее значительной, чем акции маньчжурских фашистов. Он умер в безвестности в Сент-Питерсберге, штат Флорида, в 1965 году. История его рассказана, и нет нужды к ней возвращаться[111].

    Гораздо более интересным и влиятельным был НТС, созданный эмигрантской молодежью в Югославии в конце 20-х годов. Из всех русских эмигрантских организаций НТС — единственная, которая существует и поныне; в период гласности ему разрешили открыть отделение в Москве. Здесь мы коснемся лишь раннего периода деятельности НТС. Его противоречивая история после 1945 года была предметом многочисленных дискуссий, но они не имеют значения для нашей работы.

    Полное название организации — Национально-трудовой союз нового поколения, и в течение многих лет его члены были более известны как «новопоколенцы». Первый съезд состоялся в 1930 году, председателем был избран донской казак В. М. Байдалаков.

    Среди первых членов союза были представители знати, например герцог Лейхтенбергский и князь Волконский, но центральными фигурами с момента основания и в течение многих последующих лет были не столь известные лица — Р. П. Рончевский, В. Д. Поремский, А. С. Казанцев и профессор М. А. Георгиевский; последний был старше остальных, он-то и стал главным идеологом организации в ее ранний период. Главной задачей нового движения было продолжение борьбы за «белую идею», но несколько иными методами, чем у старшего поколения[112]. Как и другие националистические организации, НТС выступал за великую и сильную Россию, за свободу, за вызволение крестьян из колхозной системы. Но те же цели были практически у всех правых группировок в эмиграции, и НТС пришлось в течение многих лет искать свое собственное направление. В отличие от младороссов союз относился к идеологическим задачам серьезно и потому регулярно принимал новые программы (1930, 1931, 1935, 1938, 1940, 1944 годы, не считая послевоенных программ). В ранний период политической доктриной организации был солидаризм. Доктрина эта отнюдь не была тождественна социальному учению католической церкви, имеющему то же название. Согласно идеологам НТС, солидаризм — синтез активизма, идеализма и национализма. Творцы солидаризма прямо противопоставляли его марксизму, подчеркивая важность идеи (и идеализма в целом); особо отмечалось, что нация есть органическая основа всех человеческих устремлений. Акцент на активизме не совсем ясен, вероятно, это было нечто родственное марксистскому единству теории и практики. Солидаризм рассматривался как антитезис классовой борьбы. Отношения между классами должны быть гармоничными, при этом в роли высшего арбитра выступает сильное государство. Это предполагает отказ как от «чрезмерного» либерального индивидуализма, так и от западного плюрализма, В будущей России должна быть свобода, но не безграничная; НТС не предусматривал также капиталистической многопартийной системы. Ключевые отрасли производства должны быть в руках государства. Наконец, в будущем устройстве центральное место занимает религия, причем господствующая роль отводится православной церкви[113].

    Впоследствии лидеры НТС утверждали, что на них сильно повлияла хомяковская концепция соборности, игравшая ключевую роль в мышлении славянофилов, ее и по сей день часто поминают русские правые. Этот термин, восходящий к русской политической культуре XVI века, по существу, не поддается переводу и примерно означает «национальное единство и сотрудничество». Другим мыслителем, повлиявшим на НТС на его раннем этапе и, вероятно, первым употребившим термин «солидаризм», был эмигрантский философ Г.Гинс[114]. В политической философии НТС заметны сознательные попытки выйти за пределы контрреволюционного лагеря, подняться над старыми спорами между большевиками и их противниками. Однако здесь НТС не всегда был последователен. Так, в 1935 году он провозгласил себя наследником генерала Корнилова, в июле 1917 года поднявшего мятеж против правительства Керенского и потерпевшего поражение. В последующих программах это положение было опущено[115]. С Другой стороны, в программе, принятой в военное время, появилось немало новых пунктов, и совершенно очевидно, что их включение было прямым следствием притока беженцев из Советского Союза и советских военнопленных. В частности, отмечалось, что НТС намерен для народного блага возродить революционный дух 1917 года. Программа 1944 года содержала также несколько антиеврейских пассажей: все нерусские народы, за исключением евреев, должны стать частью нации; евреи вольны эмигрировать, но имущество в этом случае они должны оставить. Те, кто не пожелает уехать, будут переселены в специально отведенные места[116]. Позднее объяснялось, что эти антиеврейские параграфы были вставлены под давлением нацистов. Однако, как справедливо отметил историк К. Андреев, если НТС заявляет, что в Германии он был вне закона (и некоторые его члены были арестованы), то не совсем понятно, почему подпольная организация должна была подчиняться давлению властей.

    Изучение публикаций НТС, вышедших до войны, показывает, что там подчеркивается «еврейский характер» власти большевиков в Советском Союзе, — между тем в то время среди коммунистических руководителей евреев осталось уже очень мало. Марксизм, заявлял НТС, это типичный продукт германского еврейства, а февральская революция 1917 года вполне могла быть результатом «жидомасонского заговора». Правда, НТС, в отличие от других крайне правых групп, считал это второстепенным фактором[117]. В 30-е годы отношение НТС к фашизму было в целом благожелательным. В 1935 году Георгиевский писал: «Мы видим в национал-социализме идею, основанную на служении национальным интересам, а в итальянском фашизме, склоняющемся к солидаризму, — убедительное доказательство того, что наша программа выполнима и наша борьба неизбежно увенчается успехом»[118]. При отступлении демократии по всей Европе было совершенно естественно — как много лет спустя объяснял один видный член НТС, — что союз оказался в одном лагере с фашистами разных видов.

    Периодика НТС публиковала хвалы нацизму — равно как и австрийскому корпоративизму, испанскому фалангизму и итальянскому фашизму; особая симпатия выражалась салазаровской Португалии. Фашизм, несомненно, оказал значительное влияние на идеологическую программу НТС. Однако, в отличие от русских фашистов в Харбине, НТС не обезьянничал, имитируя нацизм, и воздерживался от копирования его наиболее жестоких черт; в конечном счете образцом для НТС был скорее авторитаризм, нежели фашистский тоталитаризм.

    Это не мешало тесному сотрудничеству НТС с нацистской Германией — новопоколенцы понимали, что это — единственная сила, способная нанести поражение сталинской России. (Столь же тесно они сотрудничали вплоть до августа 1939 года с польским генеральным штабом.) Некоторые ведущие деятели НТС прибыли в Берлин, где германская разведка предоставила им типографию для периодического издания, которое должно было тайно переправляться в Советский Союз. Во время войны сотрудничество стало еще теснее, многие члены НТС (Роман Редлих, Тенсеров и Поремский) прибыли в оккупированную Россию и заняли различные должности по линии розенберговского министерства Восточных территорий. В послевоенных публикациях НТС говорилось, что им приходилось скрывать свое русское происхождение, но в это трудно поверить: немецкие работодатели, разумеется, отлично знали, с кем они имеют дело. Хотя немецкий отдел НТС в 1938 году официально самораспустился, руководство НТС в годы войны переместилось в Берлин и некоторые его ведущие деятели — Поремский, Вергун, Казанцев — вошли в редакцию «Нового слова», официальной берлинской пронацистской газеты. Позднее НТС тесно сотрудничал с власовской армией (РОА). Политическая программа РОА была составлена под влиянием Национально-трудового союза, и в НТС вступило много русских военнопленных. В свете этого трудно согласиться с той версией истории НТС, которая была создана после 1945 года. По этой версии политика союза была политикой третьей силы — не со Сталиным и не с Гитлером, а «со своим народом» — и таким образом НТС был в конфликте с обоими тиранами.

    Однако при всей идейной близости между НТС и нацистами солидаристы не стали истинно фашистской партией, и после 1945 года они сочли возможным говорить, что все время держались своей собственной политической линии. Они просто использовали нацистов, как Ленин в 1917 году использовал германское правительство для возвращения в Россию. Хотя НТС отвергал либеральную демократию и хотел для России авторитарного режима, он не практиковал культ Fuhrer'a и не разделял антихристианских идей нацистов. Кроме того, солидаристы пришли к выводу, что образ России, который нацисты предусматривали в рамках своего «нового порядка», коренным образом не совпадает с их собственными представлениями и намерениями. Короче говоря, они начали не без горечи осознавать, что нацисты — не только антикоммунисты, но и русофобы. Одним из основных положений белого движения было то, что после падения большевиков Россия останется единой и неделимой. Но у нацистов в России были совершенно другие замыслы, и в ходе войны они предпочитали иметь дело с украинцами и другими национальными меньшинствами, а не с русскими.

    Вероятно, НТС доставил в Советский Союз до, во время и после войны больше пропагандистских материалов, чем любая другая эмигрантская организация. Однако он не оказал сколько-нибудь заметного влияния на советское общество — отчасти вследствие эффективной работы советских органов госбезопасности, но также и потому, что доктрины НТС, разработанные на Западе, были не очень-то привлекательны для русских. Советская действительность не позволяла воспринимать идеи, рожденные в совершенно иных условиях. И даже с началом гласности, когда НТС смог более или менее свободно ввозить в Россию свои журналы и книги, большого отклика не было. Возможно, сработала десятилетиями внушаемая идея, что НТС — орудие вражеских сил, сначала немцев, потом американцев. Правда, время от времени появлялись высказывания, что солидаризм — единственная идея, способная спасти Россию. Нужно проводить бурные забастовки, новый класс предпринимателей должен сказать свое слово, и все должны поверить в силу русской государственности.

    В общем и целом, отдельные мыслители, вроде профессора Ивана Ильина, имели больше влияния на русскую правую, чем программы и манифесты НТС. До революции И. Ильин был московским профессором, изучал философию Гегеля и Германа Когена. В 1922 году его вместе с группой видных мыслителей, включавшей Бердяева, выслали за границу. Он участвовал в политической борьбе активней, чем большинство его коллег; издавал журнал «Русский колокол». Хотя Ильин не принадлежал к молодому поколению, он тесно сошелся с НТС. Разногласия у них были только по одному, хотя и важному, вопросу. Ильин был (или стал) убежденным монархистом, тогда как НТС старался не ввязываться в споры — быть России республикой или монархией.

    Статьи и книги Ильина перепечатывались русской правой в период гласности шире, чем труды других эмигрантских философов. Понять это нелегко, ибо другие, например П. Б. Струве, тоже ставший монархистом, несомненно были глубже и оригинальней. Возможно, популярность Ильина объясняется его неуемной восторженностью, экстремизмом, пронизывающим все его труды, и тем фактом, что он обращался к менее искушенной аудитории.

    Немного можно сказать о содержании его работ. Он писал, что «белая идея» не направлена на восстановление старого строя, что русская культура развивалась на путях, отличных от западных, что России нужна «органическая демократия», а не формальная или механистическая, как на Западе, но и не та, которую проповедуют поколения русской интеллигенции. Что такое «органическая» свобода, Ильин так и не объяснил; он был твердо убежден, что монархия всегда была самым лучшим для России политическим строем. Мятежники, выступающие против власти, всегда не правы, а Ленин — это «Пугачев с университетским дипломом»[119].

    В 1926 году разгорелась горячая дискуссия вокруг книги Ильина «О сопротивлении злу насилием» (она была переиздана в 1991 году в Москве). В книге было подобие полемики с толстовской доктриной непротивления злу. Поскольку среди эмигрантов было очень мало толстовцев (если вообще были), книгу поняли как призыв к вооруженной борьбе с большевиками. Призыв был восторженно принят крайней правой и некоторыми видными представителями духовенства, однако его отвергли большинство мыслителей-центристов; среди них были 3. Гиппиус и С. Франк. Бердяев писал по этому поводу, что чекист, действующий во имя Божие, опаснее чекиста, действующего во имя дьявола[120].

    В 1935 году Ильин переехал из Германии в Швейцарию, где и умер в 1954 году. Поклонники называют его антифашистом, которым он, конечно, не был: его книги широко публиковались в Германии и после 1933 года.

    Но, разумеется, Ильин не был нацистом по духу — он всего лишь консервативный монархист старой школы. Ильин не пытался выступать как популист или быть хоть как-то «современным»; это делает его реанимацию еще более загадочной, особенно в сравнении с относительно слабым откликом на идеи НТС в современной России.

    Глава седьмая
    «Русская партия» и национал-большевизм

    В семидесятые годы на советской интеллектуальной сцене появляется «русская партия». В то время она не имела серьезного политического значения: власть твердо держали коммунисты. Тем не менее появились новые веяния; среди самых заметных и интересных явлений были возникновение школы писателей-«деревенщиков» и дискуссия о славянофильстве. Понятно, что ведущие идеологи «русской партии» 70-х годов должны были играть важную роль в возникновении новой правой после 1985 г.

    Советские писатели могли писать о жизни деревни более реалистически, чем о других сторонах жизни общества. Эта школа восходит к очеркам Валентина Овечкина и Ефима Дороша, написанным еще в позднесталинскую эпоху. Среди наиболее одаренных авторов 60–70-х годов можно назвать Федора Абрамова, Василия Шукшина и Валентина Распутина — лисателей-«деревенщиков» Северной России и Сибири. Их произведения, написанные глубоко, страстно и с большим литературным мастерством, рассказывают о судьбах простых людей, живущих далеко от центров культуры и власти. «Пастух и пастушка» Астафьева, «Калина красная» Шукшина, «Прощание с Матерой» и «Пожар» Распутина — есть поразительное сходство в атмосфере и в развязках этих произведений (мы называем только самые известные). Их тема — одиночество человека в российской глубинке перед лицом жизни и смерти. Это не «кровь и почва» (Blut und Boden) в нацистском духе, где приукрашивается прошлое, а настоящее описывается в розовом цвете, — до идиллии здесь безмерно далеко. Деревенские жители в прозе Абрамова в большинстве случаев не слишком доброжелательны друг к другу. Автор отнюдь не пытается скрыть тот факт, что в деревне и маленьком городке в результате разрушения общины и внедрения новой технологии резко ухудшились нравы. Эти произведения написаны в глубоко пессимистическом духе, без всякого шовинизма и ксенофобии — присутствует лишь легкая насмешка над «городскими»[121]. О деревенской жизни старой России, которая сохранилась вплоть до коллективизации, с глубокой любовью писал Василий Белов. Он взволнованно описывает старых ремесленников (со странно звучащими теперь именами — Иван Африканович, например) и нищих прежней России; он пишет о тесной связи с природой, о милых сердцу предрассудках крестьянства, о его своеобразных обычаях, о домовых. Его герои бедны и необразованны, но они мирные люди и живут в гармонии с собой и вселенной. Для Белова, как и для большинства писателей-«деревенщиков», большой город — место враждебное, угрожающее и даже опасное: дома здесь огромны и безымянны, народ холоден и молчалив. Белов родился в деревне близ Вологды, Солоухин — близ Владимира, в подлинной старой России. Солоухинская Россия — страна тысяч церквей и монастырей, престольных праздников, церковного звона, сельских свадеб и похорон, блаженных и юродивых. Солоухин поглощен красотой природы и архитектуры, и он очень много сделал для сохранения икон и старых храмов. Будь у Солоухина любимый западный писатель, это был бы Кнут Гамсун — герои Гамсуна не испорчены цивилизацией, они бегут от бездушия городов, от материализма, индустрии и американского (западного) образа жизни. Сравнение с Гамсуном, увы, кажется зловещим, если вспомнить поведение этого выдающегося писателя в годы немецкой оккупации. И Астафьев, и Распутин родились в Сибири и прожили там всю жизнь. Их мир — это мир тайги, могучих рек и потомков землепроходцев. Романы Распутина проникнуты глубокой меланхолией. Так, в «Пожаре» описывается падение нравов в маленьком городке. Горят склады, но местные жители не гасят пожар, а мародерствуют и даже убивают. У них нет корней, нет привязанностей, они лишь зарабатывают деньги, пьют и воруют. Рассказ ведется от лица милиционера Ивана Петровича, который к концу повести теряет свой дом и решает покинуть город. Но у него мало надежды найти новое пристанище в другом краю России, где у людей еще остались моральные нормы, где они еще заботятся друг о друге, по-прежнему знают разницу между добром и злом. В «Прощании с Матерой», ранней и наиболее известной повести Распутина, люди также теряют свои дома, хотя и по другой причине: это рассказ о последних днях поселения на острове посреди Ангары, который обречен на гибель под натиском прогресса, символизируемого гигантской гидроэлектростанцией. От большинства произведений писателей-«деревенщиков» веет грустью, и причины этого понятны. При советской власти исчез традиционный уклад деревенской жизни, природа систематически уничтожалась, а уровень жизни крестьян, особенно в нечерноземных районах Северной России, был катастрофически низким. Село обезлюдело, из жителей остались в основном слабые и безынициативные. Но «деревенщики» грустят даже по этому уходящему миру. Когда критики насмешливо называют их «мужиковствующими» и вспоминают слова Маркса об «идиотизме деревенской жизни», они отвечают, что идиотизм городской жизни еще ужаснее.

    Каковы были политические убеждения писателей-«деревенщиков» до периода гласности. Хотя они откровенно писали о положении дел на селе, партийные цензоры относились к ним в общем и целом терпимо; Солоухина критиковали за слишком рьяное восхваление православной церкви, но реального вреда ему это не принесло: вскоре после критического разноса он получил Ленинскую премию. Писатели-«деревенщики» были патриотами, они крайне болезненно воспринимали невозвратные потери, понесенные русским селом. Они глубоко почитали старые традиции, обычаи и религию (иногда языческую) и полагали, что сто лет назад жизнь была лучше. Они весьма скептически относились к прогрессу, не жаловали городскую интеллигенцию и ненавидели массовую культуру за то, что она заимствуется у Запада и жадно поглощается городской молодежью. Большинство этих писателей не состояли в партии, но никто из них не был в открытой оппозиции к партии. Наоборот, некоторые входили в руководство Союза писателей и при необходимости отдавали должное роли партии в советской истории, хотя действительность, которую они описывали в своих романах, отнюдь этого не подтверждала — ведь именно партия была в ответе за коллективизацию. В общем, эти лояльные граждане стояли вне политики или, по меньшей мере, вне активной политики и хранили свои политические убеждения для себя и ближайших друзей. Некоторые из них публиковались в журналах с консервативной репутацией — например, в «Нашем современнике». Другие — Абрамов, Белов, Шукшин, Яшин, Залыгин — публиковались в «Новом мире». Никто из них не стал диссидентом и не помышлял о публикации своих произведений в самиздате или за границей.

    Политизация писателей-«деревенщиков» началась в период гласности и перестройки. С плотников, строящих деревенскую баню, Василий Белов переключился на интеллигенцию грешного города. Действие его нового романа «Все впереди» начинается на площади Пигаль в Париже: героиня, слабая русская женщина, смотрит порнографический фильм. Это неотвратимо приводит ее к моральному падению. Она оставляет своего русского мужа и становится женой негодяя-еврея. Но если Париж грешен, то и Москва не лучше — это кошмарная мешанина металла, стекла, резины, бензинового смрада; сверх всего, здесь масса иностранцев. Происходит нечто дьявольское: русскую душу и тело систематически отравляют алкоголем, наркотиками и свирепой «сексплуатацией» евреи и прочие космополиты — посланцы Сатаны (президент Кеннеди тоже замешан в отравлении русского народа). Белов ставит диагноз: чтобы уничтожить народ не нужна водородная бомба; достаточно его совратить, поссорить детей с родителями, восстановить женщин против мужчин. Это сделать нелегко, но можно. Что спасало Россию в прошлом? Крестьянская изба. Россия гибнет не из-за ракет «Першинг», а из-за исчезновения крестьянской избы. То же раздражение видно и в статьях Белова. Даже в родной Вологде ему приходится наблюдать рок-группы и полуголых стриптизерок, трясущих животами и бедрами.

    Если бы речь шла только о талантливом писателе, который оставил свою исконную среду, стал писать о чуждом ему мире и создал гротескную карикатуру, то случай Белова не представлял бы особого интереса. Но это — часть широкого явления, постепенного сдвига вправо и даже к крайней правой целой группы писателей. Некоторые идеи, провозглашавшиеся ими в эпоху гласности, содержались в их произведениях и раньше — вряд ли они изменились за какой-то месяц. И все же этот идеологический сдвиг остается загадкой, его невозможно объяснить узостью мышления или неприязнью горстки провинциалов к столице. Это трудно понять еще и потому, что и Белов в Вологде, и Распутин в Иркутске, и другие писатели-«деревенщики» вряд ли встречали в своем окружении много евреев, масонов, сатанистов, иностранных агентов или космополитов. Модернизм, который они так презирают, московская интеллигенция, которая им столь отвратительна, русофобия, которую они поносят, — вряд ли все это почерпнуто из личного опыта. Они знают об этом, скорее всего, понаслышке.

    В Германии, США и других странах писатели и художники, живущие вне больших городов, традиционно относятся с неприязнью к коллегам (и критикам) в центре, ибо те диктуют тематику, предопределяют успех произведений, оказывают влияние на издательства и средства информации. Но — вот что удивительно — советские писатели-«деревенщики» были не обездоленными детьми, а частью элиты. К ним относились с величайшим пиететом, их работы печатали миллионными тиражами, среди них были лауреаты Ленинских и Сталинских премий, Герои Социалистического Труда, депутаты Верховного Совета и так далее. Столь же непонятны политические союзы, в которые они вступили: с ветеранами-коммунистами, военными писателями, не испытывающими никаких восторгов по поводу старых церквей (и деревни вообще), и даже с литературными функционерами, которых в прежние годы они откровенно презирали.

    Почему политика Горбачева и писания либералов вызвали столь яростную реакцию? Почему творческая работа многих из этих писателей в 1987 году внезапно оборвалась — по крайней мере, временно? Почему они взамен обращаются к политическим выступлениям, статьям, полемике, воззваниям? Позднее мы вернемся к этим вопросам, но пока справедливость требует признать, что не все пошли в этом направлении.

    Когда наступила эпоха гласности, некоторых из ведущих писателей (Абрамова, Яшина, Липатова, Шукшина) уже не было в живых, но, будь иначе, вряд ли все они присоединились бы к Белову и Распутину и встали бы на путь экстремизма[122]. Другие знаменитые писатели (Сергей Залыгин, Виктор Астафьев, Борис Можаев) были по-прежнему активны, но отказались последовать за бывшими товарищами и перейти в стан крайней правой.

    Наиболее видная фигура в лагере патриотов-демократов — академик Дмитрий Лихачев, патриарх исследователей древней русской литературы и истории. В конце прошлого века в знаменитом очерке о распаде лагеря славянофилов Милюков назвал философа Владимира Соловьева глашатаем левых славянофилов, противопоставив его правым. Соловьев ответил, что, насколько ему известно, он — единственный представитель левого славянофильства и жаждет подать в отставку с этого поста. Утверждают, что Лихачев находится в том же положении среди патриотов, однако такая параллель не совсем верна. Есть и другие — например, еще один академик, Сергей Аверинцев, исследователь религии, и Сергей Залыгин, который стал главным редактором «Нового мира» и сделал его оплотом просвещенного национализма. Они не разделяют ненавистничества и страха экстремистов и не считают, что военная диктатура — панацея для России. Они с неудовольствием взирают на новое единение правых патриотов со старыми сталинистами и расистами. Некоторые из них продолжают сотрудничать с бывшими товарищами, — к примеру, Залыгин пригласил известных писателей, вроде Белова, писать для «Нового мира». Другие заняли более непримиримую позицию по отношению к шовинизму — Лихачев, скажем, неоднократно заявлял, что есть коренное различие между патриотизмом, любовью к своей стране, и национализмом, ненавистью к другим странам[123]. Лихачев был в первых рядах защитников природы, выступал против поворота сибирских рек, боролся за публикации патриотических работ вроде «Истории России» Николая Карамзина, запрещенной после революции. Но он не желал иметь ничего общего с теми, кто поддерживал обскурантов и шовинистов. В период гласности это привело к открытому конфликту между Всесоюзным фондом культуры, председателем которого был Лихачев, и националистическим Фондом культуры, с Петром Проскуриным во главе[124].

    С закатом марксистско-ленинской идеологии можно было вполне ожидать возрождения патриотизма. Предвидим был и раскол между консервативными и либерально-демократическими националистами. Основным полем битвы стали некоторые литературоведческие («Вопросы литературы») и литературные журналы — «Наш современник», «Молодая гвардия», которые и после 1985 года играли ведущую роль в возрождении новой русской правой.

    Патриотический дух проявил себя еще ранее — на выставках художника Ильи Глазунова. Он писал религиозные сюжеты (вроде возвращения блудного сына), изображал сцены русской истории (картины о Куликовской битве и о царевиче Дмитрии). Глазунов — отличный ремесленник, в его работах не было никаких модернистских отклонений; это — социалистический реализм наизнанку. Знатоки смеялись над ним, но множество людей стремились посмотреть на его картины; и хотя Глазунова мягко журили партийные критики (а до эпохи гласности некоторые его картины не выставлялись), у него были важные покровители и он не подвергался санкциям. Какое-то время с ним сотрудничал лидер «Памяти» Дмитрий Васильев, но они не смогли ужиться.

    В конце 60-х годов диссиденты-националисты и религиозники открыли для себя славянофилов, а вскоре и в официальных литературных журналах появились схожие мотивы — иногда в форме страстных, хотя и примитивных воззваний (Чалмаев), иногда более наукообразные (Лобанов, Кожинов). Их утверждения можно вкратце изложить так: Россия становится духовно опустошенной, американизированной, ее национальными ценностями пренебрегают либо отвергают их вовсе. В результате русское общество становится материалистическим, обывательским, лишенным корней, открытым дурным космополитическим влияниям. Это была «антибуржуазная» критика, напоминавшая «Kultur Kritiker» правого толка на Западе. Новые правые говорили: верно, Россия стала сильней в экономическом и военном отношении. Но при этом утрачено ее внутреннее содержание: национальное наследие, корни, все специфически русское — национальный характер, идеалы и идеализм, крестьянство как колыбель национальной культуры. Без этого Россия — лишь пустая оболочка.

    Второй главной идеологемой националистов был тезис о «едином потоке» русской истории и культуры, который, разумеется, полностью противоречил ленинизму. Согласно Ленину (и официальной идеологии), в русской истории и культуре было прогрессивное начало, ставшее путеводной звездой для коммунистов. К прогрессивным деятелям относили Петра Великого (хотя бы отчасти), народных бунтарей, а также литераторов вроде Герцена, Чернышевского и Горького. По другую сторону баррикад находилось большинство царей, угнетатели и эксплуататоры, реакционеры и религиозные обскуранты — и от этой части национального наследия прогрессивные русские должны были отказаться. Большинству неославянофилов приходилось осторожно маневрировать на этом поле: прогрессивная традиция и ее герои, восхваляемые Лениным и Плехановым, для них значили очень мало. В публичных выступлениях они шли на компромисс: прогрессивная традиция прекрасна и отбрасывать ее не надо, но крестьянству, церкви (как воительнице за национальное единство), Достоевскому и славянофилам следует наконец отдать должное.

    С такими идеями можно соглашаться или не соглашаться, в любой другой стране они не казались бы столь шокирующими. Однако Советский Союз того периода был по-прежнему тоталитарным обществом, и никакие отклонения от официальной идеологии не допускались. В этих условиях идеи «единого потока» не могли восприниматься просто как определенная дань монархии, церкви и другим врагам революции и социализма — они грозили далеко идущими следствиями. Это могло означать, что в гражданской войне и красные и белые были правы. Если правы и Николай II, и Ленин, то революции могло и не быть, — возможно, установилось бы нечто среднее между большевизмом и монархией. Одна из основных националистических групп — национал-большевики — примерно на этом и строила свою идеологию.

    Еретикам надо было дать отпор, но, если учесть масштабы ереси, отпор был мягок и нерешителен; это позволило националистам продолжать борьбу. Они облегчали свое положение, не атакуя большевизм в лоб. Наоборот, они старались — и небезуспешно — подладиться под партийную линию. Например, Кожинов объявил Достоевского критиком буржуазного общества; Лобанов отыскал в «Бесах» ужасный пример американизации души; по Ланщикову (еще один идеолог правой), сам факт большевистской революции — яркая демонстрация особой исторической миссии России. Националисты стремились показать, что они вне политики, что их заботят только вопросы культуры. В поддержку своих доводов они обильно цитировали Маркса, Ленина и Брежнева. Они не касались жестокого убийства царской семьи, гонений на церковь после 1917 года или страшных эксцессов коллективизации. Обширная антисионистская и антимасонская пропаганда не выходила за рамки партийной линии: все преступления совершались Троцким и другими космополитами, но вовсе не Лениным и (почти не) Сталиным. Лояльность националистов советскому государству и марксизму-ленинизму не подлежала сомнению.

    Произошли ли коренные перемены в их мировоззрении, скажем, между 1970 и 1990 годами? Сначала они верили (или декларировали, что верили) в бесспорно положительную роль Коммунистической партии. Всегда ли они были заклятыми врагами коммунизма? Может, до эпохи гласности они просто говорили на эзоповом языке, чтобы не вступать в конфликт с цензурой? Почему они не пользовались самиздатом? Если судьба нации была под угрозой, несомненно, некоторые из них могли бы проявить чуть больше смелости.

    Нелегко дать уверенный ответ на эти вопросы. Некоторые ведущие деятели «националистической партии» были старыми коммунистами. Сергей Викулов, редактор «Нашего современника», составил себе скромное имя на рассказах из деревенской жизни, отличавшихся явной лакировкой действительности. Анатолий Иванов, редактор «Молодой гвардии», занимался антирелигиозной пропагандой во времена, когда этого уже не требовалось. Но другие видные консерваторы (например, Кожинов), насколько известно, всегда были патриотами и воздавали должное партийной линии лишь по минимуму[125].

    То, что националисты не пошли на открытое противостояние своим идеологическим противникам в партийном руководстве, объяснимо — они боялись потерять литературную трибуну. Даже при коммунистической цензуре они могли, в конечном счете, принести пользу своему делу. Поведи они себя, как Солженицын или Бородин, они оказались бы вне России или в тюрьме и не смогли бы публиковаться. Идти на такой риск националисты не хотели.

    Цензура обязывала применять эзопов язык. Когда один из националистов захотел выразить неудовольствие войной в Афганистане, ему пришлось говорить об агрессивной стратегии Троцкого, а не называть кошку кошкой. В дискуссиях о славянофилах они должны были все время подчеркивать прогрессивность этих мыслителей (в доказательство приводился, например, тот факт, что славянофилы требовали аграрной реформы) и замалчивали их явно обскурантистские высказывания. Верующие (Солоухин) время от времени должны были возвещать, что в глубине души они атеисты. Когда власти требовали, националисты нападали на Пастернака и Твардовского, но очень редко трогали Сталина и никогда — Ленина. Сокрытие своих чувств стало для них второй натурой. Они были не из того материала, из которого делаются герои и мученики. Иногда эзопов язык становился таким темным, что подлинную мысль автора нельзя было понять. Так, большинство консерваторов постоянно объявляли Куликовскую битву (1380) поворотным пунктом русской истории. Те, кто изучал русскую историю, знают, что на Куликовом поле московский князь Дмитрий Донской разбил монголо-татарское войско, но битва отнюдь не была решающей — монголо-татары вернулись, разорили Москву и властвовали над русскими княжествами еще сто лет. Так вот, утверждалось, что на самом деле русские националисты, обращавшиеся к теме Куликовской битвы, метили не в монголо-татар, а в «коалицию космополитов» — врагов России. Если это так, то подобный путь определения врага слишком уж запутан — невозможно понять, какого из врагов националисты имели в виду, и тут они могли бы высказаться откровенней. Из писаний националистов видно, что при всем их восхищении историческими и культурными традициями России они знали их не так хорошо, как того можно было ожидать. Правда, эта тематика широко не изучалась, и литература была не слишком доступна, но так или иначе — когда один из авторов ссылается на «Нила Саровского», это все равно, как если бы католик упомянул святого Августина Ассизского. Короче говоря, вера националистов была крепка, но похоже, что они лучше разбирались в своих врагах, чем в национальных традициях, ценностях и идеалах. В целом националисты сражались с либералами внутри и вне партийного аппарата довольно успешно. Правда, бывали и неудачи: при Брежневе и Черненко их дела шли лучше, чем при Андропове. Время от времени главных редакторов журналов меняли, но в их кресла садились их же единомышленники. Периодически идеи русского мессианства приглушались, однако в целом националисты удерживали и даже расширяли и укрепляли свои позиции. «Роман-газета» — единственное массовое и очень недорогое литературное периодическое издание — печатала авторов почти исключительно из лагеря националистов.

    Их идеологические противники терпели поражения. Александр Яковлев, фактический глава идеологического отдела ЦК, в 1972 году открыл огонь по «антиисторизму русофилов». Он критиковал их культ религии и защищал революционных демократов XIX века. В результате Яковлев был на много лет отправлен послом в Канаду — понадобился приход Горбачева к власти, чтобы вернуть его в Москву. Впоследствии Яковлев стал членом Политбюро и жупелом русофилов, хотя он редко вмешивался в споры между националистами и либеральными демократами. Вероятно, националисты были правы в своей неприязни к нему — это был единственный человек в политическом руководстве, который обладал и знаниями, и твердыми убеждениями: не экстремист, но и не безоглядный западник, русский патриот, но и демократ в традициях русской, интеллигенции XIX века, которая не принимала шовинизма и религиозного обскурантизма. «Наш современник» победил в конфликте с либеральным «Новым миром»: дело закончилось изгнанием Твардовского, главного редактора «Нового мира», и всей его редколлегии. «Новый мир» резко критиковал писания лидеров новой правой; это не было единственной причиной его разгрома, но несомненно явилось одной из главных причин. Было ясно, что, хотя партийное руководство не намеревалось принимать in toto[126] националистическую доктрину в том виде, в каком она преподносилась на страницах «Нашего современника» и «Молодой гвардии», и требовало от правых не переходить известных границ в отношении марксизма-ленинизма, либералов оно считало куда более чуждой и потенциально опасной группой. В 1969–1970 годах «Новый мир» и «Молодая гвардия» подверглись чистке. Но если последний журнал через год преспокойно вернулся к своей прежней редакционной политике, то «Новый мир», по существу, на двадцать лет был обречен на молчание[127]. Важную роль в падении «Нового мира» сыграло «Письмо одиннадцати» — открытое письмо, опубликованное в «Огоньке» в 1969 году, в котором некоторые видные литераторы выступили в защиту взглядов «Молодой гвардии»[128]. Насколько можно судить, все одиннадцать авторов письма занимали хорошее положение в партии. Вряд ли они подписали этот текст без поощрения свыше. Письмо означало, что русский национализм (опять-таки в точно очерченных пределах) получил официальное одобрение и что заложены основы для альянса националистов и коммунистов, который через 20 лет станет политической реальностью.

    Солженицын и его сторонники

    Одним из тех, кто оказал решающее влияние на формирование советской правой в 60–70-е годы, был Александр Солженицын. До конца 60-х его слава основывалась на произведениях, опубликованных в «Новом мире» и в самиздате. Близкие люди, должно быть, знали его политические взгляды; в чем-то он соглашался с либералом Сахаровым, в чем-то — нет. Решив опубликовать свою первую повесть «Один день Ивана Денисовича» в московском литературном журнале, он, естественно, выбрал «Новый мир» — в этом оплоте либералов его встретили с энтузиазмом. Похоже, ему даже в голову не пришло предложить повесть консервативным изданиям. Позднее у него были споры с «Новым миром», в основном по вопросам стиля и редактуры, но главное — Солженицыну казалось, что «Новый мир» мало сражается с цензурой за публикацию его произведений. (Это было несправедливо: журнал, находившийся в осаде, делал все возможное в тех трудных обстоятельствах.) В какой-то момент Солженицын в знак протеста отнес свои рассказы в правый журнал — там ему кое-что пообещали, но ничего не сделали. Более того, консерваторы и националисты, в том числе видные деятели церкви, были среди самых жестких критиков Солженицына, пока он жил в Советском Союзе, тогда как «образованщина» — интеллигенция, которую он позднее так высмеивал, — была его главным защитником.

    Политические взгляды Солженицына впервые четко обозначились в открытом письме советским руководителям «Жить не по лжи» и в сборнике статей «Из-под глыб». Главная тема письма — проблемы свободы, покаяния и морального возрождения советского народа. В сборнике «Из-под глыб» критиковалась интеллигенция, но Солженицын выделял тех, кто верит, что «главная задача России — преодоление национально-мессианских иллюзий». Он нападал также на национал-большевиков, и хотя в сборнике выражались взгляды некоторых консерваторов, в нем были представлены и либеральные националисты — например, Карабанов и Агурский.

    «Жить не по лжи» было написано в изгнании, в Цюрихе. Солженицын оценивал ситуацию во всем мире. Сегодня это письмо вызывает недоумение: Запад поставлен на колени (заголовок одного из разделов); война с Китаем, по-видимому, неизбежна (подзаголовок); грядущая мировая опасность — нехватка хлеба. Были и другие предсказания, впоследствии не подтвердившиеся. Но в то же время в письме содержались вполне разумные рассуждения и предложения, — например, высказывалась мысль о необходимости радикальных перемен на селе, ибо деревня, некогда оплот русской цивилизации, стала ее слабым местом. Солженицын отмечал убожество городской жизни, экологические катастрофы и необходимость разрыва с марксистско-ленинской идеологией, которая полностью утратила связь с жизнью. Марксизм-ленинизм порождает постоянные конфликты с внешним миром, подрывает силы России; он воздвиг систему постоянной лжи. Солженицын предложил отменить обязательную воинскую повинность, что вряд ли способствовало его престижу в глазах правых. В чем, по мнению Солженицына, состояла идеологическая альтернатива? В неком просвещенном авторитарном режиме, основанном на Советах, ибо демократия снизу в ближайшем будущем в России недостижима. Солженицын видел в христианстве единственную живую силу, способную повести Россию к духовному исцелению; однако он не хотел для церкви никаких особых привилегий. Он обращался к добросердечию, взывал к любви к своему народу, выступал против гигантомании в политике и экономике, за поощрение морального прогресса русского народа. Позднее выяснилось, что был ранний вариант «Письма» — более критический по отношению к Западу и более хвалебный по отношению к славянофилам. Хотя Солженицын выразил свои взгляды в умеренных тонах, либеральные диссиденты отнюдь их не одобрили. В своем ответе Сахаров, как обычно, отметил величие Солженицына-писателя, однако возразил против его крайних националистических взглядов. Пусть они выражаются не впрямую, но из работы Солженицына вытекает, что в основе всех бед России — западные идеи и что подлинная демократия в России невозможна. Сахаров обнаружил в письме скрытые черты ксенофобии, а также упор на страдания русского народа, тогда как страдания других народов во внимание не принимались[129].

    После насильственной высылки Солженицына из Советского Союза его политические выступления — знаменитая «Гарвардская речь», многие интервью и статьи — стали менее умеренными. Была в этом определенная непоследовательность: Солженицын считал, что кризис в России по природе скорее духовный, а не политический, но в то же время продолжал комментировать повседневные политические события. Он сознавал, что его главная задача — литературное творчество (цикл «Красное колесо» готовился полным ходом), однако в первые годы изгнания отвлекался на злободневные политические вопросы. Речи Солженицына становились все более резкими, и все время повторялась мысль о страшной слабости Запада, о том, что Запад еще даже не начал осознавать степень русской опасности. (Мысль, что вряд ли западный человек может понять Россию, была очень распространена в русской эмиграции. Вероятно, она была вызвана некомпетентными публикациями некоторых западных советологов, а также глубокими расхождениями в толковании русской истории.)

    В целом можно сказать, что Солженицын и многие другие русские прибыли на Запад без надлежащей интеллектуальной подготовки и потому не смогли понять основные аспекты западной культуры и политики. Дала о себе знать и культурная изоляция, на которую они были прежде обречены. В публикациях Солженицына встречаются зерна истины; иногда их больше, иногда — меньше. Гнев Солженицына, направленный на разлагающийся Запад, и ярость, с которой он нападал на «наших плюралистов» (то есть русских либеральных диссидентов), были спровоцированы теми на Западе, кто возлагал большую или большую часть вины за несчастья России на русскую специфику, а не на большевизм — чуждую (западную) идеологию, импортированную против желания народа. Однако эффект высказываний Солженицына ослаблялся преувеличениями и неуравновешенностью.

    То же относится к его художественно-политическим произведениям, в особенности — к «Ленину в Цюрихе». Намерение демифологизировать Ленина достойно похвалы, повесть сильно и хорошо написана, но в историческом смысле она содержит множество огрехов и кое в чем дезориентирует читателя. Борис Суварин, который знает историю вопроса значительно глубже, чем Солженицын (он был антикоммунистом за десятилетия до романиста и лично знал Ленина), справедливо отметил слабые места повести. Поездка Ленина в Россию через Германию в 1917 году и в те времена не была тайной; Парвус-Гельфанд (идеолог «перманентной революции»), изображаемый в роли злого гуру Ленина и даже Свенгали[130], не имел на него реального влияния — на самом деле Ленин презирал его.

    Солженицын говорит, что Ленин — русский лишь на четверть. Что из этого? В конце концов в жилах русских царей было еще меньше русской крови, две трети русской аристократии были иностранного происхождения, не говоря уже о Пушкине, Лермонтове и многих других звездах русского небосклона. Солженицын может возразить, что романист имеет право на художественные вольности с историческимим фактами. Но тогда правы и оппоненты Солженицына, когда обвиняют его в создании новой мифологии, далекой от исторической правды.

    Некоторые критики Солженицына явно перегнули палку, утверждая в пылу полемики, что он — новый фундаменталистский аятолла, проповедующий православный фашизм. Но, ввязываясь в драку с ожесточением, Солженицын и не мог ожидать, что его политическая философия будет принята без критики. Он никогда не пользовался жаргоном «черной сотни» и не проповедовал теократию. Но он безжалостно нападал на либералов, западников и «антипатриотов», и те, естественно, не оставались в долгу. Он ненавидит большевизм, но при этом сам — продукт советской системы; ему свойственны, как отмечает один из критиков, лучшие и высокие человеческие качества, но заметны и отзвуки войны, концлагеря и тоталитаризма. Метод его полемики с политическими противниками был определен его происхождением и средой, в которой он провел большую часть жизни. Он не был знатоком западной мысли и не попытался изучить ее всерьез, поскольку был занят огромным литературным проектом. Он отгородился от новых влияний. Неудивительно, что долгое пребывание на Западе лишь укрепило его предрассудки — точно так же, как поездка Достоевского в Лондон и знакомство с Хрустальным дворцом утвердили писателя в его предположениях о грядущей победе материальной цивилизации и близости всемирной катастрофы.

    Некоторые из прежних друзей и доброжелателей Солженицына в Москве давно отошли от него. Лакшин, член редколлегии «Нового мира», писал, что Солженицын не признаёт равенства в духовных вопросах, что он пишет в традиции житий святых, причем его житие является образцом. Часть бывших товарищей Солженицына по оружию перешла в лагерь крайней правой. Среди них — Игорь Шафаревич, талантливый математик, ставший профессором в 21 год, а затем членом-корреспондентом и действительным членом Академии наук. Политическая публицистика Шафаревича не может равняться с солженицынской. Он пишет довольно тяжеловесно, его «Социализм как явление мировой истории» злоречивые критики сравнили с изобретением велосипеда. На протяжении 384 страниц работы он обрушивает на читателя отрывки из 168 книг по данному вопросу в доказательство того, что социализм всегда был плохой идеей, ведущей к катастрофическим последствиям. Если учесть, что эта работа написана во времена, когда марксизм-ленинизм был в Советском Союзе государственной религией, ее можно считать выдающейся демонстрацией критической мысли. Однако в ней нет ничего такого, чего не знали бы информированные западные читатели. Кроме того, подбор источников и предвзятость оказались несовместимы с научной добросовестностью и объективностью. В книге есть полемические достоинства, но вряд ли ее можно назвать трудом непреходящей ценности.

    Настоящую известность принесла Шафаревичу куда меньшая по объему «Русофобия». Написанная примерно в 1980 году и впоследствии дополненная, она стала доступна широкому читателю лишь в 1990 году, после публикации в отрывках в «Нашем современнике» и других периодических изданиях правых вроде мюнхенского «Веча»[131].

    Основной тезис Шафаревича таков: есть «малый народ», который на протяжении всей истории пытается манипулировать «большим народом», определять его судьбу, разрушать русские религиозные и национальные ценности. В качестве типичных примеров кампаний, проводимых «малым народом» для того, чтобы отвлечь общественное мнение от действительно важных вещей, Шафаревич приводит протест Вольтера против католической церкви в связи с процессом над ведьмами, дело Дрейфуса и суд над Бейлисом (в ходе которого киевский еврей-портной был обвинен в ритуальном убийстве и впоследствии оправдан). А типичными представителями «малого народа», по Шафаревичу, были Генрих Гейне, главным образом из-за его «грязных нападок на христианство», и писавший на иврите поэт Бялик (известный своей поэмой-плачем о кишиневском погроме). «Малый народ» постоянно клевещет на Россию, приписывает ей рабское мышление, отрицает ее исторические достижения. Его цель — превратить Россию в либеральную демократию западного образца. Это было бы равносильно духовной оккупации России, а может быть, повлекло бы в конечном итоге и физическую оккупацию «малым народом» и Западом.

    «Малый народ» состоит в основном (хотя и не только) из еврейских интеллигентов-космополитов — деструктивных элементов, не имеющих корней и настроенных против русских, — словом, из «фермента разложения», как выразился немецкий историк XIX века. Вынашивая идею «малого народа», Шафаревич черпал вдохновение из писаний Опоста Кошена, историка французской революции, погибшего в бою в первой мировой войне. Кошен пытался установить, какие литературно-философские круги заложили при ancien regime[132]. основы для революции.

    Не очень ясно, однако, как изучение этих кругов — от Вольтера до энциклопедистов — может пролить свет на ситуацию в России. Вряд ли их можно обвинить в недостатке патриотизма: в конце концов армии Французской революции маршировали под «Марсельезу» — «Вперед, сыны отчизны» Шафаревич в полном законном праве любить монархию и не любить демократию. Но ведь монархи и монархисты не обязательно большие патриоты, чем их оппоненты, поэтому ход рассуждений Шафаревича понять нелегко.[133]

    Концепция русофобии восходит к славянофилам и таким авторам, как Тютчев; но в их времена врагами считались британский империализм, католическая церковь и европейские либералы, а не «малый народ», не имевший никакого политического влияния. Верно, конечно, что на протяжении всей истории России многие иностранцы и русские отрицательно отзывались о различных аспектах русской истории и политики. Многие отчеты иностранцев, посетивших Россию, отнюдь не были лестными. Преувеличенно отрицательными были и сообщения балтийских немцев вроде Виктора Хена[134]. Но подобные взгляды высказывали и сыны отчизны, которых вряд ли можно обвинить в антипатриотизме, — от Пушкина, Лермонтова и Чаадаева до Чернышевского и Горького. Немало жестоких слов о русском народе было сказано лидерами крайней правой после революции 1917 года: русские — мерзавцы, потому что они предали царя. Каждый русский школьник знает стихотворение Лермонтова о «немытой России — стране рабов, стране господ», но Шафаревич обрушивается на эмигрантские журналы, о которых вряд ли слышал хотя бы один на тысячу русских. Шафаревич мог бы объявить (правда, он никогда этого не делал): что дозволено Лермонтову и Чаадаеву, то не дозволено евреям и другим безродным «пришельцам». Негодование Шафаревича было направлено весьма избирательно; в результате он приобрел немалую славу в кругах своих единомышленников, но был осмеян либеральной интеллигенцией. Что можно сказать в защиту Шафаревича? На всем протяжении русской истории часть либеральной и радикальной интеллигенции была отчуждена от государства и не считалась носительницей национального духа. Ее обвиняли в деструктивном мышлении, в нигилизме, в желании разрушать, а не создавать. Достоевский пространно писал об отчуждении интеллигенции, этой теме посвящены и знаменитые «Вехи» (1909). Разумеется, с точки зрения патриота, такое отчуждение весьма прискорбно, но неясно, кто в нем виноват. Вряд ли можно утверждать, что царский режим прилагал много стараний вовлечь интеллигенцию (не говоря уже о национальных меньшинствах) в управление государством. Во всяком случае, есть нечто странное, даже патологическое, в крайней чувствительности тех, кто видит смертный грех в любой критике своего народа и вину за все беды России возлагает на «инородцев». В современной истории существовали англофобия, франкофобия, германофобия; сильно распространен антиамериканизм; временами это было оправданно, чаще — выглядело глупо и безвкусно. Однако нормальный англичанин, француз, немец и американец только пожмут плечами и не придадут нападкам особого значения. Как объяснить, почему чувствительность к этому в России — хотя бы в некоторых кругах — острее, чем где бы то ни было? Этот вопрос, несомненно, заслуживает тщательного изучения.

    Предварительные итоги

    Русские авторы-патриоты, не испытывающие большой симпатии к шовинистам в своей стране, долгое время доказывали, что на Западе склонны преувеличивать роль «черной сотни», ее идеологии и еще больше — ее наследников вроде «Памяти». Они утверждали, что это делалось с целью дискредитировать русских консерваторов и патриотов, да и «русскую идею» в целом.

    Такие жалобы заслуживают серьезного рассмотрения, и мы будем возвращаться к ним в дальнейшем. Разумеется, у «черной сотни» и ее наследников нет монополии на русский патриотизм — так же, как у большевиков не было монополии на социализм. До 1917 года (и после 1988 года) существовали социал-демократы, эсеры и различные либеральные группировки, которые играли куда более важную роль в идеологии (а зачастую и в политике). В какой-то степени жалобы умеренных русских националистов оправданны. Много чернил было пролито в 1987–1992 годах по поводу «Памяти» и ожидавшихся еврейских погромов, но произошли совсем другие погромы — направленные против русских, армян и турок-месхетинцев. И тем не менее опыт других стран показывает, что во времена политических и экономических кризисов маргинальные фашистские и профашистские группировки могут внезапно выйти вперед и даже стать решающей политической силой. Именно эта угроза, а не реальная опасность для русской национальной идеи или желание очернить ее привлекает внимание к экстремистским шовинистическим группам. Вряд ли можно утверждать, что в последние годы царизма влияние таких групп было лишь плодом воображения. В конце концов, Николай II и некоторые центральные фигуры его администрации во многом разделяли их программы. Невозможно всерьез отрицать, что к концу жизни Сталин уверовал в заговор евреев против него — отсюда «дело врачей» и кампания против «космополитов» В 70–80-е годы подобные идеи нашли сторонников в Политбюро — иначе не была бы развязана «антисионистская» кампания.

    Насколько важную роль играла (и играет) идея жидомасонского заговора в доктринах крайней правой и в какой мере ей верили (и верят)? Почему она возродилась в эпоху гласности. Для безумных маргиналов в России, как и в других странах, теория заговора имеет абсолютно решающее значение, без нее невозможно понять их мышление. Вероятно, в России в нее верят больше, чем в других странах, включая нацистскую Германию. Гитлер, Геббельс, Геринг и им подобные считали евреев расово неполноценными, ненавидели и презирали их, однако они никогда не верили в гигантский заговор.

    В это верили некоторые нацисты, но отнюдь не ведущие лица; в масонский заговор верил генерал Людендорф — фигура, политически не значимая, служившая скорее причиной недоразумений. Политические вожди более высокого уровня и в России, и в Германии полагали, что «Протоколы сионских мудрецов» и прочие теории заговора не следует понимать буквально. С другой стороны, даже среди интеллигенции бытовало подозрение, что нет дыма без огня, — может быть, в сенсационных разоблачениях есть доля правды?

    Во всяком случае, как орудие пропаганды «Протоколы» свою роль сыграли, однако для серьезных людей они определенно не стали символом веры. Хотя «Протоколы» упоминались нацистской пропагандой и издавались в Третьем рейхе, официально они так и не были признаны. Похоже, что в России после 1917 года и — повторно — в конце 80 — начале 90-х годов их восприняли охотней. Возможно, это было связано с тем, что в политической элите в течение нескольких лет после большевистского переворота было немало евреев и они были легкой целью для нападок. Но среди лидеров 80-х годов евреев не было, и здесь такое объяснение не годится. Несомненно, вера в «Протоколы» связана с катастрофическими событиями 1917 и 1990–1991 годов, в такой обстановке всегда открывается путь множеству притянутых за уши теорий. По тем же причинам наблюдается оживление астрологии и прочих оккультных «наук».

    Насколько широко распространена вера в жидомасонство! Если взять русское общественное мнение начала века — было ли там больше шовинизма, антисемитизма и ксенофобии, чем во Франции и Германии того времени? Во Франции в ту эпоху антисемитизм был сильнее, чем в Германии, а в Германии, вероятно, не слабее, чем в России. Правда, в Западной и Центральной Европе не было погромов, но и в России в погромах участвовала малая часть общества, и происходили они вне собственно русских территорий. В 70–80-е годы в Советском Союзе, несмотря на официальный и народный антисемитизм, население было сильно перемешано. Евреи занимали важное место в культурной жизни, и в их среде был высокий процент смешанных браков. Хотя многие евреи покидали страну, лишь в редких случаях это происходило из-за острого антисемитизма. Поэтому, говоря о вере в жидомасонство, следует помнить, что это касалось всего лишь части советского общества.

    Кроме того, лидеры и духовные наставники даже самых радикальных групп сознавали, что теория заговора не может быть единственным содержанием доктрины. Ненависть и подозрительность — мощные инстинкты, но их недостаточно; должно быть и нечто позитивное, как это было в нацистской Германии и фашистской Италии. Сюда относятся национальные традиции, которые надлежит возродить: церковь, культ деревни, в которой «русскость» развивалась веками. Сюда относится озабоченность экологической обстановкой, проблемы сохранения естественной среды обитания, восстановления уничтоженных лесов, отравленных озер, старинных зданий, превратившихся в развалины. Сюда же относится исправление бед, широко распространившихся в обществе, — преступности, алкоголизма, распада семьи, отсутствия идеалов у молодого поколения.

    Все националистические группировки, и умеренные и крайние, стремятся привить своим согражданам, и прежде всего молодежи, уважение к духовным ценностям. Они отмечают дату Куликовской битвы, напоминают о героических деяниях Минина и Пожарского, Суворова, Кутузова и других военачальников. Они вновь «открывают» Столыпина. Они противятся «проекту века» — повороту сибирских рек; некоторые бескорыстно работают на восстановлении исторических памятников. В России есть огромные запасы доброй воли — общества по сохранению русской природной и культурной среды насчитывают миллионы членов.

    Однако, как ни дорога старая русская деревня сердцу патриота, она исчезла, и, вероятно, уже слишком поздно спасать многие реки или Аральское море. Молодежь мало интересуется битвами и военными героями прошлого. Борьба с алкоголизмом потерпела тяжелое поражение, — впрочем, эта борьба, как и многие другие добрые дела, никогда не была специфической монополией правых. Толпы людей собираются на чтения стихов Пушкина и Лермонтова. Однако существует не так уж много стихов, пригодных для патриотических инъекций, в которых столь нуждается крайняя правая: у Пушкина — «Клеветникам России», «Москва… как много в этом звуке..!» и его «Онегин едет; он увидит Святую Русь: ее поля, Пустыни, грады и моря», у Лермонтова — «Бородино», «Святая Русь» Вяземского, немного из Тютчева. Великих русских писателей больше интересовали природа, частная жизнь и вечные вопросы бытия; если они и писали о правительстве и обществе, то чаще горестно и критически. Некоторые были «западниками», пацифистами, а иные — откровенными непатриотами, как Толстой. Даже Достоевский большей частью писал о вере и общечеловеческих вопросах. В таких обстоятельствах возникает сильное искушение пустить в ход теорию заговора и уверять, что Лермонтова убили масоны и евреи[135].

    Существует русская школа музыки и живописи, глубоко связанная с духом родины. Но ее великие мастера никоим образом не принадлежат к крайней правой и даже к умеренным националистам. Они — плоть от плоти всей русской культуры и в значительной мере культуры всего человечества.

    Хотя идея жидомасонства в основном муссировалась крайними правыми группами, есть признаки ее влияния и на умеренных националистов. Умеренные не верят в «Протоколы» и подобные им грубо сработанные теории заговора, но подозревают, что русофобия есть, что она широко распространена и что ведется организованная кампания по очернению «русской идеи». Формулировка «весь мир против нас» возникала в разных местах и в разные времена, и, вероятно, не было народа, не подверженного фобиям. Но почему русские так яростно реагируют на критику по сравнению с другими народами? Почему — в то время, когда в определенных регионах бывшего Советского Союза русских бьют только за то, что они говорят по-русски, — образованные люди из русской правой должны выкапывать из-под земли забытые стихотворения 20-х годов, содержащие бестактные замечания о некоторых героях русской истории?[136] На этот вопрос нет однозначного ответа.

    Глава восьмая Иудаизм без маски

    В послевоенный период важной составной частью идеологии крайней правой был антисемитизм. В отличие от других компонентов он развивался прежде всего в правящих кругах, а не среди диссидентов-маргиналов. В Советском Союзе сионизм считался враждебной силой со времен революции 1917 года. В начала 20-х годов последние независимые сионистские (и еврейские) группы были разогнаны, а их активисты арестованы. В течение нескольких последующих десятилетий сионисты и евреи не занимали заметного места в советской политике и пропаганде, что вполне естественно, так как роль сионизма в мировой политике была весьма ограниченной.

    Дискриминация евреев имела место в 30-е годы и во время войны; большинство евреев, занимавших видные посты, подверглись чисткам. Но открытых нападок не было, и даже кампания против «космополитов» в конце 40-х годов не велась против евреев per se: в космополитизме обвиняли многих, в том числе и некоторое количество чистокровных русских. Разрушение еврейской (идиш) культуры и уничтожение большинства писателей, писавших на идише, не могли толковаться как антисионистские акции, ибо сионисты не пользовались идишем. Это были, несомненно, антисемитские акции.

    Но лишь в последние месяцы жизни Сталина, с арестом еврейских врачей, обвиненных в отравлениях и покушениях на жизнь русских вождей, все преграды рухнули. Сталин намеревался выслать всех евреев из России в Заполярье — по заранее подготовленной «просьбе» некоторых видных евреев. Сразу же после смерти Сталина оставшиеся в живых врачи были освобождены и план высылки положили под сукно.

    В 1948 году советское правительство одним из первых признало государство Израиль, и, хотя оно быстро охладело к еврейскому государству, отношения оставались более или менее нормальными вплоть до 1967 года, когда после «шестидневной войны» Москва разорвала дипломатические отношения с Израилем. В 50–60-е годы партийная линия была враждебной к сионизму вообще и к Израилю в частности, но никакие особые акценты — ни в качественном, ни в количественном смысле — не расставлялись. Израиль изображался в весьма неблагоприятном свете, но то же можно сказать, в принципе, и о США, и о большинстве западных стран. Лишь с середины 60-х годов начинает появляться литература нового рода — якобы антисионистская, на деле же нацеленная отнюдь не против мирового сионистского движения или Израиля, а на совершенно иные мишени (специфическая антиизраильская литература продолжала выходить, но она явно адресовалась другому, куда более узкому кругу читателей). «Антисионизм» стал кодовым словом для обозначения нападок на евреев и на иудаизм, а также на людей либерального или социал-демократического направления. Первым выстрелом стала книга Трофима Кичко «Иудаизм без прикрас» (1963); примерно к 1970 году кампания набрала силу. Ежегодно появлялись десятки книг и сотни статей, открыто распространяющих идеи, которые вкратце можно изложить следующим образом. Идеология иудаизма — это идеология мирового фашизма. Ветхий завет — фашистская книга, фашистами были Моисей, царь Соломон и, по существу, все еврейские вожди — с самого начала. Евреи всегда были шовинистами, агрессорами и массовыми убийцами. Они всегда были паразитами, которые не создали ничего нового, оригинального и ценного. Они всегда стремились уничтожить или подчинить себе другие народы, особенно русский. Их цель — достижение мирового господства посредством обмана, материального и духовного растления и массовых убийств. Евреи стояли у истоков капитализма и всех зол в истории; они находятся на переднем крае антикоммунизма и люто ненавидят русскую культуру («русофобия»). Гитлер и другие нацистские вожди попросту были марионетками в их руках, они подстрекали Гитлера к нападению на Советский Союз в 1941 году. Они сотрудничали с Гитлером в уничтожении некоторых групп бедного еврейства в годы второй мировой войны, но число убитых евреев крайне завышено. Цель этой интриги — получить международную санкцию на создание государства Израиль. Но Израиль — только прикрытие, подлинная их цель — мировое господство. Теперь, когда евреи преуспели в своих интригах и заправляют в США и других странах Запада, только Советский Союз мешает окончательной победе сионизма[137].

    Время от времени некоторых авторов этих книг критиковали — когда они заходили слишком далеко. Так, книга Кичко была временно изъята после вмешательства некоторых иностранных компартий, которые сочли текст (а еще более — карикатуры в стиле «Штюрмера») неудобным. Однако у «антисионистской» пропаганды были сильные покровители, и она активно продолжалась — периодически ненадолго смягчаясь, но постепенно становясь все более откровенной и радикальной. Вначале еще существовали какие-то табу, но с течением времени большинство из них были отброшены. К началу 80-х годов стали возможными утверждения, что в царской России никогда не было еврейских погромов, а были лишь законные акты самозащиты против еврейских провокаций. Ленин комментировал эти события по-иному, но теперь можно было безбоязненно игнорировать Ленина и риторику «пролетарского интернационализма». Романенко писал в 1986 году, что в Советском Союзе антисемитизма не может быть по определению, следовательно, обличая евреев, можно не стесняться в выражениях. Если сам Гитлер был еврейской марионеткой, нечего удивляться, что фактически все западные политические деятели были евреями, либо имели еврейских предков, либо были под влиянием евреев. Это касается также крупных корпораций, банков, средств информации и вообще всех ключевых институтов повсюду, исключая разве что Японию и Китай.

    Таков был общий тон новой литературы о евреях и иудаизме. Он же распространялся и на отдельных людей и определенные группы, которые отнюдь не были еврейскими, например на «Свидетелей Иеговы», — ибо, как полагали эти русские авторы, только сионисты могут добровольно избрать такое название. Кроме того, для публики, не читающей политические трактаты, изготавливалась художественная литература. Типичный пример — романы Ивана Шевцова, бывшего кадрового офицера. В наиболее известном его произведении главный злодей — еврей — убивает свою мать и расчленяет ее труп, чтобы получить наследство, а потом поступает так же с юной русской красавицей, — но прежде соблазняет ее и превращает в наркоманку. Между делом он занимается антисоветской пропагандой, пишет статьи и пьесы[138].

    Ясно, что этот поток литературы не был направлен против малой ближневосточной страны, не представляющей особого политического интереса для СССР. Тогда какова цель такого «антисионизма»? Дать удовлетворительный ответ на этот вопрос непросто. Если авторы и их покровители действительно питали столь глубокую и жгучую ненависть к евреям, то они должны были радоваться любой возможности от них избавиться. И тем не менее, явно не желая ассимиляции русского еврейства, которая и дальше будет портить их генофонд, они противились и исходу евреев из Советского Союза.

    Действительно ли они верили, что иудаизм и сионизм — явления фашистские и бешено антикоммунистические по самой своей природе? Весьма сомнительно, ибо с началом гласности характер обвинений против евреев сразу изменился: теперь главный тезис обвинения — не в том, что евреи были антикоммунистами, а, наоборот, в том, что до, во время и после революции они играли видную роль в большевистской партии и именно в этой роли принесли неописуемые несчастья русскому народу. Короче, получается, что многие антисемитские авторы все время были антикоммунистами, только им приходилось это скрывать. Впрочем, евреи-антикоммунисты не становились из-за этого для них более привлекательными.

    Официальная антисионистская литература до 1986 года не могла быть открыто антимарксистской, хотя тот факт, что Маркс был немецким евреем, ни для кого не был секретом. Наоборот, антисемиты использовали классиков марксизма-ленинизма для подкрепления своих тезисов. Их доводы были на деле черносотенными, однако они не могли открыто называть источник; им приходилось писать о «классовой сущности» иудаизма, хотя имелась в виду еврейская раса. Несомненно, их весьма удручала необходимость пользоваться кодовыми терминами вроде «сионизма», когда истинная цель была совершенно ясна. Антисемитизм — явление иррациональное, и попытки найти для него рациональные объяснения удавались крайне редко.

    В 20-е годы, когда непропорционально большое число евреев занимало влиятельное положение в политике, народный антисемитизм не был слишком интенсивным. Троцкого при жизни ненавидели не больше, чем других большевистских вождей (речь идет, конечно, не о сталинистах). Лишь через 50 лет после убийства Троцкого он и другие евреи-коммунисты, вроде Свердлова, превратились в мифических чудовищ. Несомненно, в 20-е годы диктатура не допустила бы открытых проявлений антисемитизма, но одно это не объясняет загадки. Наказания за антисемитизм не были особенно жестокими, и, если бы народная неприязнь к евреям была неодолимой, она так или иначе проявилась бы. Однако это случалось редко. Каковы бы ни были причины, в 80-е годы евреев в одних кругах СССР не жаловали, в других ненавидели, и эти эмоции подогревались влиятельными лицами. Нет оснований полагать, что Хрущев, Брежнев и Андропов были ярыми антисемитами, — вероятно, они не любили евреев, но еврейским вопросом одержимы не были. Если это так, какие же силы постоянно поощряли антиеврейскую кампанию?

    Несомненно, одной из главных сил, поддерживающих «антисионизм», было Политуправление Советской Армии, хотя вряд ли можно предполагать, что война с Израилем была приоритетной для советского Генерального штаба. Отдельные руководители в ЦК и КГБ считали, что эффективность официальной советской идеологии явно снижается и необходимо внедрять новый образ врага, в этом отношении евреи были самыми уязвимыми — по разным причинам. Другие считали антисионизм полезным средством в борьбе с либералами, и прежде всего — с диссидентами. Явно не случайно диссидентов, которым позволяли оставить страну, по большинству отпускали только в Израиль, независимо от происхождения. Политический истеблишмент хотел убедить общество в том, что все либералы и евреи в глубине души — сионисты. Кампанию проводили широко, но эффект ее в то время оказался ограниченным. Для большинства регионов России и значительных групп населения она вряд ли что-то значила.

    Причиной этого было не юдофильство, а нежелание признать еврейский вопрос особо важным. Даже среди правых диссидентов этот вопрос не всегда был самым главным. Верно, что правые в своих проектах возрождения России оставляли не слишком много места «русскоязычным» (еще одно распространенное кодовое понятие), то есть не этническим русским. Правые более или менее открыто высказывались за эмиграцию русских евреев или, может быть, за создание еврейской автономной республики в пределах Союза, но подальше от сердца России. Однако в идеологических публикациях русской правой еврейский вопрос оставался всего лишь одной из проблем, подлежащих решению. Объяснялось ли это тем, что официальная антисионистская камлания уже себя изжила? Даже Игорь Шафаревич до 1986 года не касался данной проблемы, хотя это было менее рискованно, чем нападать на социализм tout court[139]. И даже главные печатные органы «антисионизма» иногда отводили место для публикации автора-еврея (а некоторые продолжали делать это и в период гласности), чтобы показать, что не расисты же они в конце концов. Оглядываясь назад, можно сказать, что главная историческая задача антисионистской кампании, начатой в середине 60-х годов и продолжавшейся почти четверть века, состояла в том, чтобы сохранить некую непрерывную связь между старым и новым антисемитизмом. С наступлением гласности большинство антисионистских лидеров оказались в лагере крайней правой. Теперь они могли использовать плоды своей черновой работы, проделанной ранее. После 1986 года все ограничения исчезли, и теперь от кодовых слов можно было отказаться, можно было называть кошку кошкой, а не «домашним животным».

    Правда, и после 1986 года многие противники евреев отрицают, что они антисемиты, ибо арабы — тоже семиты, а против арабов они ничего не имеют. Однако и этот аргумент не так уж нов: с 1935 года министерство пропаганды нацистской Германии выпускало инструкции, где предписывалось не использовать термин «антисемитизм» как оскорбительный для арабов. Последний выпуск официального «Справочника по еврейскому вопросу» (Handbuch der Judenfrage, 1944) ясно указывал, что термин «антисемитизм» является «неподходящим, поскольку есть другие народы, говорящие на семитских языках, такие, как арабы, которые являются полной противоположностью евреям»[140].

    Глава девятая
    Неоязычество и миф о Золотом веке

    Одним из центральных требований нового русского национализма была полная свобода для православной церкви. Как говорил почти 150 лет назад своим единомышленникам-славянофилам Кошелев, «без православия наша народность — просто чепуха». Немногие националисты признаются, что они неверующие, — чаше всего они просто воздерживаются от разговоров о религии. С другой стороны, не все верующие придерживаются националистических взглядов. Наконец, были и такие, особенно среди крайней правой, кто выступил против христианства и начал пропаганду язычества, которое якобы практиковалось в России в древние времена.

    0 дохристианской Руси известно очень мало, но это не останавливает некоторых националистов — они свободно используют мифы, а то и явные подделки. Такая практика известна из истории и других народов. В конце XVIII века по всей Европе распространились «песни Оссиана», на самом деле написанные шотландцем Макферсоном, который доказывал, что эти песни восходят к древним временам Ирландии и Шотландии. У чехов была «Краледворская рукопись» якобы тысячелетней давности, а на самом деле созданная чешским патриотом в XIX веке. Чтобы разоблачить подделку, понадобился авторитет Масарика. В Германии времена нацизма существовал специальный отдел СС, называвшийся «Наследие предков» (Ahnenerbe), который систематически собирал (и подделывал) свидетельства о славном прошлом языческой Германии[141].

    Подобные фальшивки вошли в моду и в некоторых кругах русских националистов. Наиболее известна из них «Влесова книга». О существовании этого документа впервые упомянул в 1953 году малоизвестный журнал «Жар-птица» (Сан-Франциско). В нем утверждалось, что в России еще до христианства существовала великая цивилизация, восходящая к 1000 году до нашей эры, а «Влесова книга» — это хроника языческих жрецов, описывающая деяния династий, правивших тогда Русью: Бравлина, Скотеня, Светояра, Олега и Игоря Старого. Они якобы воевали с варягами, византийцами и прежде всего — с хазарами, принявшими иудаизм.

    К сожалению, оригинала «Влесовой книги» больше не существует. Он принадлежал некоему полковнику Изенбеку. Друг полковника скопировал документ как раз перед тем, как тот исчез в оккупированной немцами Бельгии в годы второй мировой войны. В 1957 году русский эмигрант, проживавший в Австралии, прислал копию «Книги» (точнее, ее фрагмента) в Москву, в Академию наук. Обстоятельства обнаружения документа были, мягко говоря, подозрительными. Московские специалисты, исследовав оказавшийся в их руках материал, пришли к бесспорному и однозначному заключению: это подделка. По всей видимости, ее изготовил А. И. Сулакидзев, известный мастер фальсификаций, живший в начале XIX века. Кстати, одна из его подделок называлась «Влесова песнь». Другие специалисты предположили, что это совсем недавняя фальсификация, работа некоего Юрия Миролюбова, киевского химика и историка-любителя, который покинул город с отступавшей немецкой армией в 1944 году[142].

    Этим дело бы и кончилось, но почти двадцатью годами позже ему снова дал ход некий доктор исторических наук В. Скурлатов. Он опубликовал серию статей, в которых пошел гораздо дальше сообщений, содержавшихся во «Влесовой книге». Согласно его толкованию, русские были потомками ариев (или «ориев»), пришедшими из Индии и Центральной Азии примерно в 1000 году до нашей эры. Таким образом, русские — первый индоевропейский, или индоарийский, народ, от них через финикийцев пошла вся европейская культура. «Влесовой книге» была создана широкая реклама в ведущих советских журналах (правда, лишь в популярных, а не в журналах, где специалисты пишут для специалистов), ее восхваляли как бесценный памятник мировой культуры, вершину творческой мощи русского народа.

    За всей этой кампанией стоял один человек, сыгравший важную роль в новейшей истории ультранационалистического лагеря, — Валерий Скурлатов. Его имя впервые прозвучало в 60-х годах, когда среди руководителей и активистов московского комсомола и горкома партии начал циркулировать документ под названием «Устав нравов». Среди прочего «Устав» призывал клеймить и стерилизовать русских женщин, вступивших в половую связь с иностранцами. Скурлатов требовал также подготовки молодого поколения к грядущей «смертельной борьбе», связанной со вселенской миссией России[143]. Он предлагал применять телесные наказания к молодым людям, не подчинявшимся его «Уставу», и мимоходом замечал, что нет более низменного занятия, чем интеллигент, мыслитель. Идеи Скурлатова вызвали небольшой скандал, он был исключен из партии, но его карьера серьезно не пострадала. Через десяток лет он появился перед публикой как доктор исторических наук (степень, присваиваемая в России гораздо реже, чем на Западе) и автор книги «Сионизм и апартеид». Но его главным занятием в те годы была популяризация «Влесовой книги» — он выступал и под своим именем, и под различными псевдонимами. Главной целью этих упражнений было не просто показать, что русская культура существовала за тысячелетия до любой другой подобной цивилизации, — Скурлатов хотел продемонстрировать, что именно русские — настоящие арии, раса суперменов, которые практиковали культ военного дела и в то же время преуспевали, по сути, во всех областях культуры. Они были носителями света, постоянно воюющими с силами тьмы.

    Скурлатову не удалось убедить историков, но его проповеди нашли спрос у романистов вроде Чивилихина, чей роман-эссе «Память» был опубликован миллионными тиражами в 70 — начале 80-х годов. Роман повествует об арийском происхождении русского народа. Влиятельные круги постарались как можно шире распространить эту крайне слабую в художественном отношении книгу, способную доставить удовольствие разве что величайшему энтузиасту. Домыслы Скурлатова имели также определенный успех среди писателей, специализирующихся на фантастике — жанре, весьма популярном в России. В 1976–1985 годах были опубликованы десятки рассказов и романов, которые в той или иной форме пропагандировали все те же его идеи[144].

    Эта кампания отнюдь не была частной инициативой некоего эксцентричного индивидуума. Скурлатова активно поддержало братство «антисемитологов»; наиболее известный среди них, Корнеев, писал, что только евреи и те, кто находится под их влиянием, могут не верить откровениям «Влесовой книги». Другой «эксперт», Емельянов, в 1974 году заявил, что, хотя Ветхий завет — по существу, фашистское сочинение, Новый завет хотя бы отчасти исправляет это. Емельянов, как и Корнеев и другие «антисионисты», начал свою карьеру в Институте востоковедения АН СССР (он был специалистом по мальгашской литературе). Деятельность Емельянова была прервана на несколько лет после того, как он убил жену и расчленил ее тело (к этому эпизоду его карьеры мы еще вернемся). Выйдя в конце 80-х годов из психиатрической больницы, он стал еще более открыто и радикально отстаивать язычество. Его яростные нападки на христианство в открытом письме главе православной церкви вызвали гнев даже среди его прежних товарищей по оружию.

    В 1991 году некоторые органы крайней правой опубликовали отрывки из книги Альфреда Розенберга «Миф XX века» — библии нацистского антихристианства. Подобная прямота достойна похвалы — наконец-то был выплачен ранее не признававшийся интеллектуальный долг. Однако из-за этого неоязычникам пришлось преодолеть множество противоречий: сочетать элементы ленинизма с нацистской идеологией оказалось нелегким делом. Приведем лишь один пример. В 1991 году «Истоки», орган одной из крайних группировок, опубликовали статью В. Прищепенко, известного московского необольшевика, под заголовком «Началась охота на ведьм!»[145]. В 70-е годы Прищепенко приобрел некоторую известность как сторонник Скурлатова: он написал исследование, доказывавшее, что в дохристианской Руси существовали рыцарские ордена, причем задолго до появления средневекового рыцарства на Западе. Однако в душе он остался большевиком и в статье 1991 года сравнивал ельцинскую «охоту за ведьмами» с гитлеровской, последовавшей за поджогом рейхстага в 1933 году. Гитлер, заявлял он, был масоном, лакеем банкира Мендельсона и злейшим врагом русского народа. Однако третья страница этого же номера журнала посвящена речи Геббельса «Теория и практика большевизма» на Нюрнбергском конгрессе нацистской партии 1936 года. Если Гитлер был злейшим врагом русского народа, то Геббельс, вероятно, был лучшим другом… На последней же странице номера даны отрывки из «Влесовой книги»[146].

    Появление «Влесовой книги» и других аналогичных фальшивок (выражаясь салонно, мифов) не должно вызывать удивления: это характерно для всей идейной истории крайней правой, начиная с «Протоколов». Насколько сильны такие мифы? Есть основания сомневаться в их могуществе, ибо национальная идея в России тесно связана с христианством и атаковать его в лоб по меньшей мере неумно. Гитлер относился к церкви неприязненно, но обращался с ней весьма осторожно. Муссолини, будучи неверующим, всегда старался сохранять хорошие отношения с Ватиканом. Появление арийского неоязычества показывает, что не все русские националисты — верующие христиане и по меньшей мере некоторые из них черпают свое вдохновение из совершенно других источников.

    Зачем понадобился языческий миф? Этот вопрос возвращает нас к спорам об этническом происхождении русских — спорам, которые кипят уже долгое время, и не только среди специалистов по истории средних веков. Согласно хронике Нестора («Повесть временных лет»), славянские племена Киевской Руси пригласили германцев-варягов из Скандинавии быть их князьями: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами».

    Если это правда, то, по мнению Карамзина — первого значительного русского историка, это уникальный случаи, не имеющий себе подобных в истории человечества. Некоторые славянофилы объясняли его демократическими устремлениями древних предков русских и отсутствием у них национальных предрассудков. Однако сама идея, что для установления порядка в русском доме понадобилось приглашать иноземцев, не могла быть приятной для русских патриотов. Отсюда долгие споры между сторонниками Нестора и его противниками, отрицающими «непатриотическую» версию древней истории Руси.

    Этническое происхождение славян — не просто исторический вопрос, а острая политическая проблема. Некоторые славянофилы были склонны находить славянское влияние во всех эпохах и по всей земле. Достоевский в свои дославянофильские годы писал о славянофиле Хомякове, что тот может неопровержимо доказать, что Адам тоже был славянином и жил в России. Распространение «Влесовой книги» — запоздавшее во времени, гротескное проявление традиции, уходящей корнями в далекое прошлое.

    ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
    Хоровод бесов посткоммунистическая эпоха

    Глава десятая
    Идеология новой правой (1)

    Русские консерваторы верят, что история их страны всегда шла по иному пути, нежели история Европы. Долгое время Россия была отсталой страной, главным образом, потому, что она служила бастионом против монголо-татарского и других нашествий с Востока. В этих войнах Европа не пришла России на помощь, — наоборот, она изолировала Россию и отгородилась от нее всякого рода барьерами. В оценке радикальных петровских реформ консерваторы расходятся — некоторые по-прежнему их отвергают, но многие считают, что новшества вводить следовало, однако в течение более продолжительного времени и без столь сильных травм. В XVIII–XIX веках Россия продолжала экспансию в Азию и на Кавказ, но при этом она была не империалистическим агрессором, а цивилизующей силой. Мощь России быстро росла. Она стала сильнейшей военной державой на континенте, без нее не удалось бы нанести поражение Наполеону. Были провалы вроде Крымской войны, но они не имели решающего значения. Промышленная революция произошла в России позже, чем на Западе. Однако в результате России удалось избежать ряда тяжелейших последствий промышленной революции и модернизации, поразивших Запад. Освобождение крепостных создало основу для быстрого развития сельского хозяйства. В конце века Россия производила больше зерна, чем все американские государства, взятые вместе; она была житницей Европы. Голодные годы бывали, но они даже отдаленно не походили на то, что случилось при Сталине. При этом прирост промышленного производства в 1885–1914 годах (5,7 % в год) был выше, чем в какой-либо другой стране. Если в 1855 году протяженность железных дорог составляла 1376 километров, то в 1885 году она увеличилась до 27 350 километров, а к 1914 г. — до 77 230 километров. Бремя прямых и косвенных налогов в царской России было значительно меньше, чем на Западе. Хотя в расчете на душу населения страна все еще была бедна, ее социальное законодательство (например, о продолжительности рабочего дня и детском труде) было прогрессивней, чем в других странах мира. В 1913 году рацион питания русского рабочего и крестьянина был лучше, чем в 1991 году. К началу первой мировой войны примерно 70 % населения было грамотным, и, если бы не война и последующий хаос, в 20-е годы неграмотность была бы, вероятно, окончательно ликвидирована. С 1908 года обучение стало обязательным, плата за обучение в высших учебных заведениях была значительно ниже, чем в других странах.

    Зная о природных богатствах страны, иностранные наблюдатели предрекали ее бурный рост, а некоторые даже предполагали, что к концу XX века Россия будет ведущей в экономическом отношении державой мира. По оценкам демографов, к 1948 году в царской России должно было жить 348 миллионов человек. Русская культура, по крайней мере в лице ее лучших представителей, достигла мировой славы; такие писатели, как Толстой и Достоевский, не имели себе равных в мире.

    В свете этих данных русская история весьма отличается от марксистского видения отсталой, разоренной, невероятно нищей и несчастной страны. Короче говоря, революция и советская власть были не только морально-политической катастрофой, но и повлекли за собой в высшей степени неблагоприятные демографические, экономические и социальные последствия. Однако в приведенном кратком обзоре многое упущено, и картина получается односторонней и неполной. Верно, что Россия вела экспансию в разных направлениях и стала ведущей военной державой. Однако очень мало было сделано для интеграции нерусских народов; правители России противились любым их устремлениям к культурной автономии и даже ограниченному самоуправлению. Темпы экономического роста выглядят внушительно, но в основном потому, что стартовый уровень был очень низким, — таковы «преимущества» отсталости. Кроме того, экономическое развитие было в основном результатом инициативы западников, подобных графу Витте (которого русские националисты ненавидят), его предшественнику Бунте, а также Столыпину (которого националисты уважают больше, однако его социальную политику они по-прежнему отвергают). Евреи и другие «инородцы» играли центральную роль в модернизации России. Но главное, устои режима никак нельзя было назвать прочными. За исключением Александра II, правители страны не отличались государственным умом и предвидением. Они полагали, что народ не готов и, вероятно, никогда не будет готов принять большее участие в управлении страной. Поэтому монархи и их окружение все более отдалялись от народа. «Общество» — то есть интеллигенция, многие представители средних классов и даже отдельные группы дворянства — оказывалось в оппозиции царской власти. В этой расстановке сил церковь занимала гораздо более скромное положение, чем принято считать, она немногим отличалась от правительственного департамента. Были национальные государственные деятели высокого ранга, которые понимали, что страна нуждается в более динамичной политике, однако монархи давали им весьма ограниченную свободу действий, и то неохотно и лишь в периоды кризисов.

    Правители ни разу всерьез не попытались добиться большей спаянности и единства общества. Консервативные мыслители много раз выступали с осуждением утопического разрушительного радикализма русской интеллигенции, который прослеживался на протяжении всего XIX века и прямиком вел к революции. Но отчуждение было не случайным: Александр III постоянно говорил о «гнилой интеллигенции», которая пыталась вмешиваться в государственные дела. Поскольку легального выхода для политической энергии интеллигенции и других широких слоев общества не было, то взрыв был неизбежен, этим Россия и отличалась от Запада, где политическая энергия была укрощена и приобрела конструктивный характер.

    Еще до 1917 года было немало тревожных сигналов, не принятых во внимание: Крымская война, терроризм, революция 1905 года, поражение в войне с Японией. Может быть, и верно было бы считать, что монархия — лучшая форма правления для России, однако даже убежденным монархистам было все труднее верить, что личности, находящиеся на самом верху общества, обладают необходимой квалификацией для выполнения их миссии. Героями правой стали Столыпин и Николай II, «царь-мученик». Солженицын публикацией своих исторических романов в 70–80-е годы во многом способствовал возрождению славы Столыпина. В годы гласности речи Столыпина были опубликованы в сотнях тысяч экземпляров, появились также его биографии и статьи о нем[147].

    Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911) сначала приобрел известность как жесткий, эффективный и неподкупный губернатор (в Гродно, затем в Саратове). В 1906 году он стал министром внутренних дел и председателем Совета министров. Несомненно, он был самым разумным и сильным государственным деятелем России последних лет царизма. Левые ненавидели его за безжалостные преследования революционного движения и разгон Думы. В то же время они сознавали, что если бы начатые им аграрные реформы проводились с той же энергией и после его убийства, а мирное развитие продолжалось еще лет десять — двадцать (на что Столыпин надеялся и о чем молился), то революционное движение утратило бы значительную часть своей энергии: лозунг «земля — крестьянам» перестал бы быть привлекательным и Октябрьская революция, возможно, не произошла бы.

    В 1991 году в Москве был проведен круглый стол, на котором обсуждались причины ограниченной привлекательности патриотического движения. Участвовавший в дискуссии Ю.Д.Речкалов предположил, что причина тому — ортодоксальность патриотов и их тенденциозное стремление разглядывать русскую историю через очки мифологии: истинно русские — только православные; рынок и демократия — априорное зло; последний царь упоминается обязательно лишь в сусальных тонах; в Столыпине адепты движения видят фундаменталиста, защитника автократии, который всякую минуту жизни только и ломал голову, как бы укрепить самовластие.

    Однако реальный Столыпин, заметил Речкалов, отстаивал просвещенный патриотизм, он в полной мере осознавал преимущества и ценности конституции, ему были нужны двадцать мирных лет не для укрепления и совершенствования полицейской системы, а для насаждения в народе гражданского духа, воспитания в людях уважения к законам и создания таким образом условий для демократизации общества. Консервативные современники Столыпина отлично знали о его долгосрочных планах, и поэтому крайние правые ожесточенно нападали на него за подрыв и даже разрушение царской власти, церкви, коллективистского духа русского народа и так далее[148]. Столыпин был энергичным руководителем и отличным думским оратором, его искренность и верность слову признавали даже его политические противники. Вначале он пользовался доверием царя, но с годами отношение к нему Николая II изменилось из-за постоянного давления, которое Столыпин оказывал на колеблющегося монарха, стремясь побудить его к решительным действиям, а также из-за интриг придворных и царицы, желавшей избавиться от Столыпина. После его убийства Богровым (революционер, ставший полицейским агентом, выходец из семьи крещеного еврея) Александра просила преемника Столыпина не упоминать при ней имени человека, который «затмевал ее мужа».

    Некоторые крылатые слова Столыпина снова стати популярными в период гласности: либералам и революционерам были нужны великие потрясения, а ему была нужна великая Россия; «мы должны дать свободу русскому народу, но сначала он должен стать достойным свободы»; «политика должна заботиться об исправных и сильных, а не о пьяницах и слабых». Так распространилась легенда, что, если бы не убийство Столыпина, все было бы хорошо, а погубили его сатанинские силы, ответственные за падение России.

    И в самом деле, обстоятельства убийства Столыпина по сей день окончательно не выяснены. Однако нет никаких оснований полагать, что, останься он в живых, судьба России была бы иной. Его противники при дворе непременно добились бы его отставки — это был лишь вопрос времени. Он нажил себе многочисленных врагов, его политическая база была весьма узкой, он уже слишком часто угрожал отставкой, состояние здоровья ухудшилось. Кроме того, его политику никак нельзя назвать успешной и просвещенной; в отношении нерусских народов он проявлял значительно меньше гибкости и готовности к компромиссу, чем в социально-экономической стратегии. Эти народы никогда не разделили бы его идею «великой России». Столыпин не мог добиться примирения. Рано или поздно произошли бы острые конфликты и, вероятно, взрыв. Говоря коротко, упования на Столыпина основываются на плохом знании фактов. Еще более напрасными представляются в ретроспективе надежды на последнего царя. В момент прихода к власти это был обаятельный молодой человек приятной внешности, неагрессивный и стеснительный. Внешне невозмутимый, в душе он был нерешителен и не отличался блестящими способностями. Он обожал жену и любил свою семью. Доведись ему только представительствовать, как некоторым его европейским кузенам, он, вероятно, играл бы свою роль блестяще. Беда в том, что он вступил на трон в эпоху кризиса, а также в том, что он убедил себя (к этому толкала его и царица), будто может играть активную, даже главную роль в российской политике. Для такой роли он был совершенно не пригоден; правление Николая началось с катастрофы и ею же закончилось. Самое лучшее, что можно о нем сказать теперь: он был слабым человеком с благими намерениями, окружившим себя плохими советниками. Страшное убийство царя и его семьи — преступление по любым стандартам. Но Николай был святым (каким он стал в глазах правых) не более, чем любой другой политический лидер[149]. Обстоятельства убийства царской семьи недостаточно выяснены до сего дня. Поскольку они продолжают занимать важное место в аргументации «русской партии», следует хотя бы кратко их изложить.

    Сообщения, опубликованные большевиками сразу же после события, были явно лживы: царь казнен в Екатеринбурге 16 июля 1918 года, семья переведена в безопасное место. Более подробные отчеты, опубликованные как белыми следователями (Соколов), так и советскими официальными лицами (Быков), в основном сходятся: вся семья царя, а также некоторые другие лица были убиты в тот день в доме Ипатьева[150]. Однако в подвале дома и поблизости от него не было обнаружено никаких останков, и вскоре распространились слухи, что по меньшей мере один из членов семьи (знаменитая Анастасия), а может быть, и больше чудом избежали гибели. Такие фольклорные мотивы часто возникали в русской истории после смерти императоров. Можно с уверенностью сказать, что бежать не удалось никому. Однако в отчетах были и несоответствия — например, в попытках ответить на вопросы, кто и почему отдал приказ о казни и кто его выполнил.

    Похоже, местное советское руководство опасалось, что царя освободит наступающая белая армия. Столь же вероятно, что приказ был отдан Москвой. Но даже если так, не похоже, что он исходил от Свердлова, как гласит версия правых. Дело такой важности было бы согласовано с Лениным, а то и со всем Политбюро. Троцкий, в частности, ответственным быть не мог: он находился на фронтах гражданской войны. Согласно версии правых, приказ шел по линии: Свердлов — Голощекин (глава местной ЧК) — Юровский (командир отряда, который выполнял функции тюремной охраны царской семьи). Все трое были евреями. Впоследствии на стене комнаты было обнаружено неточно воспроизведенное двустишие Гейне: Belsazar ward in selbiger Nacht von seinen Knechten umgebracht[151].

    Согласно официальной версии, Юровский, главное действующее лицо драмы, был старым большевиком. Однако дальнейшие исследования показали, что в том же году, в котором он якобы вступил в партию, он обратился в Берлине в христианство, а затем пытался сколотить состояние коммерцией. Это явно не соответствует образу «старого большевика». Столь же серьезные расхождения имеются в сведениях об охранниках[152]. По одним источникам, это были латышские стрелки, по другим — австро-венгерские военнопленные; по одним отчетам, они были эсерами, по другим — беспартийными.

    По сообщению Брюса Локкарта, известного британского агента в Москве, в то время народ не проявил никакого интереса к судьбе царя. Однако для крайне правых его убийство остается вопросом решающей важности — не столько актом мести, сколько ритуальным убийством. Эта тема всегда муссировалась эмигрантской прессой, а после 1987 года стала обсуждаться в России.

    Если Октябрьская революция была абсолютным бедствием, то как оценить предшествующую ей Февральскую революцию и отречение царя?

    Многие монархисты и правые утверждают, что это начало всех зол и именно здесь надо искать тех, кто ответствен за последующие события. Однако в начале 1917 года царский режим был полностью дискредитирован и, по существу, находился в изоляции, по крайней мере, если говорить об общественном мнении. Не только Милюков обрушился на режим в беспрецедентно резкой речи, объявив его предательским, но и Пуришкевич, глашатай крайней правой, столь же беспощадно оценивал состояние дел. Теперь правая вслед за Солженицыным пытается доказать, что Февральской революции не должно было быть, однако это не означает, что бессмысленная, лишенная цели политика верхов могла бы продолжаться и дальше.

    Только крайние правые безоговорочно осуждают отречение царя. В годы гласности возник большой интерес к гражданской войне, и многие основные публикации того времени — воспоминания Деникина, романы Краснова, «Архив русской революции» (впервые опубликованный в Берлине в 20-е годы) — были переизданы в Москве. Если национал-большевики стремились к уравновешенному подходу, пытаясь найти и доброе и злое в обоих лагерях гражданской войны, то традиционная правая после устранения коммунистической цензуры полностью отождествила себя с белыми и не находит у красных ничего, кроме ошибок и преступлений.

    Ранее они даже намеком не отваживались на подобное. Где же причина — в отмене цензуры или правые после 1985 года воистину переосмыслили события? Мы уже задавались этим вопросом. Многие правые, включая главных редакторов ведущих правых изданий, раньше были членами компартии. Есть основания полагать, что они вступили в нее не только для того, чтобы закамуфлироваться и обеспечить себе карьеру. Иными словами, некоторые, возможно, и впрямь обратились в новую веру или, по меньшей мере, радикально переменили взгляды. Они не отрицают, что белые также проводили террор, однако, по их мнению, в гораздо меньших масштабах, чем большевики, которые первыми начали массовый террор против населения. Почему же белые потерпели поражение в гражданской войне?[153] Потому ли, что коммунисты были более беспощадны и более едины? В какой-то момент в октябре 1919 года казалось, что белые вот-вот победят. Чем же объясняется их внезапное крушение? Очевидный ответ: большинству крестьян было явно не по душе, что крупные помещики вернутся и потребуют обратно розданную крестьянам землю. Не по душе возвращение старого было и нерусским народам, составлявшим около половины населения страны, — их отнюдь не увлекал лозунг «единая и неделимая Россия». Существовали и другие причины, но и этих было вполне достаточно, чтобы весьма затруднить победу белых армий. Позднее белые заявляли, что их целью была не контрреволюция как таковая, а возвращение прежнего порядка вещей. Однако их политические цели никогда не были разъяснены достаточно четко, если не считать враждебности большевизму, и эта неясность резко ограничивала привлекательность белого движения. Керенский и Милюков, соответственно глава и министр иностранных дел Временного правительства, были анафемой для русских монархистов в эмиграции, и после 1987 года положение не изменилось. В этих кругах не симпатизировали партиям центра, всем тем, кто отстаивал парламентскую демократию, не говоря уже о сторонниках социальной демократии. С наступлением гласности русская правая вновь открыла для себя наследие русской эмиграции, в какой-то мере реанимировала его и приняла на вооружение. Эта тенденция начала проявляться примерно десятилетием раньше: с конца 70-х годов в Советском Союзе возобновился интерес к эмиграции и наметилось явное желание реабилитировать хотя бы некоторых политических противников шестидесятилетней давности[154].

    Есть поразительные параллели между тем, в каком духе проводили реабилитацию коммунисты до эпохи гласности, и взглядами крайней правой. Ни коммунисты, ни ультраправые не были заинтересованы в реабилитации либералов, левых или этнически нерусских эмигрантов[155]. Их общим знаменателем был русский патриотизм. Не имело значения, что большинство либералов и меньшевиков были последовательными врагами фашизма и сталинизма, а правые, напротив, склонялись то в одну, то в другую сторону. Например, среди тех, кто вернулся в СССР после 1945 года или хотя бы выразил готовность сотрудничать со сталинской Россией, было весьма немного демократов. Важной особенностью «реабилитации», предшествовавшей 1985 году, был преимущественный интерес к первой волне эмиграции — к тем, кто покинул Россию в годы революции и гражданской войны, тогда как лица, сотрудничавшие с Германией во время второй мировой воины или покинувшие страну в этот период, по-прежнему считались предателями, не заслуживающими прощения. В ходе реабилитации при Брежневе расточались комплименты выдающимся деятелям культуры, например Стравинскому, политические взгляды которого были не слишком известны, но убежденные антикоммунисты оставались за чертой признания. Позиция правых после 1987 года оказалась иной. Приветствовались даже крайние антикоммунисты-эмигранты. Среди правых возникли разногласия по поводу таких фигур, как генерал Власов, — для некоторых консерваторов, в особенности ветеранов войны, он оставался предателем. О его роли в истории велись долгие споры, которые не закончились и по сей день[156]. Непоследовательной была и позиция ведущих правых журналов. С одной стороны, они резко осудили повесть Д. Гранина «Зубр», посвященную одному из ведущих генетиков (человеку аполитичному), который в 20-е годы был послан в Германию продолжать свои исследования и решил остаться там при Гитлере, когда оказалось, что большинство его родных погибло в ходе сталинских чисток. (Он был захвачен советскими войсками в 1945 году, ему разрешили продолжить работу в лабораториях ГУЛАГа, а затем полностью реабилитировали.) С другой стороны, те же журналы восхваляли эмигрантских политиков, сотрудничавших с нацистами по свободному выбору, а не по необходимости.

    На какое культурное наследие опираются правые?

    Подобно большевикам начала века, новая русская правая ставит вопрос: какую часть культурного наследства следует принять, а от чего необходимо отказаться. Более просвещенные правые стремятся закинуть сеть как можно шире, безумные маргиналы стараются отбросить практически всех, кто не принадлежал к «черной сотне».

    А поскольку к ней принадлежало не так уж много деятелей культуры, остатки наследия весьма скромны, хотя в него включены кое-какие забытые писатели, вроде Шабельской и Крестовского[157]. Все правые единодушно считают, что Пушкин, Лермонтов и Гоголь — неотъемлемая часть культурного наследия России. Нерусское расовое происхождение Пушкина не принимается во внимание, а некоторые его (и Лермонтова) стихи, кажущиеся непатриотическими, объявляются апокрифами. Величайшим из русских писателей и мыслителей считается Достоевский; все его юбилеи пышно отмечались. Отношение к Толстому нельзя назвать отрицательным, но оно намного холоднее: своими произведениями он подрывал власть царя и церковь, был пацифистом, не обнаруживал никакого интереса к исторической миссии России и проявлял другие нездоровые тенденции.

    В основном так же относятся к Тургеневу и Чехову: они не personae non gratae, но они слишком вдохновлялись Западом и мало сделали для воспитания русского народа в духе патриотизма. Когда дело доходит до XX века, положение становится еще хуже. Для многих правых Есенин — настоящий идол. Он выглядит для них особо привлекательно: молодой человек безупречного крестьянского происхождения, в юности — пастух. Обладал большим талантом, а после смерти его подвергли остракизму в Советском Союзе. То, что он критиковал американский образ жизни и предвещал «падение небоскребов», также сближает его с правыми. Он воспевал русскую деревню, жатву, мирные ландшафты, Иисуса и Деву Марию, идущих по полям. Но, с другой стороны, Есенин был «плейбоем» и хулиганом, певцом проституток и пьяных драк, автором кощунственных стихов о Христе.

    Есенин приветствовал революцию, однако позднее писал, что чувствует себя чужим в родной стране. Он покончил с собой, как спустя несколько лет Маяковский, и по сей день ходят легенды, что — так же, как и Маяковский, — он был убит или, по крайней мере, его подтолкнули к самоубийству[158]. Как и во многих других случаях, немалая вина приписывается здесь Троцкому, хотя Троцкий ценил талант Есенина и был одним из его доброжелателей среди вождей коммунистов. Подобно тому как большевики молились на рабочий класс, русская правая обожествляет крестьянство. Это единственный подлинный носитель и заступник «русской идеи». Все прочие классы — паразиты или, в лучшем случае, ненадежные союзники. В этом свете культ Есенина в лагере новой русской правой не вызывает удивления: именно таковы были идеи самого Есенина и его наставника Клюева, по преимуществу крестьянских авторов, когда в канун первой мировой войны они штурмом взяли литературный Петербург.

    Насколько подлинным был этот style russe? Был ли он порожден деревенской жизнью? Нет, в нем отчетливо видна подделка под сельскую простоту. Как заметил впоследствии Ходасевич, один из величайших русских критиков, этот стиль родился не в березовой роще, а в charnbre separee[159] французского ресторана в Петербурге: «немножко православия, немножко сектантского самобичевания, немножко революции, немножко шовинизма…»[160]

    Со стороны крайней правой делались попытки привлечь к своей идеологии и некоторых других великих поэтов XX века. Да, А. Блок писал о Куликовской битве, и в его стихах присутствуют мотивы славянофильства. Он верил в грядущий апокалипсис и по меньшей мере однажды написал, что «ненавидит буржуазию, дьявола и либералов». В том же духе он говорил о старом, умирающем мире западной цивилизации, что еще больше сближает его с «истинными патриотами». Однако, судя по фамилии, он не был чисто русским по происхождению, к тому же страдал от распространенной тогда «мировой скорби» и мизантропии («человек внушает мне отвращение, жизнь страшна»). Кроме того, он симпатизировал эсерам и в одной из своих поэм, публикуемой во всех советских антологиях, выразил симпатию революции.

    Андрей Белый, другой ведущий поэт своего времени, писал о возрождении Христа в России, о «России, России, России — Мессии грядущего дня» и отвергал «бездушный материализм». Но при этом он был последователем Рудольфа Штейнера и теософии, которая для правых почти так же предосудительна, как масонские заговоры.

    В итоге они остаются с некоторыми неплохими авторами вроде Волошина, Клюева и Хлебникова, которые, однако, не принадлежат к величайшим представителям русской литературы. Клюев (1887–1937), первый крестьянский поэт, несомненно, был националистом, равно как и Хлебников. Но если у первого слишком много эротизма, то у второго — слишком много модернизма, чтобы сделать их совершенно пригодными для патриотической индоктринации. Наиболее известный из оказавшихся в эмиграции писателей — Бунин — широко почитается на всех линиях политического спектра, но он «слишком холоден», он критически отзывался о русском крестьянстве и не любил Достоевского. Бальмонт и Сологуб при всех их достоинствах многие годы принадлежали к школе, называемой русским декадансом. Остаются Иван Шмелев и Игорь Северянин — авторы политически приемлемые, но не высшего класса.

    Самое парадоксальное, что остаются также два советских писателя — Михаил Шолохов и Леонид Леонов. Однако Шолохов был прежде всего фигурой из истеблишмента, хотя некоторые его произведения долгое время не публиковались. Он более реалистично, чем многие его современники, описывал коллективизацию, но в конечном счете ее принял и одобрил. Его отношение к диссидентам, например Солженицыну, показывает, что либо ему не доставало характера и мужества, либо он полностью солидаризировался со всеми выходками политического руководства страны. Кроме того, «Тихий Дон» художественно настолько выше других произведений Шолохова, что его авторство оспаривалось, и споры не стихают по сей день.

    Лучшие произведения Леонова написаны в 20-е годы, в бытность его «попутчиком» коммунистов, а позже он писал в полном согласии с партийной линией, и, хотя встречаются у него следы влияния Достоевского, леоновский патриотизм полностью соответствует официальной идеологии его времени.

    Русская правая предъявляет свои права как на этих авторов (при всех их идейных слабостях), так и на ряд других, демонстрируя при этом определенную разборчивость. Однако их произведения не могут объяснить, что же все-таки представляет собой «русскость", победы какой именно русской культуры желает «русская партия». Верно, в свое время славянофилы писали на эту тему, но их взгляд был обращен в прошлое, высказывания Достоевского на этот счет тоже принадлежат прошлому веку. Некоторые современные русские писатели доказывают, что в давние времена жизнь в России, и в особенности в русской деревне, была более гармоничной, нежели теперь, но и они соглашаются, что мир прошлого невосстановим. Что же может сказать правая нынешнему веку? Парадоксально, но большая часть того, что думано и писано на тему России и русского, исходит не от правых, а из либерально-патриотического лагеря — от Бердяева, Федотова и Лихачева, и по ряду причин все это совершенно неприемлемо для крайней правой. Бердяев писал, что национализм крайней правой вдохновляется варварством и глупостью, язычеством и аморальностью, что он полон восточной дикости и темноты, что это «разгул старорусской распущенности»[161].

    Недавние попытки дать определение русского патриотизма не породили ничего, кроме банальностей. По Шафаревичу, патриотизм — осознание особых ценностей и инстинкт сохранения национальной идентификации. Следовательно, умирание патриотизма — самый верный признак начала конца народа, превращения его из живого организма в мертвую машину. По Распутину, «русскость» (подобно германству или французскому духу) — это попросту общее направление, которое нация приобретает с достижением ею зрелости. Такое направление может быть художественным, религиозным или прагматическим. Но сверх всеобщих человеческих ценностей каждый народ имеет нечто свое, особое, и он призван развивать и оплодотворять то особое, к чему у него есть склонность[162]. В этих идеях нет ничего специфически русского — это заимствования из Гегеля и в особенности из Гердера; последний, впрочем, имел в виду не политические, а культурные традиции. Попытки определить, что же такое специфически русское, обречены на провал, ибо в каждый данный момент существует более чем один национальный характер и более чем одна национальная идея, которые к тому же неизбежно меняются со временем. Интересную попытку определить специфически русское сделал Федотов. Он писал о «лишних людях», о скитальцах и строителях, о московском и западном типе русского, о неограниченной вольности и сектантском бунтовщичестве, об унынии и детскости, о религиозности и многих других качествах, для которых невозможно найти общий знаменатель[163].

    Почему же так важно определить русскую специфику? Трудно найти хоть сколько-нибудь крупного французского или британского мыслителя, который потратил бы много времени и усилий на подобные размышления о своей нации. Специфически французское очевидно и понимается инстинктивно, оно не нуждается в определениях и разъяснениях. Единственная крупная страна, где время от времени занимались похожими поисками национальной идентификации, — это Германия, да и там результатом были не слишком помогающие делу obfter dicta[164] вроде знаменитой вагнеровской фразы: «Быть немцем — значит делать что-нибудь для самого себя». Столь отчаянные поиски точного определения национальной идентификации (и предназначения) могут быть весьма точным признаком слабости и неуверенности тех наций, которые либо совсем недавно достигли полной независимости, либо по каким-то причинам уверовали в то, что их прошлые выступления на сцене мировой истории не могут сравниться с выступлениями других народов, и которые полагают, правильно ли, ошибочно ли, что их предназначение не сбылось. Такие поиски говорят о неудовлетворенности собственной историей. «Русскость», как отметил один критик, не имеет современного содержания — она связана с тоской по прошлому, нередко весьма далекому[165]. Здесь явно возникает опасность затеряться в мифах давних веков. Пусть у русских нет ничего похожего на Нибелунгов — зато у них хватает рыцарей в сверкающих доспехах, разных Мстиславов и Ростиславов, деяния которых воспеты в эпосах раннего средневековья. Когда француз говорит о своей стране, он обычно называет ее la belle France (прекрасной Францией), англичанин ввернет несколько слов о merry old England (веселой, или доброй, старой Англии), немец начнет рассказывать о чем-нибудь treudeutsch (чисто немецком). И только русский националист станет взывать не к эстетическому, этическому или политическому идеалу, а к идеалу морально-религиозному — «Святая Русь»[166].

    Экономические воззрения русского национализма

    Русская правая по традиции мало интересуется экономической политикой. Неприязнь к этим вопросам она демонстрирует постоянно, но вряд ли когда в ее идеях можно было найти реальные альтернативы. В известном письме 74 писателей и деятелей культуры (1990 год), одном из основных манифестов русской правой, много говорится о нацизме, сионизме, русофобии, патриотизме и тому подобном, но нет ни единого упоминания о национальной экономике — и это в период ее глубокого кризиса[167].

    Это свойственно многим консервативным движениям во всем мире, равно как и фашизму. Но есть и существенные отличия. На Западе консервативное сопротивление индустриализации не было столь мощным, как в России. И проблемы индустриализации там не были настолько острыми, и не приходилось время от времени начинать все сначала. В царской России большинство консерваторов выступало против индустриализации, против возникновения класса промышленников, предпринимателей и банкиров, в котором они не без оснований видели опасность для России в их понимании. Правые, конечно, сознавали, что оплот царизма — это аграрная Россия. Они правильно понимали, что расширение экономической свободы рано или поздно приведет к расширению свободы политической, а этого они и страшились. Если уж Россия должна развиваться и модернизироваться, то управлять процессом обязана бюрократия. Однако у государства нет ни технической компетенции, ни средств для выполнения этой задачи, оно может лишь контролировать развитие, поддерживать его или тормозить. Роль предпринимателя и инвестора оно играть не может. Таким образом, именно буржуазия, а не рабочий класс стала главным врагом консерваторов, призывавших к созданию единого фронта против «капиталистической эксплуатации». Однако в деревне этот призыв не нашел заметного отклика, а в городах — вообще никакого.

    Антикапиталистическая позиция русской правой, сформировавшаяся до 1914 года, и по сей день представляет интерес, поскольку лейтмотив и аргументы сохранились практически без изменений: рынок, капитализм не подходят России. Это проповедуется постоянно, с большей или меньшей изощренностью. Геннадий Шиманов, лидер крайне правых до и во время перестройки, утверждает, что капитализм от Ветхого завета до Ротшильда — изобретение евреев, впрочем, как и коммунизм. Их мировое финансовое господство было и остается ключом к мировому господству вообще.

    Менее эмоционально доказывается, что Россия не подходит для капитализма хотя бы потому, что русская этика не протестантская, не кальвинистская, не католическая, а православная[168]. В свидетели обвинения призываются Макс Вебер, Зомбарт и даже Арнольд Тойнби. Тот факт, что Япония производит более качественные товары, чем христианский Запад, объясняется психологией выживания и силой национальных традиций в Японии. Поскольку психология и моральные ценности русских радикальным образом отличаются как от западных, так и от восточных, капитализм в России в любом случае обречен на неудачу. Он просто превратит Россию в страну «третьего мира».

    Короче говоря, рынок — не панацея от болезней России, а ловушка. Какое же средство предлагают консерваторы для лечения экономики? Напрасны поиски ясного ответа в трудах Михаила Антонова и Сергея Кургиняна, наиболее известных правых публицистов эпохи перестройки.

    Антонов стал известен примерно четверть века назад как диссидент-христианин. Он написал работу о социальном учении славянофилов, отстаивал нечто вроде деиндустриализации России и предлагал перевести главные производства в Сибирь (сибиряки встретили эту идею без особого удовольствия).

    Антонов был членом компартии, но, по его собственным словам, в середине 60-х годов пришел к выводу, что марксизм — доктрина, глубоко чуждая русскому народу[169]. На деле обращение произошло, по-видимому, несколько позднее, ибо в 60-е годы Антонов еще заявлял, что «сочетание русского православия и ленинизма сможет дать русскому народу мировоззрение, способное синтезировать его вековой опыт как нации»[170]. Оказывается, не только советские либералы, но и многие правые продолжали претендовать на Ленина и ленинизм вплоть до 1988 года и даже позже. Правые противопоставляли хорошего Ленина плохому Троцкому, презиравшему и ненавидевшему русский народ. Антонов побывал в заключении, но в конце 70-х годов был реабилитирован. На заре гласности он опубликовал ряд больших программных, неплохо написанных работ в основных консервативных журналах («Молодая гвардия», «Наш современник»).

    В какой-то степени его критика была хорошо аргументированной, например, когда он писал о неисправимом экологическом ущербе, нанесенном форсированной индустриализацией. Но на эти темы много писали и раньше, а когда дело доходит до практических предложений, наш автор явно не знает, что делать. Он утверждает, что России, по всей видимости, не следует стремиться к уровню жизни, сопоставимому с западным или японским. В этом нет особого несчастья, ибо русские идеалы и ценности иные, чем на Западе (или в Японии), — они духовного, а не материального свойства. Русскому сердцу ближе аскетическая жизнь, чем западное общество потребления. Русским рабочим и крестьянам следует внушить эти забытые идеалы, бюрократия должна быть очищена от проникших в нее преступных элементов. В результате производительность труда в стране повысится и уровень жизни возрастет. По мнению Антонова, болезнь экономики — это скорее моральная, нежели хозяйственная проблема.

    Антонов весьма почитался правыми. В 1989 году он стал руководителем новой организации, призванной хранить русские культурные традиции. Но его концепция не была принята всерьез даже единомышленниками. Н. Н. Лысенко, председатель Республиканской народной партии, назвал ее «буколически-православно-моральной экономикой» и заметил, что вряд ли в результате патриотической индоктринации русские рабочие с энтузиазмом отнесутся к призывам работать больше и тяжелее или стоять в очередях за плохими товарами[171]. Сергей Кургинян приобрел известность как автор пространных статей, а также как автор-составитель книги «Постперестройка», в которой он обнаружил немалую литературную эрудицию. В одной статье он цитирует не только Шекспира, Гете и Достоевского, но и Шпенглера, Тойнби, Геделя, Сведенборга и Якова Беме. По профессии он актер и продолжает работать режиссером московского экспериментального театра «На досках». Кургинян имеет также ученую степень. В период гласности он возглавил в Москве Экспериментальный творческий центр (нечто вроде политологического «мозгового треста»), который возымел некоторое влияние. Работы Кургиняна цитировал бывший премьер Павлов и другие высокопоставленные коммунистические руководители[172]. Сильная сторона Кургиняна, как и Антонова, критика, в основном направленная против советников Горбачева и Ельцина и их иностранных помощников. Но, как и у Антонова, напрасно искать у Кургиняна подробные конструктивные разработки и альтернативные концепции. Точнее говоря, они имеются в избытке, что может привести читателя в растерянность. В противоположность Антонову, Кургинян называет свой подход неоконсервативным и неотрадиционалистским, и ярлык авторитаризма не пугает его. Кургинян — патриот-технократ; он считает положение крайне плохим и полагает, что народу следует сказать правду об этом. Модернизацию следует проводить, не впадая в зависимость от иностранных кредитов. Разумеется, это можно сделать только в том случае, если государство сохранит решающую роль в хозяйстве страны и если сверху будет насаждаться жесткая дисциплина при условии изрядной идеологической обработки. Но поскольку Кургинян, в отличие от Антонова, не русский, славянофилы не столь привлекательны в его глазах и отстаиваемый им патриотизм — это государственный патриотизм; государство, а не народ является высшим авторитетом.

    Кургинян — непревзойденный мастер разработки сценариев, которые свидетельствуют о поразительно изощренном уме и временами об острой наблюдательности автора, однако ни в коей мере — о его логике и последовательности. Он одновременно проповедует модернизацию советского общества, внедрение самой современной техники и — возврат к социальным учениям раннего христианства и ислама. Он предлагает проводить перестройку на основе монастырско-аскетической метарелигии, объединяющей духовный коммунизм, христианство (как традиционного, так и тейардианского толка), русский патриотизм, антизападничество, идею «третьего мира» и таким образом консолидировать все здоровые силы общества. Кургинян находит образцы для подражания в поселениях русской религиозной секты духоборов и в казачьих общинах. В 1990–1991 годах сценарии Кургиняна обрели поклонников среди коммунистов, государственной бюрократии и в органах безопасности. Однако критики высмеивают его как шарлатана, поставляющего фантастическую и абсолютно неудобоваримую смесь технократического прагматизма, коммунизма и шовинизма[173].

    Взгляды Кургиняна вызвали резкую критику и в крайне правых кругах. На него нападали как на лжепророка, защитника государственного капитализма, который игнорирует духовный потенциал русского народа и, вообще говоря, проповедует масонско-еврейско-мондиалистские взгляды. В ходе этой полемики противники Кургиняна отстаивали теории нацистской экономической политики.

    «Решающим фактором широкой поддержки нацистской идеи было крайнее озлобление немецкого народа, вызванное тотальной сионизацией немецкой печати и разрушением немецкой экономики, к которому привели злобные махинации жидомасонов, коммунистов и социал-демократов всех мастей.

    Ошибку Гитлер совершил, когда он поддался влиянию сионистов и решил осуществить свои амбиции путем территориальной экспансии»[174].

    Разумеется, из всех голосов, призывавших к преобразованию России, самым влиятельным был голос Солженицына. Существенное отличие Солженицына от Антонова и Кургиняна заключается вот в чем: писатель отдает себе полный отчет, что, не будучи специалистом по экономике, не может дать рецепта перехода от государственной собственности к частному предпринимательству[175]. Солженицын соглашается с другими консервативными авторами, что было бы преступной и опасной ошибкой продавать иностранцам полезные ископаемые России и ее леса. Нельзя также допустить неограниченную концентрацию капитала, что может привести к новой форме монополизма. Столь же пагубным было бы чрезмерное увлечение погоней за прибылью, ибо это отрицательно скажется на духовном здоровье общества. Солженицын выступает против применения иностранных экономических моделей в России, однако он понимает, что семидесятилетнее господство идеи, объявлявшей частную собственность и наемный труд злом, крайне отрицательно сказалось на благосостоянии русского народа. Солженицын высказывается за поощрение малых предприятий; он возлагает надежды на русское трудолюбие, которое проявится с исчезновением правительственного ярма. Если японцы сумели создать сильную экономику, опираясь на высокую трудовую мораль, то и Россия способна преуспеть в этом.

    Националисты-экстремисты нападали на Солженицына за то, что в одной из своих ранних книг он поддерживал некий тип «морального социализма», тогда как социализм — дьявольское изобретение, корни которого в зависти, а не в духовных глубинах христианства[176]. Каковы бы ни были воззрения Солженицына двадцатилетней давности, и Антонов, и Кургинян отказались от социалистических штампов куда позже. Антонов еще в 1989 году заявлял, что и его общество будут приниматься только социалистические организации и лица, поддерживающие политику перестройки, проводимую Коммунистической партией[177], а Кургинян выступал за некие формы национального или государственного социализма. Национал-большевики правой шли еще дальше, пытаясь приспособить Ленина (демократа, врага бюрократии и архитектора бесклассового общества) к реконструкции России, как они ее понимали[178].

    Как среди либералов, так и среди правых нет единодушия в вопросах экономической политики. Все правые соглашаются, что перестройка потерпела поражение, что только уголовники, спекулянты и прочие деструктивные элементы выиграли от тех возможностей (пусть ограниченных), которые открылись при Горбачеве[179]. В этих кругах слово «кооператор» стало синонимом вора и принимается без доказательств, что хозяйством страны правит мафия. Может быть, такая оценка ситуации не полностью беспочвенна, но она оставляет открытыми главные вопросы, по которым среди правых нет согласия, например, является ли приватизация в принципе ошибкой или же все дело в поспешности и непоследовательности ее проведения?[180]

    Вся русская правая согласна в том, что сталинская коллективизация была гигантской катастрофой, приведшей к разрушению традиционной русской деревни. Немалая часть вины приписывается Яковлеву (Эпштейну), партийному лидеру еврейского происхождения, который на самом деле играл второстепенную роль (он даже не был членом Политбюро). Можно было бы предположить, что, как только на селе возродят частную инициативу, это вызовет у правых бурю энтузиазма. Ничего подобного не произошло. Как в 1906 году правые выступали против столыпинских реформ, разрушавших общину, так и в 1990 году они усмотрели в происходящем ту же опасность. Анатолий Салуцкий, правый публицист еврейского происхождения, приобрел печальную известность бесконечной серией статей, в которых обвинял одного из реформаторов, академика Заславскую, в содействии разрушению русской деревни в 70-е годы. Однако, когда на селе открылись новые возможности, среди тех, кто поддержал приватизацию в сельском хозяйстве, Салуцкого не оказалось, и таких, как он, было немало[181].

    Весьма поучительно сравнить экономическую доктрину нацизма (и германской «консервативной революции» 1929–1933 годов) с экономическими воззрениями русской правой. И те и другие верят в примат политики над экономикой, и те и другие в какой-то степени антикапиталисты — во всяком случае, если рассматривать их программы. Ранняя нацистская экономическая доктрина, созданная Федором и впоследствии отброшенная, предусматривала смертную казнь для ростовщиков и дельцов черного рынка (параграф 12 нацистской программы) и национализацию всех «трестов» (параграф 13). Сельскому хозяйству отдавалось предпочтение перед промышленностью, а банки рассматривались как нечто подозрительное. Характеристика Василия Белова (роман «Все впереди») традиционной русской деревни как хранительницы национального очага — едва ли не дословное повторение пассажа из гитлеровской «Майн кампф» о том, что здоровая масса мелких землепользователей во все времена была лучшим лекарством от социальных болезней[182].

    Это не совсем ошибочная идея, но беда в том, что сельскохозяйственная революция влечет за собой исчезновение традиционной деревни. Ранняя нацистская доктрина базировалась на фантазиях об «уничтожении рабства привилегированных банковских ссуд» и различении «производительного» (промышленного) капитала от «паразитического» (финансового). Эти лозунги были чистой демагогией, и после 1933 года их потихоньку убрали. И нацисты, и германские революционные консерваторы верили в частную инициативу и частную собственность, но в то же время отводили государству большую роль в национальной экономике, чем оно играло ранее. В каком-то смысле это был германский вариант кейнсианства. В канун переворота нацистская экономическая программа преодоления кризиса была вполне реалистичной, она оказалась относительно успешной и позднее дала нацистам немалый политический кредит[183].

    Есть, однако, одно коренное отличие. Проблема, стоявшая перед нацистами, заключалась в том, чтобы сдвинуть с места экономику, оказавшуюся в застое. Инфраструктура осталась: заводы, умелая рабочая сила, сеть коммуникаций — все было на месте. Перед русской правой стоит несравненно более трудная проблема — сменить систему, которая доказала свою непригодность. Возвращение к прошлому оказалось в Германии возможным — понадобилась лишь небольшая модификация старой системы. В России возврат к прошлому если и возможен, то как паллиатив и лишь на короткий срок.

    Новая Русская правая

    В 1990 году в русской печати впервые появились упоминания о «новой русской правой», или русских «неоконсерваторах». Одним из первых применил этот термин писатель Александр Проханов, вслед за ним — упомянутые выше Сергей Кургинян и Александр Дугин. Проханов начал свою литературную карьеру среди либералов. Позднее он стал поклонником армии и написал несколько книг о войне в Афганистане, за что получил прозвище «соловей Генштаба». Человек большой энергии и поразительной литературной плодовитости, он постепенно продвинулся в первые ряды организаторов и распорядителей литературной жизни. При поддержке Главного политического управления армии он начал издавать еженедельник «День» — противовес либеральной «Литературной газете». После поражения путча 1991 года «День» стал выходить с подзаголовком «газета духовной оппозиции». О том, как актер и режиссер Кургинян стал главой московского «мозгового треста», специализирующегося на научной прогностике, мы уже упоминали выше. Дугин, бывший член «Памяти», ныне именует себя «метафизиком и геополитиком»[184]… О русской новой правой писать нелегко: она только зарождается. Когда ее участники употребляют термин «неоконсерватизм», следует помнить, что это не имеет ничего общего с тем пониманием неоконсерватизма, которое повсеместно в ходу в США. С другой стороны, они свободно перенимают идеи французской Nouvelle Droite. Русские новые правые — несомненно, патриоты, выступающие за сильную Россию. Они антилибералы и антидемократы и не испытывают никакой симпатии к тому, что они считают слащавыми словесами о гуманизме и правах человека[185]. Как утверждает Проханов, в десяти заповедях нет ни слова о правах человека. Такое толкование вызовет немало возражений со стороны других читателей того же текста (а как же «не убий»?).

    В отличие от старой правой — у которой, они считают, нет будущего, — новые правые меньше интересуются прошлым: они сосредоточивают внимание на проблемах внутренней и внешней политики России. Они видят в диктатуре важный фактор выживания страны; выступают за сильный централизованный государственный аппарат и мощные силы безопасности. Не отбрасывая рынок a priori, новые правые однако склонны считать, что государство еще долгое время будет играть решающую роль в возрождении и преобразовании страны. Они убеждены, что традиционные заботы крайней правой — сатанизм, жидомасонский заговор и тому подобное — плохо соотносятся с современностью, и, хотя на словах новые правые отдают должное церкви, перспективного союзника они в ней не видят. Новым либералам они предпочитают старую партократию и вместе с тем уверены, что на замену марксизму-ленинизму (и русскому национализму старого образца) должны прийти новые идеи, — а стало быть, именно они, новые правые, призваны впрыснуть обществу новые идеи. Дугин и Проханов восхищаются Аленом де Бенуа и французской Nouvelle Droite, которую они рассматривают как западный эквивалент русского почвенничества. Они разделяют увлечение французских правых ранними цивилизациями, Юнгом (в той мере, в какой они его знают), натурфилософией, основанной на мистической религиозности, и некими утонченными формами расизма. Они полагают, что евразийская школа политической мысли, к которой принадлежит русская новая правая, имеет много сходства с французской Nouvelle Droite.

    Поскольку за пределами Франции о доктрине Nouvelle Droite известно весьма мало, следует хотя бы вкратце рассказать об ее основных положениях. Бенуа, maitre-penseur[186] группы, подчеркивает, что важнейшую роль должна играть аристократическая элита, состоящая из «героических политических борцов» (это одна из второстепенных идей Джулиуса Эволы). У Конрада Лоренца заимствована концепция агрессии и территориального императива как нормальных человеческих качеств; Nouvelle Droite уделяет также особое внимание иерархической структуре общества. Французская новая правая придерживается неоязычества, считая его более духовным, нежели иудохристианский монотеизм, который привел к подрыву устоев общества, прикрываясь либерализмом, демократией и, в конечном счете, социализмом. Nouvelle Droite почти полностью противопоставляет себя Просвещению и рационализму.

    Нацию они считают высшей ценностью; любое перемешивание или интеграцию рас рассматривают как крайнее зло, ибо это ведет к вырождению и «этноциду» (народоубийству; ключевое понятие новой правой во Франции, равно как в России и Германии). Однако французская новая правая отрицает обвинения в расизме, ее девиз — «этноплюрализм». Она ставит политику выше экономических соображений («примат политики»), а инстинкты и мистическое мышление — выше рационального мышления. Новая правая — движение антиинтеллектуалов и антикапиталистов, проповедующих «третий путь» между капитализмом и коммунизмом. Их лозунг — «консервативная революция», что противопоставляется традиционному реставрационному консерватизму. Новая правая настроена прогермански и антиамерикански. Люди, знакомые с западной интеллектуальной мыслью, найдут в идеологии новой правой следы Ницше, Парето, Сореля и вездесущего Эволы, а также правых европейских мыслителей 30-х годов. Правые в Западной Европе возникают постоянно, причем ничего особенно нового каждая волна не приносит, а если новинки и есть, то свежесть их сомнительна. «Этноплюрализм» может быть полезен как умственный аргумент против весьма неприятных обвинений, однако действительно ли новая правая верит в него? Если правая хочет быть политически активной (а в этом ее конечная цель), то ее призывы со всей очевидностью должны обращаться к электорату различных «национальных фронтов», для которых этноплюрализм, конечно же, анафема. Правда, французская новая правая в целом не исповедует классических теорий заговора и сторонится разных каддафи и фарраканов[187] но другие менее утонченные европейские правые, включая русских, обходятся без этих тонкостей и подчеркивают свою близость ко всем радикалам, не принадлежащим к левому крылу. Многое в этой французской смеси неудобоваримо для идеологов русской правой, потому что в России подобной политической традиции никогда не было, но в последние годы они неразборчиво заимствуют все подряд у французов[188]. Между тем во Франции новые правые были в моде всего несколько лет, и ныне их влияние незначительно. Есть ли у «революционных консерваторов»[189] в России будущее? Дугин верит, что время работает на «наших», что доктрина новой правой в ближайшем будущем станет самой популярной и распространенной идеологией и что после победы в России она распространится на другие европейские страны. Он заявляет, что прежняя правая доктрина устарела и возвращение к монархической системе или к славянофильству невозможно без идеологической метанойи[190].

    Кроме того, бессмысленная ксенофобия старой правой снижает ее привлекательность. Действительно, среди «наших» (как их видит Дугин) есть не только русские, но и традиционалисты из малых народов, которые признают опасность сепаратизма, с одной стороны, и «мондиализма», с другой[191]. Дугин, может быть, и прав, утверждая, что в России и других европейских странах преобладают консервативные настроения, однако он явно переоценивает привлекательность новой правой как в Западной Европе, так и на Востоке. Гораздо вероятнее, что смещение политического маятника вправо укрепит позиции популистов и ксенофобов, а не геополитических мыслителей новой правой. Размышления на тему традиционной общности идеалов, ценностей и интересов Западной Европы и России по большей части лежат в области фантазии или основаны на невежестве[192]. Кургинян и в особенности Дугин привнесли в доктрину новой правой яростный антиамериканизм, но главный их вклад — концепция «чрезвычайного положения». Кургинян уверяет, что он всегда был идеологом «чрезвычайного положения», то есть недемократических политических решений. Однако и это перепев идей Карла Шмитта, весьма эрудированного, но посредственного немецкого политического философа 20-х годов, который подробно анализировал слабости современной демократии, в особенности перед лицом серьезных проблем и катастроф. Вряд ли Кургинян когда-либо читал раннего Шмитта, но Дугин явно читал: он полностью воспринимает шмиттовскую дихотомию «друг — враг». Во внешнеполитических вопросах Дугин — за континентальную империю от Владивостока до Дублина, которая может быть противовесом Америке и «атлантизму». Америка — это враг par excellence: химерическая, неограниченная, трансплантированная цивилизация, у которой нет священной государственной традиции, нет цивилизованности и которая все же пытается навязать другим континентам свою антиэтническую, антитрадиционалистскую, «вавилонскую» модель[193].

    Похоже, Дугин, как и большинство других идеологов крайней правой, не бывал в Америке: это, несомненно, облегчает ему задачу теоретизирования по столь сложным вопросам. Антиамериканские идеи русских новых правых не новы — они подробно изложены немецкой крайней правой в 30-е годы. Русская новая правая часто употребляет такие эпитеты, как «геополитический» и «мондиалистский», хотя их толкование абсолютно неясно. Проханов однажды назвал Америку вечным врагом России, но, подобно Кургиняну, он считает внутренние дела более срочными на нынешнем этапе[194]. Русская новая правая, возможно, когда-нибудь станет влиятельной. Однако в настоящее время это скорее абстракция, чем политическая реальность.

    Внешняя политика

    Долгое время русские националисты делились на адептов сильной и неделимой России и тех, кто, подобно Солженицыну, считал старую советскую империю невыносимым бременем. Но даже эти последние надеялись, что, пройдя чистилище, будущая Россия сохранит в своем составе Украину, Белоруссию и Казахстан. Они не были готовы к распаду, произошедшему в 1991 году, в результате чего даже существование прежней РСФСР было поставлено под угрозу нарастающими сепаратистскими тенденциями, и они не могли добровольно принять такое положение дел — впрочем, не только они, но и многие из тех, кто в нормальном состоянии не придерживаются консервативного мировоззрения.

    Русская правая слишком поздно почувствовала опасность. Пока Кожинов, один из наиболее эрудированных и красноречивых правых авторов, публиковал длинные опусы, доказывая, что хазарское иго было бы более опасным, чем татаро-монгольское, балтийские республики, Молдова и Кавказ ушли из-под власти России. Пока «Молодая гвардия» и «Наш современник» метали громы и молнии по поводу жидомасонского заговора 1917 года, Украина и Средняя Азия провозгласили свою независимость. Это поразительный пример политической слепоты, когда, думая о воображаемых угрозах, люди забывают о реальных (в их понимании) опасностях. Когда-нибудь более вдумчивые мыслители правой, несомненно, попытаются установить, как могли случиться столь роковые ошибки в суждениях? Пока еще рано размышлять о том, как русские националисты будут объяснять катастрофу 1991 года и какова будет их реакция: станут ли они возлагать вину на традиционных злодеев, примут ли новую реальность или же попытаются вернуть хотя бы часть утраченных земель. Потрясение было столь велико и перемены оказались столь глубоки (столетия русской истории прошли впустую), что в настоящее время очень нелегко оценить взгляды правых на внешнюю политику. И видимо, еще долгое время внутренние проблемы будут занимать их куда больше, чем внешнеполитические вопросы.

    Правые едины в убеждении, что России нужна сильная армия, которая обеспечит ей надлежащее место в мире, а некоторые ведущие деятели правой годами доказывали, что только с помощью вооруженных сил руководство страны сможет предотвратить сползание в полный хаос. Согласно некоторым идеологам крайней правой, армия — не только щит нации, но и главная культурная сила, носитель народной морали[195]. Правая сопротивляется разоружению и крупным сокращениям военного бюджета. Она защищает вооруженные силы (а нередко и КГБ) от нападок, и эта поддержка оказывается взаимной. По разным причинам правые отвергали горбачевское «новое мышление», они изъявляли глубокое недовольство даже теми изменениями, которые официальная советская военная доктрина претерпела в 1989–1990 годах. По их мнению, контроль над вооружениями работает на пользу Западу. Ценой огромных усилий и жертв Советский Союз обрел весьма сильные стратегические позиции и уступить их — измена родине, отсюда злобные нападки на Арбатова, Примакова, Бурлацкого и других советников Горбачева. Эти люди — ни в коей мере не либералы и уж конечно не радикалы, но они пришли к пониманию, что советская экономика больше не может выдержать военный бюджет таких размеров и что в любом случае новые ассигнования малоэффективны с чисто военной точки зрения. Согласно доктрине правых, ошибочно полагать, что в предстоящей войне ядерное оружие не будет играть решающей роли. В то же время глубокие сокращения ядерного вооружения непременно приведут — скорее рано, чем поздно, — к «мировому правительству», а это не что иное, как американский троянский конь — самое худшее, что может выпасть на долю России: победа Запада без единого выстрела[196].

    По той же причине новые правые выступают и против запрета на испытания ядерного оружия (за исключением запретов, установленных договором 1963 года). Тон жалоб по поводу перемен в военной доктрине становится все более горьким. Правые рассматривают своих противников как «пятую колонну», заражающую страну чем-то вроде политического СПИДа. События 1991 года временно привели к прекращению этих дебатов. Однако жалобы и рассуждения о том, что армии воткнули нож в спину, вероятно, будут продолжаться. Если говорить о собственно внешней политике, то правым всегда были присущи подозрительность и неприязнь к США. Эта традиция зародилась задолго до революции.

    Горький, который по причинам личного характера получил в пуританской Америке не самый сердечный прием, красноречиво писал о «желтом дьяволе» (мамоне), управляющем Америкой. После 1945 года советская пропаганда долго изображала Америку как самую большую опасность. Правда, существовали и проамериканские настроения — и в народе, и в интеллигентной среде Америкой восхищались, даже чего-то преувеличенно ожидали от нее, однако правой все это было чуждо. Для нее Америка — материалистическое общество, лишенное идеалов и ценностей; искусственная, сборная нация, которая рано или поздно распадется отчасти из-за своего капиталистического характера, отчасти из-за чрезмерного эгалитаризма и отсутствия элиты. Это бесплодная страна, которая никогда не могла создать собственной культуры.

    Подобные высказывания многие годы слышались в Западной Европе; среди критиков был и Адольф Гитлер, объявивший, что «в одной симфонии Бетховена больше культуры, чем во всей американской истории». Правые не считают Америку подходящим партнером России во внешней политике. Америка — главный враг, хотя между двумя странами нет ни территориальных споров, ни экономической конкуренции, ни столкновения имперских интересов. Однако, как считает русская правая, Америка систематически и небезуспешно пытается превратить Россию в своего сателлита.

    Не очень-то любят правые Китай и Японию. Они отчасти уважают коммунистический Китай, который вроде бы решает свои экономические проблемы несколько лучше, чем Россия, и который к тому же успешно управился с собственными либералами. Но Китай — это также и «желтая опасность», которая всегда угрожала России в Азии, это более чем миллиардная орда, которая в один прекрасный день может выплеснуться на Сибирь. Японией восхищаются из-за ее национальной спаянности и экономических достижений, но культурные различия столь велики, что это препятствует подлинному сближению (не говоря уже о территориальных спорах). В отличие от либералов, правые отчаянно сопротивляются уступке какой-либо части русской территории, даже если она вошла в состав советской империи только после 1945 года, как Курилы[197].

    Некоторые правые верят, что есть неплохие перспективы стратегического союза с возникающей мусульманской империей, даже если она будет вдохновляться идеями исламского фундаментализма. Однако мир ислама далек от единения, и многие правые опасаются, что исламские амбиции могут скоро прийти в столкновение с законными интересами России в Азии, а то и в Европе. Во время войны в Персидском заливе русская правая единодушно поддерживала Ирак и осуждала свое правительство за то, что оно не отстранилось от американской и западной агрессии[198]. До начала войны крайние правые предсказывали, что Америка потерпит полное поражение. После разгрома Саддама Хусейна заговорили по-другому — дескать, преимущество Америки было настолько огромным, что было позором для Запада вступать в такую неравную битву. Некоторые правые авторы доказывали, что хорошие отношения с мусульманским миром помогут Москве сдержать сепаратистские тенденции в советских мусульманских республиках. Другие, наоборот, опасались исламизации России, если среднеазиатские республики останутся частью Союза[199]. Эти дебаты прекратились в 1991 году после отделения среднеазиатских республик. В 1990–1991 годах в националистических журналах печатались восторженные статьи о политической преемственности в этих республиках, но годом позже и они прекратились.

    Во время кризиса в Персидском заливе среди правых не было полного согласия в том, какая политика была бы правильной. Все сходились, что косвенная поддержка, якобы предоставленная американцам Горбачевым и Шеварднадзе, позорна. Но если Кожинов отстаивал ориентацию на «третий мир» (в соответствии с последними трудами Ленина), то Шафаревич предпочел российский вариант доктрины Монро и политику изоляционизма на то время, пока страна не справится с внутренними трудностями.[200]

    Крайне правая сопротивлялась восстановлению дипломатических отношений с Израилем. Она возродила давно бездействовавшее Российское Палестинское общество, сохранившееся со времен царизма (тогда оно занималось религиозной и научно-археологической деятельностью). Однако эта и другие подобные инициативы имели ничтожное значение. Широкая публика вряд ли знала о них. В целом действия правых носили оборонительный характер и ограничивались обвинениями Горбачева и в особенности Шеварднадзе в оптовой сдаче российских позиций, как территориальных, так и военных, а значит — в роковом ослаблении положения России как великой державы. Остается рассмотреть концепции евразийства (к которым мы вернемся позднее) и идею «континентального альянса». Евразийство было и остается туманной идеей как в культурном, так и в политическом смысле. Владимир Соловьев спрашивал своих друзей: когда они обращаются к Востоку, какой Восток они хотят — Христа или Ксеркса? Нынешние евразийцы не желают ни Христа, ни Ксеркса, ни Хомейни, ни Каддафи; они желают чего-то такого, чего не существует и потому не представляет собой реальной альтернативы.

    В этом контексте следует хотя бы вкратце упомянуть о теориях Льва Гумилева — сына Анны Ахматовой и поэта Николая Гумилева. Он разработал оригинальные концепции этногенеза в целом и происхождения России в частности. Этнос, по Гумилеву, имеет биологическую природу и основан на пассионарности («инстинкте» или «движущей силе»). Гумилев вплотную подошел к идеям расовой сегрегации.

    Его идеи привлекательны для правых, поскольку в какой-то мере совпадают со славянофильством, усматривавшим различия между русским этносом и Европой; кроме того, Гумилев проповедовал что-то вроде евразийства. Некоторые его труды не могли быть опубликованы до 1987 года, а в условиях гласности правые авторы, такие, как Д. Балашов[201], стали широко популяризировать их. Однако правые нападали на Гумилева за то, что он постоянно говорил о тесной связи между Россией и монголо-татарской Золотой Ордой. Он считал, что связи между Россией и ее восточными соседями были намного теснее и сердечнее, чем принято полагать. Такие идеи неизбежно оскорбляли тех, кто верил в чистоту русского этноса[202].

    «Континенталисты» более многочисленны. Они стоят за европейский союз на оси Берлин — Москва как противовес США и их могуществу. Доводы в пользу «Рапалло наоборот» — если вспомнить никогда не осуществленный договор 1922 года между Россией и Германией — можно кратко изложить следующим образом. Немцы и русские традиционно были добрыми соседями и близкими партнерами, во многом дополнявшими друг друга. Правда, им случалось воевать между собой (1914–1918, 1941–1945 годы), но это было результатом западных (и жидомасонских) интриг, и в итоге страдали оба великих народа. В 1922 году Германия была слабой стороной в союзе, сегодня в плохой форме Россия[203]. Но в истории народов бывают подъемы и спады. Рано или поздно Россия оправится, и если Россия и Германия объединят свои силы, то станут сильнее всех в Европе или даже во всем мире. Русские правые авторы с удовлетворением отмечают антиамериканские настроения в Германии и указывают на идеологическое сходство двух стран: Россия склоняется скорее к авторитарному правлению, чем к демократии, и Германия так же не слишком всерьез принимает нынешний парламентаризм. Как пишет В. Осипов, Германия, в сущности, консервативная страна, и разложение не затронуло ее в такой степени, как остальную Европу и Америку[204].

    Авторы всех этих историософских или «геополитических» фантазий — не специалисты; они мало или вовсе ничего не знают о мире и об интеллектуальной жизни за пределами России. Они рассуждают в шпенглеровском духе о странах и народах, которых никогда не видели. Отсюда постоянная тяга к переоценке американской заинтересованности в Европе и к недооценке перемен, произошедших в Германии после второй мировой войны. Отсутствие глубоких знаний и способности понимать других людей сочетается у них со стремлением везде видеть заговоры. Еженедельник «День» гордо оперирует изобретенным им для этой цели термином «конспиратология» — новой «науке» посвящен постоянный раздел газеты. В XIX веке русские консерваторы — от славянофилов до Победоносцева, — как правило, отлично знали Запад. Одно из печальных последствий изоляции России после 1917 года в том, что даже ярые враги большевизма не понимают окружающего мира. Их теории чаще берут начало в мире фантазий, нежели в реалиях современного мира.

    Наш обзор идей крайней правой почти не касался безумных маргиналов этого лагеря. Между тем они существуют, созывают митинги, издают журналы, и границу, отделяющую их от более респектабельных фигур крайней правой, не всегда удается различить невооруженным глазом. Самые крайние издания, вроде «Народного дела» или «Русских ведомостей», обнаруживают огромный интерес к сексуальной тематике. Они доказывают, что белая раса (в отличие от цветных) не подвержена угрозе СПИДа и что русская женщина, хотя бы однажды имевшая сношение с негром или евреем, впредь не сможет родить генетически «чистого» русского ребенка — она будет матерью еврейского или негритянского ребенка[205]. Нечего и говорить, что в подобной периодике широко публикуются Розенберг, Геббельс и Муссолини.

    Оккультные источники идеологии крайней правой

    Истоки мышления современной русской правой прослеживаются у славянофилов и Достоевского, в православной религии и (в какой-то степени) в неоязычестве. Есть еще один источник, нередко упускаемый из виду, но не менее важный, чем перечисленные выше. Речь идет об эзотерической традиции, оккультных науках, в особенности астрологии, и других формах иррационального, неаналитического мышления, идущих от древнеиндийских источников, Нострадамуса, спиритуализма, парапсихологии и так далее. Как видно из книжных перечней за 1988–1992 годы, книги и альманахи на эти темы и по количеству названий, и по тиражу значительно обгоняют ключевые книги на национальную тему — такие, как «История России» Карамзина. Они не уступают Библии и другим религиозным книгам, а возможно, и опережают их[206].

    На Западе, как и на Востоке, этот феномен обычно обходят стороной. Правда, Юнг однажды отметил, что время расцвета астрологии — не средние века, а современность, и что астрология «стучится в двери университетов». Фриц Заксль, историк искусства, тоже писал о феноменальном увлечении астрологией. По его мнению, это отчасти может быть истолковано как возвращение язычества, что в принципе типично для периодов великих потрясений. Заксль пришел к выводу, что ни один исторический период не может быть по-настоящему понят без тщательного изучения присущих ему ненаучных течений. С точки зрения академической науки астрология сошла со сцены еще во времена научной революции XVII века. Но ни в Англии, ни позднее в Америке смерть астрологии так и не наступила. В конце XIX века возрождение оккультизма наблюдалось во Франции; в Германии это происходило до и после первой мировой войны. В России оккультные течения находили благодатную почву в течение длительного времени. Некоторые ключевые фигуры оккультизма были выходцами из России — Блаватская (1831–1891), Гурджиев, Успенский, — хотя большую часть жизни они прожили за границей. Вера в чудесное врачевание всегда была популярна в России. Хорошо известен феномен Распутина, известно и то, что царская семья зависела от этого «святого человека». Но Распутин — лишь самый знаменитый из множества известных врачевателей-чудотворцев. Словом, нет ничего удивительного в том, что это явление возродилось в России в 60-е годы, когда даже члены Политбюро обращались за советом к гадалкам и целителям.

    Однако до недавнего времени официальная идеология держалась в стороне от оккультной субкультуры. «Правда» никогда не стала бы публиковать гороскопы (как это делает с 1992 года «Советская Россия»), а «Коммунист» не предоставил бы свои страницы дискуссиям о Сведенборге и Рудольфе Штейнере. Проводились некоторые научные исследования парапсихологических явлений, но это делается и на Западе.

    Оккультные науки на первый взгляд аполитичны; они мало привлекают людей, склонных к рациональному Weltanschauung[207]; значительно сильнее их влияние на тех, кто верит, что наука не может ответить на главные вопросы бытия. Невероятное оживление оккультизма в современной России — это в значительной степени реакция на «научные» претензии былой официальной идеологии — марксизма-ленинизма.

    Если вернуться к русской правой, то ее вера в Сатану и различных демонов, о которой говорилось ранее, — это именно часть оккультной традиции, ибо вера эта выходит далеко за пределы учения церкви. Есть у крайней правой и другие верования; нескольких примеров достаточно, чтобы уяснить их характер и причины привлекательности.

    Вера в прорицания очень распространена среди крайне правых. Половину декабрьского (1991 год) номера «Русского воскресения», органа Русского национально-освободительного движения, занимают пророчества Нострадамуса, согласно которым сатанисты будут окончательно уничтожены в 1999 году. Тексты сопровождаются средневековыми изображениями животных и демонов, а также псевдоматематическими формулами[208].

    «Пульс Тушина», ведущая московская антисемитская газета, сообщает, что новосибирская газета «7 дней» информировала о чернобыльской катастрофе за несколько дней до события[209]. Правда, такие верования свойственны не только правым — в одной из публикаций советского МИДа говорится, что астрологи первыми сообщили в газетах и по телевидению о возможности переворота в 1991 или 1992 году, однако от них отмахнулись, а астрологов заклеймили как паникеров[210].

    И все-таки нигде не найдешь таких поразительных и далеко идущих откровений, как в периодике крайней правой. Так, летом 1991 года «Истоки» и «Воскресение» опубликовали статьи о таинственных случаях смерти видных русских антисемитов. Статья в «Истоках» называлась «Как они нас убивают», в «Воскресении» — «Загадка смерти еще не раскрыта». Вероятно, обе статьи написаны одним автором: первая подписана «Астролог», вторая — «Шариков-Ризеншнауцер, астролог»[211].

    В статьях говорится о самоубийстве Смирнова-Осташвили, лидера «Памяти», и о гибели в дорожной катастрофе Евсеева — видного ее идеолога. Вкратце доводы автора (авторов) таковы. Те, кто занимается черной магией, считают цифры 7 и 8 благоприятными. «Литературная газета» опубликовала статью, в которой Осташвили обвинялся в различных неблаговидных поступках, 7 февраля 1990 года. Катастрофа с Евсеевым произошла 10 февраля, а умер он 15 (7 + 8) февраля 1990 года. Дорожная милиция обнаружила раненого на 78-м (!) километре московской кольцевой автодороги. В тот же день, незадолго до катастрофы, прокурор открыл против Евсеева дело по статье 74 (возбуждение расовой ненависти; опять семерка), которое было вскоре прекращено, ибо «ритуальное убийство уже свершилось». Согласно астрологу, Евсеева либо загипнотизировали с помощью черной магии, либо заманил в ловушку кто-то, кого он считал старым другом, либо его погубил врач, который, делая вид, что спасает пострадавшего, перерезал ему гортань («чтобы он не мог говорить»).

    На последней фотографии Осташвили часы показывают десять. Десятый знак Зодиака — Козерог, который, по астрологической традиции, благоприятствует тайным властителям страны — обычно это масоны-педерасты («все масоны в Советском Союзе — педерасты»), ибо их идол — маленький дьявол в козлином облике по имени Вафомет. Автор (авторы) размышляет, не связаны ли эти гнусные деяния с кампанией, начатой в то время против КГБ, но тут же отказывается от этой версии; ритуальное убийство представляется ему более вероятным.

    Есть еще более верное свидетельство. Убийство было совершено в 11 часов вечера, то есть, по древнему восточному счету, в «час собаки». Это также соответствующий знак: убийцы Распутина и Николая II избавились и от их собак. Сверх того, «Огонек», ведущий либеральный журнал тех дней, незадолго до гибели Евсеева назвал его и его последователей «детьми Шарикова»[212]. Следующие ключи к разгадке тайны дают знаки Зодиака: Дева обозначает Германию, Лев — Японию, Рыбы — различные островные народы, включая евреев (sic!). To же — с частями тела. Близнецы обозначают бедра, Телец — лицо и шею, Водолей — гортань. Поскольку доктора, проводившие посмертное вскрытие тела Евсеева, перерезали ему гортань, все части сатанинской загадки складываются в ясную картину. Совершенно очевидно, куда ведут кровавые следы убийства двух патриотов — Евсеева и Осташвили.

    Это — пример образа мышления и доводов, которые используют астрологи крайней правой. Возникает искушение посчитать этот бред искусной мистификацией — ведь астролог, выбравший себе псевдоним «Шариков-Ризеншнауцер», вряд ли ожидает, что его доводы примут всерьез. Однако чувство юмора не относится к характерным чертам крайней правой, и менее всего — в России.

    Среди русской правой нет единства по поводу того, как относиться к различным школам оккультизма. Можно полагать, что наиболее привлекательна для них Блаватская: она русская и одно время добровольно сотрудничала с русской политической полицией. В ее работах масса отсылок к индийской мудрости, свастике и арийской расе. Ее произведения и прежде всего «Тайная доктрина» (1888 год) широко публиковались в России в годы гласности[213]. Однако правые сторонятся Блаватской — хотя бы потому, что она предлагает синкретическую религию, противоречащую учению православной церкви. Еще меньше симпатии вызывает у них теософская школа Рудольфа Штейнера, в основном, без сомнения, из-за еврейского происхождения основателя школы. Столь же решительно отвергаются розенкрейцеры и Сведенборг, шведский инженер XVIII века, первым выдвинувший идею примата сверхчувственного восприятия. Здесь напрашиваются интересные параллели с оккультными источниками национал-социализма. Ариософы Германии и Австрии брали из широкого спектра оккультных течений лишь те, что наилучшим образом соответствовали их политическим устремлениям, все прочие они отбрасывали или игнорировали[214]. Гиммлер и другие вожди нацизма находились под влиянием ариософов, правда, позднее это влияние ослабло. Гитлер же, наоборот, презирал правых сектантов, которых он считал Spinner, юродивыми, не мобилизующими массы, а, напротив, разъединяющими германскую правую своими бесконечными склоками. В какой-то мере перед русской крайней правой стоят те же дилеммы, что стояли перед Гитлером. И здесь, и там Weltanschauung иррационально, утопично, с явно выраженным антизападным и антимодернистским уклоном. Но Гитлер был достаточно реалистичен, чтобы понимать: сильная Германия может существовать, лишь опираясь на сильную армию, которая, в свою очередь, должна опираться на мощную и эффективную промышленность, а не на какие-то оккультные фантазии. В русской правой это понимают государственники и национал-большевики, но для других групп принять подобный взгляд на вещи невероятно трудно.

    Глава одиннадцатая
    Идеология новой правой (2)

    Враги русской правой, действительные и воображаемые, многочисленны. То, что русская правая противостоит марксизму, само собой разумеется; однако полемика с марксизмом не слишком заметна в ее публикациях — хотя бы потому, что эта тема, видимо, не вызывает больше острого интереса. Антимарксизм — явление распространенное, и он вовсе не монополия правых. Маркс был невысокого мнения о событиях русской истории, а те русские, с которыми ему доводилось встречаться, не производили на него впечатления (нескольких знаменитостей можно исключить). В конце концов, царская Россия была традиционным врагом революций, и это соответствующим образом окрашивало взгляды Маркса — в Англии он слыл первостатейным русофобом. Его самые оскорбительные замечания не могли публиковаться в Советском Союзе до эпохи гласности. После 1987 года некоторые правые авторы цитировали их с большим удовольствием[215].

    Некоторые аспекты учения Маркса всегда импонировали русской правой — антиеврейская направленность, антилиберализм, антикапитализм. Правда, он презирал русских, — но и немцев, среди которых вырос, тоже не жаловал, да и вообще Маркс был склонен к мизантропии. Однако, с точки зрения русских националистов, атеизм Маркса, пропаганда материализма, интернационализм и проповедь революции перевешивают положительные стороны его учения. Русские правые не склонны принимать марксизм за чистую монету, они трактуют его как еще одну разновидность всемирного заговора: настоящая-де цель Маркса заключалась не в том, чтобы помочь рабочим и другим эксплуатируемым (и, уж конечно, не в том, чтобы осчастливить все человечество), а наоборот, в том, чтобы приумножить несчастья мира — в соответствии с доктриной сатанизма. По этой версии, Маркс только в молодости был христианином, а впоследствии стал сатанистом[216]. Его не причисляют к «сионским мудрецам», его даже не причисляют к масонам, для правых он — человек, одержимый бесами. Труд всей его жизни был направлен на разрушение, на отрицание и уничтожение всех традиционных ценностей. Энгельс, впрочем, осознавал опасность сатанизма, но он занял либерально-теологическую позицию, и это привело его к тесному сотрудничеству с Марксом[217]. Некоторые интеллигенты из современной русской правой, мыслящие не столь примитивно, пытаются толковать феномен Маркса в терминах знаменитого очерка С. Булгакова «Маркс как религиозный тип», написанного в начале века.

    Ленин также давно перестал быть главным объектом критики для русской крайней правой. Единственное заметное исключение — длинный очерк В. Солоухина «Читая Ленина», в котором повторяются знакомые слова о том, что Ленин ошибался по всем пунктам и что он виноват во многих преступлениях против русского народа. Так, он установил диктатуру вопреки ясно выраженной воле большинства населения и развязал гражданскую войну, что повлекло за собой голод, неописуемые страдания, разрушения и в конечном счете крах империи[218]. Обо всем этом многократно писала западная и русская эмигрантская литература, но в советском контексте некоторые аспекты солоухинского очерка выглядели новинкой. Демифологизация Ленина в глазах русского читателя началась с «Ленина в Цюрихе» Солженицына. Однако его трактовка Парвуса-Гельфанда как Свенгали Ленина выглядит, если говорить об исторической истине, почти столь же сомнительной, как прежние восхваления Ленина в духе житий святых. Вопрос о немецком золоте, переданном большевикам для финансирования их революционной пропаганды, широко обсуждался на Западе в 50-е годы (и отчасти — в 1917–1918 годах), но для многих русских это также было внове.

    Большой шум поднялся в правых журналах по поводу инструкций, выданных Лениным вскоре после революции, — в них шла речь об ограничении влияния православной церкви. Эти документы прежде были закрыты, и их публикация серьезно подпортила традиционный образ Ленина как терпимого человека и великого гуманиста.

    И наконец, обнаруживается, что Бланк, дед Ленина по матери, был крещеный еврей[219]. Тоже не Бог весть какая новость, об этом знала писательница Мариэтта Шагинян и многие западные биографы Ленина. Два ленинградских историка в 1964–1965 годах обнаружили тому документальное свидетельство, но оно было закрыто для публикации, да и большим событием в те времена это стать не могло[220]. Даже по нюрнбергским законам нацистской Германии евреи на четверть в большинстве случаев считались полноценными арийцами. Однако для многих русских правых открытие было подтверждением их всегдашних подозрений: настоящий русский не мог бы вести себя, как Ленин.

    Несмотря на все эти открытия, русская правая не цеплялась за антиленинскую тематику в своей пропаганде. Она не выступала за закрытие мавзолея на Красной площади и относилась к Ленину вовсе не так скверно, как к Троцкому, Зиновьеву, Свердлову и другим евреям-руководителям, хотя Ленин был бесспорным вождем большевиков. Отношение к Сталину было скорее положительным, чем отрицательным. Самое худшее, что крайние правые могли о нем сказать, — это то, что он полуеврей[221], но, поскольку они приписывали то же самое Гитлеру, Черчиллю, Рузвельту и множеству других и поскольку правые также признавали, что Сталин был антисемитом, обвинение не слишком его порочило.

    По понятным причинам общее отношение русских националистов к Сталину не могло быть чрезмерно восторженным, и они предпочитали обходить эту тему. Сталина нельзя было сделать героем русского национального возрождения вроде Сергия Радонежского, Кутузова, Столыпина или Николая II. Однако его портрет украшал обложки националистических изданий[222], и не одни только национал-большевики бросались защищать его от нападок либералов. Доводы правых в защиту Сталина вкратце таковы. Если Ленин ослабил Россию, сверг царизм, подорвал или уничтожил все опоры прежнего российского устройства, то Сталин был в душе русским националистом, он вновь сделал Россию великой державой и даже сверхдержавой. Он восстановил многие, хотя и не все, старые традиции. Он совершил тяжелые ошибки в социальной политике и уничтожил множество русских патриотов. Но он выиграл войну против Гитлера, перебил старую гвардию революции и безжалостно преследовал «космополитов». С нынешней точки зрения его послужной список неоднозначен, но тот факт, что Россия была очень сильна, имела высокий международный престиж и ко времени смерти Сталина внушала страх всему миру, — все это позволяет правым выдвигать множество обстоятельств, смягчающих вину Сталина.

    Ничто так не бесило новую правую, как безоглядная антисталинская кампания либералов и их особенное внимание к чисткам 1936–1938 годов. В ходе коллективизации (1928–1931) — утверждают они — русских погибло значительно больше. Отсюда яростные нападки на Анатолия Рыбакова — пионера антисталинской литературы («Дети Арбата»), а также на Трифонова и Евтушенко, которые в молодости писали сталинистские романы и стихи. Это казалось правым вершиной двуличия и ханжества: либералы, говорили они, не имеют никакого морального права осуждать Сталина и сталинизм.

    Автору этих строк уже довелось писать об оценке Сталина и сталинизма русской правой после 1987 года[223].

    Здесь лишь следует добавить, что вся национал-большевистская правая, от фанатичной коммунистки Нины Андреевой до «Молодой гвардии», горой встали на защиту его доброго имени.

    Бывшие крупные чиновники сталинского аппарата, такие, как Бенедиктов, Малахов и даже Молотов, опубликовали статьи, из которых следовало, что Сталин был хотя и жесток, но справедлив, что он давал молодежи проявить себя, что в его время существовали и идеалы и энтузиазм, а моральный уровень людей был несравненно выше[224]. Если он и вынужден был предпринимать жестокие меры против своих врагов, то главным образом потому, что враги эти угрожали России и советскому режиму. Враги народа организовали много заговоров, и любое послабление со стороны Сталина могло привести к катастрофе[225]. Так что некоторые жертвы (не слишком большие) были неизбежны, но и это в основном — из-за дурных советов, которые Сталин получал от таких злокозненных советчиков, как Каганович[226]. Однако в конечном итоге подобные попытки спасти честь Сталина не обеляют его, ибо как высший руководитель он нес ответственность и за то, что подобрал себе столь плохих советников[227]. Довольно о национал-большевиках. Главное направление национализма в России несколько иное. Оно скорее не просталинское, а «анти-антисталинское», ведь вождь, столь проклинаемый либералами, не мог быть особенно плох. Как отмечал Вадим Кожинов, в сталинизме было немало ошибочного, в том числе и культ личности. Однако его ни в коей мере нельзя считать чисто русским феноменом, культ Сталина приобрел всемирный размах — он распространился «от Мадрида до Шанхая», охватил массы и стал мощной политической силой. Более того, и большевизм не был русским явлением: решающую роль в руководстве партии играли инородцы. Эти чужаки не испытывали никакой любви к России; ненавидя и презирая ее, они просто хотели использовать русский народ как пушечное мясо для мировой революции. Русским патриотам нечего скорбеть из-за того, что при Сталине погибло изрядное количество этих чуждых элементов; подлинная трагедия состоит в том, что все величайшие исторические эпохи (эпоха Возрождения, например) — это времена, когда убивают множество людей. Таким образом, достижения при Сталине были результатом героических усилий русского народа, тогда как преступления сталинизма совершались в основном инородцами[228].

    Правая отнюдь не восторгалась Хрущевым, Брежневым и их приближенными, которые были верными партийцами и не проявляли никакого интереса к русским национальным традициям. Но эти вожди, по крайней мере, не растрачивали наследия, накопленного их предшественниками в течение столетий: Россия оставалась сверхдержавой вплоть до эпохи перестройки и гласности. В ретроспективе Хрущев и Брежнев выглядят куда лучше, чем Горбачев и Шеварднадзе, не говоря уже об этом отвратительном Яковлеве. Поначалу отношение правых к перестройке и гласности было осторожным и не слишком негативным, хотя в успехе перестройки они сомневались. Даже крайние правые выступили с заявлениями, что они и есть единственные и подлинные борцы за настоящие реформы, что только они могут помочь Горбачеву и прежде всего Лигачеву спасти реформы от махинаций мафии, левых экстремистов и русофобов. Правые явно предпочитали Горбачеву Лигачева. Понятно, что последний был более консервативным и осторожным человеком, он не спешил демонтировать освященные временем структуры, институты и доктрины внутри страны и не слишком жаждал установить более тесные отношения с Западом. Однако, несмотря на свое сибирское прошлое, Лигачев не стал подлинным героем правой. Судя по его послужному списку и образу мышления, он был типичным верноподданным партийным активистом. Если он и критиковал Горбачева, то не за недостаток патриотизма, а за отклонения от марксизма-ленинизма. Лигачев разделял некоторые пристрастия правой — их объединяло, например, стремление к порядку и дисциплине, неприязнь к модернизму в искусстве. Но он не мог, вероятно, примириться с безудержной антимарксистской пропагандой правых и их горячей поддержкой церкви и даже монархии.

    Отношение правой к Горбачеву в 1989–1990 годах становится все более враждебным; это достигает крайних пределов — вплоть до почти открытых призывов к введению нового режима — военного или, по крайней мере, авторитарного[229]. Один из таких призывов подписали ведущие деятели партийно-государственного аппарата и КГБ, а также представители правой интеллигенции, включая Распутина и Проханова. В манифесте объявлялось (а в комментариях к нему разъяснялось с максимальной четкостью), что политика Горбачева ведет к полному уничтожению русской государственности, что переход к рынку чреват катастрофой, что подрыв устоев советского общества (то есть армии и КГБ) средствами информации равносилен самоубийству, что «политика правительства страшнее Чернобыля» — это «инъекция духовного СПИДа в тело русского общества»[230]. Если главные силы правой атаковали Горбачева по принципиальным и политическим вопросам, то крайние позволяли себе личные нападки: например, сообщалось, что обнаружена старая турчанка, заявляющая, будто Горбачев — ее сын. И уж во всяком случае, всем было совершенно очевидно, что жена Горбачева не чисто русская по происхождению. У правых с самого начала возникли проблемы с гласностью. Они не могли атаковать ее в лоб — ведь гласность была девизом некоторых видных славянофилов. Кроме того, именно благодаря гласности правые наконец-то смогли изложить свои истинные взгляды — после долгих лет намеков и недомолвок. Однако гласность означала также, что свободу слова получат не только они, но и их заклятые враги — те, кто выступает за либеральную и демократическую Россию, которая в какой-то мере будет строиться по западным образцам. Это была победа плюралистов — «образованщины», как назвал их Солженицын. Нерусскому человеку (а может быть, и многим русским) трудно понять ту глубокую подозрительность, которую испытывает русская правая к собственной, русской интеллигенции[231]. По ее мнению, интеллигенция — типичное русское явление, ее можно найти только в России (что верно лишь отчасти). Интеллигенция, по мнению правых, почти целиком антипатриотична, за исключением ее величайших представителей: Пушкина, Достоевского, Толстого и некоторых других, — которые были русскими гениями, а не сомнительными интеллигентами.

    Чем объяснить, что русские правые так страшатся «ужасной интеллигенции» (Невзоров)? К примеру, они заявляют, что интеллигенция ныне полностью контролирует все средства массовой информации[232]. В действительности Союз писателей Российской республики и ряд крупнейших московских издательств — в частности, «Советский писатель», «Современник» сохранили свое прежнее направление. Профессиональные объединения композиторов и художников в общем остались в тех же руках, что и прежде. Есть литературные журналы, например «Октябрь», «Знамя», которые выражают взгляды либералов, но «Молодая гвардия» и «Наш современник» стоят на правонационалистических позициях, а «Новый мир» занимает место где-то посередине. Многие литературные журналы вне Москвы («Север», «Кубань», «Дон») принадлежат националистам. И если некоторые теле- и радиопрограммы склоняются влево, то другие работают на центристов или правых.

    Ужас правых перед интеллигенцией необъясним. Может быть, националисты боятся, что они утратят влияние на молодежь, если либералам будет позволено свободно выражать свои взгляды? Может быть, правые не уверены в собственной аргументации и приписывают левой интеллигенции магнетические свойства, которых не хватает патриотам? Или это отзвук древней религиозной установки, что искушение злом слишком сильно и требует постоянного сопротивления? Многие правые считают своих противников не политическими оппонентами, а исчадиями Сатаны. Русская правая, подобно правым в других странах, считает священным долгом интеллектуалов укреплять национальный дух, славить историю своего народа, защищать его от врагов, проповедовать верность традиционным ценностям. Любая самокритика считается деструктивной, граничащей с изменой. Правые не испытывают ни симпатии к интеллектуалам, ни хоть сколько-нибудь заметного желания понять радикальную интеллигенцию, которая видит свою роль в том, чтобы быть профессиональным критиком и даже совестью нации. Известно, что бывают времена, когда часть интеллигенции встает в оппозицию государству и обществу и демонстрирует последовательное отрицание национальных традиций и всей политики истеблишмента. Это периодически случалось на Западе, например в США и Германии, причем в гораздо более резкой форме, чем в России, однако не вызывало кризисов космических масштабов. Мы уже упоминали об особой чувствительности русской правой к проявлениям (или мнимым проявлениям) русофобии. Русофобию (к этой теме мы еще вернемся) можно в целом сравнить с антиамериканизмом. Русские, переехавшие в Америку — например, Солженицын и Аксенов, — были изумлены и шокированы, столкнувшись с неприязнью и даже ненавистью к США[233]. Однако американцы, в отличие от мнительных русских правых, такие явления игнорируют или даже высмеивают. Вероятно, главная проблема русской правой в том, что, желая в общем и целом демонтировать коммунистический аппарат, она противится исчезновению всех старых общественных структур и замене их новым либерально-капиталистическим строем, который ей нравится еще меньше. Правая стремится к переменам, но к ограниченным, контролируемым и постепенным переменам. Она за стабильность и преемственность. Ибо иначе, как ей кажется, последует дальнейшая утрата традиций, анархия, а то и гражданская война. Помня, как много национальных ценностей было утрачено при коммунистах, правые опасаются, что, если откроется ящик Пандоры, последние устои общества — семья, общественная мораль, патриотизм, государственная дисциплина — будут подорваны.

    Как обеспечить переход к нормальному, в понимании правых, обществу, кульминацией которого должно стать русское национальное возрождение? Очевидно, не путем демократизации — во всяком случае, не такой демократизации, какую проповедуют и практикуют на Западе. Крайняя правая в своих публикациях доказывает, что демократия — жидомасонское изобретение, направленное на разрушение России. Правая газета «Земщина» часто обращается к такому лозунгу: демократия правит в аду, тогда как монархия — на небесах.

    Умеренные консерваторы заявляют, что, хотя демократия в принципе прекрасна, каждая страна должна со временем найти структуры, соответствующие ее истории и традициям. В России нет традиций гражданского общества, и понадобится немало времени, чтобы создать соответствующие институты; возможно, придется начать с демократии на местном уровне, как предлагал Солженицын.

    Русская правая доказывает, что непосредственный переход от тоталитарного (нигилистического) режима к полной демократии невозможен и приведет к катастрофе. Идеальное решение — установление авторитарно-патриотического режима, который обеспечит стабильность и создаст условия для постепенных перемен[234]. Трагедией для русской правой (и для всей России) было то, что события, последовавшие после 1988 года, не имели исторических прецедентов — не было ни параллелей, ни теоретических схем, и политические компасы отказали. К концу 1990 года значительная часть общества и консерваторы-центристы (такие, как парламентская фракция «Союз») считали, что единственный выход из тупика — авторитаризм: «И пусть нас не пугает это слово. Авторитаризм авторитаризму рознь»[235]. Сингапур, Тайвань и Южная Корея — процветающие страны, явно не демократические, но и не диктатуры гитлеровско-сталинского типа.

    Полковники Алкснис и Петрушенко ссылаются на опыт Чили. Когда власть захватил генерал Пиночет, страна была на грани гражданской войны; когда же он сложил полномочия, политический, экономический и общественный климат в стране был намного лучше. Пример не лишен пикантности, так как долгие годы Пиночет был одним из самых черных персонажей советской пропаганды; впрочем, это не влияло на его популярность в некоторых кругах. Алексей Кива, специалист по развивающимся странам, объясняет, почему пример Пиночета вряд ли приложим к России[236]. Среди перечисленных им факторов отметим лишь один: решающим условием излечения экономики в Чили было резкое сокращение военного бюджета. Между тем советские военные постоянно жаловались, что военная мощь страны сильно ослаблена и потому военные расходы необходимо увеличить.

    Крайняя правая публиковала произведения Гитлера, Геббельса и Розенберга, но это было частным явлением и не имело серьезных последствий[237]. Кургинян рекламировал «мягкий фашизм» (его собственный термин) братьев Штрассер, имевших разногласия с Гитлером[238]. Дугин расхваливал идеи Карла Хаусхофера, основоположника (прогрессивной) немецкой геополитики, и противопоставлял его Макиндеру — врагу России и одному из первых «атлантистов»[239]. Среди русской правой нашлись поклонники генерала Франко, считавшие, что в 1936–1939 годах он и верные ему части испанской армии спасли Испанию от страшной судьбы[240].

    Однако эти идолы из иных стран и далеких времен очень плохо соотносились с посткоммунистической ситуаций в России. Старая и новая эмиграция тоже начала давать советы. Михаил Назаров, специалист по масонам, живущий в Мюнхене, предостерег русское общество от американских интриг: кто как не американцы скрывались за августовским путчем 1991 года?[241] Более общий характер имели выступления Александра Зиновьева и Эдуарда Лимонова. Первый, выдающийся специалист по математической логике, в 80-е годы опубликовал несколько интересных, хотя и противоречивых книг. Его идея состояла в том, что сталинизм вечен и что в любом случае этот образ жизни лучше всего подходит для Советского Союза. Когда выяснилось, что эти предсказания не оправдались — к тому же большинство русских не согласилось с его мнением, — Зиновьев разгневался и в серии статей призвал соотечественников поскорее вернуться к старой системе, которая, при всех ее недостатках, предпочтительнее «катастройки» (термин, изобретенный Зиновьевым). «Если бы руководители Запада назначили своего человека главой советского правительства, даже он не нанес бы стране такого вреда, как Горбачев». Если революция 1917 года была национальной катастрофой, то не меньшей катастрофой была и победа Ельцина над путчистами и создание им «Гулага с человеческим лицом»[242].

    Лимонов моложе Зиновьева. Он получил известность, выпустив откровенно сексуальную, отчасти автобиографическую повесть о нравах молодого поколения. Лимонов призывает соотечественников проявлять больше патриотизма, резко нападает на предателей внутри страны и за границей, которые хотят погубить отчизну[243].

    Прожив много лет на Западе, Лимонов пришел к выводу, что Россия, с ее византийским наследием, — неподходящая почва для капитализма, уходящего корнями в кальвинизм[244]. Преображение сексуально откровенного молодого романиста, отвергнувшего родную страну, было вполне оправданным, равно как и вполне оправданными были выражаемые им патриотические взгляды. Менее понятно было — и московские критики это отметили, — почему патриоты с таким суровым отношением к предательству, так зорко видящие угрозы, нависшие над страной, должны отстаивать свои взгляды в Париже, Цюрихе и Мюнхене, а не возвращаться домой. По тем или иным причинам Кассандры предпочитаю! жить на Западе — как бы ни был он гнусен, ничтожен и лишен духовных ценностей.

    Тяжелые чувства правых критиков разделяли многие либералы, особенно после распада Советского Союза, последовавшего за августовским путчем. Как писал Денис Драгунский, Россия выиграла битву с социализмом ценой потери самой себя. Александр Ципко, который раньше и красноречивей других предостерегал от опасности полного распада Союза, доказывал, что без Украины и Белоруссии Россия не выживет, как не выживут и отделившиеся республики: «Мы стерли наше государство с лица земли… Мы уничтожили все наши государственные структуры»[245].

    Существенное различие между либералами и правой состояло в том, что последние возлагали всю вину на Горбачева и Ельцина, а не на путчистов, вызвавших катастрофу. Более того, правые полагали, что прежнюю империю, или же большую часть ее, можно восстановить и удерживать единственно лишь с помощью военной силы.

    Быстрое ухудшение положения в России в 1991–1992 годах не способствовало трезвому, объективному анализу причин зла и путей спасения страны. Напротив, когда Шафаревич десять лет спустя перечитал свой очерк о русофобии, он не нашел никаких ошибок ни в своем анализе, ни в предсказаниях, сделанных в 1982 году[246]. Русофобия, по Шафаревичу, стала идеологией определенного общественного слоя, меньшинства, нагло позволяющего себе говорить от имени всего народа и пытающегося внушить ему, что русские всегда пресмыкались перед сильным правителем. Известна также причина большей части, а то и всех бед России: если бы Синявский не написал своих очерков о Пушкине и Гоголе и если бы Гроссман не опубликовал «Жизнь и судьбу», то русская история повернулась бы по-иному. Настоящим виновником был вовсе не культ личности Сталина: сталинизм, по Кожинову, — явление глобальное, за которое в ответе не Россия, а Гроссман и прочие мелкие гроссманы. Не важно, что виднейшие русские писатели и мыслители, включая Пушкина, Лермонтова, Полежаева (писавшего, что «народ любит кнут»), Вяземского (создавшего термин «квасной патриотизм»), говорили о русской истории куда резче. Их либо неточно цитируют, либо приписывают им какие-то слова и неизвестно, писали они это или нет, либо их высказывания объявляют частью «загадочного Weltanschauung» (как в случае Чаадаева). Quod licet Jovi, non licet bovi[247] — когда Гроссман излагает те же взгляды, это надругательство и предательство.

    При желании можно в известной мере согласиться с Шафаревичем, утверждающим, что изрядная часть русских считает евреев, даже живущих в России много поколений, всего лишь гостями (оставим пока в стороне, справедливо это или нет) и поэтому они должны вести себя тактично; однако с позиций логики и минимального здравого смысла трудно принять утверждение, что «бестактное» поведение евреев вызвало национальную катастрофу.

    Почему «Русофобия» Шафаревича так часто цитируется и горячо обсуждается? Акцент следует сделать на фамилию Шафаревич, здесь и таится разгадка, но этот очевидный ответ, по-видимому, ему самому в голову не приходит. Если бы его книга была написана лидерами «Памяти» Васильевым или Емельяновым, ею бы пренебрегли; пожалуй, ее посчитали бы всего-навсего сдержанным изложением определенных националистических сетований на интеллигенцию. Она привлекла столько внимания лишь потому, что ее написал член-корреспондент Академии наук.

    Одним из главных объектов нападок Шафаревича и многих других глашатаев правой был историк и публицист Александр Янов, который в 70-е годы эмигрировал из России в США и опубликовал там несколько статей и книг о новой русской правой[248]. Янов один из немногих авторов на Западе, обративших внимание (возможно, несколько чрезмерное) на антидемократический и агрессивный характер некоторых взглядов, пропагандировавшихся в Советском Союзе — как в самиздате, так и в официальных публикациях, — начиная с 60-х годов. Главный вывод Янова был такой: если Запад активно и массированно не поддержит демократические элементы в Советском Союзе, победа крайней правой почти неизбежна. Такая победа, по Янову, чревата смертельной опасностью и для Запада. Хотя факты, приводимые Яновым, были достоверными и вызывали у русских правых замешательство, они часто преподносились как бы впопыхах и несколько сенсационно. Его интеллектуальный подход к истории страдал одномерностью, а политические рекомендации зачастую были непрактичны. Он совершенно верно замечал, что некоторые высказывания русских правых были откровенно антисемитскими и, по сути, близкими к фашистским; однако его критике порой не доставало нюансировки, он не показывал, что правые в других странах тоже выступали с такими заявлениями. Наконец, Янов не пояснял, говорит ли тот или иной автор от своего лица и от лица кучки приятелей или выражает настроения и мнения десятков миллионов. В результате Янов стал удобным объектом нападок для Шафаревича и Кожинова — он якобы призывает Запад оккупировать Россию, чтобы перевоспитать ее, как это сделал Макартур с Японией. Если бы Янова не было, «антирусофобам» следовало его выдумать. При отсутствии подлинно новой русской националистической идеологии, поспевающей за стремительным развитием событий, многие глашатаи правой рано или поздно должны были вернуться к нападкам на евреев. Конечно, время от времени наиболее просвещенным правым это надоедало: ведь все подобные доводы уже приводились раньше. Действительно ли евреи ответственны за все несчастья России? И кто займет их место, когда они уедут? Насколько важен еврейский вопрос для правых экстремистов в условиях гласности. Среди лидеров крайних правых всегда находились такие, которые утверждали, что безоглядный «зоологический» антисемитизм не только неразумен, но и политически неэффективен. Николая Лескова, выдающегося русского писателя прошлого века, нельзя обвинить ни в недостатке патриотизма, ни в юдофильстве, однако в 1883 году он написал большую статью, в которой доказывал, что многие традиционные обвинения против русских евреев на самом деле несправедливы. Одно из таких обвинений заключалось в том, что евреи систематически отравляли русский народ, организовав водочную торговлю. Если это верно, то чем объяснить, что пьянство и связанные с ним преступления были больше распространены там, где евреи не жили, то есть вне черты оседлости?[249]

    Однако русская правая 90-х годов, в общем почитающая Лескова, в этом вопросе игнорирует его мнение. Она предпочитает ему знаменитого лексикографа Владимира Даля. Отец Даля был датчанином, мать — немкой, но сам он был убежденным русским патриотом.

    Однажды он даже напечатал в газетах опровержение клеветническим слухам, будто он — не русского происхождения. Ныне Даль больше известен своим четырехтомным словарем русского языка, сохранившим ценность и по сей день, нежели литературными опусами. Даль поставил свою подпись под большой статьей о том, что евреи систематически совершают ритуальные убийства; он не писал ее, но, должно быть, верил в достоверность приводимых там сведений[250]. (Мимоходом следует отметить, что за всю историю не было случая, чтобы русский суд счел хотя бы одного еврея виновным в ритуальном убийстве.) Статья Даля стала дежурным блюдом некоторых правых журналов: «Земщина» цитирует ее чуть ли не в каждом выпуске[251]. В минуты слабости правые взывают к авторитету Льва Тихомирова, террориста-народника, ставшего монархистом, который говорил, что ритуальные убийства, возможно, совершает малая еврейская секта — хасиды, а большинство евреев даже не знает об этом. В 30-е годы в эмиграции не было более радикального и бескомпромиссного голоса, чем голос Ивана Солоневича, который незадолго до того оставил Россию и знал советскую действительность лучше, чем многие его товарищи по первой эмиграции. Солоневич называл идею жидомасонского заговора глупой и вредной. Неверно, что евреи хотели коммунистической революции и нуждались в ней — они получили полное равенство после февральской революции 1917 года. Поскольку большинство из них были торговцами и ремесленниками, они были обречены на страдания при коммунистической власти. В девятнадцатом веке русская аристократия и интеллигенция сыграли более важную роль в подготовке почвы для революции, чем евреи. Американский еврей Шифф якобы давал деньги большевикам. Но даже если это так, то русский миллионер Савва Морозов, не говоря уже о германском правительстве, давали значительно больше. Верно, сначала в советском аппарате было много евреев, потому что русские не жаловали эту работу или были неспособны ее выполнять, но Сталин убрал почти всех евреев. Не русские, а евреи — Фанни Каплан и Леонид Канегиссер — стреляли в Ленина и Урицкого. Солоневич высмеивал и другие аргументы идеологов-антисемитов, но без заметного успеха. Преступления евреев были важной частью идеологии правой, и Солоневичу ставили в вину, что он плохо знает классику антисемитской литературы[252].

    Даже теперь крайний антисемитизм не является общим правилом для современной русской правой. Как бы ни критиковали Солженицына, ни один здравомыслящий человек не скажет, что он принимает доктрину «черной сотни». В писаниях видных представителей новой правой и неоконсерваторов, таких, как Проханов и Кургинян, относительно редки упоминания о евреях и антисемитизме. Даже Вадим Кожинов, который в течение трех лет непрерывно публиковал статистические данные о евреях, состоявших в ЦК до 1926 года, и поднимал другие столь же маловажные исторические проблемы, вдруг заявил в интервью на Би-би-си в 1991 году, что евреи напрасно так остро воспринимают нападки на них: еврейский вопрос — не самая важная проблема, стоящая перед Россией.

    Виктор Якушев, бывший член «Памяти» и лидер одной из самых крайних фашистских группировок в Москве, заявил в интервью в 1991 году, что его идеалы в политике — спартанец Ликург, Чингисхан и Адольф Гитлер. При всем этом он «не знает ничего более безумного и отвратительного», чем антимасонская и антисемитская пропаганда так называемых патриотов. Еврейский вопрос утратил свое значение; евреи, еще оставшиеся в России, — всего лишь сторонние наблюдатели. Его группа отвергает антисемитизм и одобряет сионизм[253]. Даже в некоторых публикациях «Памяти» и родственных ей группировок заметен спад интереса к антиеврейским материалам. Тем не менее вплоть до распада Советского Союза евреи бесспорно оставались для правой главным врагом России, и вряд ли это положение изменится в обозримом будущем. Выше отмечались некоторые очевидные перемены в антиеврейской пропаганде после 1987 года. До этого евреи (сионизм) подвергались нападкам за антикоммунистическую, проимпериалисгическую деятельность; после 1987 года, наоборот, доказывается, что коммунизм — еврейское изобретение, что все или почти все коммунисты были евреями, еврейками, полуевреями или состояли с евреями (еврейками) в браке. Даже Сталин и Берия стали в итоге евреями или полуевреями. Сталин будто бы женился на еврейке Розе Каганович (такой личности никогда не существовало).

    Согласно публикациям в «Молодой гвардии», в 20-е годы 77 процентов всех высших должностей в правительственном аппарате занимали евреи, плюс 76 процентов в военном ведомстве и 81 процент в Наркоминделе[254]. Эти и похожие статистические материалы регулярно публиковались во всех правых журналах и брошюрах. Один автор доказывал, что в результате жидобольшевистского правления погибло 67 558 000 русских[255]. В других публикациях назывались вдвое большие цифры — к жертвам ГУЛАГа были приплюсованы жертвы второй мировой войны, хотя никто не считает, что эта война велась сионистами против русского народа.

    Цифры, демонстрирующие, что коммунисты — креатура мирового еврейства, заимствовались в основном из двух книг, опубликованных в нацистской Германии: «Большевизм и еврейство» Германа Феста (1934) и «Евреи за спиной Сталина» Рудольфа Коммоса (1938 и 1944)[256]. Факты, приводимые в книге Феста, в основном правильны, хотя нередко толкуются тенденциозно. Книга Коммоса — чистая пропаганда, и основной ее тезис ложен: не было никаких «евреев за спиной Сталина». В Политбюро был только один еврей, Каганович, и его влияние постоянно снижалось. Ныне русские антисемиты идут дальше нацистских авторов, давая полную волю фантазии и доказывая еврейское происхождение видных коммунистов и некоммунистов (например, Керенского), у которых на самом деле не было никаких предков-евреев. В русском революционном движении начала века было много евреев — причем среди меньшевиков и эсэров больше, чем среди большевиков[257]. Этот факт хорошо известен, как известно и то, что в первое десятилетие после 1917 года доля евреев в партийном и государственном руководстве значительно превышала их долю в населении. Весьма много евреев было на высших постах в Красной Армии и в тайной полиции — ГПУ-НКВД. Еще больше их было в наркоматах иностранных дел и внешней торговли — предполагалось, что евреи лучше русских знают иностранные языки и лучше чувствуют себя в чуждом окружении. Нередко евреи выступали в роли комиссаров — представителей советской власти — в тех местах, где евреев раньше видели редко. Поэтому их отождествляли с глубоко непопулярной политикой нового режима. Евреи как таковые не решали, развязывать ли красный террор, начинать ли гражданскую войну и тем более коллективизацию. Но они часто были исполнителями такой политики. Неизвестно, имела ли место специфическая антиеврейская реакция в России после 1920 года. Однако было очевидно, что русские жертвы коммунистической политики не забудут о деяниях этих dera-cines, «нееврейских» евреев. Достаточно сложно было обвинять русских и даже грузинских коммунистов, тогда как евреи — цель очевидная. В те времена еврейские эмигрантские авторы предостерегали, что час расплаты близок. Но их слова были оставлены без внимания, и конечно, вполне возможно, что евреев обвинили бы в любом случае, даже если бы их не было так много в коммунистическом руководстве. Причины, по которым среди советского руководства было так много воинствующих революционеров еврейского происхождения, очевидны и не нуждаются в подробном обсуждении. До 1917 года евреев всячески угнетали: они были бесправны, не могли жить, где хотели, выбирать профессии по душе, большинство не могло получить образования. Сама ситуация делала из молодых людей революционеров. Если они и попадали на влиятельные посты, то не для того, чтобы мстить, как утверждала впоследствии антисемитская пропаганда, а чтобы построить новое общество, в котором, как они ошибочно полагали, все будут свободны и равны. Для них не было ничего более чуждого, чем идея «еврейского господства».

    Между 1930 и 1940 годами евреев вытеснила новая, «коренная» интеллигенция; тех, кто занимал высокие посты, «вычистил» Сталин, который им не доверял и ненавидел их. Ни одного еврея не осталось в высших эшелонах власти: в правительстве, КГБ, министерствах внутренних и иностранных дел, в партийном руководстве. Не стало больше евреев-послов, секретарей обкомов и райкомов (кроме как, может быть, в Биробиджане). Это создавало определенные проблемы для антисемитской пропаганды. Нетрудно было говорить о неслыханных преступлениях Троцкого, однако он был лишен власти в 1924 году, выслан из СССР в 1929-м и убит по приказу Сталина в 1940-м.

    Правда, оставался еще Лазарь Каганович, который числился в вождях до 1957 года и прожил после этой даты еще 33 года, — одинокий человек, забытый всеми, кроме антисемитов. В писаниях русской правой Каганович стал персонажем демонической силы, более могущественным, чем сам Сталин, злым гением вождя. По мнению правых, не сталинизм создал и сформировал советскую Россию, а «кагановичизм». Но этот тезис довольно трудно отстаивать. Те, кто помнят «железного Лазаря» (так его называли в бытность первым секретарем Московского горкома партии в 30-е годы), помнят также, что он был популярен не более, чем другие вожди. Никто не думал о нем как о еврее, он был просто одним из клевретов Сталина — как Ворошилов, Молотов и другие. Русские младшего поколения не интересовались Кагановичем. Во всяком случае, он был последним вождем еврейского происхождения — после него уже не было никого. Еврей как воплощение зла по-прежнему фигурирует в исторических романах — пропагандистском жанре, который не следует недооценивать. Но для массовой пропаганды нужно что-нибудь более живое, прямо связанное со жгучими проблемами, стоящими перед Россией сегодня. Нападать на евреев в 1992 году — в каком-то смысле то же самое, что винить татар за трагедию России: можно, конечно, но сегодня это не слишком убедительно.

    Антисемиты прибегают еще к одному приему. Пусть в политике видных евреев сейчас нет, однако их много в науке и культуре — доля евреев там куда больше их доли в населении. Воздействие евреев на культуру чрезвычайно вредно для духовных ценностей русского народа. Правые считают, что евреи систематически разлагают и развращают русских людей. В смысле статистики правые вполне корректны. Доля евреев среди студентов всегда была высока, несмотря на любые ограничения. Евреев непропорционально много в Академии наук, в университетах (в особенности на естественных факультетах и в медицине), кинематографе, литературе, музыке, юриспруденции, средствах информации. В некоторых специальных областях, вроде шахмат и игры на скрипке, количество евреев особенно поражает. Крайняя правая требует, чтобы доля евреев в этих занятиях была ограничена их долей во всем населении (0,69 %, согласно публикациям «Памяти»). Русский писатель по фамилии Сорокин оповестил, что он не хочет, чтобы грузины, башкиры или евреи писали стихи по-русски[258], — не хочет, потому что не доверяет: они не могут правильно передать мелодию языка — на это способен только русский. Башкир должен писать для других башкир, еврей — для других евреев. Известный русский критик заявляет, что произведения Исаака Бабеля могут быть значительным явлением еврейской литературы, но в русской литературе им нет места. То же относится к картинам Шагала[259].

    И в других странах шли когда-то горячие споры по этому поводу. Немецкие профессора объявили Гейне «не-немецким» поэтом задолго до Гитлера, а после 1933 года был запрещен даже Мендельсон. О вкусах не спорят, и нет сомнений, что убеждения Сорокина искренни и глубоки. Но большинство его соотечественников так не думают: стихи Пастернака и Мандельштама, и тем более песни Высоцкого и Галича, читают и помнят гораздо больше, чем стихи и песни самых знаменитых из политических друзей Сорокина. В многонациональном обществе, подобном российскому, где так интенсивно перемешивались расы и национальности, нелегко оперировать расистскими аргументами. Изучение русской аристократии показывает, что большинство самых древних и знаменитых родов были смешанной крови, многие — вообще нерусского происхождения: монголо-татарского, польского, немецкого и так далее. Я взял более или менее наугад пятьдесят фамилий видных представителей русской правой прошлого и настоящего. Ни одной из них нет в образцовой работе по русским фамилиям Бориса Унбегауна. Правда, и этот справочник не полон: фамилии Ельцина, например, в нем также нет. «Всякая кровь нечиста», — писал сто лет назад Константин Леонтьев. Тщательные обследования расовой чистоты в нацистской Германии были делом рискованным, а в нынешней России их и вовсе следовало бы запретить. Несколько вдумчивых писателей-националистов выделили ряд еврейских писателей, композиторов, художников, философов (вроде Рубинштейна, Левитана, Шестова, Франка) и включили их в число тех, кто способен по-настоящему понять и раскрыть русскую душу. (Все они, кроме Левитана, были крещеными евреями.) Но большинство евреев, заявляют эти писатели, не хотят и не могут достигнуть надлежащего слияния с русским духом из-за их врожденного космополитизма, беспокойства, отсутствия корней и постоянной тяги к модернизму. Литературные критики «Нашего современника» и «Молодой гвардии» доказывают, что это относится и к тем, кто воевал за Россию (Борис Слуцкий) и даже отдал за нее жизнь (Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Иосиф Уткин): в их произведениях есть нечто преувеличенное, фанатическое и нет гармонии — в отличие от произведений истинно русских поэтов.

    Возможно, в этих суждениях есть доля истины: даже такого разнопланового литератора, как Илья Эренбург, трудно вообразить певцом сибирских лесов, тайги или казацкой станицы. Однако любую национальную литературу образует множество тем, настроений, стилей. Для подавляющего большинства русских детские стихи Самуила Маршака были и остаются такой же частью национальной традиции, как популярные песни сталинской эпохи, написанные Исааком Дунаевским.

    В любом случае культурный антисемитизм проявляют лишь некоторые группы интеллигенции. Пропаганда была бы куда эффективнее, если бы антисемиты могли доказать, что во времена жестокого дефицита «евреи живут лучше», чем остальное население. Но этим аргументом пользуются редко: доля евреев в номенклатуре и среди других получателей высоких доходов не так уж велика. Правда, немало евреев занялось предпринимательством, а гнев правых как раз обращен против мафии — по их словам, она мертвой хваткой вцепилась в русскую экономику и загребает (или крадет) миллиарды рублей (или долларов). Но эта мафия, насколько можно судить, состоит из русских (включая бывших партийных бонз) и из представителей южных кланов — кавказцев, жителей Средней Азии. Евреи здесь не выделяются и вряд ли могут быть очевидной мишенью.

    С исходом евреев из бывшего Советского Союза и постоянным уменьшением их значения во всех сферах жизни объективные основы антисемитизма, то есть политические и социальные условия, порождающие антиеврейские настроения, разрушаются. Правда, прямой связи между уровнем антисемитизма и «объективными условиями» не существует: в Германии начала 30-х годов еврейский вопрос объективно был не самым главным, что не помешало нацистской партии набрать силу, стоя на идейной платформе, в которой антисемитизм был очень важным элементом. Очень возможно, что в будущем антисемитизм станет мене» нужен русской правой, но вряд ли он исчезнет совсем.

    В определенных группах населения сохраняется глубинная ксенофобия — страх и ненависть к инородцам. Этим людям необходимо иметь врага. Метафизический, абстрактный еврей еще послужит антисемитам для объяснения великих бед России. Молодежи, возможно, это уже не так интересно, но старшее поколение — те, кому за пятьдесят, — реагирует на пропаганду весьма остро, особенно в период больших эмоциональных потрясении и душевных травм.

    Неославянофилы и евразийцы

    Необходимо упомянуть о двух других составляющих современной русской идеологии, хотя они не новы и не слишком перспективны. В 1990–1991 годах наблюдалось некоторое возрождение панславизма: славянские фестивали прошли не только в Москве, но и в Рязани и Смоленске; создавались культурные фонды, проводились политические конференции с участием иностранных гостей[260]. Однако эти мероприятия не вызвали большого энтузиазма, возможно, из-за общего ощущения, что славянские братья внутри и вне прежнего Советского Союза не проявляют особого интереса к тесным связям с Россией. Каковы же могут быть мотивы организаторов нового движения славянской солидарности при таком слабом отклике общественности? Вероятно, они надеются, что со временем возникнут некие общие интересы — если не с правительствами западных славянских стран, то с группами, которые в равной степени отвергают капитализм, либерализм и западный образ жизни в целом. Более интересно в интеллектуальном смысле возрождение евразийства. Первыми евразийцами была небольшая группа молодых эмигрантов-интеллигентов, живших преимущественно в Праге. В 1922 году они опубликовали сборник статей «Исход к востоку», который и стал их манифестом. Членов группы объединяла идея, что если в прошлом для России была важна западная культура, то будущее России — на Востоке.

    Вера и азиатскую миссию России не нова, в XIX веке ее разделяли поэты, философы, военные. Они считали, что Россия во многом отличается от Запада, поэтому ей следует не копировать европейские институты, а обратить свою энергию на Восток, где она может сыграть важную положительную роль. Евразийцы восприняли некоторые идеи славянофилов, некоторые — отвергли, осознав, что славянская солидарность, к которой столь часто взывают, в большой степени лишена реального содержания. Они восприняли некоторые коммунистические идеи (точнее, им импонировал динамизм нового режима), но полагали, что в конечном счете большевизм не сможет предложить ничего положительного и, когда это обнаружится, евразийство займет его место как ведущая идеология России.

    Эти идеи не были и специфически русскими. Евразийцы широко заимствовали их у новой науки — геополитики, а что касается концепции, рассматривающей Запад как старый, истощенный организм, которому противостоят молодые и динамичные народы Востока, то она впервые появилась в Германии.

    Расцвет евразийства продолжался около десятилетия — к 1933 году пар из него вышел, движение раскололось, и его участники пошли разумными путями. В свое время евразийцев заметили, ибо их лидеры обладали литературными талантами и определенной свежестью мысли. Как признал теолог Флоровский, один из ранних евразийцев, много вопросов они поставили правильно, но большинство их ответов были ошибочными или вовсе не относились к делу[261]. Евразийцы так и не разъяснили, что они имели в виду — реально существующий Восток или умственную абстракцию; не дали понять, хотели ли они синтеза Европы и Азии или отвергали и ту, и другую; являлась ли их приверженность к православной религии более глубокой, чем их восхищение исламом и буддизмом. В ретроспективе евразийство напоминает моду на «третий мир», возникшую на Западе в 50–60-е годы и плохо соотносившуюся с реалиями «третьего мира», — в большой степени эта мода отражала наивные надежды некоторых кругов на предполагаемый культурный, политический и экономический потенциал «третьего мира»[262].

    Если евразийство не стало значимой политической и культурной альтернативой в 20-е годы и умерло естественной смертью — что же вызвало его возрождение семьдесят лет спустя? Ответ найти нелегко. Отчасти дело в давнишнем стремлении оторвать Россию от Запада. Но Азия 90-х годов — еще менее благоприятная почва для российских геополитиков, чем Азия 20-х. Ни японцы, ни китайцы, ни афганцы, ни иранцы и уж конечно не казахи или узбеки не хотят никаких русских в качестве Kulturtrager и не считают Россию спасительным мостом на Запад, родной душой или близким политическим союзником.

    Вне всякого сомнения, у России есть традиционные интересы в Азии и на Тихом океане, равно как и в Европе. Бывшее советское министерство иностранных дел старалось развивать культурные отношения со странами Азии. «Евгений Онегин» был переведен на китайский язык. Азиатский конкурс песни проходил в Алма-Ате. Советские этнографы наладили сотрудничество с институтами на Гавайских островах, в Австралии и даже на Тонга[263]. Но все это не поднимается до масштабов «преображения» или новой геополитической ориентации. Фантазии такого рода исходят из посылок, принятых в давно прошедшие времена, когда еще не были изобретены самолеты и «сухопутные мосты» сохраняли определенное значение.

    Некогда существовала русская интеллектуальная традиция, в чем-то сходная с геополитикой. Она восходит к Дмитрию Менделееву (1834–1907), знаменитому химику, который был также политическим философом-любителем. Он заявлял, что центр тяжести Российской империи в будущем разместится где-нибудь в районе Омска, в Сибири. Много лет спустя его идеи вновь появляются у романиста Александра Проханова, геополитика-самоучки. Проханов писал, что «враг готовит удар против отчизны со всех концов света», поэтому система обороны России также должна быть глобальной — этим он оправдывал интервенцию в Афганистане. У геополитики Проханова появились и сторонники, и критики[264]. Но дебаты были прерваны: Советы ушли из Афганистана, республики Средней Азии отделились, так что вряд ли центр тяжести России будет располагаться где-то около Омска.

    Итак, евразийская геополитика была использована некоторыми правыми в эпоху экспансий; пригодится ли она в эпоху сокращения вооружений и распада империи? Возрождение евразийского мифа насторожило не только русских демократов, но и либеральных националистов. С точки зрения истории и культуры евразийские тезисы несостоятельны, ибо решающую роль в возникновении русского государства и русской культуры сыграли Скандинавия и Византия, а не Восток. До XVI века невозможно обнаружить никакого азиатского влияния в русской культуре, да и после этого оно не было особенно заметным. Евразийство сегодня, как отмечает Лихачев, служит для прокладывания пути к «политике сильной руки» и для оправдания такой политики. Другие видят в старом и новом евразийстве специфическую российскую форму изоляционизма, либо один из возможных сценариев будущего, обсуждаемых правой, — его не следует принимать всерьез, как и другие столь же сомнительные и взаимоисключающие сценарии вроде «оси Берлин — Москва» и неопанславизма.

    Исследователи русского консерватизма отмечают его явно утопический и метафизический характер: вероятно, нигде больше правые не демонстрировали такого пренебрежения прагматизмом и здравым смыслом[265]. Но самая большая слабость политики и мышления русской правой (и сегодня еще больше, чем в прошлом) — это ее параноидальный стиль. Непременная вера в заговоры — не монополия русских: в своей знаменитой статье Рихард Хофштедтер называет ее «старой и возвращающейся модой в нашей жизни»[266]. За антимасонской модой 20–30-х годов прошлого века последовала волна антикатолицизма, и параноидальная традиция в той или иной форме живет до сего дня; недавний пример — фантазии на тему убийства президента Кеннеди.

    Параноидальный стиль — неотъемлемая часть ближневосточной, особенно арабской политики[267]. Его можно обнаружить во Франции, Италии, Японии — у крайних правых и левых. Типичный портрет параноика нарисовать нетрудно: он верит во всемогущество врага, с которым невозможен никакой компромисс и которого надо уничтожить как можно скорее, ибо время уходит и до апокалипсиса рукой подать. Все на земле находится под контролем врага. Чтобы его победить, надо поставить под подозрение каждого.

    Параноик может нагромоздить массу фактов, в особенности насчет жестокостей и садизма. Некоторые из них могут быть даже правдивыми, но внезапно происходит абсолютно иррациональный квантовый прыжок от одной группы фактов к другой — дух захватывает. Приведем только один пример. Параноик сообщает совершенно точные факты о юных годах автора настоящей книги, проведенных в Германии. Затем следует точное изложение истории нацистской партии. Потом — скачок: Л. жил первые семнадцать лет своей жизни в Германии — значит, он наверняка был видным нацистским лидером. Вариант — нацистские лидеры были евреями.

    Верно, однако, что такие фантазии в основном муссируются сектами крайней правой или левой, тогда как большинство граждан, независимо от их политических взглядов, не доверяют явно абсурдным идеям.

    В России значительные группы правой (не только безумные маргиналы) упрямо сопротивляются восприятию политической реальности. Ими владеет идея поисков скрытой сатанинской руки, — та же идея, которая многие десятилетия формировала мышление большевиков. Известно, что встреча с четкой и реальной опасностью может произвести отрезвляющий эффект — и на отдельного человека, и на целый народ. Опасность излечивает (во всяком случае, на время) от маний такого рода. Можно полагать, что утопающий понимает: реальная угроза, нависшая над ним, — отнюдь не львы, преследующие его в пустыне. В какой мере российский кризис отрезвляюще подействовал на мышление правой? Факты не слишком обнадеживают. Приведем несколько выбранных наугад примеров. Вера в заговор маршалов против Сталина в 1936–1937 годах сохраняется, хотя для нее нет никаких оснований. Свидетельства, приводимые в пользу этой гипотезы, или выдуманы, или нелепы. Главный источник сведений о «заговоре маршалов» — «немецкий историк Пауль Карелль (Шмидт)», автор нескольких популярных книг по истории второй мировой войны[268]. В книгах Карелля (Шмидта), опубликованных почти 30 лет назад, нет никаких серьезных фактических свидетельств о заговоре Тухачевского. Другой источник — Исаак Дойчер, который в своей биографии Сталина (1949), наряду с другими странными и ошибочными идеями, допускает возможность такого заговора. Доказательств у него также не было, и из последующих изданий книги он, хотя и неохотно, убрал эту идею. Подобным же образом русская крайняя правая продолжает верить и в «заговор врачей» 1952 года.

    Еще одно распространенное проявление мании преследования — вера в то, что практически все умершие деятели крайней правой были на самом деле убиты сатанинскими силами. Уже упоминались предположения, что Лермонтова и Есенина убили политические враги. Когда в 1991 году умерли два видных антисемита — Бегун и Евсеев, а третий, Смирнов-Осташвили, повесился в тюрьме, правые не сомневались, что их убили либералы. То же, открыто или намеками, говорилось о менее видных фигурах — Селезневе, Цыкунове (Кузьмиче) и Олеге Шестакове («…Он умер от удара, или от внутреннего кровоизлияния, или от сердечной недостаточности. Знаем мы, что это означает…»). Каждый раз правые начинали громко и упорно требовать расследования и поимки подлинных убийц.

    В последний день 1991 года в Санкт-Петербурге повесился воинствующий деятель правой Николай Кислов. Правая московская газета («Пульс Тушина». 1992. № 26) немедленно объявила, что он был убит, и потребовала специального расследования. Основание — очки Кислова не были найдены на месте самоубийства.

    Барда правой Игоря Талькова застрелили в Санкт-Петербурге 6 октября 1991 года. Тридцатипятилетний певец был весьма популярен в правых кругах. Незадолго до смерти он сказал в интервью, что, хотя он и не член «Памяти», взгляды этой организации ему близки[269]. Талькова застрелили в театре, во время концерта, свидетелями тому было много людей. В деле была замешана женщина (другая звезда поп-музыки по имени Азиза), или деньги, или и то и другое. Но в объяснении, которое дала этому случаю правая в десятках статей, заявлений и речей, утверждалось, что Тальков убит не из-за Азизы, а потому, что он был патриот, монархист и добрый христианин. «Как долго еще будут сатанинские силы открыто охотиться на наших лучших людей, цвет нации?» Раздавались горькие жалобы на то, что власти не обнаруживают никакого интереса к раскрытию подлинных убийц, а, наоборот, изо всех сил стараются уничтожить улики.

    Генерал Виктор Филатов и писатель Дмитрий Балашов — известные функционеры правого лагеря. Филатов был главным редактором «Военно-исторического журнала», когда там печатались отрывки из «Майн кампф» (по словам Филатова, при моральной поддержке маршала Язова и Генерального штаба)[270]. Публикация, как доказывал Филатов, была осуществлена из чисто академического интереса и преследовала очень простую цель — дать русскому читателю более полную возможность понять интеллектуальную историю нашего времени. Еще любопытнее другое заявление Филатова. Якобы, следуя приказам сионистов, Конгресс США (sic!) избрал некоторых советских руководителей — Горбачева, Яковлева, Шеварднадзе — исполнителями своего решения — уничтожить Советский Союз: «Необходимо было поставить во главе государства человека, целую новую команду, которая могла бы разрушить все то, что было успешно построено». Сходные обвинения выдвигал Сергей Бабурин — юрист и видный член парламента, отнюдь не экстремист, лидер Русского национального собора и других заметных организаций того же типа.

    Балашов в своих публикациях демонстрирует определенный скептицизм и терпимость. Он признает, что теория «жидомасонского заговора» в ее буквальном понимании слишком упрощена и не может быть принята в современном мире, а идея «мирового господства» евреев безумна и не имеет практического смысла[271]. Однако после нескольких уступок здравому смыслу Балашов вновь уходит в прежний мир заговоров — убийство Столыпина, немецко-американско-еврейское золото, уплаченное Ленину, Ахад Гаам как тайный правитель земного шара и «Протоколы».

    Коллега Балашова, критик Михаил Лобанов, высоко ценимый правыми, назвал заговор демократов тысячеголовой гидрой, запрограммированной на «подчинение всех нас сатанинскому масонскому мировому правительству». А известный поэт Т. Глушкова пишет «о тщательно скоординированном антинациональном заговоре».

    В подоплеке таких взглядов лежит убеждение, что подлинная правда о событиях в мире — не та, что публикуется средствами массовой информации, обсуждается политическими лидерами Востока и Запада или описывается политологами и академическими историками. Истина тщательно скрывается и доступна лишь немногим избранным. Только эти избранные способны определить действительные силы, формирующие исторические события, выявить интересы и планы, которые скрываются за мнимым миром, принимаемым большинством людей за реальный.

    Последний пример. Только простаки верят, что германское экономическое чудо было результатом плана Маршалла, валютной реформы, наличия квалифицированных и трудолюбивых рабочих, инициативы, политического и хозяйственного руководства, сотрудничества между профсоюзами и большим бизнесом. Подлинное объяснение следует искать глубже: при Гитлере триллионы (sic!) долларов были вывезены за пределы Германии, главным образом — в Латинскую Америку. Там они были вложены в торговлю наркотиками, и из прибылей от нее финансировалось германское экономическое чудо[272]. Принимая теории заговора, группы русской правой отказываются от реальности и здравого смысла. Невозможно винить в этом травму 1991 года, ибо многие фантазии существовали задолго до того. Трудно не посочувствовать русским патриотам, живущим в мире без единого луча надежды. Законный вопрос — почему русский народ должен подвергаться таким ужасным испытаниям? Можно подумать, что, подобно некоему коллективному Иову, Россия неотвратимо обречена на страдания. Однако никакие удары судьбы не оправдывают того безумия, которое стало неотделимой составляющей доктрины крайней правой. Теории заговора — опиум для правых экстремистов, и чем глубже укореняется дурная привычка, тем труднее и болезненнее избавляться от нее[273].

    ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
    Борьба за власть после 1987 года

    Глава двенадцатая
    Цари и казаки монархисты

    В 50-е годы, в аргентинском изгнании, Ивана Солоневича спросили (это было незадолго до его смерти), как он оценивает шансы восстановления монархии в России. Солоневич ответил без колебаний: «Почти на сто процентов». В то время все, кроме горстки сторонников Романовых — в основном 70–80-летних стариков, считали такую оценку смешной. После кончины коммунизма реставрация монархии в России все еще представляется весьма маловероятной, но ее уже не отвергают как совершенно невозможную[274]. После убийства Николая II и его семьи в 1918 году бесспорных кандидатов на трон Романовых не осталось. Брат царя Михаил, которого Николай II назначил своим наследником после отречения от престола, был также убит в 1918 году. Мария Федоровна, мать Николая, принцесса Датская, вернулась на родину, где ее встретили не слишком сердечно. В общем, европейские монархи не выказали ни чувства солидарности, ни особого желания помочь двоюродным и троюродным братьям и сестрам русского царя, бежавшим на Запад. В то время у русской монархии осталось мало сторонников как в самой стране, так и за ее пределами.

    Царская власть была дискредитирована множеством скандалов, очевидной некомпетентностью и явным нежеланием откликнуться на требования времени. Антибольшевистские силы белого движения не слишком высоко вздымали знамя монархии — этот символ не пользовался популярностью.

    В Советском Союзе о Романовых постепенно забыли. Даже в эмиграции, где было немало монархистов, великий князь Кирилл Владимирович (1876–1938) только в августе 1924 года объявил, что он, как старейший из выживших членов династии, является единственным законным наследником русского престола. (Кирилл был правнуком Николая I и двоюродным братом Николая II.) Семейный совет Романовых и Высший монархический совет в Берлине сочли эти притязания сомнительными, ибо великие князья Дмитрий Павлович (1891–1942) и Николай Николаевич (1856–1929) также могли претендовать на трон, а сторонников у них было больше. Основную поддержку Кириллу оказала немецкая крайняя правая, в том числе баварское окружение Гитлера. В защиту Кирилла следует сказать, что он, вероятно, даже не сам предложил себя в цари: его интерес к политике сильно уступал страсти к спортивным автомобилям. Кирилла подталкивали политические амбиции его жены Виктории Федоровны, дочери герцога Саксен-Кобург-Готского. По иронии судьбы, Виктория была неприемлема для многих русских монархистов, ибо имела за плечами развод (прежде она была замужем за принцем Гессенским) и не приняла православия. Что еще хуже, мать самого Кирилла, тоже датская принцесса, приняла православие лишь после его рождения, поэтому претензии Кирилла на трон считались сомнительными.

    После 1924 года монархисты разделились. Одни оказывали предпочтение Кириллу, обосновавшемуся в Кобурге (Бавария); другие — Николаю, жившему в Париже. Затем Николай умер, и Кирилл переселился во Францию. Но ко времени смерти Кирилла (1938) его поддерживала лишь малая часть русских монархистов, и в течение десяти лет после его смерти на русский престол претендентов не было. Николай Николаевич детей не имел, а сын Кирилла Владимир (он родился в Финляндии в 1917 году) в то время претензий не предъявлял.

    В России до эпохи гласности открыто выступать за монархизм было невозможно. Вышли в свет несколько исторических романов, в которых последние Романовы изображались не так враждебно, как полагалось ранее; в некоторых правых кругах, как диссидентских, так и ортодоксальных, возникла мода на монархические сувениры — вроде моды на коллекционирование икон[275]. Публикация солженицынского «Красного колеса» вновь подогрела интерес к монархии. Только в эпоху гласности на передний план выдвинулось несколько группировок, открыто поддерживающих монархию. Вероятно, из первых глашатаев монархизма наиболее известен Алексей Брумель, брат бывшего рекордсмена мира по прыжкам в высоту. Однако за ним никто не стоял, и до сих пор неясно, затеял ли он все это в шутку или ради саморекламы. Несколько более серьезной была Православно-монархическая конституционная партия во главе с Сергеем Юрковым-Энгельгардтом, впервые заявившая о себе в ноябре 1989 года. В следующем году возникло еще около семидесяти монархических группировок, не говоря уже о переходе к монархизму большинства фракций «Памяти». Несколько известных деятелей культуры и популярных фигур тоже заявили о своих монархических симпатиях, среди них — писатель Солоухин, кинорежиссер Гелий Рябов, телевизионный комментатор Невзоров (позже его монархические восторги несколько поостыли), певец Андрей Барановский. В правых изданиях широко печатались работы довоенных идеологов монархизма — прежде всего Ильина и Солоневича. По сути, их труды получили куда большую известность, чем работы любых других правых мыслителей и писателей эмиграции.

    Поскольку ни одна из этих семидесяти с лишним групп не была многочисленной, а иные просуществовали весьма недолго (слияния, расколы, перемена названий), нет нужды описывать их подробно — расскажем лишь о самых важных[276]. Союз христианского возрождения возглавил уже упоминавшийся Владимир Осипов. В 60-е годы он был диссидентом, его дважды арестовывали и приговаривали к длительным срокам заключения. Вначале он был борцом за права человека, но в тюрьме обратился к религии и национализму и пришел к выводу, что спасение отчизны важнее прав личности. Он был одним из редакторов религиозного самиздатского журнала «Вече», принадлежавшего к умеренному направлению русского национализма. Несмотря на идейные расхождения с Сахаровым и либералами, Осипов уважительно относился к их движению. С приходом гласности он стал все чаще участвовать в различных инициативах, направленных на «духовное и биологическое спасение русского народа», и наконец поздней весной 1990 года создал Патриотическое христианско-монархическое движение.

    Далее пошли обычные расколы. Пока Осипов был за границей, его заместитель Евгений Пашин попытался его сместить, обвинив Осипова — среди прочих смертных грехов — в просионистской деятельности[277]. Однако Осипов и его сторонники удержали власть и в сотрудничестве с другими группировками (Земский собор, Братство во имя царя-мученика Николая II) продолжили борьбу за распространение идеи монархизма в России.

    В монархическом лагере по одним важным проблемам царит полное согласие, по другим — ведутся споры.

    Лагерь единодушно считает, что монархия — наиболее подходящая для России форма правления и что церковь должна быть главной ее опорой. До августа 1991 года большинство монархистов полагало, что Российская империя должна быть сильной и неделимой. Они расходятся во мнениях, какой быть монархии — самодержавной (как до 1905 года) или конституционной. Спорят и о личности монарха — должен ли это быть отпрыск Романовых или это будет фигура, которую изберет национальный собор, а если так, то каков должен быть порядок избрания?

    Самые крайние монархисты принадлежат к «Земщине» — небольшой группе, продолжающей традиции Маркова 2-го, печально известного политического персонажа начала века. «Земщина» бескомпромиссно выступает против демократии и отказывает в праве на существование всем остальным партиям, национальным меньшинствам и другим религиям[278]. Количественный анализ публикуемых «Земщиной» материалов показывает, что ритуальным убийствам, Талмуду, хасидам, «Протоколам сионских мудрецов» и прочим подобным темам там уделяется гораздо больше места, чем монархической идее и персоналиям русских царей. Даже на патриарха Алексия II они нападают за чрезмерный либерализм[279]. Чуть ли не каждый выпуск их печатного органа содержит сообщения о пришествии Антихриста. Согласно «Земщине», монархия должна быть абсолютной: «Без царя Россия — вдова, а народ ее — сироты»[280]. «Земщина» толкует «народность» (составляющую известной триады XIX века: «православие, самодержавие, народность» в самом консервативном духе: царь не обязан советоваться с народом; «народность» означает, что люди должны относиться к правителю смиренно, подобострастно и слепо ему повиноваться. Такая концепция монархии никак не соответствует идеям славянофилов о «внутренней свободе» и даже представлениям Ильина и Солоневича о будущей монархии. Славянофилы отводили значительное место народной инициативе, народному духу и инстинкту; они верили, что Россия создает царей, а не цари — Россию.

    Автор одной из статей о преимуществах монархии перед демократической республикой отмечает, что треть стран Европы — монархии, включая Люксембург, Лихтенштейн и Монако. Правда, это монархии конституционные, то есть не совершенные. «Только Россия явила миру наиболее совершенный государственный строй — абсолютную монархию, освященную православной церковью». Автор называет еще один блестящий образец абсолютной монархии — Францию времен «Трех мушкетеров»[281]. (С тем же успехом автор мог указать на Саудовскую Аравию нашего времени, хотя ее правители черпают вдохновение из другой религии. Кроме того, исследователи абсолютных монархий хорошо знают, что монархии эти, по сути, никогда не были воистину абсолютными: тот, кто читал «Трех мушкетеров», помнит, что у кардинала Ришелье власти было не меньше, чем у короля.) Итак, фундаменталисты рассматривают народ как подданных, рожденных для покорности, а не как свободных граждан, имеющих права и обязанности. По мнению монархистов, конституционные свободы, возможно, и пригодны для Европы, но совершенно неуместны в России, ибо русские люди в душе своей анархисты. Конституционные свободы неизбежно ведут к плюрализму, то есть к раздорам, и таким образом подрывают, а в конечном счете — сокрушают власть.

    Грядущая монархия будет истинно русской — не капиталистической, не социалистической, не тоталитарной и не демократической, а православной, и правой рукой царя будет патриарх. России нужна не идеология, а вера, не политика, а духовные ценности, не демократия, а соборность, не союз республик, а статус великой державы. В ней будет совещательный орган (или органы) и государственный совет, но у них не будет права принимать законы[282]. В целом, это концепция монархии, существовавшей до Петра Великого[283], и большинство монархистов с ней согласно; тщетно искать у них новые идеи. Даже конституционные монархисты отвергают парламент; они ратуют за Standestaat[284] в русском стиле и предлагают восстановить табель о рангах, впервые введенную в начале XVIII века. Выдающиеся деятели армии, полиции и администрации должны, в признание их заслуг, наделяться поместьями. Такая система не многим отличалась бы от той, что неофициально существовала и в советскую эпоху, от Сталина до Брежнева, когда члены номенклатуры наделялись дачами. Патерналистское общество такого типа противоположно обществу гражданских свобод: в нем нет места личным свободам в западном понимании. Центральную роль играет не общество, а государство. Задача монарха — заботиться об отправлении правосудия и соблюдении законов. Но что, если царь или его слуги творят несправедливости, правят как тираны, нарушают Божьи заповеди? В средние века эта проблема весьма беспокоила католическую церковь, и она предлагала различные способы ее решения, вплоть до убийства тирана. Русские мыслители монархического направления предпочитают не рассматривать такую возможность. Народная воля, как ее понимают монархисты, должна выражаться не напрямую и не через парламент, а через сильную центральную власть, опирающуюся на объективные ценности и собственную компетентность[285].

    Большинство вопросов, связанных с социально-экономическим устройством будущей монархии, остаются открытыми, однако сторонники монархии выражают твердую уверенность, что с ее установлением все экономические проблемы России будут немедленно разрешены[286].. В. Осипов — один из тех немногих мыслящих монархистов, которые хоть немного задумывались над вопросами экономики. Осипов благожелательно относится к рыночной экономике и праву частной собственности — при том условии, что рынок будет вводиться постепенно и возникнет «нравственная инфраструктура». Он стоит за третью — христианскую — систему как альтернативу и капитализму, и социализму[287]. Классический капитализм противоречит духу христианской религии, чего нельзя сказать о «народном капитализме». Этот модифицированный капитализм предусматривает, например, участие рабочих в прибылях. Монархисты — за частную инициативу, но и за государственное регулирование.

    Христианским (и исламским) мыслителям так и не удалось сформулировать специфически религиозную социально-экономическую программу для современного мира; теоретики других религий даже не пытались это сделать. Православные монархисты тоже не выдвинули новых идей — если не считать нескольких банальностей. Им ближе сельское хозяйство, нежели промышленность и банки, не говоря уже о постиндустриальном обществе. Они желают, чтобы на селе выросло здоровое и процветающее крестьянство, подобное американским фермерам[288]. Монархисты предлагают вернуться к фискальной системе, существовавшей до 1917 года, выступают за умеренное прогрессивное налогообложение и требуют восстановления стоимости рубля, так чтобы он вновь обрел авторитет, какой имел до национальной катастрофы 1917 года. Они выступают также за возвращение к социальному законодательству, введенному при последних царях: помощь молодым семьям и 24-дневный ежегодный оплачиваемый отпуск. Они требуют улучшений в охране окружающей среды, запрета на порнографию и сексуальную свободу, настаивают на борьбе против алкоголизма и курения[289]. Все монархисты считают, что в будущем государстве русский народ должен занимать господствующее положение — при том, что к нерусским народностям следует относиться терпимо. Программы разных монархических группировок не слишком подробно разъясняют эту проблему, равно как и проблему отношений церкви и государства. Все вероисповедания будут иметь равные права, но православная церковь должна быть sui generis[290]. Антирелигиозная пропаганда запрещается, церковь должна иметь свои каналы массовой информации, включая телевидение. Коммунистических комиссаров в армии должны сменить военные капелланы. Воспитание при монархическом строе будет строго патриотическим. У монархистов есть расхождения по поводу личности будущего царя. Споры обострились, когда претендент на престол Владимир Кириллович (1917–1992) с семьей посетил Санкт-Петербург и был принят мэром города. Его отец, великий князь Кирилл, умер в 1938 году, оставив троих детей: Марию, которая вышла замуж за немецкого принца, Киру, которая вышла замуж за прусского принца Луи-Фердинанда, и Владимира. Владимир тихо жил в семейном поместье на западе Франции, а затем в Испании и не предъявлял претензий на престол, пока не женился в Мадриде в 1948 году на Леониде Георгиевне Багратион-Мухранской[291]. (Чем старше становился Владимир, тем поразительнее было его сходство с британским королем Георгом VI — столь же поразительно последний царь был похож на Георга V.) Среди эмигрантов-монархистов, небольшие группы которых еще оставались в обеих Америках и Австралии, большинство, вероятно, поддерживало Владимира, но отнюдь не все.

    Почему русские и другие монархисты предубеждены против Владимира? Причины весьма сложны; они связаны с российским законом о престолонаследии, который на протяжении последних 170 лет несколько раз менялся или модифицировался. Противники Владимира доказывают, что статус его отца как главного претендента оспаривался другими членами семьи Романовых. Кроме того, по их мнению, Кирилл дисквалифицировал себя как наследник престола, разведясь с первой женой и женившись на своей кузине Виктории, которая, кроме всего прочего, была английской принцессой. Согласно семейным правилам Романовых (и законам русской церкви), браки между кузенами признавались законными только с разрешения самого царя. Кирилл же по каким-то причинам не озаботился получением разрешения[292]. Правда, в 1907 году царь простил своего кузена, но не полностью, поэтому дети Кирилла должны были титуловаться «его (или ее) высочество князь (или княгиня)» и не считались полноправными великими князьями. Положение осложняется еще и тем, что Владимир, как утверждают, венчался со своей грузинской невестой втайне. Что касается Марии, то по слухам, ходящим среди монархистов-фундаменталистов, девичья фамилия ее матери — Золотницкая, а это, по их утверждениям, еврейская фамилия. Хуже того, первым мужем Марии был американец по фамилии Кирби, умерший во время войны, — тоже якобы еврей. Против Владимира выдвигался еще добрый десяток обвинений. Как доказывают фундаменталисты, его отец в феврале 1917 года, когда Николай был принужден к отречению, вел себя не слишком лояльно (впрочем, тогда никто не вел себя лояльно). Сообщают также, что Владимир посетил эмигрантский лагерь бойскаутов и приветствовал их возгласом «Всегда готов!», — а это, по мнению фундаменталистов, известная масонская формула[293]. Согласно тому же источнику (Л. Болотин), дальняя родственница жены Владимира, вероятно, была одно время замужем за Лаврентием Берией. Изобретательность монархистов в генеалогических разысканиях поразительна; можно лишь пожелать, чтобы они приберегли ее хоть в какой-то мере для своих политических и социально-экономических программ. Одни монархические группы, например Православно-монархическая конституционная партия и Дворянское собрание, признают претензии линии Кирилла (он соглашался на конституционную монархию), другие — нет. Однако непризнание этой линии создает новые трудности. Если Кирилл был неподходящим кандидатом на престол, то кто же тогда подходящий? Поскольку старшие сыновья Николая I женились на неправославных женах, то наследников следует искать среди потомков младших сыновей[294]. Но все это происходило три-четыре поколения назад, и, хотя появление еще нескольких претендентов вполне возможно, более чем сомнительно, что кто-нибудь из них выдержит тщательную проверку брачных союзов, деловых связей и общественных контактов, не говоря уже о членстве в таких организациях, как бойскауты. Великий князь Владимир умер в апреле 1992 года в Майами; роль главы русской императорской фамилии перешла по наследству к его дочери Марии, которая еще в 1976 году вышла замуж за прусского принца. Но из письма в лондонскую «Таймс» от представителя императорской фамилии по связям с общественностью явствует, что семья не признала прусского принца и не признает претензий его отпрыска. В итоге русские монархические группы считают, что избрать и возвести на престол нового царя должен земский собор, подобно тому, как это было сделано в 1613 году, когда избрали царем первого Романова.

    Для подготовки собора в мае 1991 года в Москве собралась конференция монархистов. К организации присоединилось около десятка региональных групп, среди них по две от Крыма, Челябинска и Санкт-Петербурга. Было решено создать новую опричнину — во имя Отца и Сына и Святого Духа[295]. Судя по всему, такое решение должно было озадачить не только большинство русских, но и многих монархистов, которые могли счесть его смешным и святотатственным. Опричники были преторианской гвардией Ивана Грозного. Введенная в 1565 году, опричнина стала режимом террора против аристократии и церкви; в признание заслуг опричники наделялись землей. В других отношениях опричнина оказалась неэффективной, она не смогла предотвратить вторжение крымских татар, разоривших Москву в 1571 году, и вскоре после этого была упразднена.

    Опричнина служила Ивану Грозному и никакого отношения к выборам царя не имела. Что же заставило монархистов спустя четыреста лет попытаться восстановить элитарное террористическое формирование? В своем манифесте монархисты заявили, что царя нельзя избирать всенародным демократическим голосованием — это противоречит русской традиции. Его могут избрать лишь «лучшие люди страны» (термин, изобретенный Сталиным и часто им употреблявшийся). Монархисты имели в виду священников, офицеров армии и полиции и другие ключевые фигуры общества — тех из них, которые сами являются монархистами и полностью принимают программу движения. Это и будут новые опричники, которые составят собор. На следующей встрече в Москве в октябре 1991 года было объявлено, что решение о личности будущего царя собор примет тогда, когда количество его членов достигнет семи тысяч[296]. Иногда русские монархисты указывают на восстановление монархии в послефранкистской Испании, как на полезный для России прецедент. Однако огромные различия в исторических и политических обстоятельствах заставляют усомниться в справедливости такого сравнения. В то время в Испании не было сильных промонархических настроений, и многие испанцы вынесли свой вердикт в пользу Хуана Карлоса, что называется, за недостаточностью улик. Он был во многих отношениях привлекательным кандидатом, и он занял свой высокий пост не как лидер крайней правой, обещающий возвратить страну ко временам Филиппа II. Напротив, его преданность конституции и демократии была подлинной, и он стал символом единства Испании, что было очень важно для процесса плавного перехода к демократии.

    В России монархизм с самого начала поддерживается крайней правой, а это резко убавляет его притягательную силу. И если антидемократические настроения и тоска по сильной руке станут массовыми, военная или иная диктатура, возможно, привлечет больше сторонников, чем монархия. Многие монархисты — не исключено, даже большинство — не желают царя-прогрессиста, им нужен правитель, который вернет страну в далекое и не слишком привлекательное прошлое. Опыт других стран показал, что в нынешние времена политический успех правой, и a fortiori крайней правой, невозможен без применения современных политических методов. Муссолини и Гитлер учли этот урок и создали массовые движения; они ни за что не пришли бы к власти, если бы полагались на соборы и опричнину. Весьма маловероятно, что Россия будет исключением из этого правила.

    Монархический строй — хоть, и под другим названием — был возможен в некоторых коммунистических странах, например в Румынии или Северной Корее, но в посткоммунистической России для такого варианта не существует ни психологических, ни социальных условий. Россия, вероятно, нуждается в сильном правительстве. Бэджет[297] некогда писал, что монархия была сильным правлением потому, что была понятной. Но это происходило в другой стране и в другом веке. В России монархическая идея, по-видимому, скорее останется сектантской мечтой, чем превратится в реальную альтернативу.

    Возрождение казачества

    Одним из многих неожиданных событий конца 80-х годов было возрождение казачества, которое, как считалось, давно исчезло. Казацкая мифология сохранилась и даже получила распространение. Но мало кто в России, и тем более вне ее, ожидал вновь увидеть легендарных кавалеристов — ныне большей частью пеших — на улицах Ростова, Краснодара или Ставрополя, да еще с атаманом в зеленом «мерседесе» впереди. Они маршируют в традиционной казачьей форме, с кинжалами и, конечно, нагайками, — совсем как в прежние времена. Необходим краткий исторический экскурс, чтобы понять, как могло возродиться казачество, — ведь много лет назад историки объявили, что эти «рыцари пограничья» с их освященными временем традициями исчезли навсегда[298].

    Традиционный романтический образ казака таков: невероятно искусный и отважный степной наездник, гордый своей свободой и стоящий на страже границ России. Вначале среди казаков было много беглых крепостных и преступников, но со временем казачество превратилось в стойкого защитника царя и православной веры. Именно казаки — под предводительством Ермака и Строгановых — были теми передовыми отрядами, которые раздвигали границы России в Сибири — вплоть до Тихого океана.

    Казакам весьма повезло в мировой литературе. Немного найдется таких популярных героев, как отважный Тарас Бульба, с его верой, что только жизнь воина — единственно достойная жизнь. И совсем немного в литературе сцен такой же трагической силы, как та, где Тарас, спрятавшись в возу с кирпичом, с риском для жизни приезжает в Варшаву, чтобы увидеть, как сын Остап принимает пытки и казнь.

    «Казаки» Толстого — повесть о любви, действие происходит на Кавказе в 50-е годы прошлого века. Оленин, молодой русский офицер, дворянин, влюбляется в казачку Марьяну. Она отвергает его, инстинктивно чувствуя, что различия в культуре, образе жизни и происхождении слишком велики и преодолеть их невозможно. Толстой где-то писал — конечно, весьма преувеличивая, — что вся история России сделана казаками.

    Повествование о Григории Мелихове («Тихий Дон» Шолохова) — более поздний эпос о войне (в частности, гражданской) и любви (главным образом, беззаветной). Эти и другие знаменитые произведения создали притягательный образ казака — всадника с пикой и саблей, галопом летящего по залитой солнцем степи, — который сохранился по сей день, хотя сами воины, казалось, давно ушли в прошлое.

    В этой военной касте было нечто глубоко русское, некая подлинная русская сущность, и на данное обстоятельство нередко ссылаются нынешние лидеры казацкого возрождения. Однако миф и реальность качества отнюдь не тождественны. Многие казаки — возможно большинство — были не русского, а татарского происхождения, или же принадлежали к другим многочисленным тюркоязычным или монгольским народам. Они учиняли набеги в основном ради разбоя и грабежей, и обычно они предлагали свои услуги тому, кто больше платил. Они воевали с Москвой против поляков, с поляками — против России и так далее. Правильнее всего сравнить их с ландскнехтами Центральной Европы XVI века. Большая часть их доходов поступала от грабежа торговых караванов, шедших с востока на запад и с севера на юг, и на каждого мирного казака, занимавшегося, например, рыбачеством, приходился, вероятно, как минимум один речной разбойник.

    Правда, существовали большие различия между «реестровыми» (признанными властями) и «нереестровыми» казаками; Между теми, кто поселился в бассейне Дона, и украинскими казаками, которые служили полякам и литовцам. Была острая вражда между украинскими казаками и запорожцами (к которым принадлежал легендарный Тарас Бульба), хотя они были близкими соседями. В русской гражданской войне начала XVII века («смута») казаки были деструктивной силой — они часто переходили с одной стороны на другую и тем затягивали войну. Как отмечал великий русский историк Ключевский, у них не было никаких моральных и этических устоев. Поскольку казаки нередко поддерживали врагов России, вплоть до шведского короля Карла XII, Москва не доверяла им до конца, и недоверие сохранилось даже тогда, когда казаки перешли под власть России и стали получать от нее денежные ассигнования.

    Постепенно первоначальная функция казачества — охрана российской границы и походы против врагов России — сошла на нет. К середине прошлого века казаки расселились по разным регионам империи и имели определенные экономические привилегии. Они четыре года находились на срочной службе в российской армии и восемь лет — в резерве.

    А К началу XX века в России жило около четырех миллионов казаков — в основном на Дону и Кубани, а также на Кавказе, Урале, Дальнем Востоке (Уссури) и в Средней Азии (Семиречье). Однако нигде, даже на Дону, они не составляли большинства. Казаки делились на 11 армий (войск); с началом войны 1914 года 300 тысяч были призваны в армию.

    Став оседлыми, казаки утратили часть своих боевых качеств. Хотя каждому было не занимать личной отваги, военные действия их больших соединений оставляли желать лучшего, и даже как кавалеристы они больше не оценивались высоко ни друзьями, ни врагами. В XIX веке казаков не привлекали к активным военным операциям — за исключением покорения Кавказа; правительство использовало их для «наведения порядка» среди национальных меньшинств, например поляков и евреев, для разгона рабочих демонстраций. Они стали надежнейшими слугами государства, приближенными к царю и предметом ненависти всех врагов монархии.

    Однако такой образ казачества был не вполне верен. Многие казаки считали себя обиженными и полагали, что их услуги государству недостаточно вознаграждаются. Назначенные правительством руководители — из офицеров российской армии и чиновников — не были казаками. На первых всеобщих выборах после 1905 года казацкие депутаты Думы больше поддерживали левоцентристов, чем правые партии. Отречение царя в 1917 году казаки в основном встретили с одобрением: вместе с большинством народа они считали, что монархия провалилась. В послереволюционные месяцы и в годы гражданской войны казаки стремились вернуть себе автономию, которой они обладали до эпохи Петра Великого, на Дону и Кубани, где жила половина казачества. Они даже создали Общероссийский казачий союз.

    Как часто бывало в прошлом, вновь вспыхнули старые болезни казачества — бесконечные споры, с одной стороны, и нежелание удаляться от родных поселений — с другой. У них были способные руководители: Корнилов, Каледин, Мамонтов, Краснов. Но между ними существовали расхождения. Краснов придерживался германской ориентации, Каледин — французской. Их сотрудничество с белыми армиями отнюдь не было тесным, ибо они больше руководствовались своими интересами и идеей независимости казаков-, нежели «белым делом».

    Неказацкое население тех областей, где жили казаки, не поддерживало их, да и среди самих казаков возникали серьезные разногласия: рядовые, возвращавшиеся с фронта, или были заражены революционной пропагандой, или устали от войны и жаждали любой ценой вернуться в родные станицы. Перешедшие в наступление большевики провозгласили Донскую советскую республику, а Краснов, ставший атаманом Войска Донского после самоубийства Каледина, создал Временное донское правительство, которое рисовалось ему независимым от России. Правительство претендовало на огромную территорию, что было совершенно нереально. На первом этапе войны донские казаки побеждали красных, но потом были разбиты, а в 1919–1920 годах та же участь постигла и казаков Кубани. Десятки тысяч казаков бежали через турецкую границу. Те, кто был на Дальнем Востоке, бежали в Маньчжурию и селились там. С установлением коммунистического режима казаки подверглись массовым преследованиям. Верно, что при Краснове было повешено и расстреляно около 45 тысяч красных казаков, но коммунистические правители уничтожали казацкую элиту и богатое крестьянство (то есть всех, кто имел хотя бы одну корову) в куда как более широких масштабах. По некоторым данным, погибло около миллиона казаков. В последующие годы политика «расказачивания» была осуждена даже в официальных коммунистических работах по истории.

    Как обычно, русская правая и в этом контексте искала еврейских злодеев: разве у евреев не было причин для особой ненависти к казакам из-за их участия в еврейских погромах? Троцкого обвинить было трудно: он не проявлял особого интереса к этому участку войны, Сталин и Ворошилов стояли к нему гораздо ближе. Был обнаружен декрет, подписанный Свердловым, из которого якобы вытекало, что Свердлов больше других повинен в акциях против казаков. Но Свердлов умер в марте 1919 года — задолго до того, как красные вновь отвоевали Дон и Кубань. Казаки были действительно весьма непопулярны среди демократических и радикальных партий — им не могли простить ту роль, которую они играли в подавлении этих движений до 1917 года. Казаки утратили остатки автономии, многие были убиты и сосланы, а те, кто остались, были отныне всего лишь жителями Ростовской области или Ставропольского края. Даже пение казацких песен не одобрялось, а казацкая форма была запрещена. (Однако, по-видимому, немало одежды было спрятано, потому что в 1990 году, когда казаки вышли из подполья, мундиров и регалий оказалось предостаточно.)

    Следующий удар обрушила на казачество коллективизация 1929–1930 годов. Она не была направлена именно против казаков, но они пострадали не меньше, чем их соседи, а от казацкого образа жизни почти ничего не осталось. Поэтому неудивительно, что после вторжения немцев в 1941 году среди казаков нашлись люди, готовые сотрудничать с ними. Будь немцы более активны в мобилизации казаков, они смогли бы сформировать не одну (под командованием фон Паннвица), а несколько добровольческих частей. Казаки даже назначили Адольфа Гитлера «верховным диктатором казацкой нации»[299]. Однако Гитлер и Розенберг казаков тоже считали Untermenschen[300], хотя и несколько лучшей породы, чем русские. Они настаивали, чтобы казацкими частями командовали немецкие офицеры, а выдвинутый генералом Красновым проект «Великой Казакии», простирающейся от Центральной Украины до Волги, так и не получил у них полной поддержки.

    Все это завершилось еще одной трагедией казачества. Генералы Краснов, Шкуро, несколько других командаров и тысячи рядовых были переданы союзниками Советам; командиры были казнены в 1947 году. Впоследствии некоторые западные авторы осудили поведение союзников, расценив его как ужасное предательство. Но тогда Черчилль спросил своих генералов: воевали ли эти люди против нас? Получив утвердительный ответ, он действовал дальше беспощадно. Во время войны Сталин разрешил в скромных пределах возродить казацкие традиции. Однако, когда война завершилась, наступил конец и возрождению, а с ним — мечтам об автономии, пусть даже и скромным.

    Новое возрождение казачества началось весной 1990 года митингом в Ростове, на котором юрист по фамилии Самсонов был избран первым местным атаманом. В ноябре того же года состоялся первый съезд более широкого собрания — Круга Войска Донского, атаманом которого был избран Михаил Михайлович Шолохов. Шолохов-младший, сын знаменитого писателя, по образованию философ, преподавал в школе милиции и имел звание полковника. Он пользовался большим авторитетом и, подобно большинству казачьих активистов, был членом партии (следует отметить, что сам Шолохов — не казачьего рода и лишь носил звание почетного казака).

    Прежде всего казаки потребовали от высшего руководства России своей реабилитации. 9 декабря 1991 года Ельцин опубликовал указ о создании комиссии для рассмотрения этого вопроса[301].

    Тем временем еще один перестроившийся философ-ленинист, Валерий Жуков, назначил себя атаманом уральских (яицких) казаков. Но его не признало местное (коммунистическое) казацкое руководство, у которого был свой кандидат в атаманы — Мартынов. В дальнейшем Мартынов возглавил Союз атаманов, а некто В. У. Наумов стал атаманом кубанских казаков. За один год возникла казацкая организация, простершаяся «от Днестра до Сахалина, от Душанбе до Чукотки», то есть от края до края России[302].

    Впрочем, на бумаге этот размах выглядел более внушительным, чем в действительности. Вновь проявились всегдашние беды казацкой политики: постоянные раздоры, бесконечные обсуждения и дефицит дела. Еще в 1918 году Краснов предупреждал своих братьев казаков «Мы много шумим, но мало делаем». Сын Шолохова, пытавшийся придерживаться умеренной линии, был смещен в октябре 1991 года на съезде в Новочеркасске, одном из традиционных центров казачества. Затем убили местного атамана Александра Подколзина во время территориального спора в районе реки Сунжи (Ингушетия). Среди чеченцев и ингушей было немало казаков; вместе с донскими и кубанскими казаками — их товарищами по оружию — они участвовали во многих сражениях XIX века. Но когда возобладали сепаратистские настроения, ингуши забыли прежние узы и «чужаки»-казаки были изгнаны. Они жаловались на нарушение прав человека и угрожали ответными мерами. Атаман Мещеряков, сменивший Шолохова, представлял более воинственную часть казаков, но в прошлом он тоже был партийным боссом.

    Когда эйфория первых дней прошла, в рядах казаков началось дезертирство — многие потеряли интерес к делу. На Урале и Дальнем Востоке с самого начала реакция была более чем умеренной, и к движению присоединились немногие. В Уральске, городе с населением в четверть миллиона, главном центре уральского казачества, присоединились лишь три тысячи из шестидесяти тысяч казаков. Рядовых было мало, зато желающих стать генералами — особенно среди тех, кто проиграл выборы, — хватало с избытком. Местный атаман Ю. Галушкин, один из наиболее крайних, игнорировал Союз атаманов. Г. В. Кокунко и А. А. Озеров также смотрели на Союз неблагожелательно; они объявили, что старые: формы казацкой организации себя изжили — нужны новые. Даже на Дону не было единства. Так, делегация из Черкесска вместе с Кокунко и самозваным сибирским атаманом Дороховым отправилась в Москву лоббировать правительство и Верховный Совет, не согласовав свои действия с Союзом атаманов. Они насмехались над руководством Союза и унижали его достоинство. Проявилось немало других признаков извечной казацкой анархии[303]. Требования казаков о реабилитации были справедливы. Но как только начали выдвигаться другие, более конкретные требования, стало ясно, что многие из них нереальны или задевают права других групп населения. Казаки требуют возвращения всех земель, лесов, рек и природных богатств, некогда принадлежавших им; все соответствующие акты, пришлые после 1917 года, должны быть отменены. Однако до 1917 года средний казак имел больше земли, чем средний русский крестьянин. Вопрос о том, какие именно земли и природные богатства принадлежали казакам, сам по себе довольно сложен, но ведь надо еще учитывать, что за последние семьдесят пять лет произошли массовые перемещения населения. На этих землях были построены заводы, аэропорты, электростанции, целые города. Абсурдно требование казаков передать им управление Ростовом, городом с населением в 1,1 миллиона человек, — что раньше, что теперь казаки там составляют меньшинство, как, впрочем, и в городах поменьше, Краснодаре и Ставрополе. Некоторые казацкие активисты требовали «репатриации» (то есть изгнания) всех нерусских, например армян и грузин. Но «кавказцы» были только малой частью новых поселенцев, и как только казаки задели права русских (или некоторых малых народностей Кавказа), они были обречены на враждебное отношение и месть. За пределами Дона и Кубани требования казаков выглядели еще менее реалистическими. Казацкое руководство посылало жалобы и требования президентам Киргизии, Молдавии и Казахстана, но те не торопились с ответами. Казаки протестовали и против возвращения Японии Курильских островов, ссылаясь на то, что среди их открывателей были казаки. Они требовали проведения референдума в Биробиджане о будущем Еврейской автономной области, ибо эта область, по их мнению, была незаконно создана на казачьих землях шестьдесят лет назад[304]. В этом их поддержали сионистские лидеры, которые никогда не испытывали восторга по поводу еврейской автономии на Дальнем Востоке. Но более чем сомнительно, что русское большинство в Биробиджане намерено стать частью казачьего автономного района.

    Одним из первых актов казачьего круга в 1991 году было решение о создании собственных банка и биржи для финансирования своей деятельности. Впрочем, это решение вряд ли привлекло особое внимание, чего не скажешь о сепаратистских лозунгах. Выдвигая их, казаки с одной стороны, клялись в вечной преданности России и готовности защищать ее от любых врагов, с другой — требовали собственной автономии и даже республики на Дону, ссылаясь при этом на закон от 26 апреля 1991 года о реабилитации народов, пострадавших от репрессий. Таким образом, казаки считали себя народом, отличным от русских, и выступали одновременно и как русские патриоты, и как сепаратисты[305]. Они требовали более сильного руководства в Москве и в то же время угрожали блокировать поставки продовольствия с Дона и Кубани в Москву и Санкт-Петербург.

    Чтобы придать больше веса своим требованиям, донское казачье руководство призвало всех казаков записываться в военные формирования. Политические противники, такие, как Н. Передистый, редактор газеты «Демократический Дон», подверглись нападкам и избиениям[306]. Казацкие отряды отправились на рынки и железнодорожные станции в качестве «народных мстителей», дабы навести порядок и восстановить законность. Двое из шести арестованных за эти действия имели преступное прошлое: один сидел за изнасилование, другой — за спекуляцию. На станциях казаки вскрывали багаж пассажиров и отнимали мясо, масло и другие продукты. На рынке они потребовали, чтобы торговец снизил цену на лук и мандарины с 20 до 15 рублей, а получив отказ, забрали товар и раздали его нескольким детским домам и школам[307]. Перед походом казаки явились в церковь за благословением; священник, который дал его, вероятно, не знал об их намерениях. Куда бы они ни приходили, они кричали: «Долой инородцев!» Игра в робин гудов не всегда была невинна: в Новочеркасске группа молодых казаков забила человека насмерть только потому, что он был похож на армянина или грузина. Однако даже если помыслы казаков оставались в целом чистыми, то попытки создать альтернативные структуры и бросить вызов властям путем насилия и террора были совершенно неприемлемы. Это создавало проблемы даже для русской правой, которая рада была видеть в казаках штурмовиков, но не могла позволить себе потерять поддержку русских, к которым казаки предъявляли чрезмерные требования как в Ростове, так и в Москве.

    Казацкое руководство пыталось лоббировать Министерство обороны и командование сухопутных войск, предлагая, как встарь, свои услуги по защите границ России. Они предлагали создать танковые и моторизованные части, укомплектованные одними казаками. Но армия не могла им помочь. По экономическим причинам командованию пришлось уволить в запас сотни тысяч кадровых солдат и офицеров, и создавать новые формирования оно было не в состоянии. Некоторые казацкие руководители грозили, что, если не дать занятия молодым казакам, они найдут другой выход своей воинственности. Среди них уже стала популярной романтика белой армии, и в Ростове появились подразделения, носящие имена Корнилова и Шкуро[308].

    Некоторые лидеры казачества, вероятно, не одобряли этот поворот к крайней правой. Среди них были не только бывшие коммунисты, ненавидящие имя Корнилова. Более сведущие знали, что отношения между казаками и белыми никогда не были особенно тесными. Они полагали политически неразумным строить свою идеологию на экс