Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · НАГРАДНАЯ МЕДАЛЬ · В 2-Х ТОМАХ · ТОМ I · (1701-1917) ·
    А. А. КУЗНЕЦОВ, Н. И. ЧЕПУРНОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие
    Часть 1 Российские наградные медали XVIII века

  • Наградные монеты Петра I. 1701 г.
  • «Нарвская конфузия»
  • Эрестфер. 1701 г.
  • За взятие Шлиссельбурга. 1702 г.
  • Взятие Нотебурга. 1702 г. ( Гравюра А.Шхонебека. Начало XVIII века)
  • «Небываемое бывает». 1703 г.
  • За взятие Нарвы. 1704 г.
  • За взятие Митавы. 1705 г.
  • За победу при Калише. 1706 г.
  • За победу при Лесной. 1708 г.
  • За Полтавскую баталию. 1709 г.
  • «Орден Иуды»
  • За Вазскую баталию. 1714 г.
  • За победу при Гангуте. 1714 г.
  • За взятие трёх шведских кораблей. 1719 г.
  • За победу при Гренгаме. 1720 г.
  • Сражение при Гренгаме 27 июля 1720 г. ( Художник Ф.Перро. 1841 г.)
  • В память Ништадтского мира. 1721 г.
  • За поход на Баку. 1723 г.
  • Медаль на смерть Петра I. 1725 г.
  • За победу над пруссаками. 1759 г.
  • «За полезные обществу, труды». 1762 г.
  • «И вы живи будете». 1763 г.
  • Медали кадетских корпусов. 1764 г.
  • «Блаженство каждого и всех». 1766 г.
  • «За прививание оспы». 1768 г.
  • За победу при Кагуле. 1770 г.
  • Сражение при Кагуле ( Художник Д.Ходовецкий)
  • За победу при Чесме. 1770 г.
  • Чесменское сражение ( Художник И.Айвазовский)
  • «Поборнику православия». 1771 г.
  • «За оказанные в войске заслуги». 1771 г.
  • Казачьи медали. 1768–1775 гг.
  • В память Кючук-Кайнарджийского мира. 1774 г.
  • Кавалерийская медаль «За службу». 1787 г.
  • За победу при Кинбурне. 1787 г.
  • За храбрость на водах очаковских. 1788 г.
  • За взятие Очакова. 1788 г.
  • Штурм Очакова в декабре 1788 г. ( Гравюра А.Берга, 1792 г.)
  • За храбрость на водах финских. 1789 г.
  • За взятие шведской батареи. 1789 г.
  • За поход на Анапу. 1789 г.
  • В память Верельского мира. 1790 г.
  • За взятие Измаила. 1790 г.
  • Сражение при Рымнике. ( Гравюра Х. Г. Шютца (Австрия), конец XVIII в.)
  • В память Ясского мира. 1791 г.
  • Медали чукотским тойонам. 1791 г.
  • Медаль сотнику Ивану Кобелеву. 1793 г.
  • За взятие Праги. 1794 г.
  • Анненская медаль, или знак отличия ордена св. Анны. 1796 г.
  • Медали для балканских союзников. 1798 г.
  • Донат Мальтийского ордена. 1800 г.
    Часть 2 Российские наградные медали XIX и начала XX веков

  • За взятие Ганджи. 1803 г.
  • «В честь заслуженному солдату». 1806 г.
  • «Земскому войску». 1806–1807 гг.
  • За победу при Прейсиш-Эйлау. 1807 г.
  • Русско-шведская война. 1808–1809 гг.
  • За взятие Базарджика. 1810 г.
  • Ополченский знак. 1812 г.
  • «За любовь к Отечеству». 1813 г.
  • «В память отечественной войны 1812 года»
  • Наперсный крест для духовенства. 1812 г.
  • Кульмский крест. 1813 г.
  • Сражение при Дрездене
  • За Лейпцигское сражение. 1813 г.
  • «За взятие Парижа». 1814 г.
  • Вступление союзных войск в Париж 19 марта 1814 г.
  • В память 100-летия Отечественной войны 1812 г.
  • В память освящения храма Христа Спасителя. 1883 г.
  • «За персидскую войну». 1826–1828 гг.
  • «За турецкую войну». 1828–1829 гг.
  • Польское восстание 1831 г.
  • Медали на босфорские события. 1833 г.
  • Первые награды в войне с Шамилем. 1837–1839 гг.
  • Революция в Венгрии и Трансильвании. 1848–1849 гг.
  • Награды Крымской войны 1853–1856 гг.
  • Награды в войне за Кавказ. 1840–1864 гг.
  • Награды периода Польского восстания. 1863–1864 гг.
  • Первые среднеазиатские медали. 1873–1876 гг.
  • Награды русско-турецкой войны 1877–1878 гг.
  • Взятие крепости Геок-Тепе. 1881 г.
  • Последняя среднеазиатская медаль. 1895 г.
  • «За поход в Китай». 1900–1901 гг.
  • Награды русско-японской войны 1904–1905 гг.
  • Последние медали Российской империи. 1909–1914 гг.
  • Список сокращений
  • Примечания

  • НАГРАДНАЯ МЕДАЛЬ. В 2-Х ТОМАХ. ТОМ 2. (1917-1988).

    Предисловие

    Эта книга — первая из двух, посвящённых истории отечественных наградных медалей. Она охватывает период XVIII — начала XX века.

    Слово «медаль» произошло от латинского «metallum», что означает металлический знак для награды. А термин «фалеристика» (вспомогательная дисциплина, изучающая наградные знаки) происходит от латинского слова «phalara» — большая медаль или бляха с каким-либо изображением на ней. Нечто подобное носили на груди как символ личного достоинства и отваги римские легионеры.

    Все медали условно можно разделить на две части: на медали настольные, выполненные в память знаменательных событий в жизни страны, отдельного человека, и медали наградные, которые носились на груди с лентой определённого цвета. Нас интересуют последние.

    О всех, без исключения, российских медалях рассказать в одной книге невозможно, настолько их много. Ведь только на Петербургском монетном дворе было отчеканено (согласно списку, составленному в 1908 году горным инженером В. П. Смирновым) более тысячи названий. Но и этот перечень далеко не полон, поскольку не все штемпели, с которых чеканились медали, сохранились. Так, от петровских времён до нас дошло всего лишь два. При этом надо иметь в виду, что русские медали могли чеканить и в других местах. Словом, мы предлагаем читателю знакомство с историей наиболее интересных наградных медалей России. Причём из-за недостаточного объёма книги вынуждены ограничиться в основном военными наградами, опустив такие важные медали, как «За труды по освобождению крестьян», «За труды по первой переписи населения», «За усердие» и т. д.

    Первоначально наградные медали носились на ленте, продетой в петлицу, позже на груди, левее орденов и наградных крестов, и не по значимости, как ордена, а в порядке пожалования (кроме Георгиевских). Наградные медали бывали и шейными.

    В XVIII веке и в начале XIX они носились только на орденских лентах — на голубой Андреевской, на красной Александровской, на оранжево-чёрной Георгиевской, на красно-чёрной Владимирской и на красной с золотистой каймой Анненской. Позже появились ленты для медалей, составленные из двух орденских. Скажем, на Георгиевско-Александровской ленте носилась медаль «За покорение Западного Кавказа», а медаль «В память русско-японской войны 1904–1905 гг.» — на Александровско-Георгиевской. Первой русской наградной медалью на комбинированной ленте стала медаль «За взятие Парижа 19 марта 1814 года». Ей была присвоена Андреевско-Георгиевская лента.

    В некоторых случаях одна и та же медаль могла иметь разные ленты. Например, серебряная медаль «В память отечественной войны 1812 года» участникам сражений давалась на Андреевской ленте; дворянам, внесшим свой вклад в победу крупными пожертвованиями, — на Владимировской ленте, а купцам за то же — на Анненской. В других случаях лента была одна, а медали чеканили из разных металлов. Так, медаль «В память русско-турецкой войны 1877–1878 гг.» носилась на Андреевско-Георгиевской ленте, но непосредственным участникам боёв, скажем, за Шипку, давались в награду серебряные медали, строевым участникам войны — светло-бронзовые, а нестроевым — тёмно-бронзовые.

    Персональные шейные золотые и серебряные медали жаловались, как и ордена, от имени государя, например по такому рескрипту: «Декабрь 17. Его Императорское Величество по всеподданнейшему представлению г. Министра Финансов, 5-й день Декабря, Всемилостливейше пожаловать изволили Тифлисскому Гражданину Эривандову золотую медаль с надписью «За усердие» для ношения на шее на Владимирской ленте, за труды, оказанные им при исполнении возложенного на него особого торгового поручения».[1]

    В конце XIX века для таких медалей устанавливался твёрдый порядок пожалования. «Награждение медалями испрашивается в следующей постепенности: наградные серебряные на Станиславской ленте, на Анненской ленте, на Владимирской ленте, на Александровской ленте; шейные золотые на Станиславской ленте, на Анненской ленте, на Владимирской ленте, на Александровской ленте и на Андреевской ленте».[2]

    С пожалованных любыми медалями, как и с награждённых орденами, в конце прошлого века брали взнос в пользу увечных воинов. Самый большой взнос полагалось внести награждённому медалью, украшенной бриллиантами (были и такие), — 150 рублей. Плата за низшие медали исчислялась несколькими рублями. Не вносили единовременного взноса только награждённые медалями на Георгиевских лентах, например медалью «За храбрость», и получавшие награды за беспорочную службу в полиции и в тюремной страже.

    Большинство русских наградных медалей учреждались для награждения участников той или иной военной кампании, похода или сражения. По давней традиции медалями награждались как офицеры, так и нижние чины — унтер-офицеры, солдаты и матросы. Медаль «В память отечественной войны 1812 года» носил на груди и генерал-фельдмаршал и солдат. И тут надо отметить, что впервые массовые награждения рядовых воинов стали проводиться именно в России, и лишь без малого через сто лет — в других странах Европы.

    Однако при всём при этом в Своде учреждения государственных наград было записано: «Крестьяне и другие лица бывшего податного сословия, собственно по делам, относящимся до крестьян, представляются к пожалованию медалями только в случае особенных заслуг».[3]

    Наградная система Российской империи носила ярко выраженный классовый характер. В Законе о Российских орденах — «Учреждение орденов и других знаков отличия» — говорилось, что орденские награды могут быть пожалованы только:

    «1. Всем духовным, военным, гражданским и придворным чинам.

    2. Чужестранным государям и владетельных князей фамилиям.

    3. Служащим по выборам дворянам, имеющим и не имеющим чинов, равно и не служащим бесчиновным, если они окажут отличные заслуги.

    4. Частным лицам из иностранных, когда, оказав на деле усердие и доброхотство к Государству Российскому, тем самым обратят они на себя внимание и признательность Главы онаго.

    5. Купцам и лицам других званий, которые особенными заслугами соделаются достойными сей награды… Мещанам и лицам сельского состояния ордена не испрашиваются».[4]

    Таким образом, крестьяне, как и любые другие люди из простонародья, в царской России орденами не награждались. Это была привилегия дворянства, чиновничества, офицерства. Нижние чины армии и флота отмечались только медалями и солдатскими знаками отличия. Эти приобретённые потом и кровью, мужеством и отвагой награды не назовёшь иначе, как знаками личной доблести и отечественной славы. О них и наш рассказ.

    В последние годы заметно повысился интерес не только к фалеристике, но и к таким вспомогательным историческим дисциплинам, как нумизматика, геральдика, генеалогия. Современный читатель становится всё более искушённым в вопросах истории. Его уже не удовлетворяют художественные произведения в литературе, театре, кино, где даются описания прошлого вообще, без подробностей быта, костюма, орденов и других наградных знаков. А те же ордена и медали служат деталью, которая довольно точно определяет эпоху, время действия, расстановку сил в обществе.

    Российские ордена представляют собой прекрасную и полезную иллюстрацию к отечественной истории. Но как ни красивы они, какими бы тончайшими произведениями русского ювелирного искусства не были, в каком-то смысле, они безлики. Знаки российских орденов не имели номеров, а стало быть датировать их, привязывать к определённым историческим событиям под силу лишь специалистам. Иное дело наградные медали. Одни из них имели номера, например Георгиевские, по которым можно восстановить имена награждённых, другие учреждались для участников определённых кампаний или сражений.

    Уже в трудах М. В. Ломоносова познавательное значение «медалистической истории» нашей Родины получило высокую оценку. Коллекция наградных медалей, выложенная в хронологическом порядке, воссоздаёт важнейшие эпизоды военной истории нашего Отечества за два столетия: Полтава и Гангут, Кагул и Очаков, турецкие войны и войны со Швецией, Отечественная война 1812 года, героическая оборона Севастополя и освобождение болгар от турецкого ига…

    В музее Бородинского поля хранится шашка казачьего рода Маркевичей. Она принадлежала потомственным военным во многих поколениях этого рода. На её ножнах укреплены наградные медали за те кампании, в которых участвовали её владельцы. Медалей насчитывается двадцать пять. Первая из них — «В память отечественной войны 1812 года», а последняя — «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».

    Несколько слов о технике изготовления медалей, ибо «медальер должен знать, как делается всё необходимое для производства отбиваемых из металла медалей». Эти слова принадлежат выдающемуся русскому художнику-медальеру XIX века Ф. П. Толстому.

    Сначала, естественно, определяется содержание изображения (в зависимости от предназначения медали), продумывается его композиция и делается рисунок. Лицевая сторона медали — аверс — содержит главное изображение, оборотная же сторона — реверс — менее важна. Часто на ней давалась только надпись или проставлялся номер. Иногда реверс просто оставался чистым. По рисунку художник-медальер лепит из воска модель. Прежде чем сделать штемпель медали, изготовляется так называемый маточник, точно соответствующий модели. И уже с него изготовляют штемпели (раньше вручную, а теперь машинным способом), которыми и чеканят медали. Металлический кружок — заготовку — закладывают между двумя штемпелями и сжимают под большим давлением. Когда-то, при ручной чеканке, вместо этого по штемпелю ударяли молотом.

    В различные времена в России было довольно много монетных дворов, но чеканили они, главным образом, деньги и только в редких исключениях — медали. В XIV–XV веках свои монетные дворы существовали в Новгороде, Пскове, Рязани, Твери, Кашине, Можайске, Переяславле-Рязанском, Суздале, Городце. Многие из них дожили до XVII века, когда царь Алексей Михайлович уничтожил большинство из перечисленных монетных дворов, в том числе в Новгороде и Пскове, сделав Москву единственным местом чеканки монет.

    Пётр I устроил монетный двор в Петропавловской крепости Санкт-Петербурга, а после него возникли и до начала XIX века работали монетные дворы в Екатеринбурге (1725 г.), Колывани (1763 г.), Аннинске-Перском (1788 г.), Полоцке, Херсоне и Архангельске (1796 г.). Монеты чеканились и в других городах, русские деньги выбивали в Крыму, Грузии, Варшаве и даже в Пруссии при завоевании её в 1758 году, но наградные медали — в основном на Петербургском и Московском монетных дворах. То же было с наградными крестами и другими знаками отличия.

    Книга познакомит читателя не только с историей наградных медалей России, но и расскажет о наградных крестах типа Очаковского или Измаильского и таких, как «За службу на Кавказе. 1864» или «Порт-Артур». И, конечно, о знаках отличия орденов св. Георгия и св. Анны. Эти солдатские награды были основными знаками славы для российского воинства.

    Хочется надеяться, что знание истории наградных знаков России позволит лучше понять её прошлое, ближе познакомиться с традициями российской армии и флота и социальным устройством нашего Отечества в прошедшие века.

    Вторая книга будет посвящена наградным медалям СССР. Расскажет она и о некогда запретном — наградах Белого движения. Ведь это тоже частица нашей истории.

    Часть 1 Российские наградные медали XVIII века
    Наградные монеты Петра I. 1701 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Указом 1700 года Пётр I вводит новую денежную систему.[5]

    Очень быстро монетное и медальное дело достигает в России высокого художественного и технического уровня. В своих заграничных поездках Пётр I с интересом изучает технику изготовления медалей, в Лондоне с медальерным производством его знакомит Исаак Ньютон. Нередко Пётр и сам занимается «сочинением» медалей, учась этому у иностранных мастеров, которых он и приглашает на русскую службу с тем, чтобы они не только готовили для него наградные медали, но и обучали своему ремеслу русских мастеров. Реформа денежной системы, военные преобразования стали заметной частью всеобщих изменений, произошедших в России в первой четверти XVIII века.

    В 1701 году, когда на новом Московском военно-морском монетном дворе в Кадашевской слободе начала чеканиться первая петровская полтина,[6] соответствовавшая международному курсу, серебряные золочёные копейки, как награды, уступили своё место этим прототипам русских солдатских медалей. Вес полтины равнялся весу пятидесяти вышеуказанных копеек и западноевропейскому полуталеровику.

    Вот этими полтинами молодой царь Пётр и награждал за военные действия своих солдат до 1704 года — до появления петровского рубля.[7] (Существовал в 1654 году недолгое время первый российский рубль царя Алексея Михайловича.) И уже при взятии Дерпта в 1704 году, как сообщает И. И. Голиков, солдаты получили «по серебряному рублю»,[8] штемпели для чеканки которого резал Фёдор Алексеев.[9]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне рубля очень моложавое изображение Петра I, «почти юноши», несмотря на то, что в это время ему было уже тридцать лет. Царь одет в доспехи, украшенные арабесками, он без традиционного венка и короны, с пышной шевелюрой вьющихся волос. На полтине — в лавровом венке, но тоже без короны и в плаще поверх доспехов.

    На оборотных сторонах обеих монет изображён Российский герб — двуглавый орёл, увенчанный государственными коронами — вокруг него указаны достоинство монеты и славянскими цифрами год её чекана.

    Наградные полтины и рубли Петра ничем не отличаются от обычных его ходовых монет этого же достоинства. Пробитая в них дырочка или напай, оставшийся после ушка, не могут служить достоверным доказательством их предназначения как наград. Дырочка и паяные ушки на них могли предназначаться и для подвешивания их в качестве украшения народами Поволжья и Приуралья. У чувашей и марийцев, как правило, в монетах пробивались дырочки, а у татарских и башкирских народов на них напаивалось ушко. Позолота на таких монетах тоже ничего не говорит о награде, так как нередко для «мониста» наводилась позолота частными деревенскими кустарями.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Чтобы предупредить соблазн при необходимости пустить такую награду солдатами в обращение и чтобы как-то можно было отличить её от обычных полтин и рублевиков, Пётр лично указывает на монетный двор: «…и велите у всех (медалей) сделать на одной стороне баталию…».[10] Но традиция оставалась прежней до самых екатерининских времён. Новые «патреты» чеканились как обычные монеты: без ушка для подвески на одежду. Награждённым нужно было самим пробивать отверстие или припаивать ушко из проволоки.

    Впоследствии на медали, посвящённые морским баталиям — «За победу при Гангуте», «За взятие четырёх шведских кораблей», «За Гренгамское сражение», ушки напаивались на монетном дворе, «закрывая отдельные буквы надписи».[11]

    Так появились первые настоящие медали для солдат, сражавшихся под Лесной и Полтавой. Но награждение петровскими рублями продолжалось даже после Полтавской битвы. Они выдавались по-прежнему, но за те успехи, которые не были отмечены чеканкой специальных наград.

    Традиция награждения рублями сохранилась до конца XVIII века. Сам А. В. Суворов часто награждал своих «чудо-богатырей» екатерининскими рублевиками и полтинами, которые затем передавались из поколения в поколение (от отца к сыну, от деда к внуку) и хранились в почётном месте — под иконами.

    «Нарвская конфузия»

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Испокон веков Ижорская земля с прилегающими берегами Финского залива была землёй русской. Ещё Александр Невский бивал в 1240 году шведов и немцев за вторжение в эти российские земли. Но в 1617 году, ослабленная войной с Польшей, Россия вынуждена была уступить шведам свои древние прибрежные крепости: Копорье, Иван-город, Орешек, Ям. Русь оказалась отрезанной от европейского мира. Девяносто лет эти земли изнывали под пятой шведов.

    И вот наступил новый век — XVIII, век неуёмной деятельности молодого русского царя Петра. Он стремится во что бы то ни стало пробить дорогу к Балтийскому морю, вернуть исконно русские земли России, построить флот и наладить тесные связи с более развитыми западными странами.

    19 августа 1700 года Пётр объявил войну Швеции, стянул свои силы к Балтике и осадил крепость Нарву. Армия у Петра была молодая, только что сформированная, не имевшая опыта боёв. Большую часть её составляли солдаты, призванные в строй перед самым выступлением в поход. Пушки — устаревшие, тяжёлые, станки и колёса разваливались под их весом; из некоторых «только камнем можно было стрелять». Шведская же армия представляла собой в то время опытнейшую армию Европы, технически оснащённое профессиональное войско, с прошедшим пол-Европы обстрелянным офицерством.

    Исход сражения с войсками Карла XII был предопределён. 34-тысячная армия Петра была разбита шведскими полками, численностью в 12 тысяч. Ещё в начале сражения командование русских полков, состоявшее из иностранцев, и сам командующий перешли к шведам. Только гвардейцы Преображенского и Семёновского полков сумели остановить шведов и дали возможность отступить оставшимся войскам. «Пётр высоко оценил мужество… учредив для офицерского состава этих полков специальный медный знак с надписью: «1700. ноябрь 19N0». «Знак офицеры носили в течение всего существования этих полков, как напоминание о боевых делах…».[12] Нарва была первым серьёзным поражением Петра.

    По указанию Карла XII в Швеции отчеканили по этому случаю сатирическую медаль, высмеивающую русского царя. «Где на одной стороне её был изображён Пётр у пушек, обстреливавших Нарву, и надпись: „Бе же Пётр стоя и греяся“. На другой — бегство русских во главе с Петром от Нарвы: шапка валится с головы, шпага брошена, царь плачет и утирает слёзы платком. Надпись гласила: „Изшед вон, плакася горько“».[13] Но Пётр принял поражение как урок, преподнесённый историей. «Шведы бьют нас. Погодите, они научат нас бить их», — сказал он сразу же после «нарвского невезения».[14] «Полки в конфузии пошли в свои границы, велено их пересмотреть и исправить…» Пётр «с бешеной» энергией берётся за перестройку и укрепление армии…

    Эрестфер. 1701 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Стразу же после «нарвской конфузии» Пётр переходит к «малой войне». В коротких стычках подрывалась в основном продовольственная база шведов. Тем временем Пётр льёт новые пушки, укомплектовывает полки, обучает солдат военному искусству и поднимает их боевой дух.

    Реорганизация армии позволила в дальнейшем перейти от мелких стычек с противником к более широким военным действиям. В сентябре 1701 года русские выбивают шведов из Ряпиной мызы. В этой операции участвовало целое соединение отрядов. По своему значению это была небольшая, но первая победа. Вслед за ней последовал более значительный успех у селения Эрестфер, в пятидесяти верстах от Дерпта.

    Разведка Б. П. Шереметева сработала точно. Стало известно, что противник собирается неожиданно атаковать места расположения русских войск. В канун нового 1702 года, в мороз, утопая в снегах, 17-тысячный отряд Бориса Шереметева после пятичасового боя под Эрестфером разбил 7-тысячный отряд Шлиппенбаха. Сам командующий успел скрыться в Дерптской крепости. Вот как описывает А. С. Пушкин в своей «Истории Петра» результат сражения: «3000 неприятеля легло на месте. Весь обоз и артиллерия были взяты в плен, взято 14 штаб- и обер-офицеров, унтер-офицеров и рядовых 356…»[15]

    Это была первая крупная победа возрождённой, организованной армии. «Слава богу! — воскликнул Пётр, получив донесение о победе, — наконец мы дошли до того, что шведов побеждать можем… Правда, пока сражаясь два против одного, но скоро начнём побеждать и равным числом».[16]

    За это сражение Б. П. Шереметев получил высший чин армии — генерал-фельдмаршала, и А. Д. Меншиков по поручению Петра привёз ему высший российский орден Андрея Первозванного.[17] Офицеры же получили золотые медали,[18] а солдаты — первые серебряные полтины 1701 года.[19]

    По словам И. А. Желябовского, за Эрестферское сражение 28 декабря 1701 года в начале 1702 года к Б. П. Шереметеву были посланы с милостивым словом золотые, причём драгунам и солдатам дано по рублю.

    Но рублёвых монет до 1704 года не существовало. Здесь произошла какая-то ошибка. Скорее всего сам Желябовский перепутал полтины с рублёвыми монетами, когда писал об этом награждении много лет спустя.

    За взятие Шлиссельбурга. 1702 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После взятия Эрестферской мызы, весной этого же 1702 года, Пётр едет в Архангельск, строит с помощью опытных поморских мастеров два фрегата «Курьер» и «Святой дух» и за 170 вёрст по суше перетаскивает их волоком сквозь леса, через болота к Нотебургу — бывшему новгородскому Орешку, расположенному на острове Ладожского озера у истока реки Невы.

    Вот как рассказывает предание об этой лихой године в начале XVII века: «…высокие-превысокие каменные стены. За ними русские ратники. Вокруг шведские воины, или, как их часто называют, «свеи». Они на воде, в ладьях, на берегу с пищалями и мечами. Множество неисчислимое. Вот герольд, в приметном алом плаще, переправился через реку к крепости, подошёл к стене, прокричал, что славный и могучий король шведский требует сдачи крепости. Орешек молчит.

    Тогда ладья, взяв парусами ветер, чёрной тучей надвинулась на остров. На берегу пушки вместе с ядрами выбросили пламя. Вздрогнула земля. Волны пошли по воде.

    День за днём, неделю за неделей русские защищали Орешек. Отстреливались. Опрокидывали осадные лестницы. Забрасывали штурмующих камнями, обливали горячей смолой. Выпустили на врага рои пчёл.

    Пришла пора, когда, по расчёту шведов, у осаждённых не должно было оставаться ни ядер, ни пороха, ни хлеба. Орешек всё держался. Дружинники дрались мечами, дубинами, кулаками.

    Но крепость уже горела. Пламя поднималось выше стен. В такой тяжкий час вдруг заскрипели на пудовых петлях окованные железом двери. Медленно стал спускаться подъёмный мост через ров у воротной башни.

    Бой прекратился. Шведы кинулись к мосту, но тут же остановились в изумлении.

    Из ворот крепости вышли двое в окровавленных рубахах. Они шли, положив руки на плечи друг другу. Когда один обессиленно падал на колени, его поднимал товарищ. Они не хотели, чтобы враг видел их, хотя и полумёртвых, на коленях. Только эти двое остались в живых из всей русской дружины, и они вдвоём держали крепость в последние дни.

    Осаждающие молча расступились перед героями. Шведские солдаты сняли перед ними шлемы. Офицеры обнажёнными клинками салютовали мужеству противника.

    Так сдался Орешек.

    Случилось это давно…»[20]

    Теперь предстояло этот Орешек во что бы то ни стало вернуть. Крепость неприступная, посередине Невы, подойти вплотную к ней нельзя, так как она расположена в двухстах метрах от берегов. На высоких каменных стенах 142 орудия поджидают петровских «охотников». Полковник Густав Шлиппенбах — брат Шлиппенбаха, разбитого в долине Эрестфера, был старым опытным воином. Он задолго приготовил крепость к обороне. Гарнизон расставил так, что каждый вершок стены был под защитным огнём.

    Всё произошло неожиданно быстро. Часть войск на подходе Пётр перебросил на противоположный берег реки, осадный корпус развернулся к крепости, и установленные орудия русских уже били с обоих берегов.

    Утром 1 октября Шереметев отправил шведам требование о сдаче, но комендант начал вести уклончивые переговоры, чтобы оттянуть время до прихода подкрепления. Пётр решил действовать и дал указание артиллеристам: «…ему на сей комплимент пушечною стрельбою и бомбами со всех наших батарей разом…» С этой минуты орудия били по крепости, не умолкая «до дня штурма 11 октября».

    Барабан известил, что шведы хотят говорить. К Петру из крепости прибыл офицер с письмом, в котором жена коменданта умоляла выпустить жён господ офицеров из крепости «…от огня и дыму… в котором обретаются высокородные…» На это Пётр ответил, что он не против, только пусть они забирают с собой и своих «любезных супружников».

    Путь в крепость по-прежнему оставался только через укреплённые высокие стены. Пётр решился на штурм. И вот по сигналу множество лодок с десантными отрядами сразу со всех сторон (с озера и с обоих берегов) под прикрытием орудийного огня устремились к крепости.

    Штурм был тяжёлым. Силы Петра подходили к пределу. Мнилась опять «нарвская конфузия». В который раз сбрасывают шведы «московитов» со стен. Снова и снова сам М. М. Голицын ведёт солдат на приступ — волнами, непрестанно, чередуя штурмы с отступлениями, чтобы снова с большей силой ударить по крепости. На головы штурмующих льётся кипяток, расплавленная смола и свинец. Непрерывность атак, упорство и презрение к смерти русских воинов принесли Петру победу.

    Взятие Нотебурга. 1702 г. ( Гравюра А.Шхонебека. Начало XVIII века)

    Нотебург был взят 12 октября 1702 года. Не выдержали штурма его каменные, двухсаженной толщины высокие стены, не сдержали боевого натиска петровских солдат и десять его башен.

    Сам Шлиппенбах вручил М. М. Голицыну ключи от крепости. Но ключи были ни к чему. Ворота крепости оказались забитыми намертво и пришлось их вышибать вместе с замками.

    Пётр садится за бумаги. В «Поденном юрнале» он пишет: «Неприятель от нашей мушкетной, так же пушечной стрельбы в те 13 часов столь утомителен, и видя последнюю отвагу, тот час ударил шамад (сигнал к сдаче) и принужден был к договору склониться».

    А польскому королю Августу — «Любезный Государь, брат, друг и сосед… Самая знатная крепость Нотебург, по жестоком приступе, от нас овладена есть со множественною артиллерию и воинскими припасы…

    Пётр».

    И главному надзирателю артиллерии — Виниусу: «Правда, что зело жесток сей орех был, однокож, слава богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудесно дело своё исправила…»

    Нотебург был Петром переименован и отныне он велел звать эту крепость «Шлиссельбург», что в переводе со шведского — «Ключ-город». Крепость действительно являлась в то время «ключом» к Балтийскому морю — «отверзе, заключенное замком сим море Балтийское, отверзе благополучия российского и побед начало».[21] Это было началом конца пребывания шведов на невской земле.

    В честь такой знаменательной победы Пётр велел отчеканить золотые и серебряные медали с историческим напоминанием — «Был у неприятеля. 90 летъ».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне мастер изобразил царя молодым, в доспехах, с лавровым венком на голове. По обеим сторонам его портрета надписи: «ЦРЬ ПЕТРЪ АЛЕКСИЕВИЧ» и справа титул — «РОСИ ПОВЕЛИТЕЛ». На обороте изображена крепость посреди реки, на переднем плане, на береговом мысе, далеко выдающемся в Неву, — петровская осадная батарея, ведущая стрельбу по крепости (видны траектории полёта ядер). Слева, в перспективе реки — лесистый берег, и по всей реке, вокруг крепости — множество штурмовых лодок. Поверху медали надпись: «БЫЛ У НЕПРИЯТЕЛЯ. 90 ЛЕТЪ»; под обрезом — «ВЗЯТЪ 1702 ОКТ. 21». Цифры числа перепутаны местами при изготовлении штемпелей, вместо «12» проставлено «21».

    Вот такими медалями были награждены все нижние чины, участвовавшие во взятии Шлиссельбурга. Документы о награждении утрачены, но благодаря выпискам А. С. Пушкина, получившего «позволение» на доступ к Государственным архивам для подготовки материалов к своим произведениям, установлено, что за взятие Шлиссельбурга «Офицерам даны золотые медали, капитанам даны по 300, поручикам 200, прапорщикам 100, сержантам 70, капралам по 30; старые солдаты пожалованы капралами, а молодым дано жалованье против старых. Всем серебряные медали».[22] Но не только были одни награждения. Пётр беспощадно наказал дезертиров, которые покинули поле боя: «Несколько беглецов… сквозь строй, а иные казнены смертью».[23]

    Медали за взятие крепости выдавались участникам штурма без ушков, как и старомодные «золотые» и рублёвые «патреты». Петровский порядок по «представлению заботы самим награждённым» с приделыванием ушка на медали, выдававшейся в качестве награды, даёт основание судить, что вышеуказанная медаль является наградной.

    Существовала и памятная серебряная медаль, диаметром 70 мм, которая отличается от наградной особой тщательностью исполнения. По-видимому, она предназначалась на заграницу, для прославления первой победы Петра на Неве.

    Автором-исполнителем этих медалей был русский мастер Фёдор Алексеев, «на монетном денежном дворе работает с начала денежного двора», т. е. у Кадашевского, в Замоскворечье и с 1701 года.

    «Небываемое бывает». 1703 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Не прошло и года после взятия Орешка, как Б. П. Шереметев со своей 20-тысячной армией двинулся в поход. 25 апреля он осадил вторую и последнюю крепость на Неве — Ниеншанц, находящуюся недалеко от устья, при впадении в неё Охты.

    Переговоры о сдаче никаких результатов не дали. Шведский гарнизон решил отбиваться. Началась жестокая бомбардировка крепости из всех имеющихся пушек. При таком обстреле шведы неожиданно выкинули белый флаг. Штурма не потребовалось. Ниеншанц пал 1 мая 1703 года, и началось строительство северной столицы — «Санкт-Питербурха».[24] Крепость была переименована в Шлотбурх, в переводе — замок, который навсегда закрыл для шведов вход в Неву и Ладожское озеро.

    А уже через пять дней после взятия Ниеншанца последовала новая небывалая победа Петра. Из Выборга шла на поддержку крепости Ниеншанц эскадра адмирала Нумерса. Опытный моряк, он из осторожности не решился входить в Неву всей флотилией, а направил с целью разведки к крепости двухмачтовую восьмипушечную шняву «Астрель» и большой адмиральский двенадцатипушечный бот «Гедан». Но они с наступлением ночи и наползавшего с моря тумана вынуждены были встать на якоря в самом устье Невы. В предутреннем рассвете, когда над рекою ещё нависала туманная дымка, в тени берегов уже скрывалось более тридцати лодок с гвардейцами Преображенского и Семёновского полков. По сигналу пистолетного выстрела вся эта армада лодок устремилась к кораблям противника. Шведы заметили опасность, развернули свои суда и начали палить из пушек. Но большинство лодок уже миновали опасную зону, доступную судовой артиллерии, нырнули под борта кораблей и сцепились с ними. Начался абордажный бой.

    Одной группой командовал сам бомбардир — капитан Пётр Михайлов (Пётр I). На подходе к кораблю он бросил на его борт гранаты, со всеми вместе ворвался на вражеский корабль, и началось рукопашное сражение. В ход пускались сабли, ножи, приклады, всё, что попадало под руки, и даже кулаки.

    Другой корабль штурмовал со своими молодцами дерзкий и нахрапистый поручик А. Д. Меншиков. В считанные минуты русский десант расправился со шведскими экипажами. Корабли «Астрель» и «Гедан» с опалёнными парусами как боевые трофеи привели к крепости с новым названием Шлотбург.

    Это была первая победа на водах Балтики, принёсшая огромную радость Петру. Он стал шестым в списке кавалеров ордена Андрея Первозванного. «Орден был на него возложен Ф. А. Головиным „яко первым сего ордена кавалером“»[25] в походной церкви. Такого же ордена удостоился и А. Д. Меншиков. «Данилыч получил ещё одну привилегию, высоко поднимавшую его престиж: ему разрешалось содержать на свой счёт телохранителей, своего рода гвардию. Подобным правом в стране никто не пользовался, кроме царя».[26]

    Успех был действительно настоль необычен, что в честь «никогда прежде небывалой морской победы»[27] по личному распоряжению Петра отчеканили золотые и серебряные медали с надписью: «Небываемое бывает».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На аверсе этой медали — поясное профильное изображение Петра, без традиционной короны и лаврового венка, в доспехах, украшенных витиеватыми арабесками. По краю медали, вокруг портрета, надпись: «ЦРЬ ПЕТРЪ АЛЕКСЕВИЧЪ ВСЕЯ РОСИИ ПОВЕЛИТЕЛЬ». На реверсе — два парусных корабля, окружённые множеством лодок с солдатами петровской гвардии. Сверху, с небесного свода, опущена рука, держащая корону и две пальмовые ветви. Над всей этой композицией (по краю) надпись: «НЕБЫВАЕМОЕ БЫВАЕТЪ»; в самом низу стоит дата — «1703».

    Золотыми медалями диаметром 54 и 62 мм (с цепями) были награждены офицеры — участники абордажа.[28] Солдаты и матросы, участвовавшие в схватке, получили серебряные медали диаметром 55 мм без цепей.

    Штемпели для этих медалей резал Фёдор Алексеев. Это не вызывает сомнений, так как изображение Петра на них аналогично по характеру исполнения рублёвым алексеевским монетам 1704 года.

    Чеканились монеты на Кадашевском монетном дворе — в Москве.

    Надписью к оборотной стороне медали — «Небываемое бывает» послужило изречение самого Петра.

    За взятие Нарвы. 1704 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Каждую весну из Выборга приходила к устью Невы шведская эскадра адмирала Нумерса. Она поднималась по реке в Ладогу и всё лето до самой осени разоряла на её берегах русские селения и монастыри. Теперь подход к Неве с моря закрывала новая крепость Кроншлот (Кронштадт), заложенная на острове Котлин. На Луст-Эйланде (ныне Петроградская сторона) разворачивалось строительство нового города. Назначенный его губернатором А. Д. Меншиков доносил царю: «Городовое дело управляется как надлежит. Работные люди из городов уже многие пришли и непрестанно прибавляются».[29]

    В ноябре 1703 года пришвартовался первый иностранный корабль с солью и вином. В то же время в Лодейном Поле на Свири уже строились корабли для Балтийского флота. Б. П. Шереметев со своим войском овладел Копорьем и Ямбургом.

    Весной следующего 1704 года приказ Петра опять торопил генерал-фельдмаршала в поход — «…Немедленно извольте осаждать Дерпт (Юрьев)». 4 июля передовые отряды подошли к крепости. «Город велик и строение палатное великое», «…пушки их больше наших», «…как я взрос, такой пушечной стрельбы не слыхал», — доносил Петру Б. П. Шереметев. Действительно, артиллерия у шведов была мощнее и числом «в 2,5 раза превосходила русскую».[30]

    Дерптом смогли овладеть только после «огненного пира» в ночь с 12 на 13 июля. Пётр спешит. Нарва ещё с 30 мая обложена русскими войсками под командованием другого генерал-фельдмаршала Огильви. Им нужна помощь.

    23 июля царь уже четвёртый раз со времени падения Дерпта указывает медлительному, но основательному Б. П. Шереметеву — «днём и ночью итить (к Нарве)». «А есть ли так не учинишь, не изволь на меня пенять впредь».[31]

    И вот снова Нарва! Долго ещё держалось оцепенение от той «нарвской конфузии» 1700 года. Но теперь солдаты были обстрелянные, имели большой военный опыт и высокий моральный дух, благодаря успехам последних лет. Из Дерпта и Петербурга была доставлена тяжёлая осадная артиллерия.

    На предложение о почётной сдаче крепости старый комендант Горн ответил насмешкой, напомнив русским о «первой» Нарве. Пётр решил проучить его и пустился на военную хитрость. Часть своих войск он переодел в синюю шведскую форму и направил их к крепости со стороны ожидаемой шведами помощи. Инсценировалось сражение между шведским войском и русскими. Вот как Пётр описывал этот маскарад в своём «Поденом юрнале»: «И тако притворные… начали к нашему войску зближаться… начали наши нарочно уступать… И само войско також нарочно аки бы мешалось. И тем тако нарвский гарнизон польщён, что… комендант Горн… выслал из Нарвы… несколько сот пехоты и конницы, и тако… въехали в самые руки мнимого войска. …В залоге поставленные драгуны, выскоча на них напали и… рубя и побивая, их гнали, и несколько сот побили, и много в полон взяли…»[32]

    Теперь русские смеялись над шведами. Пётр был доволен — «высокопочтенным господам поставлен зело изрядный нос».

    Вторая часть сражения превратилась в драму, которая произошла после 45-минутного штурма крепости. Бессмысленное жестокое сопротивление шведов озлобило русских солдат до крайности. Ворвавшись в крепость, они не щадили никого. И только вмешательство самого Петра остановило это побоище.

    Крепость была взята 9 августа 1704 года. Теперь вся Ижорская земля была возвращена России. Ликующий Пётр пишет: «Инова не могу писать, только что Нарву, которая 4 года нарывала, ныне, слава богу, прорвало».[33] О медалях на взятие Дерпта нам ничего неизвестно. Возможно, их не чеканили. Но на взятие такой памятной крепости, как Нарвы, нельзя было не выпустить медаль. И она была отчеканена.[34] На лицевой стороне её изображён Пётр, развёрнутый по традиции вправо, в лавровом венке, доспехах и мантии. Надпись по кругу медали размещена необычно: «РОСИИ ПОВЕЛИТЕЛЬ», справа — «ЦРЬ ПЕТРЪ АЛЕКИЕВИЧЪ. ВСЕА».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На реверсе — бомбардировка крепости Нарвы. Отчётливо видны траектории полёта ядер и их разрывы. Слева, вдали, Иван-город. Вверху, по кругу, надпись: «НЕ ЛЕСТИЮ, НО ОРУЖИЕМЪ С ПАМОЩИЮ ВЫШНЕГО ПРИЕМЛЕТСЯ». Слева, под обрезом — «НАРВА», справа — «1704».

    Предполагается также существование подобных золотых медалей такого же размера. Документы по награждению ими утеряны, но в записках А. С. Пушкина указывается, что после взятия Нарвы в 1704 году медали были розданы чиновным людям, бывшим при её осаде.[35]

    Штемпели выполнялись тем же мастером — Фёдором Алексеевым.[36]

    За взятие Митавы. 1705 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После взятия Нарвы 19 августа 1704 года был заключён русско-польский договор о совместных действиях против шведов. По условиям этого договора военные действия должны были переместиться в Литву, где находились в это время главные силы шведов во главе с Левенгауптом. Нужно было отрезать их от Риги и разгромить.

    Летом 1705 года войска Б. П. Шереметева подошли к Митаве и взяли её, но столкнувшись у Мур-мызы с главными силами Левенгаупта, потерпели поражение и отступили. Это был единственный проигрыш генерал-фельдмаршала за всю войну со Швецией и то по нелепой случайности, когда он в победе и не сомневался. Через несколько дней Митава снова была взята.

    «Взятие Митавы для нас было важно, — писал Пётр Ромадановскому, — ибо неприятель тем отрезан был от Курляндии; и нам далее в Польшу безопасность есть».[37]

    А. С. Пушкин в «Истории Петра» отмечает, что «на взятие Митавы была выбита медаль…»,[38] но больше в известной авторам литературе об этом нигде не упоминается.

    За победу при Калише. 1706 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Карл XII захватил Польшу и в январе 1706 года пытался окружить русское войско под Гродно, но встретив сильное сопротивление, направил свою армию в Саксонию, оставив в Польше часть своих войск под командованием Мардефельда. Для укрепления армии в марте месяце к русским войскам в Польше был послан А. Д. Меншиков. Он обеспечивает её оружием, утверждает «Артикул», в котором предусматривает не только воспитание чувства долга, патриотизма, дисциплины у солдат, но и вводит за насилие и грабежи местного населения смертную казнь.[39] Решающая схватка произошла под Калишем 18 октября 1706 года.

    В основном это было кавалерийское сражение. В нём Меншиков использовал свою тактику, которая решила исход боя. Он спешил несколько эскадронов драгун, потеснил фланги противника своей кавалерией и отрезал шведам путь к отступлению. Сам командующий армией Мардефельд оказался в плену.

    Пётр получил от Меншикова депешу: «Не в похвальбу вашей милости доношу: такая сия прежде небывалая баталия была, что радошно было смотреть, как с обеих сторон регулярно бились».[40]

    Это была одна из значительных побед Северной войны. Даже иностранные дипломаты считали, «что сия победа всех возбудит против шведа смелее поступать».[41]

    Обрадованный Пётр наградил своего любимца лично «сочинённой» дорогостоящей тростью стоимостью (внушительной по тем временам) 3064 рубля 16 алтын, украшенной алмазами, крупными изумрудами и гербом А. Д. Меншикова.[42]

    Победа под Калишем отмечена массовым пожалованием медалями офицеров и унтер-офицеров. Солдаты же получили награды по старому обычаю — в виде серебряных монет.

    Всего медалей было отчеканено шесть типов,[43] в том числе круглые золотые — в 6, 3 и 1 червонец в соответствии с размерами в диаметре 36, 27 и 23 мм.[44]

    Особенно интересна полковничья медаль в 14 червонцев, размером 43x39 мм.[45] Она заключена в увенчанную короной ажурную золотую рамку, украшенную финифтью и инкрустированную с лицевой стороны драгоценными камнями и алмазами. Для унтер-офицеров жаловалась медаль серебряная, овальная, размером 42x38 мм.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне всех медалей изображён портрет Петра I, обращённый вправо, в лавровом венке, простых доспехах; по краю медали надпись: слева — «ЦРЬ ПЕТРЪ», справа — «АЛЕУИЕВИЧЪ». Оборотные стороны всех медалей имеют одинаковое изображение — Пётр на вздыбленном коне, в античном одеянии, на фоне сражения. По краям медали надписи: слева — «ЗА ВЕРНОСТЬ», справа — «И МУЖЕСТВО». Под обрезом дата: «1706».

    На аверсе полковничьей медали в отличие от серебряной — царь в богатых доспехах, пышно задрапированных мантией; сама надпись полнее: «Црь Петр Алеуиевичъ всеа Росии повелитель». В обрезе предплечья инициал медальера. На всех золотых медалях пышность портрета царя зависит от ценности медали. Медаль в 6 червонцев имеет богато орнаментированный бортик по всему кругу.[46]

    Над калишскими медалями работали в основном два иностранных медальера, находившиеся на русской службе, — Соломон Гуэн (француз), резавший исключительно портретные стороны, и Готфрид Гаупт (саксонец), резавший оборотные стороны медалей. Были выпущены медали и без монограмм — «явно работы русского мастера».[47]

    За победу при Лесной. 1708 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Калишская победа не привела к завершению войны. Карл XII снова вторгся на территорию России. Он намеревался разбить русскую армию и через Смоленск пойти на Москву.

    В середине 1708 года шведы заняли Могилёв. Но дальше, на пути к Смоленску, столкнулись с неприступной обороной, остались без продовольствия, фуража и вынуждены были повернуть на Украину. Карл XII надеялся получить там помощь со стороны турок, крымских татар, изменника Мазепы, пополнить запасы и снова через Брянск и Калугу повести наступление на Москву.

    Медленное продвижение огромной шведской армии давало возможность лёгкой коннице А. Д. Меншикова и пехоте Б. П. Шереметева наносить врагу внезапные удары. У села Доброго русский авангард сокрушил неприятельскую колонну.

    В борьбу с завоевателями включался и простой люд, создавая что-то вроде партизанских отрядов. Жители уходили в леса, увозили с собой продовольствие, угоняли скот, как требовал Пётр в своём указе: «Везде провиант, фураж… жечь… также мосты портить, леса зарубать и на… переправах держать по возможности», и дальше — «…у неприятеля идти сзади и сбоку и всё разорять, также и партиями знатными непристанными на оного нападать».[48]

    Карл нёс огромные потери и ждал помощи. Из Прибалтики к нему шёл огромный обоз из семи тысяч подвод, гружённый продовольствием и боеприпасами. Его сопровождал 16-тысячный корпус Левенгаупта. Для его разгрома Пётр решил использовать новую тактику. Был сформирован «летучий отряд — корволан», обладающий большой подвижностью.

    Бой шведам навязали на пересечённой, закрытой местности у деревни Лесной (в Белоруссии). Леса перемежались здесь с перелесками и болотами. В такой обстановке шведам трудно было маневрировать своим обозом и пушками.

    Русскими войсками командовал сам Пётр. Бой начался утром 28 сентября, длился весь день и отличался большим упорством с обеих сторон. С наступлением темноты сражение закончилось поражением шведов. Весь обоз со снаряжением, ожидаемый Карлом XII, достался русским. Сам Левенгаупт скрылся под покровом ночи и явился к своему королю с небольшим остатком голодных и оборванных солдат.

    Эта победа Петра имела решающее значение в дальнейших событиях под Полтавой. Недаром Пётр назвал её «Матерью Полтавской баталии» — шведы под Полтавой остались без артиллерии и боеприпасов.

    В память об этом событии было отчеканено шесть типов золотых медалей разного достоинства[49] — в 13, 6, 5, 3, 2, 1 червонец. Они служили для награждения офицеров в зависимости от чина и заслуг. Медали высшего достоинства (с золотым обрамлением, алмазами и финифтью) стоили по тому времени более 800 рублей, назывались они «Нарядные Персоны».[50]

    Золотых медалей было выдано 1140 штук. Для награждения рядового состава — участников сражения были отчеканены серебряные медали необычного диаметра — 28 мм. Во многом эти медали похожи на калишские.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне традиционный портрет Петра I, но круговая надпись изменилась: «ПЕТРЪ. ПЕРВЫ. ИМП. ИСАМОД. ВСЕРОСС.».

    На оборотной — изображение Петра на вздыбленном коне на фоне сражения, выше, над всей композицией, — развевающаяся лента с надписью: «ДОСТОЙНОМУ — ДОСТОЙНОЕ». По краям медали надписи: слева — «ЗА ЛЕВЕНГ:», справа — «БАТАЛИЮ». Внизу, под обрезом, дата: «1708».

    Документы на награждение не сохранились, но в «Дневнике военных действий Полтавской победы» по этому поводу записано следующее: «…Всех штабных обер-офицеров жаловал Государь золотыми портретами с алмазами и медалями золотыми по достоинству их чинов. А солдатам — медали серебряные и давались деньги».

    Неизвестно, сколько было выдано серебряных медалей, но только в одном Преображенском полку было награждено ими «унтер-офицеров 39, сержантов, каптенармусов и капралов 88».[51]

    Штемпели резали те же мастера — Гуэн и Гаупт. Обрамления «Нарядных персон» выполнялись русскими золотых дел мастерами.

    За Полтавскую баталию. 1709 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Осмотрев укрепления Полтавы, Карл XII пришёл к заключению, что крепость падёт после первого выстрела. Но он ошибся. Восемь попыток взять её в течение трёх месяцев никаких результатов не дали. Героический гарнизон под командованием смелого полковника Келина упорно сопротивлялся. Защищали Полтаву и все способные на это горожане. 20 июня 1709 года русская армия переправилась на правый берег реки Ворсклы. Войска Карла XII оказались зажатыми между обороняющейся крепостью и армией Петра. Первая атака шведских войск была предпринята 27 июня в 2 часа ночи. На пути к месту расположения русского авангарда шведы напоролись на линию редутов. Это нововведение Петра оправдало себя. Атакующие попали под перекрестный огонь и были отброшены. Сам командующий одной из колонн — Шлиппенбах (эрестферский) попал в плен.

    Решающий этап сражения наступил утром 27 июня. Общее командование войсками Пётр поручил Б. П. Шереметеву, а сам принял пехоту. Перед началом битвы он обратился к войскам с пламенной речью: «Воины! Вот пришёл час, который решит судьбу отечества. — Итак, не должны вы помышлять, что сражаетесь за Петра, но за государство Петру врученное, за род свой, за Отечество, за православную нашу веру и церковь. — Не должна вас также смущать слава неприятеля, будто бы непобедимого, которой ложь вы сами своими победами над ним неоднократно доказали. Имейте в сражении перед очами вашими правду и бога — поборающего по вас! — А о Петре ведайте, что ему жизнь не дорога, только бы жила Россия в блаженстве и славе, для благосостояния вашего!».[52]

    Обе армии почти одновременно двинулись навстречу друг другу. Вот как описывает один из современников ход битвы:

    «09 часу перед полуднем генеральная баталия началась, в которой хотя и зело жестоко в огне оба войска бились, однакож долее двух часов не продолжалось, ибо непобедимые господа шведы скоро хребет показали, и от наших войск с такою храбростью вся неприятельская армия (с малым уроном наших войск, иже притом наивяще удивительно), как кавалерия, так и инфантерия, весьма опровергнута, так что шведское войско не единожды потом не остановилось, но без остановки от наших, шпагами, багетами, и пиками колото, и даже до обретающегося вблизи лесу гнаны и биты».[53]

    Находясь в самой гуще сражения, Пётр воодушевлял солдат: «За Отечество принять смерть всегда похвально!» Одна пуля пробила ему шляпу, другая расплющилась о крест, висевший на груди, третья ударила в седло.[54] А под предводителем конницы А. Д. Меншиковым было убито три лошади. В стане противника пушечное ядро разбило носилки раненого Карла XII. Его с трудом сумели вывезти из страшной свалки. Началось беспорядочное бегство деморализованной шведской армии к Днепру.

    В преследовании противника отличился со своей конницей Меншиков. Вот как он сам об этом докладывал Ромадановскому: «Божией милостию… взял в плен ушедших с Полтавского сражения под Переволочну генерала… графа Левенгаупта… и 16 275 человек».[55] За эту операцию А. Д. Меншиков получил высший военный чин генерал-фельдмаршала.

    Случилось небывалое — 9-тысячный отряд русских взял в плен 16-тысячное войско противника. «Может быть, в целой истории не найдётся подобного примера покорного подчинения судьбе со стороны такого количества регулярных войск», — писал английский посол Витворт.[56] Самому Карлу XII удалось бежать в Турцию, где он долгих пять с половиной лет прожил в качестве «нахлебника» султана.[57]

    Так пришёл бесславный конец шведской армии. Весь генералитет был взят в плен вместе с казной, награбленной за девять лет в Польше, Курляндии и Саксонии. Полтавская битва стала поворотным событием в ходе Северной войны. В 1710 году были взяты Рига, Пернов, Аренсбург, Ревель; после осады пала крепость Выборг.

    Полтавская победа была отмечена в России небывалыми торжествами. В течение восьми дней в Москве били в колокола, жгли фейерверки, палили из пушек, угощали на улицах народ. Участники сражения были щедро награждены.

    В честь такой грандиозной победы были отчеканены золотые и серебряные медали. Об этом Пётр писал в своём «Поденном юрнале»: «Всех штабных и обер-офицеров жаловал Государь портреты с алмазы и медали (золотые) по достоинству их чинов, а солдатам — медали серебряные».[58] И годовое жалование.[59]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Для рядового состава было отчеканено два типа медалей: урядничья — диаметром 49 мм, на оборотной стороне которой изображена кавалерийская схватка (справа, вдали, видна Полтава), и солдатская — диаметром 42 мм, на её обороте — «наивное» изображение перестрелки пехотинцев. Надписи на обеих медалях аналогичны: по верхнему краю — «ЗА ПОЛТАВСКУЮ БАТАЛИЮ»; под обрезом — «1709 г. ИЮНЯ 27 д.».[60]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Различие в портретах лицевых сторон серебряных медалей несущественное. Изображение Петра на солдатской медали несколько мельче, но в отличие от урядничьей имеет плечевую ленту ордена Андрея Первозванного. А в круговой надписи — «ЦРЪ ПЕТРЪ ВСЕРОСИСКИЙ. САМОДЕРЖЕЦЪ» — в урядничьей медали добавлено отчество — «АЛЕКЕВИЧЪ». Работали над штемпелями те же мастера — Соломон Гуэн и Готфрид Гаупт.

    В своём письме к И. А. Мусину-Пушкину Пётр I указывает: «А штемпели вырезать вели отведать саксонцу, который на денежном дворе у адмирала режет штемпели для монет».[61]

    Медали чеканились без ушков. Но для ношения их на Андреевской (голубой) ленте ушко «припаивалось уже к готовой медали, захватывая её края и закрывая отдельные буквы и надписи».[62]

    «Орден Иуды»

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Изменой Мазепы Пётр был крайне возмущён: «…что учинил новый Иуда Мазепа… ныне при гробе стал изменник и предатель своего народа».

    Надеясь взять Мазепу живым, он заранее даёт указание через А. Д. Меншикова в Ижорскую канцелярию: «Сделайте тотчас монету серебряну весом в десять фунтов, а на ней велите вырезать Иуду на осине повесившегося и внизу тридесять серебряников лежащих и при них мешок, а позади надпись против сего: „Треклят сын погибельный Иуда еже за серебролюбие давится“. И к той монете сделав цепь в два фунта, пришлите к нам на нарочной почте немедленно».[63]

    Уже за Переволочной 1 июля в погоню за Мазепой были посланы два драгунских полка бригадира Кропотова с наказом царя: «…его взять, вести за крепким караулом и смотреть того, чтоб он каким способом сам себя не умертвил».[64]

    Но Мазепе с двумя бочонками золота и со всем своим скарбом удалось ускользнуть от гнева царя. Пётр был озлоблен неудачей. Он настойчиво требует от турецкого правительства, «чтобы изменника Мазепу, весьма искали, поймать и за караул взять». А позже посылаются ещё три настойчивые просьбы: «Изменника Мазепу… в нашу сторону выдать».[65] Не получив положительного результата, царь предлагает султану поменять Мазепу на главного министра Швеции графа Пипера, попавшего в плен под Полтавой.

    Позже Пётр действует через своего посла в Турции П. А. Толстого, который пытался подкупить главу мусульманского духовенства за 300 тысяч талеров.[66]

    Нужно было во что бы то ни стало вернуть Мазепу, чтобы публично осрамить его, как это ловко и остроумно умел делать Пётр, и «предать анафеме». Для этого и задумана была «Иудина медаль», работы по изготовлению которой велись на Московском монетном дворе мастером «серебряного дела» Матвеем Алексеевым «из серебра ефимками, четвертаками и полуефимками двенадцать фунтов, да на угар полфунта, итого двенадцать фунтов с полфунтом».[67] В то время «домашнего» серебра в России ещё не было и для «серебряных дел» использовалось иностранное монетное серебро.

    К 4 сентября «Орден Иуды» был отправлен Петру, но Мазепы уже не было в живых — он скончался 22 августа в Бендерах.

    Орден утратил своё предназначение. Чтобы не отправлять его на переплавку, как напрасную работу, Пётр отдал его своему шуту — алчному на серебро — князю Шаховскому и повелел в торжества носить его «на большой серебряной цепи, надевавшейся кругом шеи…».[68]

    Дальнейшая судьба этой медали-ордена неизвестна, упоминалось только о том, что её видели на придворном шуте Анны Иоанновны.

    За Вазскую баталию. 1714 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    В феврале 1714 года на финском побережье, возле города Ваза, произошло сражение между наступавшими русскими войсками под командованием М. М. Голицына и шведами.

    На это событие последовала наградная медаль, но ею были отмечены исключительно только штаб-офицеры — от майора до полковника.[69] Солдаты, по-видимому, получили по старой традиции рублёвые «патреты».

    Выпущенная по этому случаю медаль была необычной. Она имела на оборотной стороне лишь шестистрочную надпись: «ЗА — ВАСКУЮ — БАТАЛИЮ — 1714 — ФЕВРАЛЯ — 19 ДНЯ».

    Это единственный пример подобного оформления награды в петровскую эпоху. Позже оно станет типичным.[70]

    Уже во второй половине XVIII столетия на всех медалях, исключая Чесменскую, вместо композиционного изображения сражений будут помещены только указывающие на них тексты и даты.

    За победу при Гангуте. 1714 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После Полтавской победы Россия предложила Швеции мир. Но упрямый Карл XII из Турции, куда он бежал после поражения, дал категорический отказ: «Хотя бы вся Швеция пропала, а миру не бывать». Чтобы принудить противника, Пётр направляет свои сухопутные силы к побережью Ботнического залива, поближе к самой Швеции, и одновременно энергично строит линейные корабли. В 1713 году он пишет своему дипломату П. П. Шафирову: «Флот наш, слава богу, множица, мы уже ныне тринадцать кораблей… от пушек и выше имеем, и ещё ждём довольного числа к себе».[71]

    К 1714 году флот настолько усилился, что «теперь давай боже милость свою! пытаться можно». Пётр открыто двинул корабли к городу Або, чтобы оттуда через Аландские острова ударить по Стокгольму. Но шведский адмирал Ватранг преграждает путь у южной оконечности полуострова Ганге-удд (ныне мыс Ханко). Тогда Пётр решает часть лёгких кораблей перетащить в узком месте на западный берег полуострова «переволокой», рубит лес, жжёт костры и этим приводит в замешательство шведов.

    Для перехвата петровских кораблей в конце переволоки Ватранг направляет часть своей эскадры под командованием Эреншильда в западный залив полуострова. В этот же день он делает вторую ошибку, ослабляя свою эскадру, отделяет ещё часть кораблей и направляет их к стоянке русских судов у восточного берега полуострова. В это время над морем ветер стих и тяжёлые шведские парусные суда оказались без движения. Пётр воспользовался этим. На своих многовёсельных галерах он обошёл на недосягаемой для выстрела дистанции шведскую эскадру и в заливе у перешейка, с западной стороны полуострова Гангут, блокировал флотилию Эреншильда. К адмиралу был послан парламентёр с требованием о сдаче, но последовал отказ — «Я никогда в жизни не просил пощады».

    27 июля 1714 года, обходя перед решающей схваткой галеры, Пётр воодушевлял экипажи: «Не посрамим знамени русских! Били шведов на земле, побьём и на воде».[72]

    Сражение было тяжёлым — 102 пушки в передней линии кораблей противника против 23 пушек русских. Две атаки в лоб были отбиты губительным картечным огнём шведских орудий, но третья, фланговая, имела успех. Все шведские корабли стали трофеями русских.

    Вот как описывал обстановку боя сам Пётр в своей реляции: «Воистину нельзя описать мужество русских войск, как начальных, так и рядовых, понеже абордирование так жестоко чинено, что от неприятельских пушек несколько солдат не ядрами и картечами, но духом пороховым разорваны… А взято от неприятеля людей, судов и артиллерии, також сколько побито и ранено, тому при сем реестр».[73]

    А шведский адмирал Ватранг сокрушался: «Какую глубокую душевную боль причиняют мне эти несчастные события…» И признавался Карлу XII: «К Нашему великому прискорбию и огорчению, пришлось видеть, как неприятель со своими галерами прошёл мимо нас в шхеры».[74]

    Сам адмирал Эреншильд был захвачен в плен. По этому случаю Пётр пишет князю Куракину: «Правда, как у нас в сию войну… много не только генералов, но и фельдмаршалов брано, а флагмана не единого».[75]

    Это была первая морская победа Петра, «заставившая заговорить о себе всю Европу». Она дала возможность перенести военные действия на территорию Швеции.

    В честь неё «штаб- и обер-офицеры были награждены медалями (золотыми), каждый по пропорции своего чина, а рядовые серебряными медалями и деньгами».[76] Сам Пётр получил чин вице-адмирала и «стал расписываться за получение 2240 рублей годового жалования».[77]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Серебряные медали для награждения нижних чинов чеканили по весу рублевиков и двух разновидностей: для награждения флотских экипажей и армейских десантных полков. Матросская медаль отличается от солдатской более мелким портретом Петра и отсутствием в круговой надписи слова «Повелитель». Оборотные стороны обеих медалей идентичны — изображение морского боя между островами — боевой строй русских галер и шведских парусников в момент решительной схватки. По окружности надпись: «ПРИЛЕЖАНИЕ. И ВЕРНОСТЬ. ПРЕВОСХОДИТЪ. СИЛНО». Под обрезом — «ИЮЛЯ 27 ДНЯ. 1714».

    Первоначально было отчеканено всего 1000 штук серебряных медалей, этого явно не хватало для награждения всех нижних чинов, так как участников сражения насчитывалось около 3,5 тысяч человек. В 1715 году было отчеканено ещё 1000 штук серебряных медалей, однако и этого количества было недостаточно. В канцелярию генералитета поступало много обращений с просьбой о выдаче заслуженной награды.

    Вот одно из характерных писем на имя Петра, опубликованное в трудах Эрмитажа:

    «Державнейший Царь Государь Милостивейший, служу я, раб твой, тебе великому Государю в морском флоте в галерном батальоне в солдатах и в прошлом, Государь, 1714 году был я нижепоименованный при взяте неприятельского фрегата и шести галер на батали, а которые моя братья баталионные солдаты такожде и матрозы были на той баталии и те получили твои государевы монеты, а я раб твой не получил, понеже… по списку, Государь, написано по которому монеты даваны, Дементий Лукьянов, а имя моё Дементий Игнатьев… Всемилостливейший Государь, прошу Вашего Величества, да повелит державство ваше мне рабу твоему за вышеописанную баталию против моей братьи Свой Государев монет выдать и о том свой Государев милостливейший указ учинить…».[78]

    Это письмо служит ярким примером того, сколь дороги для нижних чинов были награды Петра.

    И только в 1717 году, по требованию Ф. М. Апраксина, было отчеканено в Москве ещё полторы тысячи серебряных медалей, которых хватило с избытком. Оставшиеся 387 медалей были возвращены в канцелярию генерал-адмирала.

    Для награждения офицеров отчеканено было шесть различных по ценности золотых медалей: в 100, 70, 45, 30, 11 и 7 червонцев, высшие из которых выдавались с «цепями» для ношения. Всего было награждено золотыми медалями 144 человека, а офицерам высшего ранга выдано к медалям 55 цепей.[79]

    Резчики штемпелей, как для чекана золотых, так и серебряных медалей, неизвестны из-за отсутствия на них подписей или монограмм мастеров-медальеров. Лишь на двух типах золотых медалей из шести стоит имя С. Гуэна, работавшего в то время на Московском монетном дворе.

    Спустя несколько лет были отчеканены памятные (настольные) медали больших диаметров.[80] Как и на наградных, на них изображены картины морского боя, заимствованные мастерами-медальерами с гравюры XVIII века из «Книги Марсовой» 1713 года.

    За взятие трёх шведских кораблей. 1719 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Гангутская победа окрылила Петра. Он настойчиво овладевает искусством строить линейные корабли, фрегаты и специальные суда более совершенные, чем у иностранцев. Флот Петра растёт и крепнет на глазах у европейских держав. Сметливый ум русского царя нашёл новую экономическую возможность в кораблестроении. При спуске новых судов Пётр дарит их богатым, особенно проворовавшимся, вельможам, и те вынуждены ревностно оснащать и снаряжать их за свой счёт.

    Стали появляться плоскодонные суда, приспособленные для «шхерного» побережья Швеции. Таким образом, российский флот становится надёжным стражем завоеваний Петра.

    Карл XII был никудышным дипломатом. Вернувшись 14 ноября 1714 года из долголетнего пребывания в Турции, он стал угрожать нападением на Данию и Норвегию, расстроил отношения с Англией. Так, в 1716 году он умудрился рядом бестактных выпадов противопоставить себя Англии. Пётр решил воспользоваться этим моментом: высадить свои войска в Швеции и заставить её подписать выгодные для России условия долгожданного мира.

    Под видом спасения Дании от нашествия Карла XII Пётр договорился с Голландией, Англией и Данией о совместных действиях против Швеции. В Копенгагене сосредоточились огромные морские силы союзников. Верховным командующим «всех четырёх флотов» был избран Пётр, как основной распорядитель в Балтике. Он с гордостью принял роль первого флагмана и в память об этом событии повелел выбить медаль, на одной стороне которой находилось погрудное изображение царя, а на другой Нептун на колеснице, с русским штандартом и тремя союзными флагами. На этой же стороне была надпись: «Владычествует четырьмя. При Бернгольме».[81] Бюст царя (на лицевой стороне медали) «воодружён» на обрамлённый знамёнами пьедестал.

    Русская армада более чем из семидесяти военных кораблей и «нескольких сот транспортов» 5 августа 1716 года вышла в море на патрулирование и сопровождение караванов торговых судов.

    Английский флот, примкнувший к этой коалиции, только делал вид сближения с Россией. На самом же деле Англия не могла допустить полного разгрома Швеции. Поэтому операция по высадке объединённых сил в Бернгольме не состоялась. Англия снова встала на сторону Карла XII.

    Но с тех пор Пётр не раз «с гордостью вспоминал, как ему между Копенгагеном и Бернгольмом… привелось командовать в качестве первого флагмана четырьмя первоклассными флотами».[82]

    Российские земли были возвращены Петром. Теперь надо было закрепить владение ими мирным трактатом. Но мир не давался.

    Переговоры на Аландских островах в мае 1718 года не дали результатов. Даже со смертью Карла XII под норвежской крепостью (пуля навылет пробила ему голову) надежды Петра на успешное заключение мира не оправдались. Он понял, что нужно действовать решительнее, чтобы заставить Швецию принять его трактат.

    В мае 1719 года, по данным разведки, Петру стало известно о выходе из порта Пиллау шведских военных кораблей. На перехват их была направлена эскадра Наума Сенявина. Утром 24 мая он настиг шведов между островами Эзелем и Готландом и дал бой, который закончился полной победой русского флота. «Были захвачены линейный 52-пушечный корабль «Вахмейстер», 35-пушечный фрегат «Карлскронваген», 12-пушечная бригантина «Бернгардус». По этому поводу «была отчеканена наградная медаль, известная в пяти вариантах».[83]

    Серебряной медалью диаметром 44 мм были награждены унтер-офицеры, а диаметром 41 и 32 мм — матросы и солдаты. Для офицеров были изготовлены золотые медали в зависимости от ранга.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Изображение на медалях, посвящённых морским победам, с 1714 года стало традиционным. На реверсе этой медали тоже изображён морской бой с той же надписью: «ПРИЛЕЖАНИЕ И ВЕРНОСТЬ ПРЕВОСХОДИТЪ СИЛНО». Под обрезом: — «МАИЯ 24 ЧИСЛ. 1719». На аверсе же, как обычно, — портрет Петра, повёрнутый вправо. В обрезе плеча стоят инициалы «КО».

    По поводу этой медали в именном указе Петра говорится следующее: «Господин Президент, отпишите в Москву дабы в монетном дворе сделали немедленно монет золотых для раздачи морским офицерам, которые взяли три Шведских воинских корабля майя в 24 день сего 1719 года, а именно числом 67 разных сортов и велите у всех сделать на одной стороне баталию морскую, а на другой стороне обыкновенно Нашу Персону».[84] Медаль выдавалась с Андреевской (голубой) лентой.

    Автор (с инициалами «КО»), резавший портретные стороны петровских рублей и выполнявший штемпели для этих медалей, неизвестен. Но есть основания «предполагать», что это был русский мастер.

    Наряду с наградными медалями на это же событие существовало также два типа памятных мемориальных медалей.

    За победу при Гренгаме. 1720 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Под влиянием английской дипломатии переговоры на Аландских островах умышленно затягивались. Пётр был раздражён: «Я пошлю сорок тысяч вооружённых уполномоченных, которые подкрепят то, что говорится на Аланде». Началась высадка десанта в различных пунктах шведского побережья, огромный российский флот был сосредоточен у Лемланда, недалеко от места переговоров. В Стокгольме началась паника, шведы молили англичан о помощи. Но адмирал Норрис не решался на открытые действия против русских.

    «Неполезного мира не учиним!»[85] — с этим решением Пётр приказал М. М. Голицыну выбить шведов из района Аландских островов.

    26 июля 1720 года русская галерная эскадра подошла к острову Дегерэ. Определив состав шведского флота, Голицын решил использовать новую тактику морского боя. Для занятия удобной позиции эскадра стала отходить к шхерам острова Гренгам, увлекая за собой высокобортные парусные корабли шведского вице-адмирала Шеблота. Когда суда втянулись в мелководный район со множеством островов и подводных камней, русские перешли в контратаку. В упорном, жестоком сражении «два шведских фрегата выбросились на камни», а два других были захвачены, не избежав абордажного боя. Изуродованный в бою флагман противника с девятью мелкими судами спасся бегством. Появление двух новых шведских линейных кораблей и усиливавшийся ветер спасли уходящие суда от преследования и полного разгрома.[86]


    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Сражение при Гренгаме 27 июля 1720 г. ( Художник Ф.Перро. 1841 г.)

    О результатах этой победы Пётр не без иронии писал А. Д. Меншикову: «Правда не малая виктория может причесться, а наипаче, при очах английских, которые равно шведов обороняли, как их земли, так и флот».[87] Так английский флот и не решился выступить на защиту шведов.

    За Гренгамское сражение «штаб-офицерам на цепях золотых жалованы медали золотые ж, которые через плечо носили, а обер-офицерам золотые медали на голубой неширокой ленте, которые прикалывая к кафтанной петле носили, унтер-офицерам и солдатам серебряные патреты на банте голубой ленты, приколотые к кафтанной же петле, нашивали, с надписью на тех же медалях о той баталии».[88]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Золотых медалей отчеканено было три типа. Все они круглые, диаметром 41, 37 и 27 мм. Для награждения солдат — серебряные в размер рублевика, диаметром 41 мм. Изображение на медалях традиционное для морских побед. Но круговая надпись несколько изменена — «ПРИЛЕЖАНИЕ И ХРАБРОСТЬ ПРЕВОСХОДИТ СИЛУ», под обрезом — «1720 ИЮЛЯ ВЪ 27 ДЕ.».

    Все четыре типа медалей выполнены одним и тем же неизвестным мастером, резавшим портреты на рублёвых монетах с 1720 по 1722 год. Они помечены (под нижней плечевой ленточкой) монограммным клеймом «К». Оборотные стороны медалей принадлежат, по-видимому, резцу того же мастера, за что говорит «единый стиль рельефа рисунков»; «а на наиболее крупной гренгамской медали полностью совпадает начертание букв лицевой и оборотной сторон с выделяющимися из строки более крупными „О“ и „С“».[89]

    В память Ништадтского мира. 1721 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Английская эскадра Норриса воочию видела, как петровский галерный флот громил шведскую эскадру. Убедившись в бесплодности попыток вытеснить Россию с берегов Балтийского моря, Англия потеряла интерес к этой войне. Истощённая Швеция, лишившись поддержки союзницы, вынуждена была уступить требованиям Петра.

    30 августа 1721 года в городе Ништадте (в Финляндии) был подписан мирный договор на выгодных для России условиях. Весь Финский залив от Выборга до Риги, а также прилегающие к его побережью земли были закреплены за Россией на «вечное владение и… собственность…»[90]

    Так завершилась многолетняя борьба Петра I за Балтийское море. Он называл её «трёхвременной школой», имея в виду войну, продолжавшуюся двадцать один год — «все ученики науки и в семь лет оканчивают, обыкновенно, но наша школа троекратное время была, однакож, слава богу, так хорошо окончилась, как лучше быть невозможно».[91]

    Современник тех событий французский посол Кампредон отмечает, что в Петре проявился «великолепный гений, подкрепляемый зрелыми размышлениями ясного проникновенного рассудка, чудодейственной памятью и храбростью». Они-то и сделали его «величайшим обладателем земель во всей Европе и самым могущественным государем Севера… Россия, едва известная некогда по имени, теперь сделалась предметом внимания большинства держав Европы, которые ищут её дружбы, или боясь её враждебного отношения к их интересам или надеясь на выгодные от союза с ней».[92]

    Заключение мира было торжественно отпраздновано пирами, маскарадами, фейерверками сначала в новой приморской столице — «Питербурхе», а затем в Москве. Во время праздничного карнавала помощники Петра говорили: «Мы из небытия в бытие произведены и в общество политических народов присовокуплены».[93]

    Члены сената и синода в дни торжеств ратовали за то, чтобы «он позволил привести всероссийское государство и народ в такую славу через единое своё руковождение».

    С этого времени была установлена следующая форма его титула: «Божей милостью, мы Пётр I, император и самодержец Всероссийский».

    Если бы можно было перенестись в ту далёкую эпоху, то мы увидели бы, как Пётр праздновал заключение долгожданного мира:

    «Радостные возгласы: „Виват! Виват! Пётр Великий!“ „Виват! отец Отечества!“ — заглушались громом орудийных залпов, салютами тридцати трёх полков.

    Праздник победы превратился в невиданное народное гулянье. Сотни петербуржцев толпились возле двух фонтанов, из которых непрерывной рекой текло белое и красное вино.

    Для знатных гостей в сенате был сервирован обед на тысячу персон.

    Вечером скованная гранитными берегами Нева отражала разноцветные фантастические созвездия потешных огней. Несколько дней продолжалось весёлое… и шумное празднество. Неутомимый на хитрые выдумки Пётр затеял диковинный маскарад с участием самого князя-папы и всего „всепьянейшего собора“.

    Празднование победы над шведами перенеслось в Москву. Те же балы и фейерверки шумно ворвались в патриархальную жизнь древней русской столицы. Грандиозное маскарадное шествие возвестило начало двухнедельного народного торжества.

    По заснеженным улицам Москвы, нарушая тишину морозного дня музыкой и песнями, скрипя полозьями, извивался пёстрой, разноцветной лентой санный поезд, возглавляемый сидящим на колеснице Бахусом. За ним ехали запряжённые медведями, собаками и свиньями разукрашенные сани.

    Всешутейший патриарх с высоты своего огромного трона благословлял стоявших по обе стороны дороги хохочущих зрителей. По бокам его ехали верхами на оседланных быках в кардинальских мантиях члены „всепьянейшего собора“.

    Сам Пётр, счастливый, радостный и озорной, в костюме голландского матроса восседал на палубе помещённого на санях фрегата. За ним ехала Екатерина в костюме фрисляндской крестьянки. Её окружала толпа придворных, вельмож и иностранных послов, изображавших диких африканцев, черкесов, турок, индейцев и китайцев.

    Ради оживлённых и шумных балов, ослепительных фейерверков, разгульных кутежей на две недели были забыты все дела и заботы.

    Так праздновал свою победу над шведами Пётр…».[94]

    Огромное число участников Северной войны было награждено медалями в честь заключения Ништадтского мира. «Большим тиражом чеканилось восемь различных типов» медалей:[95] для солдат и унтер-офицеров — серебряные, диаметром соответственно 41, 44 мм. Для офицеров — золотые разного достоинства в зависимости от чина и заслуг.

    Для прославления успехов России (в дар иностранным влиятельным представителям дипломатических кругов и правительств) было выпущено множество памятных медалей с латинскими надписями.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Все медали были оформлены очень торжественно. Они имели сложное по композиции, с элементами аллегории изображение: Ноев ковчег, а над ним летящий голубь мира с масличной ветвью в клюве; вдали видны Петербург и Стокгольм, соединённые радугой. Надпись поясняет значение изображённого: «СОЮЗОМ МИРА СВЯЗУЕМЫ», а под обрезом слова: «ВЪНЕИСТАТЕ ПО ПОТОПЕ СЕВЕРНЫЯ ВОИНЫ 1721».

    Реверсы солдатских и памятных медалей заняты пространной надписью, прославляющей Петра, провозглашающей его императором и отцом Отечества. На офицерских медалях вместо этой надписи помещён портрет Петра I, и эта сторона является для них лицевой.

    Ништадтская медаль знаменует собой ещё одно важное событие в жизни Российского государства: она впервые была отчеканена из «злата» и «серебра» «домашняго», т. е. добытого в России, что и отмечено в надписи. Сделаны солдатские медали из серебра Нерченских рудников Большого и Малого Култука.[96]

    За поход на Баку. 1723 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После заключения Ништадтского мира Пётр решил наладить торговые связи с самыми отдалёнными странами. Прежде всего ему необходимо было найти кратчайший путь в Индию, который пролегал через Каспийское море. Для этого Пётр планировал завладеть им и поставить по берегам свои форпосты.

    Через пять месяцев после завершения войны со шведами он готовится к Персидскому походу. На Волге и её притоках строит «островские» и «ластовые» суда, весной собирает их в Нижнем Новгороде, а оттуда вместе с прибывшими войсками перегоняет в Астрахань.

    Для того чтобы избежать кровопролитной войны, русский царь ещё в июне 1722 года обратился к народам Востока с воззванием, в котором говорилось, что идёт он на берега Каспия с благими намерениями, а не как завоеватель. Эта мера в дальнейшем оправдала себя.

    15 июля 1722 года под командованием генерал-адмирала Ф. М. Апраксина вышла из Астрахани целая флотилия судов и уже «23 августа власти Дербента поднесли Петру серебряные ключи от города. Между дисциплинированными русскими войсками и местным населением сложились тёплые отношения. В преданиях народов Кавказа говорится о Петре как о милостивом покровителе. В литературе о деяниях Петра приводится любопытный пример из рукописного сборника, переведённого на русский язык:

    „В 1138 году Геджры повелитель России и Казани, Пётр I, да успокоит бог душу его, с победоносным войском, переправясь через Терек и Койсу, вступил во владение Дербента. Жители оного вышли навстречу сего могущественного царя с ключами города и были осчастливлены ласковым словом его“».[97]

    Но дальнейший поход на Баку не состоялся. Поднялась буря, и сильнейший шторм погубил все транспортные суда, гружённые провиантом для войск. Однако экспедиция Саймонова к городу Решту на берегу Энзелинского залива провинции Гилянь увенчалась успехом. Сам же Саймонов отправился на реку Куру выбирать место под строительство нового города — будущего главного «торгового центра Восточного Закавказья».

    В последующем 1723 году Пётр, на сделанных наскоро судах, забрасывает под Баку десант. На отказ о сдаче русские корабли начали орудийную бомбардировку укреплений «одновременно с сухопутной артиллерией». После такой демонстрации силы властям города было заявлено, что «если дело дойдёт до штурма, то он (генерал-майор Матюшин) сожжёт Баку и никто из жителей не спасётся». 26 июля 1723 года город открыл ворота и был подписан мир с Персией.

    Дербент, Баку, Ленкорань с прилегающим к ним побережьем стали последними завоеваниями Петра. В память об этих событиях было отчеканено несколько типов медалей для награждения участников «военных действий 1722–1723 гг. в районе Баку, Дербента и Астрахани».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Серебряной медалью, диаметром 54 мм, награждались донские казаки за поход на Баку. Называлась она «Наградная медаль для казаков 1723 г.».[98] На лицевой стороне медали традиционное изображение Петра, а на оборотной — Российский герб — двуглавый орёл, увенчанный короной, под ним дата — «1723».

    Вот что пишет об этой медали научный работник Государственного Эрмитажа Е. С. Щукина: «Неизвестно, почему она получила такое название. По всей вероятности, она предназначалась для награждения участников военных действий 1722–1723 гг. в районе Баку, Дербента и Астрахани. В письме И. Дмитриева-Мамонова к графу Брюсу от 23 февраля 1723 г. упоминается указ императора о замене присланных серебряных медалей на золотые для раздачи офицерам Преображенского, Семёновского, Ингерманландского и Астраханского полков, бывшим в низовом походе…».[99] И далее следует её заключение: «Медаль 1723 г. включается, таким образом, в число прочих воинских наград, и нет основания связывать её с какой-либо отдельной группой русских войск».

    Все эти медали выполнялись неизвестным русским мастером с инициалами «О.К.». Чеканилась медаль без ушка, которое припаивалось позже. Носили её на Андреевской ленте.

    Медаль на смерть Петра I. 1725 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    И завершает серию Петровского времени медаль на смерть самого Петра I.

    На это событие было отчеканено очень много различных типов медалей. Только золотых насчитывается (по степени их ценности) восемь: для вручения высшей военной администрации — в 50, 30 и 20 червонцев, бригадирам — в 16, полковникам — в 10, майорам — в 8, капитанам — в 6 и поручикам — в 4 червонца.[100] Всего золотых медалей было отчеканено 1600 штук, а серебряных — для награждения нижних чинов — унтер-офицеров, капралов и солдат — десять тысяч.[101] Эти медали неповторимы в своём роде и портретом, и аллегорической композицией реверса.

    Чеканились они на новом Санкт-Петербургском монетном дворе. Мастера, резавшие штемпели, не оставили своих монограмм. Но по характеру работы угадывается сходство с теми из них, что резали первые рублёвые монеты с пометкой «СПБ» в 1724 и 1725 годах.

    Портрет Петра на лицевой стороне медали иного, чем на прежних наградах, типа — «с суровым мужественным лицом и с бюстом в пышном обрамлении богатой мантии».[102]

    На оборотной стороне медали — изысканная аллегорическая композиция: «Вечность в виде женской фигуры со своей эмблемой — свившейся в кольцо змеёй, сидя на облаке, уносит ввысь Петра I, облачённого в античные одежды. Внизу на берегу моря — Россия в виде сидящей женщины в короне и порфире, окружённой атрибутами императорской власти, наук, искусств, промышленности и военными трофеями. В море видны суда, знаменующие морскую мощь России. Надпись: „Виждь какову оставих тя“ можно понять адресованной двояко — к России или к Екатерине».[103]

    Такие медали выдавались во время похорон Петра вместе с Андреевской лентой военным. Гражданскому населению раздавались памятные жетоны.

    После кончины Петра наградные медали в России долгое время не выпускались. Множество интересных событий военной истории не были воплощены в миниатюрные памятники русского народа.

    С приходом к власти курляндской племянницы Петра I — Анны Иоанновны началось мрачное время «бироновщины», которое парализовало культурное развитие страны.

    За победу над пруссаками. 1759 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После смерти Петра I традиция массового награждения медалями участников войн и отдельных сражений была в России полностью утрачена. И это несмотря на то, что в те годы происходили успешные войны с Турцией (1735–1739 гг.) и со Швецией (1741–1743 гг.), в ходе которых были взяты Перекоп и Очаков, капитулировали шведские войска в Гельсингфорсе, потеряв свою гребную флотилию. Но командование армией и флотом находилось в то время в руках иностранцев и единственным «поощрением» для солдата являлась трость, входившая в комплект формы офицера. Даже выпуск медали для офицеров за взятие города Данцига (Гданьска) в 1734 году, проект которой был предложен на утверждение царице Анне Иоанновне, не получил одобрения.[104]

    И только в самом конце царствования Елизаветы Петровны, во время Семилетней войны (1756–1763 гг.), была отчеканена медаль за победу над прусскими войсками под Кунерсдорфом, близ Франкфурта-на-Одере. Эта победа вспоминается нами реже, чем Полтава, Бородино или защита Севастополя, так же как и замечательный русский полководец, выигравший эту битву, генерал-фельдмаршал Пётр Семёнович Салтыков. Однако победа при Кунерсдорфе принесла русскому оружию куда больше славы, чем взятие в 1760 году Берлина. Это была действительно грандиозная баталия, в которой прусская армия, считавшаяся эталоном[105] военной организации во всей Европе, была полностью разгромлена. Сам король Фридрих II едва избежал плена — прусская кавалерия чудом спасла его. После сражения он был в таком состоянии, что даже покушался на самоубийство и писал в Берлин: «Всё потеряно, спасайте двор и архивы». А брату — «Из 48 тыс. армии я в настоящий момент не имею и трёх тысяч. Все бегут и я теряю мужество… Стряслось ужасное несчастье… Я не вижу выхода из положения и чтобы не солгать, считаю всё потерянным… До свидания навсегда…»[106]

    Вся Европа после Кунерсдорфа восхищалась могуществом России и благородством русских. «Надлежит удивляться, — писал немецкий историк Ретцов, — тому великодушию, с каким российский полководец поступил с совершенно разбитою и в бегство обратившуюся армией… Ежели бы Фридриху удалось столь решительно поразить россиян, то никакие бы уважения не удержали бы его: он повелел бы коннице ниспровергнуть русских в Одер или искрошить в куски саблями».

    В именном указе Елизаветы Петровны от 11 августа 1760 года было сказано, что «…такая славная и знаменитая победа, каковым в новейшие времена почти примеров нет: …повелела сделать приличную сему происшествию медаль и раздать бывшим в той баталии солдатам».[107]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Медаль эта необычна тем, что на оборотной стороне её помещена сложная, насыщенная аллегорическими деталями композиция: на переднем плане воин в древней римской одежде с русским знаменем в одной руке и копьём в другой. Он перешагивает через поверженный сосуд с вытекающей из него водой, на струе надпись: «Р. ОДЕР». На заднем плане вид Франкфурта, перед ним — поле битвы, где среди убитых, брошенного оружия и знамён видны штандарты с монограммой Фридриха Великого. И надпись: вверху — «ПОБЕДИТЕЛЮ», внизу — «НАДЪ ПРУСАКАМИ АВГ. 1. Д. 1759».

    На лицевой стороне изображён вправо обращённый бюст императрицы Елизаветы. Под изображением подпись медальера: «Тимофей И.», вокруг портрета надпись: «Б. М. ЕЛИСАВЕТЪ. I. ИМПЕРАТ. И САМОД. ВСЕРОСС».

    Основой для выполнения штемпелей послужили проектные рисунки младшего библиотекаря Академии Наук И. К. Тауберта.[108] Вначале было отчеканено 31 000 штук таких медалей, в том числе 1000 без ушков, которыми, по-видимому, награждались воины, не принимавшие непосредственного участия в бою.[109]

    В июле 1761 года медали были отправлены в «пяти тюках с пристойным конвоем» на позиции в Пруссию,[110] но их не хватило для награждения всех участников сражения.

    В 1763 году, уже при Екатерине II, отчеканили ещё 500 медалей[111] елизаветинскими штемпелями, но и их не было достаточно. И лишь по указу от 19 февраля 1766 года «на дачу бывшим в Пруссии… старшинам и казакам (Войска Донского)… серебряных медалей трёхтысячное число… в коим весом четыре пуда двадцать девять фунтов сорок золотников на Московском монетном дворе сделаны».[112]

    Итак, за пятилетний период награждения солдат и унтер-офицеров было выпущено всего 34 500 штук серебряных, по типу рублевиков, медалей, диаметром 39 мм, которые носили на груди на Андреевской ленте.

    Вышеописанная медаль оказалась «бельмом на глазу у прусских королей». Сразу же после смерти Елизаветы Петровны, с января 1762 года, под видом миссионеров из Пруссии в Россию стали посылаться торгаши, скупщики, и начинается открытая целенаправленная «охота за медалями со злополучной надписью „Победителю над пруссаками“».[113]

    Этому содействовал приход на российский престол гольштинского принца Петра Фёдоровича (Петра III). Новоиспечённый император разговаривал по-немецки, читал только прусские газеты и преклонялся перед прусским королём. Даже носил перстень с портретом Фридриха II и открыто желал ему успехов в войне с русскими.

    Вскоре Пётр III вернул Фридриху завоёванную Восточную Пруссию и этим свёл на нет победоносную войну. Такие антинациональные действия вскоре привели к государственному перевороту, в результате которого власть перешла в руки Екатерины II.

    Царица в 1762 году, чтобы задобрить верхушку казачьих войск, повелела отчеканить золотые медали диаметром 65 мм и в канун своего коронования 22 сентября наградила этими «особливыми знаками для ношения на шее на голубой ленте»[114] девять полковников Войска Донского — участников знаменитой «Франкфуртской баталии».

    Эта медаль выполнена без развёрнутой композиции сражения на реверсе, но с крупной, во всю медаль, трёхстрочной надписью: «Победителю — надъ прусаками — авг. 1. д. 1759». Надпись обрамлена орнаментом из знамён, копий и прочих воинских атрибутов; вверху, над лавровым венком — голова бога войны Марса в боевом шлеме. На лицевой стороне, в память о своих милостях, новая царица велела поместить вместо елизаветинского портрета свой лик.

    За Кунерсдорфскую победу были отмечены наградами даже целые боевые подразделения.

    Для награждения полков, участвовавших во взятии Берлина в 1760 году, были изготовлены серебряные трубы с надписью: «Поспешностью и храбростью взятие города Берлина. Сентябрь 28 дня 1760 года».[115]

    «За полезные обществу, труды». 1762 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Российская казна постоянно требовала всё новых и новых пополнений. Значительную роль в этом играла добыча драгоценнейшей сибирской пушнины. В XVII веке она являлась основой экспорта, которым покрывался дефицит русского государства в золоте и серебре. В поисках более богатых мест русские зверопромышленники продвигались всё дальше на восток.

    В XVII веке вся Сибирь была уже пройдена. В 1639 году казачий отряд в тридцать человек вышел на побережье Охотского моря. В устье реки Ульи (южнее Охотска) они построили зимовье, и это было первое русское поселение на берегах Тихого океана. В 1640 году казаки отряда Москвитина побывали на Сахалине. Спустя восемь лет Попов с Дежнёвым, обогнув Чукотский нос, поднялись по реке Анадырь в её верховья и построили острог. В 1697 году Атласовым была открыта Камчатка, а в 1722 году Евреинов вручил Петру I карту Курильских островов.[116] Таким образом, было завершено открытие и освоение обширных восточных территорий России.

    В XVIII веке зверопромышленники начали с Камчатки уходить на промыслы в океан — на острова, изобилующие различным ценным зверем: котиками, каланами, морскими бобрами. Плавание по океану, особенно по северной его части, было опасным. Многие мореходы и промышленники гибли в штормах, от нападения диких островитян и при случайных обстоятельствах — от голода, холода и цинги. Но игра стоила свеч. Из удачного вояжа некоторые промышленники возвращались с тысячами шкурок ценнейших мехов, которые составляли по тому времени огромный капитал — порой в сотни тысяч рублей. Так, например, зверопромышленник Евтихий Санников и сержант Емельян Басов возвратились 13 августа 1744 года с острова Беринга с пятью тысячами ценнейших шкур морских зверей, стоимостью в 64 тысячи рублей.[117] Через год они отправились на промысел ещё дальше — на остров Медный — и возвратились с ещё большим грузом мехов: добыли 8 тысяч шкур котиков, каланов и голубых песцов стоимостью 112 220 рублей. Так была открыта группа Командорских островов.

    Случались, конечно, и драматические ситуации в жизни отважных звероловов. В 1753 году группа охотников во главе с купцом Серебренниковым и мореходом Башмаковым у Андреяновских островов потерпела кораблекрушение. Весь богатый груз утонул, а судно было штормом выброшено на берег. Два года пришлось им провести на острове.

    В 1755 году компания купцов Красильникова и Трапезникова добралась до одного из первых Алеутских островов. Но встретив на нём множество вооружённых алеутов, вынуждена была повернуть обратно к Командорам. При подходе к острову Медный судно попало в сильный шторм и было разбито о прибрежные скалы. Спаслась только часть команды, которой пришлось провести зиму на острове. Весной, соорудив из наносного леса две примитивные байдары, они сумели перебраться на остров Беринга. И только через три с лишним года удалось им (с помощью промышлявших в этом районе русских судов) вернуться на Камчатку.

    Открытие новых островов, несмотря на огромные трудности, продолжалось. Царское правительство извлекало из пушного промысла большую выгоду — купцы платили в казну десятую часть добытых мехов, а с населения вновь открытых островов взимался «ясак». Вся собранная пушнина поступала через Камчатку и Охотск в Иркутское ведомство, а оттуда шла на продажу в Китай. Доход государству был великий, но помощи звероловам от правительства практически никакой не было.

    С приходом к власти Екатерины II (в 1762 году) положение купцов-промышленников несколько улучшилось. Видя выгоду от восточных промыслов, она направляет экспедицию Креницына и Левашова для исследования и уточнения уже открытых земель, для приведения в подданство их населения и дальнейших новых открытий. Купеческим компаниям императрица начинает оказывать конкретную финансовую помощь, которая приобретает систематический характер. Кроме того, было предписано выдавать им порох, канифас на паруса и даже иногда пушки.[118] А 7 марта 1774 года было отменено взимание со звероловов десятой доли добытой пушнины, сохранилась только пошлина в пограничных таможнях.[119]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Для поощрения промысловиков, за проявленную при этом «ревность в сыскании за Камчаткою новых островов»[120] Екатерина II в 1762 году, сразу же после вступления на престол, в августе месяце, учредила золотые и серебряные медали (диаметром 42 мм), которые носили на шее на Андреевской ленте.[121] На лицевой стороне их изображён портрет Екатерины II, развёрнутый традиционно вправо, а на обороте помещена в изящном, тонком орнаменте четырёхстрочная надпись: «ЗА ПОЛЕЗНЫЕ — ОБЩЕСТВУ, ТРУДЫ — 1762. ГОДУ — АВГУСТА. 31. ДНЯ».

    Одними из первых золотыми медалями были награждены в 1764 году за открытие Лисьих островов (Умнак, Уналашка и Кадьяк) мореход Степан Глотов, передовщик судна Иван Соловьёв и двенадцать купцов-пайщиков этой компании, в том числе Семён Красильников, Афанасий Орехов, братья Пановы, Василий Куликов.[122] Три года они провели на островах. В своём рапорте Большерецкой канцелярии от 12 сентября 1762 года Глотов сообщал ценные сведения об открытиях, а Пётр Шишкин составил карту этих островов.

    В следующем 1763 году на этих островах произошла большая трагедия. Четыре судна, прибывших на промыслы, были уничтожены алеутами, а их экипажи перебиты. Из 175 промышленников уцелело только одиннадцать, их вывезли позже на Камчатку Глотов с Соловьёвым, судно которых тоже подверглось нападению. Но Глотову удалось установить мирные отношения с алеутами и даже развернуть с ними широкую торговлю. В процессе обмена он приобрёл два «курьёзных ковра» из пушнины, один из которых был послан в подарок самой императрице Екатерине II.[123]

    Позже мореход Степан Глотов участвовал в составе секретной экспедиции Креницына и Левашова. Осенью 1768 года он с отрядом штурмана Крашенинникова на трёх байдарках сумел за двадцать дней обследовать и описать северное побережье полуострова Аляска протяжённостью 160 километров. Зимовать им пришлось в очень тяжёлых условиях на острове Уналашка. Алеуты постоянно грозили нападением, и только пушки сдерживали их агрессивность. Кроме всего прочего свирепствовала цинга. От неё за зиму умерло шестьдесят человек. 4 мая не стало и Степана Глотова.[124]

    В 1766 году были награждены медалями купец Андреян Толстых, казаки Пётр Васютинский и Максим Лазарев. Три года они провели на шести вновь открытых островах в средней части Алеутской гряды. Впоследствии эти острова были названы Андреяновскими. В своём рапорте Толстых сообщал в Большерецкую канцелярию: «На оных всех шести островах жительствующего народа под власть ея императорскому величеству и в ясашный платёж приведены».[125] Васютинский и Лазарев, помимо награждения медалями, были произведены за их славные деяния в дворяне.[126]

    Три года островной жизни были для них удачными. Но на обратном пути вблизи камчатского побережья случилось кораблекрушение. Никто из экипажа не погиб, однако ящик с путевым журналом и описаниями островов сохранить не удалось. Все документы позже пришлось восстанавливать по памяти. Это был третий вояж Андреяна Толстых, где он потерял судно и, разорившись в прах, снова пошёл на службу к бывшим своим коллегам — купцам-промышленникам.

    Позже, в 1766 году, он искал мифическую «Землю Жуана-де-Гамы», затем плавал к югу, вдоль Курильской гряды. На обратном пути (недалеко от входа в бухту, у мыса Шипунского) погиб со всем своим экипажем в шестьдесят человек, чудом спаслись лишь трое.[127]

    В 1767 году за успешное путешествие к дальним Алеутским островам были награждены золотыми медалями купцы-промышленники Иван Лапин и Василий Шилов.[128] Годом позже за организацию вояжа на самый дальний остров Алеутской гряды Умнак, отделённый от полуострова Аляска лишь нешироким Исаноцким проливом, был награждён медалью вологодский купец Фёдор Буренин,[129] а затем вся компания Гаврилы Пушкарёва.[130]

    Любопытное путешествие, имевшее политическую подкладку, организовал в те годы якутский купец Лебедев-Ласточкин, получивший инструкцию «…следовать под видом звериных промыслов на Курильские дальние острова и до последнего ныне нам известного двадцать второго, Аткиса называемого… и между тем важная услуга принята будет, если с японцами увидясь и учиня знакомство, завесть с ними торг». Для этих целей было взято много различных подарков, сам купец передал капитану Ивану Антипину свои карманные часы.

    24 июня 1775 года судно «Николай» отправилось по указанному маршруту, но у восемнадцатого острова Уруп было разбито штормом вблизи берега. Команда не пострадала, но вынуждена была провести всю зиму на острове. Только весной 1776 года послали за помощью на Камчатку байдары.

    Узнав о крушении, Лебедев-Ласточкин добился от властей разрешения на использование казённой бригантины «Наталья» и 10 сентября 1777 года направил её на остров Уруп. Капитану был вручён новый указ: «…разведать, не найдёца ли каких вновь неизведанных земель», а также стараться достичь по-возможности и «японских городов»… «Не будут ли они согласными… утверждать торг, где пристойно для того учинить порт».[131]

    19 июня 1778 года у острова Аткис капитан встретил японское судно «Танги-мару». Японцы проявили большую деликатность, прислав к русским посыльного узнать, не нуждаются ли русские в помощи. Но торговый контакт с ними не получился. Японские власти запрещали своим подданным вести прямую торговлю с русскими купцами. Им разрешалось лишь «…с первого случаю одними презентами (обменяться)… а торгу не производить».[132] Японцы назначили новые встречи и предлагали наладить торговые отношения через местное население Курильских островов…

    8 января 1780 года судно «Наталья», стоявшее возле острова Уруп, при сильном землетрясении было сорвано с якоря и выброшено на сушу более чем за четыреста метров от берега. Узнав об этой трагедии, купцы Камчатки долгое время не решались посылать свои суда промышлять на Курильскую гряду.[133]

    И всё-таки, несмотря ни на что, эта экспедиция помогла русскому правительству в начале 90-х годов наладить дипломатические отношения с Японией. Сам Лебедев-Ласточкин в 1779 году был награждён правительством медалью «За полезные обществу труды» за то, что «…имел случай первым свести знакомство с японцами и положить начало к заведению с ними торга».[134]

    Здесь нельзя не отметить ещё одно важное событие — создание «Северо-Восточной компании на западных берегах Америки», за что её главные организаторы Шелехов и Голиков 12 сентября 1788 года были награждены золотыми медалями (диаметром 40 мм) «…для ношения на шее с портретом Ея Величества на одной стороне, а на другой с изъяснением, за что даны…»[135] В соответствии с этим же именным указом Екатерины II на оборотной стороне медали была выполнена следующая надпись в восемь строк: «За усердие къ пользе — государственной — распространениемъ — открытия неизвестныхъ — земель и народов — и заведения съ ними — торговли. — 1788 г.». Этим же указом оба купца были жалованы похвальными грамотами «…с изображением всех их к добру общему подвигов и благонамеренных деяний», а также «серебряными» шпагами, которые указывалось «…купить, употребя деньги из Сенатского расхода».[136]

    Штемпели для изготовления этих медалей резали известные русские мастера — Тимофей Иванов (аверс) и Самойла Юдин (реверс).

    Хорошо передал писатель В. Л. Григорьев в своём романе диалог Г. И. Шелехова с А. Н. Радищевым по поводу купеческой награды:

    «— За всё, что претерпели мы, и за всё, что терпеть готовы, получил вот этакую… — мореход пренебрежительно потряс подвешенной на шее медалью с портретом самодержицы.

    — Вы медаль получили, а спутники ваши, первооткрыватели, чем их подвиг отмечен? — спросил Радищев[137]».

    «И вы живи будете». 1763 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Проблема сохранения брошенных младенцев существовала издавна. Актуальна она во всём мире и в наши дни.

    Ещё в начале IV века Константин Великий пытался в Царьграде организовать воспитание брошенных детей за счёт государственной казны, но это дело оказалось не по силам даже Римской империи.[138] И только впервые на Западе в 787 году миланский архиепископ сумел создать надлежащий приют для подкидышей, где они воспитывались до восьмилетнего возраста, с использованием для вскармливания младенцев наёмных кормилиц.

    Но массовая организация своего рода детских домов началась только с возникновением монашеских орденов в XII–XIII веках. Приём подкидышей проводился тайно, не открывая имён родителей. Для этого использовалась специальная колыбелька в стене, в которую со стороны улицы клали младенца, и она под его тяжестью поворачивалась на шарнирах внутрь дома, подавая одновременно сигнал звонком. Впоследствии эта конструкция стала использоваться во всей Европе, перекочевав затем на американский континент.

    Заботы о подкидышах возлагались на орденские общины. В своих воспитанниках они приобретали себе прислугу и рабочую силу. По сути, это были будущие члены низшей касты ордена, из которой выходили отличные воины. Но после Европейской Реформации (религиозных преобразований) в XIV веке рыцарско-монашеские ордена были уничтожены и дальнейшее развитие сиротских приютов надолго затормозилось.

    Позже европейские правители увидели в воспитании оставленных родителями детей способ пополнения своих армий. Воинственный французский король Людовик XIV высказался по этому поводу следующим образом: «…Должна быть сохранена жизнь подкидыша, так как они в будущем могут быть полезны государству (в качестве солдат)».

    А Наполеон Бонапарт надеялся в будущем за счёт сирот пополнить свой королевский флот.[139]

    К началу XVIII века в Европе заметно обозначилось стремление к увеличению населения. Оно способствовало подъёму развития воспитательных домов.

    В России такие дома существовали ещё в царствование Михаила Фёдоровича. Они находились под попечительством Патриаршего приказа. Позднее, в царствование Алексея Михайловича, был организован по инициативе архимандрита Никона «дом для сирот» в Новгороде. Там же, у Новгорода, в Холмо-Успенском монастыре в 1706 году был учреждён митрополитом Иовом «первый приют для незаконнорожденных, или зазорных младенцев», на содержание которого царём Петром I были выделены средства с монастырских вотчин.

    В 1715 году Пётр I повелел в Москве и в других больших городах у церковных оград построить «госпитали» и «…объявить указ, чтобы зазорных младенцев в непристойныя места не отметывали, но приносили бы к вышеозначенным гошпиталям и клали тайно в окно, через какое закрытие, дабы приносимых лиц не было видно».[140]

    С этими нововведениями Петра I подкидывание младенцев потеряло свой преступный характер. Под покровом тайны падшие девушки могли легко освободиться от своего плода любви и встать на праведный путь. Но это продолжалось недолго. После смерти Петра I его преемники не стали уделять должного внимания этому новшеству, и все воспитательные дома, которые уже существовали в России, оставшись без поддержки, постепенно один за другим были закрыты.

    С приходом к власти Екатерины II вернулся в Россию после девятнадцатилетнего пребывания за границей видный общественный деятель в вопросах педагогики Иван Иванович Бецкой. Он предложил прогрессивной императрице «Генеральный план Императорского Воспитательного дома в Москве», в основу которого была положена утопическая идея создания «новой породы (свободных) людей» — промышленников, ремесленников и купцов.[141] Екатерине понравился проект. 10 января 1763 года она утвердила его, а уже 21 апреля 1764 года состоялось торжественное открытие воспитательного дома. К этому времени было заготовлено три типа наградных медалей: золотые — диаметром 28 мм, серебряные (шейные) — диаметром 50 мм и нагрудные — 28 мм, выполненные талантливым иностранным медальером Иоганном Георгом Вехтером, находившимся при Академии художеств с момента прихода к власти Екатерины II.[142]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне медали своеобразный портрет императрицы, развёрнутый по традиции вправо. На оборотной — сложная композиция с изображением здания воспитательного дома и двух женских фигур: левая — во весь рост (с крестом на правом плече) олицетворяет Веру, которая увещевает коленопреклонённую деву, готовую навсегда расстаться со своим младенцем. На фронтоне здания виден вензель Екатерины II «ЕА»; вверху, под бортиком медали, по кругу надпись: «И ВЫ ЖИВИ БУДЕТЕ»; внизу, под обрезом, дата в две строки: «СЕНТЯБРЯ 1 ДНЯ 1763 ГОДА». Медали эти были предусмотрены для ношения на зелёной ленте.[143]

    После открытия первого воспитательного дома в Москве И. И. Бецкой был назначен президентом Академии художеств в Петербурге и ему было поручено разработать целый комплекс преобразований в учебных заведениях, а также устроить ещё один воспитательный дом в Петербурге.

    Согласно новому положению воспитанники этих домов получали большие привилегии: все они и будущие «…дети их и потомки навсегда остаются вольными и не под каким видом закабалены или сделаны крепостными быть не могут; если питомец женился на крепостной, то жена его делается свободной; если питомица выйдет за крепостного, то она лично всегда остаётся вольною». А ещё они имели полное право «…покупать себе дома, лавки, устраивать фабрики и заводы, вступать в купечество, заниматься всякими промыслами и вполне распоряжаться своим имуществом».[144]

    Средства на содержание воспитательных домов государством не отпускались, но были установлены источники доходов, за счёт которых помимо «доброхотных подаяний» они могли существовать. Четвёртая часть доходов на содержание сиротских домов поступала от общественно-развлекательных заведений, которые контролировало государство.

    Воспитательные дома получили полную самостоятельность и со временем сильно упрочили своё благосостояние. Большую роль в этом сыграла поддержка главной благотворительницы Марии Фёдоровны (жены Павла I), под её влиянием находились ведомства, в обязанности которых входило финансирование воспитательных домов.

    В 1772 году на средства уральского заводчика Прокофия Демидова при Московском воспитательном доме было создано Коммерческое училище и для его воспитанников была учреждена (за отличные успехи) своя наградная медаль, штемпели для которой резал Тимофей Иванов. Позднее, при Павле I, это заведение перевели в Петербург.[145]

    Деятельность воспитательных домов продолжала расширяться. Был издан новый указ о свободном приёме туда законнорожденных детей. Такое решение привело к огромному притоку подкидышей. Дома стали переполняться, кормилиц не хватало, теснота и духота в помещениях приводили к большой смертности воспитанников — из каждых четырёх принятых младенцев трое умирало. Тогда опекунский совет решил передавать часть детей на воспитание в деревенские семьи. Но и эта мера не помогла. Большая смертность в самих домах спала, но зато стала косить детей, отправленных в деревни. В этот период из 100 воспитанников до двадцатилетнего возраста выживало только 10–13 человек.[146] А вскоре обнаружилось, что в воспитательных домах находится до 50 процентов законнорожденных детей. Поэтому было решено вести приём младенцев по новой системе, имея дело с конкретной личностью, сдавшей младенца и предъявившей необходимые документы. В 1828 году из-за чрезвычайно большой смертности дальнейшая организация подобных воспитательных домов была запрещена. Ибо «с 1823 по 1827 год из 1572 младенцев умерло 1505, а из принятых в 1815 году 538 младенцев к 1816 году (за один год) не осталось в живых ни одного».[147]

    Терялась надежда на создание в России недостававших «третьего чина и нового рода людей» — свободных выходцев из государственных воспитательных домов.

    Позднее, во второй половине XIX века, в царствование императора Александра II дело по воспитанию младенцев в России несколько сдвинулось с мёртвой точки. Для вскармливания младенцев привлекали за определённую плату (наравне с приглашёнными кормилицами) их родных матерей. Вознаграждение они получали только по истечении года — когда ребёнок окрепнет. В таких условиях смертность младенцев резко снизилась: до 7 процентов, тогда как в группе с использованием кормилиц она была вдвое выше.

    В это же время стали приниматься на воспитание и сироты старшего возраста, не достигшие тринадцати лет. В основном это были дети привилегированного сословия.

    К 1 января 1881 года в Петербургском доме насчитывалось уже более 33,5 тысяч воспитанников, из которых 31 тысяча находились на воспитании в деревенских семьях.

    Воспитательный дом имел в округе около 100 школ, где учились его воспитанники. Кроме этого, при самом доме имелась учительская семинария и женское училище, готовившее к поступлению в фельдшерские и другие заведения своих питомцев. А 1 марта 1880 года для награждения отличившихся воспитателей сиротских домов были учреждены золотые и серебряные медали (диаметром 50 и 28 мм) на муаровой зелёной ленте.[148]

    За золотые медали, жалуемые высшей администрации, взималось «…тридцать рублей в пользу увечных воинов». А «…за серебряные медали деньги не вносились».[149]

    В 80-х годах нужда заставила открыть в провинциях новые пристанища для брошенных детей. Организовывались они в основном на частные благотворительные средства. Так, в Иркутске на свои деньги учредил дом некий Вазанов, в Вологде — купец Колесников, в Харькове открыли воспитательный дом на средства, выделенные земской и городской управами, и т. д..[150]

    Медали кадетских корпусов. 1764 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Ещё в 1731 году по предложению генерал-прокурора Сената Павла Ягужинского, бывшего сподвижника Петра I, последовал именной указ Анны Иоанновны от 29 июля об учреждении первого в России кадетского корпуса. В нём императрица давала предписание Сенату о его организации и о том, что «…дядя наш Пётр Великий… неусыпными своими трудами воинское дело в… совершенное состояние привёл… (оно и) поныне ещё в настоящем добром порядке содержится, однакож, дабы такое славное и государству зело потребное наивяше в искусстве производилось, весьма нужно, дабы шляхетство от малых лет к тому в теории обучены, а потом и в практику годны были; того ради указали мы: учредить корпус Кадетов, состоящий из 200 человек… детей, от тринадцати до семнадцати лет… и на содержание того корпуса… определяем сумму 30.000 рублей, и повелеваем нашему Сенату по сему учинить учреждение, каким порядком содержать и обучать, також и штат… и к тому способный дом приискать, и нам о всём том немедленно донесть».[151]

    Это привилегированное учебное заведение закрытого типа было основано год спустя после выхода указа. Оно готовило к военной и гражданской службе исключительно дворянских детей и имело официальное название «Корпус Кадет». Размещалось оно в здании бывшего Меншиковского дворца с прилегающей к нему территорией «…в окружности более двух с половиной вёрст»,[152] с находившимися в то время на ней несколькими каменными флигелями, деревянными постройками и евангельской церковью. Главным директором его был назначен генерал-фельдмаршал Бурхард Кристоф Миних «…в знак особого благоволения императрицы Анны Иоанновны».[153] Являясь в то же время президентом Государственной военной коллегии, он проявил по отношению к кадетскому корпусу большую заботу, вникал во все учебные и хозяйственные дела, знал наперёчет всех своих питомцев и был истинным хозяином вверенного ему учебного заведения.[154]

    В соответствии с установленными правилами воспитанникам выдавалось казённое обмундирование: суконный тёмно-зелёный кафтан с красным отложным воротником и такими же обшлагами, штаны (лосиные) кремового цвета и тупоносые башмаки; лёгкий летний мундир и камзол из плотного холста; парадный мундир, украшенный золотым шитьём, и повседневная одежда: сюртук, камзол и штаны. Ко всему этому ещё прилагалась треугольная шляпа с узким золотым позументом, епанча (плащ), пять белых полотняных рубашек, два галстука, три пары белых штиблет из холстины, две пары чулок, три ленты для подвязывания волос в косицу и прочая мелочь.[155]

    Согласно уставу в Корпусе был заведён строгий распорядок дня. Подъём (без четверти пять) сопровождался барабанной дробью. После совершения утреннего туалета кадеты шли на молитву и к 5.30 должны были быть готовы к завтраку. Занятия в классах начинались в 6.00, после четырёх уроков — в 10.00 на плацу или в манеже выполнялись военные упражнения. Обед начинался ровно в полдень, затем два часа отводились классным занятиям, а последующие два — снова экзерцициям. Ужин был в 7.30, в 9.00 барабаны били отбой, после чего всякое хождение запрещалось.

    Этот режим соблюдался неукоснительно. За малейшие нарушения следовало взыскание: провинившихся заставляли стоять неподвижно один или два часа с тяжёлой фузеей на плече. За более серьёзные проступки кадеты сажались под караул, но на небольшие сроки и без освобождения от занятий в классах и на плацу. Кроме того, в Корпусе имелось несколько чёрных кафтанов, которые одевались на тех, «…кои часто в штрафах бывают».[156]

    По воскресным и праздничным дням самые достойные воспитанники отпускались в увольнение, получая строжайший наказ, как вести себя в городе. Особо дисциплинированные (по одному от каждой роты) удостаивались чести (по воскресеньям) исполнять обязанности ординарца у самого Миниха.

    Программа обучения в Кадетском корпусе была довольно обширная. Предметы для изучения определялись дальнейшей службой воспитанников, которая могла оказаться не только военной, но и штатской, в том числе и по дипломатической части. Помимо изучения общеобразовательных наук — истории, географии, математики, физики, а также военных — артиллерии, фортификации, топографии, обучения строевой подготовке и стрельбе, кадетам преподавали иностранные языки, рисование, музыку, танцы.

    Кроме этого, каждый воспитанник должен был научиться верховой езде и фехтованию. Все кадеты регулярно несли караульную службу, оружием для этого служили укороченные драгунские фузеи со стальными штыками.

    Во время праздничных построений заметно выделялись своей амуницией конные кадеты, у которых была своеобразная парадная форма с изображением на ней герба кадетского корпуса из чёрного сукна, нашитого на короткий кафтан. На ногах у них были высокие раструбные сапоги с начищенными шпорами.

    Для торжественных маршей каждая рота имела своё разноцветное атласное знамя с золотым вензелем императрицы.

    С 1737 года для проверки знаний воспитанников были введены весенние и осенние экзамены — «…не только всех кадетов вообще, но и всякого порознь, во всех частях оных наук, которым они обучаются, свидетельствовать».[157]

    23 февраля 1750 года «…Князь Борис Григорьевич Юсупов, определён сенатором и над Кадетским Шляхетским Корпусом директором», а через два с половиной года — 15 октября 1752-го — «…в С.-Петербурге, из сенатской конторы получен указ лейб-гвардии Измайловскаго полку в полковую канцелярию… об учреждении Морского Кадетскаго Корпуса, которому быть в С.-Петербурге… а в Москве что была школа на Сухаревой башне, которая учреждена в 1701 году, оной не быть».

    Так был основан Морской кадетский корпус, и в противоположность ему первый Корпус переименовали в «Сухопутный Шляхетский кадетский корпус».

    В 1763 году директором этого Корпуса был назначен сам президент Академии художеств Иван Иванович Бецкой — талантливый общественный деятель того времени. Он предложил императрице Екатерине II провести новую учебную реформу, которая впоследствии превратила кадетский Корпус «в общеобразовательное учебно-воспитательное заведение с широкой энциклопедической программой»,[158] новой методикой — «…обучать без принуждения, с учётом склонности ребёнка, не применять телесных наказаний» и т. д..[159] Принимать детей в Корпус стали теперь в возрасте от 6 до 11,5 лет, что более соответствовало их званию «кадет» (младший).

    По инициативе Бецкого к 1766 году Корпус был реконструирован и расширен. В нём уже занимались 800 воспитанников, и название у него стало ещё внушительнее — «Императорский Сухопутный Шляхетский кадетский корпус».[160] Ранее существовавшие Артиллерийская и Инженерная школы были в 1762 году при Екатерине II реорганизованы в соответствующие кадетские корпуса — Артиллерийский и Инженерный, которые в 1800 году были переименованы во 2-й кадетский корпус. А «Императорский» стал 1-м кадетским корпусом.

    Так постепенно специализированные школы, основанные Петром I и рассчитанные на обучение детей всех сословий, превратились в привилегированные учебные заведения для детей высшего сословия.

    Кадетские корпуса находились под особым попечением правительства. В них предусматривалось прежде всего общее образование и воспитание, а затем только специализация. Кадетские корпуса готовили не только офицеров для армии, но и гражданских чиновников — судей, дипломатов и др.

    Екатерина II уделяла развитию кадетских корпусов серьёзное внимание, ввела много нового в воспитание дворянской молодёжи. В период её царствования наряду с различными поощрениями за успехи в учёбе для питомцев кадетских корпусов (по инициативе Бецкого) была введена специальная наградная медаль с соответствующей надписью.[161]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Медаль серебряная, покрытая позолотой, овальной формы, на аверсе в стилизованном лавровом полувенке изображён вензель Екатерины II. По гурту медаль оформлена красивым ободком из мелких серебряных бус. Ушко медали поперечное с просунутым в него колечком для подвески к цепочке.

    На реверсе — во всю плоскость медали — помещена пятистрочная выбитая пропись: «ЗА — ПРИЛЕЖНОСТЬ — И — ХОРОШЕЕ — ПОВЕДЕНИЕ».

    Эта медаль существовала только в период царствования Екатерины II и предназначалась для награждения лучших кадетов по успеваемости и дисциплине. Носить её воспитанники обязаны были в петлице только кадетского форменного мундира. Отметка о награждении медалью вносилась в «формулярный офицерский список».[162]

    Кроме наградной медали для ношения в кадетских корпусах были введены ещё и наградные памятные медали для хранения. Они подразделялись на три степени:

    «Успевающему» (в науках и поведении).

    «Достигающему» (требуемого уровня).

    «Достигшему» (требуемого уровня в науках и поведении).

    Штемпели для этих медалей резал французский мастер Л. Ферниер, работавший в то время на Петербургском монетном дворе.[163]

    Дальнейшая судьба кадетских корпусов такова: в 1794 году директором 1-го кадетского корпуса был назначен М. И. Кутузов. Он пересмотрел программу обучения и ввёл в неё новые, чисто военные дисциплины, одна из которых служит основой основ военного дела — это тактика. Он заставлял постигать её не только воспитанников, но и их учителей — офицеров.[164] Так постепенно к началу XIX века кадетские корпуса стали превращаться в военные учебные заведения, выпускающие только офицеров для армии. Правда, они давали и неплохое общее образование.

    С 30-х годов прошлого столетия кадетские корпуса представляли по структуре чисто военные подразделения — батальоны, которые делились на роты и отделения.

    В результате проведённой реформы с 1863 года шесть кадетских корпусов были ликвидированы, другие реорганизованы в гимназии и военные училища, которые давали только военные знания. Сохранилось всего лишь четыре кадетских корпуса: Пажеский, Финляндский, Сибирский и Оренбургский.

    С приходом к власти Александра III (в 1881 году) кадетские корпуса были снова восстановлены на базе тех же гимназий с сохранением в них общеобразовательных программ, но с усилением военной направленности. Кроме того, гражданские воспитатели были заменены на офицерский состав, а срок обучения был доведён до 7–8 лет.

    В последние годы самодержавия кадетских корпусов стало столь много, что они уже существовали почти в каждом губернском городе.[165]

    «Блаженство каждого и всех». 1766 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Стараясь не отставать от европейской моды просветительства, императрица Екатерина II решила создать свой свод законов Российской империи. В конце 1766 года она подготовила манифест о создании комиссии по разработке Нового уложения, в котором указывала причины необходимости этого мероприятия и сетовала на старые законы в том, что они вносят «…великое помешательство в суде… и правосудии… а паче всего, что через долгое время и частые перемены… в которых прежние узаконения составлены были, ныне многим совсем неизвес(тны) сделал (ись)…».[166]

    Действительно, Россия жила ещё по законам Уложения царя Алексея Михайловича. Пётр I пытался пересмотреть законы своего отца «…и уже в 1700 году было указано сделать уложение вновь…»,[167] основой которого должен был послужить более прогрессивный свод шведских законов. Но исполнить своё намерение он не успел. Последующие монархи — его жена Екатерина I, внук Пётр II и пришедшая за ним на престол Анна Иоанновна — племянница из Курляндии, этим заняться не удосужились. Только дочь его, Елизавета, в 1754 году (и то по инициативе Петра Шувалова) организовала Комиссию и попыталась обновить Уложение своего деда.

    К концу 1759 года уже была закончена важнейшая часть нового законодательства — «О состоянии подданных вообще», в которой были учтены все дворянские требования о крепостных, как о живой собственности. Эта статья проекта закона особенно отличалась циничной прямотой крепостнической сути: «…Дворянство имеет над людьми и крестьяны своими мужского и женского полу и над имением их полную власть без изъятия, кроме отнятия живота… и произведения над оными пыток. И для того волен всякий дворянин тех своих людей и крестьян продавать и закладывать в приданые и в рекруты отдавать и во всякие крепости укреплять…»[168] Этому уникальному документу не суждено было увидеть свет из-за смерти императрицы.

    Теперь Екатерина II решила сочинить своё Уложение, которое бы соответствовало требованиям современности и отвечало нравам русского народа. Она распорядилась через полгода после обнародования манифеста созвать в Москву выбранных от различных сословий депутатов для разработки Уложения, с помощью которого была бы придана юридическая сила новым законам.

    В стране начались выборы депутатов и составление наказов, в которых перечислялись бесконечные просьбы, пожелания, бесчисленные нарекания и жалобы различных слоёв населения. Много говорилось в наказах о рекрутской и постойной повинностях, разорявших деревню и наносивших большой ущерб дворянству. Но в основном жаловались на недостатки местного управления, медлительность судопроизводства, взяточничество и особенно на малоземелье.

    При выборах депутатов и составлении наказов на местах возникали предложения, противоречащие интересам властей, начинались споры, на этой почве назревали народные волнения. Особенно бурно они проявились на Украине, где были вызваны отменой гетьманства и назначением Малороссийской коллегии, президентом которой стал П. А. Румянцев — будущий «Задунайский». Он, как генерал-губернатор Малороссии, проводил политику, направленную на ликвидацию её автономии,[169] отменял выборы депутатов, накладывал штрафы на тех, кто подписывал наказы, и даже 38 воинских чинов предал суду, из которых 16 человек были приговорены к смертной казни. Но видя серьёзность положения, сама императрица вынуждена была вступиться и освободить осуждённых.

    У сибирских народов были свои проблемы и заботы — о пушнине, которую с каждым годом становилось добывать всё труднее; о непомерном «ясаке», собираемом в государственную казну. Там тоже возникали споры и противоречия. Так проходили выборы и составления депутатских наказов по всей России.

    До сборов депутатов в Москве было ещё далеко. Наступала весна 1767 года, и Екатерина отправилась в путешествие по Волге с двумя тысячами сопровождающих. Она посетила Тверь, Ярославль, Нижний Новгород, Казань, Симбирск, откуда сухим путём поспешила в Москву, собирая по пути жалобы и прошения.

    Пока императрица находилась в турне, в Москве велась тщательная подготовка к съезду Комиссии. Хозяйственники заготовляли бумагу возами, чернила сливались вёдрами, сургуч покупался пудами; администрация подбирала расторопных курьеров и надёжных сторожей. Для протоколирования речей, обсуждения статей «Наказа» и сочинения различных решений в комиссию были командированы из воинских частей семьдесят самых грамотных офицеров — из дворян и около полусотни лучших студентов Московского университета.

    30 июня со всех концов необъятной Российской Империи в Москву съехались 518 избранных депутатов. Их собрали в Чудовом монастыре, и после богослужения в Успенском соборе Кремля они принесли клятву трудиться над составлением Нового уложения с чистосердечным усердием и прилежностью. Затем церемония была продолжена в Грановитой палате. Там в торжественной обстановке в присутствии самой Екатерины II, сидевшей на троне в окружении свиты, депутаты заслушали её речь, прочитанную князем Голицыным. После этого они просили её принять титул «Великой, Премудрой Матери Отечества» и получили такой ответ: «О званиях, кои вы желаете, чтобы я приняла, ответствую: Великая — о моих делах оставляю беспристрастно судить времени и потомству; Премудрая — никак себя такой назвать не могу, ибо премудр — один Бог; Мать Отечества — любить Богом мне врученных подданных я почитаю за долг моего звания, быть ими любимою есть моё желание».

    Во время торжественного открытия Комиссии Екатерина II передала депутатам для руководства лично ею сочинённый «Наказ», в котором изложила свои взгляды на все вопросы, касающиеся юриспруденции. Этот толстенный фолиант представлял собою сборник выписок из произведений зарубежных просветителей, которые она трактовала по своему пониманию, беспощадно урезывая и кромсая их.

    Затем начались утомительные дни чтения бесконечного числа депутатских наказов, которые исчислялись тысячами. Затея эта не имела конца, и императрица стала утомляться. К тому же и политическая обстановка вокруг России накалялась: резко обострились отношения с Турцией. И держать в Москве такое собрание депутатов не имело смысла.

    18 декабря 1768 года в Большом собрании был зачитан указ о прекращении работы Комиссии по той причине, что «…нам теперь должно быть первым предметом защищение государства от внешних врагов…».[170] На этом всё и кончилось.

    В Комиссию избирались депутаты от Сената, Синода, от коллегий и канцелярий, от каждого уезда и города, от однодворцев каждой провинции, от пахотных солдат и «разных служб служилых людей», от «черносошных и ясачных крестьян», «от некочующих… разных… народов… крещёные или некрещёные…», «от казацких войск и от войска Запорожского…» и т. д. В Комиссии были представлены все сословия, кроме помещичьих крестьян, а они-то и составляли почти половину всего населения России.

    Возраст депутатов должен был быть не менее двадцати пяти лет. Им предназначалось жалованье от казны: «Дворянам по 400 рублей, городовым по 122 рубля, прочим же всем по 37 рублей».[171] И были объявлены льготы — депутат, «…в какое бы прегрешение не впал, „освобождался“ от смертной казни… пыток… и телесного наказания», а кто «на депутатов… нападёт, ограбит, прибьёт или убьёт, тому учинить вдвое против того, что в подобных случаях обыкновенно».[172] А чтобы «…члена Комиссии об Уложении узнать можно было, то носить им всем знаки одинаковые, к тому от нас определённые, которые во всю жизнь их им остаются».[173] Депутатам были выданы знаки в виде золотых медалей овальной формы (размером 42x36 мм) «…для ношения в петлице, на золотой цепочке… с изображением на одной стороне вензелевого императорского величества имени, а на другой пирамиды, увенчанной императорскою короною с надписью: „БЛАЖЕНСТВО КАЖДАГО И ВСЕХЪ“; а внизу — „1766. ГОДА ДЕКАБ. 14“».[174]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    «…Депутатам же дворянам по окончании сего дела, а не прежде, дозволяется сии знаки в гербы свои поставить, дабы потомки узнать могли, какому великому делу они участниками были».[175]

    В Комиссии в разное время участвовало от 518 до 586 депутатов. А поскольку некоторые из них по каким-либо причинам вынуждены были покинуть работу в Комиссии, то их заменяли другими представителями, которым тоже выдавались медали, поэтому согласно списку регистрации всего числа депутатов было выдано 652 медали.[176]

    Любопытный случай, связанный с этой медалью, описал А. С. Пушкин в «Истории Пугачёва». Со всеми подробностями рассказал он о том, как бывший депутат Комиссии — казацкий сотник Падуров сумел обмануть с помощью этой медали полковника Чернышёва, и вместо того, чтобы привести его в Оренбург окольными путями, минуя повстанческие заслоны, он привёл его войско прямо к Пугачёву. Большая часть отряда полковника перешла на сторону восставших, сопротивляющиеся были уничтожены, а сам Чернышёв повешен.

    Но самое интересное в этой истории то, что после подавления восстания Падуров был пойман и на основании решения суда подвержен смертной казни.

    А как же закон о неприкосновенности депутата «в какое бы прегрешение не впал»?

    Здесь А. С. Пушкин в недоумении разводит руками: «Не знаю, прибегнул ли он (Падуров) к защите сего закона; может быть, он его не знал; может быть, судьи о том не подумали: тем не менее казнь сего злодея противузаконна».[177]

    «За прививание оспы». 1768 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Страшная зараза — оспа, перекочевала в Россию из Европы. Сначала она свирепствовала в центральных районах страны, но постепенно проникла дальше — на восток, угрожая существованию народностей Сибири. Эпидемия стала грозить русскому государству всеобщей трагедией.

    В 1610 году оспа опустошала целые районы Нарымского ведомства, в 1631 — косила остяков и самоедов по Енисею, в 1651 году этой беде подверглись якуты на Лене. В некоторых районах выживала только четверть населения и те с паническим страхом убегали из селений и скрывались в глухой тайге. С 1691 до 1693 года болезнь безжалостно уничтожала чукотские стойбища, а «…приколымских чукчей почти не осталось».[178]

    В Калмыцких степях оспа кочевала от одного улуса к другому, а потом вдруг неожиданно охватывала все разом. Ужас сковывал суеверных степных людей, когда они обнаруживали признаки оспы у своих близких. Обезумевшие от страха мужчины бросали кибитки с семьями на произвол судьбы, а сами со своим скотом уходили далеко в степи. Никакие родственные чувства не могли удержать их перед страхом страшной заразы.

    С нашествием оспы население Сибири резко сократилось, а некоторые небольшие народности вымерли целиком. Правительство стало понимать, что в первую очередь нужны какие-то профилактические меры для борьбы с этой эпидемией.

    В 1640 году вышло первое правительственное распоряжение о строжайших правилах по обращению с павшими животными: «…А которыя люди того Государева указа не послушают… и со всякия падежныя животины учнут кожи снимать, или которыя падежных лошадей… в землю копать не учнут… тех людей, по Государеву указу, велено бить кнутом без всякия пощады».[179]

    В Москве и Петербурге стало развиваться «…дело медицинской полиции», усилился санитарный надзор и был обнародован очередной указ: «…Где у кого учинится во дворе болезнь с язвами… всем о том велено извещать Государю… чтоб их государство здоровое сберечь и беды на Московское Государство не повесить…».[180]

    А в 1727 году в Петербурге в связи с эпидемией оспы последовало строгое распоряжение о прекращении доступа населения на Васильевский остров, где находилась в то время резиденция четырнадцатилетнего царя Петра Второго. Но строгие запреты были напрасны. Ближайший фаворит — князь С. Г. Голицын принёс заразу к царю от двух своих больных дочек и «…Понеже по воле Всемогущего Бога, Державнейший Великий Государь, Пётр Вторый Император и Самодержец Всероссийский, болезнуя оспою Генваря 7 дня от времяннаго в вечное блаженство того ж Генваря 18 числа в 1-м часу по полуночи отыде…»,[181] так извещалось в объявлении Верховного Тайного Совета от 4 февраля 1730 года о смерти Петра Второго.

    В память о его кончине была выбита серебряная медаль диаметром 45 мм с изображением на лицевой стороне профильного портрета усопшего, а на оборотной — семи кипарисов, все надписи на латинском языке.[182]

    Ровно через одиннадцать лет, в царствование дочери Петра I Елизаветы, в 1741 году в Петербурге снова вспыхнула эпидемия оспы. Печальная участь племянника побудила императрицу оградить себя от повторения этой ужасной напасти. Она издала указ «О воспрещении проезда ко дворцу лицам, у которых в домах окажется оспа…».[183] Елизавета понимала, что обычные меры ограничения не дают гарантии от дальнейшего распространения заразы. Изоляция больных — более надёжное средство. Но всё-таки меры не принимались. И, более того, даже на предложение известного греческого врача Дмитрия Монолаки приехать в Петербург и лично ей, Елизавете, сделать «инокуляцию» оспы, она ответила отказом из-за нерешительности своего характера.

    И только с приходом к власти императрицы Екатерины II последовал 19 декабря 1762 года указ «Об учреждении особых домов… для одержимых прилипчивыми болезнями и об определении для сего докторов и лекарей…».[184] Дома эти должны были находиться, как правило, за пределами города. Так появился первый «Оспяный дом» при Московском воспитательном заведении. Затем в 1763 году такой же учредят в Сибири — в Тобольске, лекарства для которого «…разрешено было брать из казённой аптеки».[185] Наряду с этим, согласно последним указам, было запрещено больным или имеющим больных в доме посещать церкви, приглашать знакомых на похороны, вносить покойника в кладбищенскую церковь, а кладбищенские священники вообще изолировались от остальной иерархии священнослужителей. Но этого было недостаточно для борьбы с эпидемиями оспы. Нужны были более решительные меры.

    На заседании Комиссии по Уложению 11 декабря 1767 года депутат доктор Аш указывал на успехи Западной Европы, особенно Англии, в борьбе с этой заразой. Убеждая в благополучных исходах «инокуляции», он приводил наглядные примеры успешного привития оспы в прибалтийских районах Российской империи: «…Здесь (на заседании комиссии) находятся светлейшая принцесса Гольштейн-Бек и сиятельная графиня Чернышёва, из коих первой в Ревеле, а другой в Лондоне прививали оспу с совершенною удачею, о чём оне ныне и не сожалеют…»[186] Он уверял, «…что вернейшим средством для предохранения русского населения от оспенных эпидемий следует признать искусственное заражение этою болезнью».[187]

    Но как убедить простой народ России? Ведь ходили невероятные слухи о том, что «…у многих англичан, коим учинено оспенное привитие, выросли коровьи рога».[188] Как реально решить проблему внедрения оспопрививания в низшие слои населения периферии, если столичное высшее общество считало это шарлатанством? Императрица понимала, что нужен убедительный, наглядный пример для всех. И тогда она решила показательно привить оспу себе и своему наследнику — сыну Павлу. Вот что она писала королю Фридриху II, который тоже был противником этой процедуры: «С детства меня приучали к ужасу перед оспою, в возрасте более зрелом мне стоило больших усилий уменьшить этот ужас, в каждом ничтожном болезненном припадке я уже видела оспу… Я была так поражена гнусностью подобного положения, что считала слабостию не выйти из него. Мне советовали привить оспу сыну. Я отвечала, что было бы позорно не начать с самой себя, и как вести оспопрививание, не подавши примера? Я стала изучать предмет, решившись избрать сторону, наименее опасную — оставаться всю жизнь в действительной опасности с тысячами людей или предпочесть меньшую опасность очень непродолжительную и спасти множество народа? Я думала, что избирая последнее, я избрала самое верное».[189]

    Через английского посла она пригласила в Россию инокулятора лейб-гвардии лекаря Димсделя. 12 октября 1768 года он взял лимфу у болевшего в Коломне мальчика Саши Маркова, смочил ею нитку, которую протянул под кожею на руке Екатерины II — в этом и заключалась вся операция оспопрививания. Саше Маркову за лимфу было пожаловано дворянство и новая фамилия — Оспенный.[190]

    Этот наглядный пример с привитием оспы самой российской императрице послужил резким толчком к дальнейшему внедрению оспопрививания в России. Сразу же был учреждён петербургский оспенный дом под названием Вульфоваго,[191] императрица обнародовала торжественный манифест, в котором призывала народ не страшиться прививок, действие которых испытала на себе. Начали посылаться во все концы России врачи, лекари и вновь обученные прививальщики. Для более успешного развития этого дела были отчеканены различные по величине и металлу медали с надписью «За прививание оспы».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Все эти медали — золотые, серебряные и бронзовые — диаметром 36 и 62 мм одинаковы по исполнению, на лицевой стороне их изображение императрицы Екатерины II в короне с надписью вокруг портрета: «Б. М. ЕКАТЕРИНА II ИМПЕРАТРИЦА И САМОДЕРЖ. ВСЕРОСС». А на реверсе — изображение богини Гигиеи,[192] укрывающей своей мантией столпившихся возле неё семерых голых ребятишек; вверху (по кругу) надпись: «ЗА ПРИВИВАНИЕ ОСПЫ». Обе стороны штемпелей резал талантливый крепостной[193] русский мастер-самоучка Тимофей Иванов.[194]

    Эти медали были введены Вольным Экономическим обществом, которое было учреждено в 1765 году «…в целях распространения в государстве полезных для земледелия и промышленности сведений» и являлось одним из первых подобного рода обществ в мире.[195] Возглавлял его фаворит Екатерины II Григорий Орлов.

    В память привития оспы самой императрице, а больше для рекламы оспопрививания по указанию Сената от 14 мая 1772 года была отчеканена мемориальная медаль,[196] на лицевой стороне её погрудное изображение Екатерины II, а на оборотной — храма Эскулапа, перед которым лежит поверженный дракон. На переднем плане представлена во весь рост вышедшая из храма с детьми императрица, показывающая России рубцы от привития оспы на правой руке; слева от неё — чуть приотставший наследник Павел. Над всей этой композицией дуговая надпись: «Собою показала пример», под обрезом, внизу — «октября 12 дня 1768».

    Позднее, в 1805 году, по указанию императора Александра I была выбита персональная наградная медаль мулле Аджиеву за содействие по распространению прививания оспы в Астраханской губернии. На лицевой стороне, под лучезарным вензелем «А—I», увенчанным императорской короной, пятистрочная надпись на русском языке: «За полезное — мулле Асан — Даутъ Аджиеву — 1805 г.»; на оборотной — арабская вязь, рассказывающая о его стараниях.

    Ещё позднее — при Николае I, 16 февраля 1826 года были отчеканены наградные медали «За прививание оспы» с ушком для ношения на левой стороне груди на зелёной ленте.

    Эти медали подразделяются на шесть типов:

    Золотая, диаметром 40 мм, без указания медальера.

    Золотая, диаметром 40 мм, с надписью «А. П. Лялин».

    Золотая, диаметром 40 мм, с надписью «Коп. В. Б.».

    Золотая, диаметром 28 мм, без указания медальера.

    Серебряная, диаметром 40 мм, без указания медальера.

    Серебряная, диаметром 28 мм, с надписью Р. (резал) А. Лялин.

    Золотые медали предназначались для награждения священников и чиновников, прививавших оспу. Серебряные — для прививальщиков-простолюдинов.[197]

    Несколько позднее были отчеканены ещё два вида серебряных медалей диаметром 28 и 40 мм с надписями на финском языке. Они служили для поощрения прививальщиков оспы на территории Финляндии.[198]

    Медали XIX века тоже присуждались Вольным Экономическим обществом. Выполнены они медальерами А. Клепиковым и А. Лялиным.[199]

    Согласно статье 727 «Свода Законов Российской Империи за 1910 год» указывается, что «…Прививатели предохранительной оспы вообще, гражданского и прочего ведомств, награждаются золотыми и серебряными медалями по уставу Врачебному».[200]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На рисунке показана медаль, выполненная Александром Лялиным — учеником знаменитого медальера Фёдора Толстого, сработавшего целую серию памятных медалей на различные сюжеты Отечественной войны 1812 года, представляющих собой образцы высшего достижения русского медальерного искусства.

    За победу при Кагуле. 1770 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    С приходом к власти Екатерины II Россия вступила в полосу новых войн за возврат причерноморских земель и выходов в Чёрное и Средиземное моря.

    Подстрекаемая Англией и Францией, Турция 25 сентября 1768 года объявила войну России и организовала прорыв русской границы огромными полчищами крымских татар и ногайцев, намереваясь таким образом углубиться далеко на территорию русского государства. Но враг был вовремя обнаружен, разбит по частям и отброшен назад. Однако 15 января 1769 года крымский хан Гирей снова с 70-тысячным войском вклинился в русские земли, надеясь пройти с грабежами через них в Польшу, где его ждали конфедераты. Много было перебито тогда врагами русских людей, разграблено их селений, много пленено молодых женщин, которые были отправлены в Константинополь в подарок турецкому султану.[201]

    Военные действия развернулись одновременно в трёх направлениях: на юго-западе, в Крыму и Закавказье. В районе Хотина действовала 1-я армия, командующим которой был назначен генерал-аншеф А. М. Голицын. Но он в кампании 1769 года не оправдал надежд Екатерины — проводил боевые операции вяло, нерешительно, с чрезмерной осторожностью; все его действия фактически свелись к овладению Хотином, который был взят с огромными трудностями, да и то благодаря тому, что турки оказались в бедственном положении со снабжением.

    В сентябре 1769 года Голицын был отозван в Петербург, а командующим армией был назначен герой минувшей Семилетней войны П. А. Румянцев.

    Летом 1770 года он двинул свою армию в юго-западном направлении. Это был самый трудный район военных действий — далёкий, с растянутыми коммуникациями; местность открытая, способствующая успеху лёгкой конницы неприятеля, и в довершение ко всему — в придунайском крае свирепствовала чума.

    Русские двигались с берегов Днестра, через Яссы, к Дунаю — навстречу сильнейшим группировкам турецких и татарских войск. В июне П. А. Румянцев разбил превосходящие силы противника в ста километрах южнее Ясс, близ урочища Рябая Могила. Следующий удар был нанесён ещё по одной турецкий армии, сосредоточенной на левом берегу Ларги, у места впадения её в реку Прут. Здесь произошло большое сражение. Перед боем 5 июля Пётр Александрович призвал солдат к активным действиям: «…слава и достоинство (воинства российского) не терпят, дабы сносить неприятеля, в виду стоящего, не наступая на оного…»[202]

    Восьмичасовое сражение с превосходящими в два раза силами противника закончилось полным разгромом турецкой армии. Уцелевшие турки, «…бросив весь свой лагерь, устремились… в бег», — писал в своей реляции Румянцев.

    Во время разгрома турецкого лагеря у реки Ларги русские солдаты проявили исключительную дисциплину и порядок. «Ни один солдат не прикоснулся ни к какой добыче… — писал главнокомандующий, — (хотя) предлежали… по пути многие манящие вещи, то за повиновение дисциплине и в награждение их храбрых дел осмелился я из экстраординарной суммы на каждый корпус выдать солдатам по тысяче рублей (по рублю на солдата)».[203]

    Бежавшие в панике турки устремились к Дунаю, где в этот момент визирь заканчивал переброску главных своих сил с южного берега на северный. Часть войск была подтянута от Измаила, и вместе с бежавшими от Ларги турок насчитывалось до 150 тысяч. С такой армией великий визирь шёл на разгром Румянцева, который располагал в этот момент войском в 38 тысяч.

    Была и ещё одна угроза русской армии — с тыла наседала 100-тысячная конница крымского хана. «Всяк представить себе может, — писал Румянцев Екатерине, — в каком критическом положении была по сим обстоятельствам армия: пропитание войску давали последние уже крохи, визирь с сту пятьюдесят тысячами был в лице, а хан со сту тысячами облегал уже спину и все провиантские транспорты. Великого духа надобно было, изойти только из сих трудностей».[204] На просьбу о подкреплении Екатерина II ответила командующему напоминанием о древних римлянах, которые не заботились о числе врагов, а только спрашивали, где они находятся.

    Несмотря на такую сложную и опасную обстановку, П. А. Румянцев сам 21 июля неожиданно для турок атаковал их лагерь, расположенный на реке Кагул, близ села Вулканешти. Он нашёл единственно правильное тактическое решение в организации своего войска против преобладающей конницы противника. Построенная в несколько взаимно поддерживающих друг друга каре, пехота не давала возможности коннице противника атаковать её. Атакуя одно каре, противник неизбежно попадал под огонь других и нёс огромные потери.

    Учитывая пятикратный перевес неприятеля, Румянцев выискивал невыгодные стороны позиции великого визиря, сосредотачивал основные силы против слабого боевого порядка передней линии; 11 тысяч солдат выделил на прикрытие своего тыла от татарской конницы, 8 тысячами сковал правый фланг турок и с 19 тысячами ударил в левое крыло противника. И когда янычары смяли одно центральное каре и стали теснить другое, Румянцев сказал сопровождавшему: «„Теперь настало наше дело“ и с сим словом, презря грозную опасность, бросился к бегущим, кои уже перемешались с лютыми янычарами, под саблю сих последних».[205] Возгласом «Ребята, стой!» он остановил отступающих, снова построил каре, организовал подкрепление артиллерией и резервами.[206] Это и решило исход сражения. Артиллерийские удары в сплошные массы конницы и толпы янычар наносили неприятелю страшный урон.


    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Сражение при Кагуле ( Художник Д.Ходовецкий)

    Хорошо организованное взаимодействие каре «на штыках» с артиллерией и кавалерией в наступлении на противника было настолько успешно, что «…неприятель, видя великий свой урон, бросил обоз и побежал толпами во все ноги к стороне Дуная, где было до трёхсот судов… которые послужили к его переправе, но не безбедственной, а затем завладели войски турецким полным лагерем, получили в добычу всю артиллерию во сте сороку хороших орудиев на лафетах и со всеми к тому артиллерийскими запасами и великим багажем».[207]

    В итоге русская армия в 1770 году заняла территорию между Дунаем и Прутом с крепостями Бендеры, Измаил, Аккерман, Браилов.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    За эту победу нижние чины: унтер-офицеры, солдаты и казаки, а также солдаты датских полков,[208] участвовавших в сражении при Кагуле, были награждены серебряными медалями на Андреевской ленте. Медаль была отчеканена традиционно по размеру и весу рублевика, но уже цельно с ушком для подвески на ленте. Портрет императрицы на лицевой стороне её своеобразный: бюст повёрнут, как обычно, вправо, с ниспадающими на плечи локонами, без традиционного венка на голове, но в короне. Вокруг портрета надпись: «Б. М. ЕКАТЕРИНА II ИМПЕРАТ. И САМОДЕРЖ. ВСЕРОСС». Под обрезом плеча подпись Тимофея Иванова — большого специалиста по исполнению портретных сторон медалей и монет. Оборотная сторона этой медали также принадлежит резцу мастера Иванова. Композиции сражения на медали уже нет, а всю плоскость заполняет прямая четырёхстрочная надпись: «КАГУЛЪ — ИЮЛЯ. 21. ДНЯ — 1770 — ГОДА.».

    Награждая этой медалью, Екатерина II писала в своём рескрипте от 27 августа 1770 года: «Наипаче приметили мы, колико военное искуство начальника, всепомоществуемое порядком и доброю волею подчинённых ему воинств, имеет не числом, но качеством преимущество над бесчисленными толпами неустроенной сволочи… За сие жалуем мы всех участвовавших в победе унтер-офицеров и рядовых медалями, а всех, как наших, так и Чужестранных волонтёров обнадёживаем особливым нашим благоговением…»[209]

    Позднее, в именном указе Екатерины II, данном Военной Коллегии 23 сентября 1770 года, ещё раз подтверждается награждение нижних чинов этой медалью: «В память одержанной первою Нашею армиею 21 минувшего июля при озере Кагул совершенной над неприятелем победы, повелели мы сделать особливыя медали, и оными всемилостивейше жалуем всех, бывших на сей баталии, унтер-офицеров и рядовых, дабы они сей знак храбрости их и оказанной через то Нам и отечеству услуги носили на голубой ленте в петлице».[210]

    Генералы, штаб- и обер-офицеры получили золотые шпаги, ордена, внеочередные чины. П. А. Румянцев в 1770 году был произведён в генерал-фельдмаршалы.

    В память Кагульской победы была отчеканена мемориальная медаль с латинскими надписями. Она предназначалась в основном в качестве подарков для иностранных дипломатов. На ней изображена богиня войны и победы — Афина Паллада, а надпись в переводе на русский язык гласила: «Мудростью и оружием турки на суше и на море побеждены. 1770 г.».[211]

    В Царском Селе в честь этой славной победы был сооружён в 1771–1772 годах по проекту архитектора А. Ринальди Кагульский обелиск высотой одиннадцать метров. На пьедестале его укреплена бронзовая доска с надписью: «В память победы при реке Кагуле в Молдавии, июля 21 дня 1770 года, предводительством генерала графа Петра Румянцева. Российское воинство числом семнадцать тысяч обратило в бегство до реки Дуная турецкого визиря Галилбея с силою полтораста тысячною».[212]

    Один из русских поэтов того времени образно выразил в своих стихах Кагульскую победу через турецкий полумесяц, которому Румянцев пообломал рога:

    Луны бледнеет свет; уже его рога

    Ломает сильная Румянцева рука —

    Кагул со ужасом в Дунай вливает волны…

    За победу при Ларге Пётр Александрович Румянцев был удостоен ордена св. Георгия 1-й степени, учреждённого годом раньше, и стал первым его кавалером, если не считать учредительницы ордена — Екатерины II. Кроме того, императрица прислала личную, украшенную бриллиантами, золотую звезду к ордену св. Георгия, написав при этом: «Как я вспомнила, что в Молдавии золотошвеи статься может мало, то посылаю к Вам кованую георгиевскую звезду, какую я сама ношу».[213]

    За Кагульскую победу Румянцев получил ещё и большую настольную персональную золотую медаль, на лицевой стороне которой изображён по грудь в профиль он сам, увенчанный лавровым венком, в латах, с накинутой на плечи шкурой немейского льва. На оборотной стороне Румянцев изображён уже в полный рост, в одежде древнеримского воина, с оливковой ветвью в правой и копьём в левой руке. По верхнему краю медали крупная короткая надпись: «Победителю и примирителю», внизу, под обрезом, дата подписания мирного договора: «10 июля 1774 года».

    Лицевую сторону медали резал Иоганн Каспор Егер, а оборотную — Иоганн Бальтазар Гасс.

    За победу при Чесме. 1770 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Одновременно с успешными действиями армии генерал-фельдмаршала П. А. Румянцева в придунайских землях в Средиземном море крушила турецкий флот объединённая флотилия под официальным командованием Алексея Орлова, но по сути руководимая адмиралом Г. А. Спиридовым, которая была послана ещё летом 1769 года из Балтики.

    Около года добирались до Греческого архипелага одна за другой три эскадры — Григория Спиридова, Джона Эльфинстона и датчанина Арфа. Последняя даже не успела подойти к Чесменскому сражению, но впоследствии пригодилась при блокаде Дарданелл.[214]

    Переход был тяжёлым, старые, обветшалые корабли ломались при сильном шторме. От первой эскадры из 15 судов до Англии не дошла и треть их, а в Средиземное море прибыла только половина. За время похода умерло более 300 человек.

    Цель экспедиции заключалась в подготовке и поддержке восстания в Греции, нужно было оттянуть как можно больше сил турецкого флота от придунайского театра военных действий, блокировать черноморские проливы и тем самым отрезать Турцию от основных баз снабжения.

    И вот 8 апреля 1770 года две эскадры соединились у острова Цериго и двинулись на поиски турецкого флота. С приходом на остров Парос выяснилось, что противник накануне уже побывал здесь и, набрав питьевой воды, ушёл в неизвестном направлении. Стало очевидным, что он избегает боя с объединённой русской эскадрой. Началась долгая погоня, о которой Орлов писал в Петербург, что Спиридов «…в подкрепление Эльфинстону гоняется за турецким флотом, который… бежит сломя голову от них, но они его добудут хотя бы это было в Царьграде (Константинополе)».[215] На поиски противника были посланы многочисленные мелкие греческие суда.

    23 июня 1770 года турецкий флот был обнаружен в проливе у острова Хиос. Чтобы он снова не ушёл от сражения дальше — к Дарданеллам, русские обошли остров и блокировали северный выход из пролива. Более чем двойное превосходство в силе турецкой эскадры поколебало уверенность командующего Орлова, но Спиридов настоял на том, чтобы дать бой. Он решил использовать ошибку турецкого адмирала, который слишком тесно расположил свои многочисленные корабли в Хиосском проливе.

    В полдень 24 июля, в 11 часов 30 минут, русская эскадра двумя кильватерными колоннами атаковала турецкую боевую линию кораблей. Головным шёл линейный корабль Клокачева — «Европа», за ним флагман «Св. Евстафий», на котором находился командующий авангардом адмирал Г. А. Спиридов; следом шли корабль «Три святителя» и вся первая колонна. Во втором ряду на корабле «Три иерарха» находились командир кордебаталии контр-адмирал С. К. Грейг и сам верховный командующий Алексей Орлов. Замыкал колонну командир арьергарда англичанин Джон Эльфинстон, принятый на русскую службу контр-адмиралом «сверх комплекта». Он находился на корабле «Святослав». Бомбардирским судном «Гром» командовал дед А. С. Пушкина Ганнибал.

    Первым под огонь турецкой артиллерии попал корабль «Европа», после повреждения вышедший из строя. Но на смену ему на авангард противника двинулся «Св. Евстафий». Без единого выстрела, с оркестровой маршевой музыкой, он подошёл к турецкому флагману «Реал Мустафа» на расстояние мушкетного выстрела и только тогда, развернувшись бортом, ударил по противнику из орудий. Турецкий корабль запылал. Среди грохота пушек, в пороховом дыму не сразу заметили, как два флагманских корабля сблизились. Музыка была прервана, начался абордажный бой, во время которого горящая мачта «Реал Мустафы» рухнула на «Св. Евстафия», огонь попал в крюйт-камеру, раздался оглушительный взрыв и вся надводная часть корабля взлетела на воздух. Погибло 34 офицера и 437 матросов. Адмирал Г. А. Спиридов, обер-прокурор Сената Фёдор Орлов, младший брат командующего, вместе со штабом были переправлены на другой корабль в самом начале абордажного боя. И тем были спасены.

    У шедшего за «Св. Евстафием» корабля «Три святителя» от взрыва было нарушено управление, и он оказался в окружении вражеских боевых судов. Но несмотря на это, наносил с близкого расстояния по врагу сокрушительный огонь с обоих бортов. Проходя «сквозь строй», корабль «Три святителя» успел выпалить по турецким судам более 600 орудийных выстрелов, а команда тем временем починила мачту, и русский корабль сумел вырваться из окружения, продолжая вести бой.

    «Свист ядер летающих и разные опасности представляющиеся, и самая смерть, смертных ужасающая, не были довольно сильны произвести робость в сердцах сражавшихся со врагом россиян, истинных сынов отечества», — писал об этом сражении А. Орлов.[216]

    Сражение продолжалось с большим упорством около двух часов. Оглушительный гром канонады сотрясал окрестности, весь пролив заволокло пороховым дымом. Турки не выдержали такого сокрушительного огня, начали рубить якорные канаты и отходить в Чесменскую гавань.

    Бухта Чесмы была тесной для многочисленного турецкого флота. У русского командования зародилась мысль — сжечь его. Для этого был сформирован особый отряд кораблей с четырьмя брандерами, на который возлагалась комплексная задача: войти в бухту, начать бомбардировку турецкого флота и, используя отвлекающий маневр, атаковать брандерами сосредоточенные в тесноте вражеские корабли. Командование операцией было возложено на контр-адмирала С. К. Грейга.

    Четыре греческих судна были переоборудованы в брандеры. Накануне операции они были начинены горючими материалами и взрывчатыми веществами.

    25 июля в 23 часа 30 минут русская эскадра заняла позицию у входа в Чесменскую бухту. Линейный корабль «Европа» приблизился к турецким кораблям и открыл артиллерийскую стрельбу. Вскоре к нему примкнуло бомбардирское судно «Гром», и объединёнными усилиями им удалось зажечь один из турецких кораблей. К этому времени стали подходить суда особого отряда, подключаясь к обстрелу турок. Воспользовавшись отвлекающим манёвром, Грейг выпустил первый брандер под командованием капитан-лейтенанта Дугделя, но его перехватили две турецкие галеры и потопили. Второй брандер под командованием Макензи (будущего адмирала) тоже не достиг цели. Он держался ближе к берегу и сел на мель. Макензи был вынужден сжечь его вхолостую. Брандер князя Гагарина сгорел, сцепившись с уже горевшим турецким кораблем. Так и осталось невыясненным, как это случилось. Но брандер лейтенанта Л. С. Ильина, умело лавируя в сложной обстановке боя, сумел подойти к большому линейному кораблю, сцепился с ним и запылал факелом, охватив пламенем рядом находившиеся турецкие суда. Впоследствии на эскадре долгое время пересказывали о том, как Ильин «…подошёл к турецкому кораблю с полным экипажем находящемуся; в глазах их положил брандскугель в корабль, и зажегши брандер возвратился без всякой торопливости с присутствием духа, как и прочие назад».[217]

    Тем временем русские корабли продолжали бомбардировать турецкий флот, не давая возможности вражеским экипажам тушить пожары. И под этот гром русских корабельных орудий наступила «навеки» памятная ночь с 25 на 26 июля 1770 года. Турецкие корабли пылали, рангоут и такелаж соседних кораблей вспыхивали как серные спички, летели искры, горящие паруса, головёшки; в бухте сплошной стеной бушевала огненная стихия, языки пламени среди чёрного дыма взметались в небо, слышались оглушительные взрывы…


    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Чесменское сражение ( Художник И.Айвазовский)

    Вот как писал об этом адмирал Грейг в «Собственноручном журнале»: «Пожар турецкого флота сделался общим к трём часам утра. Легче вообразить, чем описать, ужас, остолбенение и замешательство, овладевшие неприятелем. Турки прекратили всякое сопротивление, даже на тех судах, которые ещё не загорелись; большая часть гребных судов или затонули или опрокинулись от множества людей, бросавшихся в них. Целые команды в страхе и отчаянии кидались в воду; поверхность бухты была покрыта бесчисленным множеством несчастных, спасавшихся и топивших один другого. Немного достигли берега… цели отчаянных людей. Командир снова приказал прекратить пальбу с намерением дать спастись по крайней мере тем из них, у кого было довольно силы, чтобы доплыть до берега. Страх турок был до того велик, что они оставляли не только суда, ещё не загоревшиеся, и прибрежные батареи, но даже бежали из замка и города Чесмы, оставленных уже гарнизоном и жителями».[218]

    Весь турецкий флот сгорел без остатка. И только один из двух уцелевших турецких кораблей, которые были взяты в плен, — «Радос» — был благополучно выведен из пожарища на буксире и вошёл в состав русской эскадры. Второй же загорелся в пути от попавших на него головёшек.

    В четвёртом часу утра всё было кончено. Корабли спецотряда возвращались на свои места в эскадре. Команда во главе с полковником Обуховым сошла на берег для занятия и обследования Чесменской крепости, где уже не было ни гарнизона, ни жителей города. А вдоль и поперёк бухты всё ещё сновали мелкие вёсельные суда — русские моряки, проявляя гуманность к поверженному врагу, спасали оставшихся в живых турок. По приказу командующего, «…дабы флот имел себе более славы», снимались «с прогоревших неприятельских днищ» турецкие медные пушки.[219]

    Бухта представляла собой печальное зрелище. Среди горевших обломков кораблей и разного мусора плавало множество растерзанных взрывами мёртвых тел, встречались и живые, которых Орлов приказал собрать и «…привезти на корабль для перевязывания ран и подания возможной помощи».[220]

    В этом бою турки потеряли 15 линейных кораблей, 6 фрегатов и более сорока мелких судов: погибло в бою и утонуло 11 тысяч человек. Русский же флот понёс небольшие потери, в основном пострадало парусное оснащение, по которому вели артиллерийский огонь турки, пытаясь парализовать управление судами.

    В своём донесении Адмиралтейств-коллегии Г. А. Спиридов докладывал в манере суворовских реляций — коротко и ясно: «Честь всероссийскому флагу! С 25 по 26 неприятельский военный флот атаковали, разбили, разломали, сожгли, на небо пустили и в пепел обратили… а сами стали быть во главе архипелага… господствующими».[221]

    В результате свершившейся победы русский флот стал полновластным хозяином Эгейского моря. Пролив Дарданеллы был блокирован русскими кораблями.

    В память о Чесменском сражении Екатерина II приказала воздвигнуть ростральную колонну на озере Екатерининского парка в Царском Селе (ныне г. Пушкин). Постройка её велась архитектором А. Ринальди и была закончена в 1778 году. Возвысилась эта колонна над водой на 22 метра. На пьедестале её помещена пространная надпись, прославляющая подвиги русского флота в Средиземном море.

    Участники сражения были щедро награждены. Сам командующий Архипелагской экспедицией Алексей Орлов получил высшую степень ордена св. Георгия и жалован персональной именной золотой медалью с надписью: «Гр. А. ГР. Орлов. Победитель и истребитель турецкого флота» (выполнена мастером Иоганном Бальтазаром Гассом). Вместе с медалью Орлов получил и титул «Чесменского».[222]

    Подобными медалями из золота и серебра были жалованы также и некоторые влиятельные участники сражения.[223] «Лейтенант Д. С. Ильин за смелое управление брандером был награждён орденом Георгия 4-й степени».[224]

    В память об этом сражении все нижние чины — моряки и солдаты-десантники, получили серебряные медали (диаметром 39 мм) с короткой надписью на оборотной стороне: «БЫЛ». Под ней изображены в клубах дыма пылающие турецкие корабли. Внизу, под обрезом, помещена надпись: «ЧЕСМЕ. 1770. ГОДА ИЮЛЯ 24 Д.». Это, по сути, последняя боевая медаль с развёрнутой композицией сражения. Дата «24 июля» на медали не соответствует действительности — по-видимому, перепутана при изготовлении штемпелей.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Медаль за сражение при Чесме была учреждена именным указом Адмиралтейской коллегии, подписанным самой императрицей 23 сентября 1770 года:

    «Желая изъявить Монарше Наше удовольствие находящемуся теперь в Архипелаге Нашему флоту, за оказанную им тамо 24 и 25 прошедшего Июля важную нам и Отечеству услугу победою и истреблением неприятельского флота, Всемилостивейше повелеваем Мы Нашей Адмиралтейской Коллегии учинить находящимся на оном предписанныя Морским уставом за флаги, за пушки, взятые корабли и прочие награждения, кто какое потому имел случай заслужить; сверх же того жалуем Мы ещё всем находившимся на оном во время сего счастливаго происшествия, как морским, так и сухопутным нижним чинам, серебряныя, на сей случай сделанные медали и соизволяем, чтобы они в память того носили их на голубой ленте в петлице».[225]

    Автор лицевой стороны медали (она идентична кагульской) Тимофей Иванов, а оборотную сторону выполнял работавший с ним в паре русский мастер Самойла Юдин.

    В Эрмитаже находится серия гуашей и картина маслом, выполненные современником Екатерины II — Гаккертом, удивительно талантливо передавшим все этапы Чесменского сражения.

    Прежде чем написать эти работы, ему пришлось тщательно изучать ход боя по подробным рассказам самих участников сражения. А для того чтобы художник мог зримо увидеть морской бой, по специальному распоряжению императрицы были даже сожжены на плаву несколько устаревших кораблей.[226]

    Очень хорошо передал эту историю Валентин Пикуль в своём романе «Фаворит»:

    «…Никто не верил, что для натуры русские пожертвуют двумя кораблями.

    — Можно рвать, — конкретно доложил Грейг.

    — Так рви, чего публику томить понапрасну…

    В небо выбросило чудовищные факелы взрывов, долго рушились в гавань обломки бортов, мачты и реи, а горящие паруса ложились на чёрную воду. Алехан (Алексей Орлов) картины Чесменского боя купил и переправил их в Эрмитаж…»[227]

    «Поборнику православия». 1771 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    К периоду Архипелагской экспедиции относятся также интереснейшие медали с надписью «Поборнику православия», они без указания на них каких-либо дат, а потому и не имевшие ранее определённого толкования о причине их выпуска.

    Ни проекта, ни документов на изготовление этих медалей в архивах не сохранилось. В публикациях Ю. Б. Иверсена они названы «Медалями на ныняшний военный случай», указано, что чеканили их из золота и разного достоинства — в 20, 15, 12, 5 и 3 червонца. «Предписывается также выпуск серебряных медалей весом в 18, 15, 10, 5 и 2 золотника».[228]

    Хранившиеся в Государственном Эрмитаже пять разновидностей этой медали — в 5, 12 и 15 червонцев и две серебряные «размером и весом в рублевик» — тоже ничего не говорили об истории их появления. Некоторые знатоки утверждали, что ими награждалось православное российское духовенство и носилась медаль на шее, на цепи, даже указывали дату утверждения этой медали — 1771 год. Современники считали, что она была выбита в честь рождения великого князя Константина Павловича — второго сына будущего императора Павла I.[229]

    И только после поступления в 1901 году в Эрмитажное собрание золотой медали достоинством в 20 червонцев, найденной на дне Чесменской бухты, в затонувших обломках русского флагмана «Св. Евстафий», приоткрывалась в какой-то мере завеса тайны этих медалей.[230] Появилось предположение, что они предназначались для поощрения греческих повстанцев, которые должны были содействовать планам Екатерины II в освобождении христианских народов из-под турецкого гнета, открытии Константинополя для христианства всего Балканского полуострова. Императрица лелеяла надежду водрузить над храмом Святой Софии вместо полумесяца православный крест и сделать новым византийским императором одного из своих внуков.

    С этой целью в Средиземное море была снаряжена военная экспедиция Балтийского флота, а в Валахию, Молдавию, Албанию, Черногорию для подготовки восстания были направлены самые деятельные эмиссары.

    Командующим всей Архипелагской экспедицией был назначен Алексей Орлов, который со своим братом обер-прокурором Сената Фёдором, прихватив выделенные для начала этого предприятия 200 тысяч рублей, отправился сухим путём через Европу в Италию. Братья действовали под именем «графов Острововых».[231]

    В славянских землях они развернули подготовку к восстанию, проводили агитацию среди населения, распространяли «воззвание русского правительства», собирали и вооружали отряды.[232] Екатерина предостерегала Орлова, чтобы дело проводилось «тихостью» и без спешки наступления на турок «малыми и рассыпанными каждого народа кучами», а восстание готовилось всеобщее и одновременное, ибо «восстание каждого народа порознь» не даст нужных результатов.[233]

    Греки с нетерпением ждали появления русской эскадры у берегов Мореи, чтобы подняться против турецкого ига. Начались отдельные стихийные вооружённые стычки с турками. Чего остерегалась Екатерина II, то и случилось. Турки разгадали намерения России и стали подтягивать к Морее войска.

    «Если бы можно было русскому флоту подойти несколькими месяцами ранее, — писал с сожалением адмирал С. К. Грейг, — пока это всеобщее воодушевление народа ещё было в полной силе… то весьма вероятно, что вся Морея в короткое время была бы очищена от турок и осталась в полной власти греков».[234]

    Когда русские корабли пришли 18 февраля 1770 года в порт Витуло (начали разгрузку батарей, принялись за укрепление берегов), то было уже поздно. И хотя греки поднялись на борьбу и был взят даже главный город Майны (Миситрия) совместно с русским десантным отрядом капитана Баркова, повстанцы уже не могли устоять против подготовленных турецких войск. В Черногории организация восстания тоже была сорвана, и посланный туда князь Ю. В. Долгоруков был вынужден бежать.[235] К тому же крестьянское восстание под руководством Пугачёва сорвало дальнейшие планы войны, Россия спешно заключила мир, и екатерининским мечтам не суждено было сбыться.

    Возвращаясь к истории медали «Поборнику православия», нужно отметить, что лицевые стороны штемпелей и документы на изготовление медали, компрометирующие императрицу после случившейся неудачи, были, по-видимому, уничтожены.[236]

    Что касается золотой медали в 20 червонцев, найденной русскими водолазами на дне Чесменской бухты в 1889 году, то она могла принадлежать одному из влиятельных лиц, находящихся на эскадре, скорее всего обер-прокурору Сената Фёдору Орлову, который покинул «Св. Евстафий» в самый критический момент. Не исключено, что эта медаль могла принадлежать и капитану Крузу, выброшенному в море воздушной волной и удивившемуся «…собственной тяжести… вспоминая, что у него все карманы были наполнены червонцами, которые он перед сражением на случай себе положил… с поспешностью выгрузил их из ближайших карманов и облегчил себя до того, что мог подплыть к плавающей близ него мачте».[237] Возможно, вместе с червонцами он отправил на дно и эту медаль?

    Из всех имеющихся в Эрмитаже медалей «Поборнику православия» этот экземпляр (в 20 червонцев) самый крупный, он является уникальнейшим памятником истории Архипелагской экспедиции.

    Интересна композиция её оборотной стороны, выполненная Самойлой Юдиным. В перспективе бескрайнего моря, среди бушующих волн, тонущая турецкая мечеть, устроенная из Константинопольского храма Святой Софии. Над ней мрачные грозовые облака, ломаные линии молний разбивают минареты и раскалывают купол бывшего храма. Над всей этой аллегорической композицией помещён лучезарный крест, окружённый облаками. По краям медали надпись: слева — «ПОТЩИТЕСЯ», справа — «И НИЗРИНЕТСЯ», т. е. ниспровергнется власть турок. Внизу, под обрезом — «ПОБОРНИКУ ПРАВОСЛАВИЯ».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На рисунке показана серебряная медаль весом в рублевик. Портрет императрицы Екатерины II на её лицевой стороне подобен тем, что были изображены на рублях этого периода. Штемпели этой стороны медали резал Тимофей Иванов.

    «За оказанные в войске заслуги». 1771 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После таких крупных побед, как при Кагуле и в Эгейском море, при Чесме, резко обострились отношения России с западными государствами. Опасаясь полного разгрома Турции, Пруссия и Австрия стали предлагать посредничество в заключении мирного договора в Бухаресте. Но из-за вмешательства Франции, которая обещала Турции содействовать в приобретении военных судов, переговоры были сорваны и война продолжилась. В этой ситуации в тыл российской армии могли ударить польские конфедераты. Военные действия против них тоже требовали немало сил и средств.

    В такой сложной обстановке и развёртывалась военная кампания 1771 года на Дунае. Армии П. А. Румянцева предписывалось действовать так, чтобы постоянно отвлекать силы турок от Крымского полуострова, а флот Архипелагской экспедиции должен был по-прежнему продолжать блокаду Дарданелл, не давая возможности противнику оказывать помощь своим войскам, действующим против Румянцева, и лишая столицу Турции продовольствия из Египта.

    Положение русской армии усложнялось ещё и тем, что район военных действий был совершенно не изучен, командование не имело даже приличных для этого дела карт и планов местности. А фронт по северному берегу Дуная был растянут более чем на 400 километров.[238] Турция противопоставила 45 тысячам русских войск в три раза большую армию, причём взаимодействующую с сильной речной флотилией. Преимущество турок было ещё и в естественной водной преграде Дуная, по правому берегу которого пролегала линия сильных укреплений и крепостей — Видин, Орсову, Никополь, Рущук, Туртукай, Силистрия, Гирсово, Мачин, Исакча, Тульча; а на левом берегу — Журжа и Турно.

    Естественно, что русских войск не хватало для перекрытия такого огромного растянутого фронта. В связи со сложившейся обстановкой Румянцев был вынужден принять новую тактику ведения войны. Он разделил всю свою армию на отдельные группировки и стал вести войну в виде комплекса боёв. В своей реляции он писал Екатерине: «…быв раздробленною на многие части и занимая пространство от правого до левого крыла своего до 400 вёрст…».[239]

    На правом крайнем фланге (вверх по Дунаю) развернулся корпус Олица, который принял Н. В. Репнин, а затем Эссен. В средней части линии фронта, в междуречье Серета и Прута, находился сам генерал-фельдмаршал со своими главными силами. А на левом фланге, в низовьях Дуная — от впадения в него реки Прут и до самого побережья Чёрного моря, действовал корпус генерал-майора О. А. Вейсмана.

    Каждая из этих частей армии на своём участке обживалась, сооружала свои укрепления, чтобы на случай нападения сдержать натиск противника.

    Но главной задачей их было проводить согласованные боевые рейды на южный, турецкий, берег, наносить согласно ордерам командующего неожиданные и одновременные удары в разных турецких диспозициях, срывать замыслы противника, не давать ему использовать его численное превосходство, «…а через то будет нам легче над ними нечаемые совершить предприятия на обоих сторонах Дуная», — писал в реляции Румянцев.[240] Он не навязывал конкретных решений боевых задач командирам подразделений своей армии, не давал излишних наставлений, указаний, а предоставлял им полную инициативу в самостоятельных действиях. Такое руководство дало положительные результаты в ходе проведения боевых рейдов.

    Для поисков подходящего места будущего форсирования Дуная были организованы оперативные отряды. К этому были привлечены и запорожские казаки, которые вели на рыбачьих лодках обследование противоположного берега Дуная, часто входили в состав рейдовых групп.

    На своём участке в низовьях Дуная генерал-майор Вейсман сам подбирал десантные отряды и весьма успешно командовал ими в рейдовых походах.

    Отто Адольфович Вейсман (звали его Отто Иванович) — уроженец Прибалтики. Он был другом и соратником А. В. Суворова, участвовал вместе с ним ещё в Прусской войне, пользовался огромным авторитетом в войсках, а в армии П. А. Румянцева считался одним из лучших генералов. Его прозвали «Ахиллом армии» за быстроту действий и внезапность появления перед противником. Турки Вейсмана страшно боялись, а для русских солдат он был подлинным кумиром.[241]

    Первый свой рейд Вейсман предпринял ещё осенью 1770 года — после сражений при Ларге и Кагуле, участником которых он был. Переправившись через Дунай 14 ноября, он ворвался со своим отрядом в крепость Исакчу и разгромил её гарнизон. Оставшиеся турки в панике разбежались по окрестностям.[242]

    Кампания 1771 года открылась его же действиями, направленными на разведку судоходности Дуная, «…чтоб нам знать точно… где бывает обыкновенный проезд водоходным судам и которые именно места на нашем и том берегу способны для пристани им». Так писал в своём ордере Румянцев.[243]

    Чтобы быть хозяином всего северного берега, командующий решил выбить турок из двух крепостей, находящихся на русском берегу. Правофланговый корпус сосредоточил силы и в феврале взял Журжу, но Турно покорить не удалось. По данным разведки, турки успели подтянуть к ней дополнительные войска. Тогда Румянцев приказал Вейсману на левом фланге «…внести своё действие на супротивный берег Дуная»[244] с тем, чтобы оттянуть хотя бы часть турецких войск на себя и этим ослабить позицию турок на нашем правом фланге — на верхнем Дунае.

    Вейсман собрал отряд «…из 720 гренадер да 30 канонеров, 23 марта от Измаила переехал с оным на собранных судах через реку Дунай»[245] напротив Тульчи, гарнизон которой насчитывал около пяти тысяч человек при 29 орудиях, «…и высадя свою пехоту на неприятельский берег… одержал над неприятелем победу вне и внутри города Тульчи».[246] «Неприятель… побеждён таким малым числом пехоты без пушек. Потерял он в сей случай при батареях в поле более 500 человек…» Докладывая о результатах рейда, Румянцев писал Екатерине II: «…Осмелюсь, всемилостивейшая государыня, просить… удостоить знаком… генерал-майора и кавалера Вейсмана, так как он между генералами отличает себя искусством и усердием в службе, показав тому отменные опыты в произведённой собою экспедиции на супротивный берег Дуная».[247]

    Согласно этому представлению О. А. Вейсман был награждён орденом св. Георгия 3-й степени. В списке он стоит первым из пожалованных кавалеров.[248]

    16 апреля Вейсман со своим отрядом снова предпринял рейд за Дунай, взял крепость Исакчу, взорвал её укрепления, склады с продовольствием и снаряжением, взял «…в добычу восемь пушек с батареей, семь знамён, две булавы, одна галера с пятью пушками, 13 шаек, 17 средних судов и три больших плашкоута к мосту, да 86 пленных турок… Урон неприятельский велик, ибо везде лежали побитые трупы. Их должно быть по последней мере более 400, кроме увезённых конницею».[249] Решительные действия русских отрядов на обоих флангах придунайской фронтовой линии основательно расстроили планы противника и сковали его силы.

    Но вдруг в конце мая на фланге Репнина, сменившего генерала Олица, турки предприняли боевую операцию и 2 июня взяли обратно Журжу на русском берегу. Крепость была потеряна по вине коменданта Гензеля, артиллерийского офицера Колюбакина и инженера Ушакова. Они были преданы суду, и только сама Екатерина, вступившись, оградила их от смертной казни.[250] После этого обстановка на правом фланге стала усложняться. Ободрённые взятием Журжи, турки двинулись на Бухарест. Корпус Репнина сумел разбить их, но эта победа в конечном результате не решала проблему. Тогда 3 июня Румянцев даёт ордер Вейсману — на левом фланге провести ложную демонстрацию наступления на южный берег с целью уменьшения активности противника в верховьях Дуная. В ордере он указал Вейсману: «…делайте сии виды удостоверительнее собранием к себе людей знающих управлять судами и дороги на супротив нам береге».[251] А 12 июня добавил к этому ещё задание на поиск с целью ослабления активности турок на правом фланге Репнина: «…ежели неприятель от устья Дунайского или Тульчи подвинул свои корабли, то запорожское войско на судах могут пуститься смело искать поверхность над неприятелем» с тем, чтобы «…отвлекти от его предвзятий на Волоску (Валахию) по изобретению вами (возможностей)…»[252]

    15 июня Румянцев дополнительно новым ордером указал: «…Вейсману совместно с запорожскими казаками организовать нападение на суда дунайской речной флотилии».[253]

    В ночь с 18 на 19 июня Вейсман со своим отрядом вновь переправился через Дунай «…на небольших лодках и то им отнятых разными временами у неприятеля (и несмотря на крайнюю осторожность противника после прежних поисков) атаковал весь его флот у Тульчинской гавани и перевёл пленных оной на свой берег с артиллериею, кроме истреблённой знатной части».[254] Затем он подступил к укреплениям Тульчи и после ожесточённого штурма взял её. Не смог он осилить лишь цитадель, находившуюся в центре крепости. Взорвав укрепления и уничтожив всё возможное, он благополучно вернулся на свой берег с 43 турецкими судами и со всеми находившимися на них орудиями и запасами.

    В июле на Дунае началось наводнение. Военные действия почти прекратились, и этот месяц прошёл относительно спокойно.

    В августе Румянцев дал задание генерал-поручику Эссену отбить у турок Журжу, которую сдал ещё в июне по слабодушию майор Гензель. Но взять её не удалось. Операция по захвату была плохо подготовлена и ещё хуже проведена. Атака захлебнулась, и много солдат с нашей стороны полегло безрезультатно. После этого до самого октября никаких решительных операций не предпринималось. Случались только мелкие стычки на Дунае во время разведок, которые проводились с обеих сторон с целью выяснения сил и намерений противника. В это время Румянцев делал вид, что не готовится продолжать военные действия и «…велел в октябре месяце всякой части войск готовиться ко вступлению в зимние квартиры, предполагая, что „сии известия турки к совершенному своему успокоению (примут)“».[255] Изучая донесения разведки и принимая во внимание ложные намерения русской армии за реальные, великий визирь стал сосредоточивать силы в районе Рущука и Силистрии с целью наступления на Бухарест, а затем и дальше на север. Румянцев только этого и ждал. Он решил воспользоваться этим случаем и одним решительным ударом разгромить турецкую группировку сил и вернуть Журжу, о потере которой постоянно сокрушался. «…Я во всё сие время, стараясь усыплять его (неприятеля) видами со своей стороны оборонительного положения, не переставал мыслить о возвращении крепости Журжевской в свои руки, и видя уже время удобное приступить к тому…» — так писал он в своём донесении Екатерине II.[256]

    П. А. Румянцев, дезориентируя неприятеля, предписывал ордером О. А. Вейсману совершить новый боевой рейд на турецкий берег, имитируя наступление в низовьях Дуная и тем самым отвлекая турок от правого фланга корпуса Эссена, который в это время заменил Н. В. Репнина.

    Выполняя предписание, Вейсман в ночь с 19 на 20 октября с отрядом, состоящим из «…семи батальонов мушкетёр и одного батальона егерей, пяти эскадронов гусар и трёх сот казаков»,[257] переправился на турецкий берег, «…рассыпал неприятельский корпус при Тульче, овладел сим городом и замком, так же как и турецким лагерем со всею артиллерию».[258] Преследуя бежавшие в сторону Бабадага турецкие войска, корпус Вейсмана неожиданно по пути, в четырёх верстах от города, обнаружил «…обширный лагерь самого великого визиря».[259] С помощью удачных действий артиллерии он привёл в панику 25-тысячное турецкое войско. На другой день «…21-го сего месяца дошедши со своим корпусом к городу Бабадам, — писал в донесении Румянцев, — …и одолевая по дороге сопротивление визирских войск, огнём брани разбил в тот же день и самого визиря в его величайшем лагере, который со всею артиллерию взят, так как и город Бабады со своим замком. Визирь Селиктар Магмет паша, по рассыпании разбитых его войск, побежал оттуда дорогою к городу Базарчик, а Вейсман, пользуясь ужасом, нанесённым неприятелю и по отправлению пленной артиллерии, коей больше 50 орудиев, на свой берег, 23 числа пошёл ещё атаковать неприятеля, держащегося при Исакче…»[260] и «поразил там 24-го октября хотевшего упорно защищаться неприятеля и овладел сим городом и весьма укреплённым замком со множеством артиллерии и разных воинских запасов».[261]

    Разрушив крепость и уничтожив всё возможное, Вейсман возвратился на свой берег, захватив за пятидневную экспедицию у турок 179 орудий.[262]

    Параллельно с действиями Веисмана были взяты крепости Мачин (Милорадовичем) и Гирсово (Якубовичем).

    Таким образом, успешные операции Вейсмана на левом фланге армии (в низовьях Дуная) дали возможность развернуть успешные наступательные действия на правом фланге. Корпус Эссена разгромил на своём участке крупную группировку противника под Бухарестом и 4 ноября штурмом вернул крепость Журжу.

    Армия Румянцева выполнила свою задачу «…разумия тем одержанною Вейсманом при Тульче, а Эссеном при Букарештах (Бухаресте), — писал в донесении Румянцев, — …и окончить так же единовременно оные в 24-й день того же месяца завладением крепостьми в одной стороне Исакченскою, в другой Журжевскою; и в сии дни творимой брани при разделении одной части от другой великою рекою, побивая неприятеля, взят в добыч его все лагери со всем найденным в них богатством, всю артиллерию, в которой кроме истреблённой и в Дунае затопленной, с поля и с крепостей на наш берег получили орудиев 263… Словом (сумели) очистить… берег дунайский, что на оном нигде уже не может неприятель поставить твёрдой своей ноги».[263]

    Позже, склоняя императрицу к достойному награждению участников рейда, Румянцев просил её: «…Не имею я и смелости приложить тут своей хвалы виновникам толиких знаменитых побед. Семи… возря вместе с сим на повергаемые к освященным стопам вашим и дела и приобретения, определите высочайшею и толь свойственною Вам к воинству своему милостию оным цену, за долг только почитаю не умолчать той справедливости, что генерал-майор фон Вейсман в сем случае распространил полезные службе… действия предприимчивостью собственного своего мужественного духа далее, нежели я и мог предполагать…»[264]

    Отличившиеся в рейдовых операциях офицеры были награждены орденами. Сам Вейсман получил орден св. Георгия 2-й степени и право на командование дивизией.[265] Но для рядовых участников рейда наград, как таковых, не последовало, лишь «…на всякого унтер-офицера и рядового в корпус генерал-майора фон Вейсмана, — писал Екатерине Румянцев, — …дал я по рублю из экстраординарной суммы…»[266] Вейсман обращался с просьбой о награждении нижних чинов, но безрезультатно. И только после гибели его в сражении при Кючук-Кайнарджи 22 июня 1773 года от турецкой пули, «…когда в кармане мундира нашли список отличившихся в прежних сражениях»,[267] при содействии самого генерал-фельдмаршала была учреждена медаль. В письме Екатерине II 8 августа 1773 года, оправдывая отступление с турецкого берега, он напомнил ей о великом значении победы Вейсмана в октябрьском рейде 1771 года, превознося её выше своей Кагульской 1770 года: «…Кагульская победа одержана подлинно с малым числом людей над превосходным противником; но не сей один пример, всемилостливейшая государыня… в 1771 году в октябре месяце, разбит он был весьма знаменитее. Сияние и действия сего всячески затемнено, последствием оного вдруг увидели предположения мирные в прекращении дальнейших действий».[268]

    Видимо, после представления списка, найденного в кармане у Вейсмана, и последнего письма Румянцева последовало распоряжение Екатерины II об учреждении специальной медали для награждения нижних чинов, участвовавших в рейде с 20 по 24 октября 1771 года. Для её изготовления была взята лицевая сторона штемпеля Кагульской медали — с необычным портретом Екатерины II, а оборотную сторону с четырёхстрочной надписью: «ЗА ОКАЗАН — НЫЕ ВЪ ВОЙСКЕ — ЗАСЛУГИ — 1771 ГОДА» заново выполнил Самойла Юдин.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    За истекшие до награждения два года часть солдат действовавшего отряда погибла, другие по различным причинам выбыли из корпуса, и вполне естественно, что эта медаль является крайне редкой исторической реликвией. Она предназначалась для ношения на груди на Андреевской ленте.

    В связи с этими событиями на временном монетном дворе барона Гиттенберга в Яссах была отчеканена памятная мемориальная медаль с латинской надписью, текст которой в переводе звучит так: «Позднейшие века известят о победах русских на берегах Дуная 20–24 октября 1771 г.».[269]

    Казачьи медали. 1768–1775 гг.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    В период турецких войн при Екатерине II существовала особая группа медалей, не входящих в списки государственных наград. Они предназначались для поощрения высоких, особо отличившихся чинов казачества, командовавших во время сражений подразделениями, причисленными к армии П. А. Румянцева. Эти медали с надписями «За службу и храбрость» и «За усердие к службе» заметно отличаются от тех, которыми награждались рядовые казаки наравне с солдатами регулярной армии. Чеканились они преимущественно из золота, больших диаметров — 55–65 мм и предназначались для ношения на шее на орденской ленте.[270] Поскольку к этому периоду существовало лишь два вида лент — Андреевская (голубая) и Георгиевская (оранжевая с тремя чёрными полосами), то в зависимости от заслуг медали выдавались с той или иной лентой.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Выполнялись эти награды в отличие от обычных медалей гораздо изящнее, роскошнее, надпись на их реверсе окружал богатый орнамент из различных вензелей, знамён, копий; а в самом верху, над лавровым растянутым венком, изображена голова Марса — бога войны.

    Награждение такими медалями велось до 1788 года, о чём свидетельствует письмо Г. А. Потёмкина к А. В. Суворову, где говорилось, что за Кинбурнскую победу «…полковникам двум Донским пришлются золотые медали».[271] Эти медали могли быть и персональными. Установить это теперь невозможно. Штемпели их не сохранились.[272]

    Много золотых персональных медалей было выдано запорожскому казачеству во время первой турецкой войны в 1768–1774 годы,[273] но из них в известной нам литературе упоминается только две — это «Войска Запорожскаго полковнику Мандру»[274] и «Войска Запорожскаго кошевому Кальнишевскому за отлично храбрыя противу неприятеля поступки и особливое къ службе усердие». Последняя была не только золотой, но и «осыпанной бриллиантами».[275]

    По старой казачьей традиции награждённые чины завещали свои медали церкви.

    С изменением границ России после первой турецкой войны Запорожская Сечь потеряла своё значение южного форпоста и была 4 июня 1775 года ликвидирована. Сам Пётр Кальнишевский, последний кошевой атаман, за намерение перейти к туркам был схвачен и сослан на Соловки, где и умер в возрасте 112 лет.[276] Всё имущество церкви Запорожской Сечи было передано в Никопольскую Петровскую церковь, которая в 1789 году была разграблена. «Среди похищенного было большое число золотых медалей запорожских старшин и награждённых „За прусскую войну“, „За турецкую войну“…»[277]

    Что же это за золотые медали для запорожских старшин? По-видимому, здесь упоминаются шейные медали «Победителю над пруссаками» с портретом Екатерины II, что были выданы девяти полковникам Войска Донского. Но откуда они могли появиться в Запорожской Сечи? Не исключено, что ими могли быть награждены и некоторые высшие чины Войска Запорожского. Считали ведь долгое время, что такими медалями жалованы только восемь человек. Однако позже обнаружился документ о награждении девятого — казачьего полковника Василия Машлыкина.[278] Кстати, эти медали в основном схожи с вышеописанной медалью «За службу и храбрость», разница лишь в тексте наименования.

    Казачьими медалями с таким же оформлением награждались и представители Северо-Кавказских казачьих войск. Ю. Б. Иверсен в своих трудах упоминает, например, о том, что одна из персональных золотых медалей была вручена с надписью: «Терских нерегулярных войск произведённому прапорщику Ивану меньшому Горичу за его отличную перед прочими в лёгком войске храбрость и усердие к службе».[279] А его отец — старшина Кизлярско-Терского войска за доблесть в сражениях с турками на Дунае в 1771 году (возможно, даже у Вейсмана) получил медаль неименную, по-видимому, — «За службу и храбрость».

    Дорогие шейные медали в золоте выдавались не только для задабривания верхушки казачества и не только в качестве поощрения за боевые отличия в войнах с внешними врагами России, но и служили в качестве наград старшинам казачьих подразделений, отличившихся при разгроме крестьянского восстания 1774–1775 годов под руководством Емельяна Пугачёва. «Золотые и серебряные медали» выдавались и тем старшинам иррегулярных войск — башкирских, мещерякских, калмыкских отрядов, которые выступали на стороне правительственных войск против восставших.

    Над всеми медалями для казачества работали два русских мастера. Штемпели аверса резал Тимофей Иванов, а реверса — Самойла Юдин.

    В память Кючук-Кайнарджийского мира. 1774 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Затянувшаяся война с Турцией истощала Россию, большая военная сила требовалась и для подавления всё разгоравшегося Пугачёвского восстания, которое охватило огромные пространства Поволжья и Приуралья. Напуганное дворянство толкало царицу к скорейшему заключению мира. Но на переговорах в Бухаресте турки были против условий России. Екатерина II предоставила П. А. Румянцеву все полномочия и даже готова была согласиться с требованиями Турции о запрещении плавания русского флота по Чёрному морю, только бы скорее покончить с войной.

    Чтобы заставить султана пойти на уступки, Румянцев решил нанести ещё несколько сокрушительных ударов по его армии. Он тщательно подготовил план действий за Дунаем и сделал так, что наступательные операции стали для турок полной неожиданностью.

    Летом 1774 года русские войска переправились через Дунай и 9 июня под руководством А. В. Суворова разбили расположенное в лесу под Козлуджей 40-тысячное турецкое войско. Затем генерал М. Ф. Каменский блокировал главные силы турок и подступил со своими войсками к ставке самого визиря в Шумле.

    Действия русских разворачивались очень быстро. Генерал-фельдмаршал П. С. Салтыков нанёс сильный удар под Туртукаем и окружил Рущук. В это время отрядам Заборовского удалось продвинуться далеко за Балканы и разгромить четырёхтысячную группировку противника. Такое решительное наступление русских войск вызвало панику в Константинополе. Турки заторопились с просьбой о перемирии. Но П. А. Румянцев хорошо понимал их намерения затянуть время и использовать его для укрепления своих сил. На их просьбу он дал резкий, категорический ответ: «О конгрессе, а ещё менее о перемирии, я не могу и не хочу слышать… знайте нашу последнюю волю, если хотите миру, то пришлите полномочных, чтобы заключить, а не трактовать артикулы, о коих уже столь много толковано…»[280]

    Пользуясь правами главнокомандующего, он потребовал подписания в пятидневный срок самого договора, а не перемирия. Дата заключения мира — 10 июля была выбрана не случайно. В этот день исполнялась очередная годовщина Прутского мира между Россией и Турцией, когда (в 1711 году) русские вынуждены были отдать туркам Азов, срыть крепости Таганрог, Богородицк и Каменный Затон… Теперь Румянцев давил на великого визиря, заставляя его принять требования России.

    В ставку русского командования срочно были посланы турецкие представители. Но узнав об этом, Румянцев не прекратил военных действий, а продолжал их развивать по намеченному плану, давая понять, что в случае неуступчивости турецких дипломатов он готов продолжать наступательные действия до полной победы. С этой же целью он перенёс свою ставку за Дунай, в болгарскую деревню с турецким названием Кючук-Кайнарджи (Кючук — малый, а Кайнарджа — горячий источник), куда прибыли 5 июля 1774 года турецкие представители. Не доехав шагов двести до самой ставки верховного главнокомандующего, они, выйдя из карет, «…умывались по своему обыкновению и переменили платье». Встречены «гости» были с почётом и в тот же день «…вошли в переговоры, мира касающиеся, которые продолжались от 11 часов утра до 2-х часов пополудни».[281]

    Русский генерал-фельдмаршал предупредил турецких дипломатов, что наступательные действия будут продолжаться дальше, невзирая на ведущиеся переговоры, и будут прекращены только после подписания договора. Такое положение, естественно, ускорило ведение переговоров, как писал сам Румянцев, «…без всяких обрядов министериальных, а единственно скорою ухваткою военною, соответствуя положению оружия с одной стороны превозмогащего, а с другой — до крайности утеснённого».[282] Так Пётр Александрович решил эту сложную проблему завершения войны, «…держа в одной руке перо для подписания мира, а в другой шпагу, чтобы заставить противника сделать по своему», — писал прусский посланник в Константинополе.[283]

    Мирный договор был подписан в Кючук-Кайнардже, находящейся на дороге между Шумлой и Силистрией, в точно назначенный Румянцевым день 10 июля 1774 года. Через пять дней обе стороны обменялись подписанными текстами трактата.[284] Это известие долетело до Петербурга по тем временам в кратчайший срок — 23 июля, а подробности донесения главнокомандующего — к 31 июля. В честь заключения мира был дан артиллерийский салют со стен Петропавловской крепости из 101 выстрела.

    Начались праздничные торжества. Улицы Петербурга были заполнены народом. У церкви Рождества Богородицы на «Невской першпективе» было оглашено донесение П. А. Румянцева, а у Аничкова моста — текст правительственного объявления, который громогласно зачитал сам секретарь Сената. Группа всадников конной гвардии рассыпалась по всем улицам северной столицы, извещая жителей о долгожданном мире. Началось торжественное шествие во главе с самой императрицей Екатериной II. В праздничной колонне можно было видеть и вестников мира с белыми кружевными перевязями через плечо и пучками лавровых веток в руках.

    Но с торжествами государственная администрация поторопилась. Ратификация договора с Турцией под влиянием европейских держав затянулась. Особенно ретиво способствовала этому французская дипломатическая миссия в Константинополе. Для этого были «искусно» надуманы причины несогласия султана по ряду пунктов договора. Появилось вздорное письмо, на которое Румянцев с горьким упрёком ответил султану, действуя на его самолюбие: «…Дело столь торжественное как мир… в своём исполнении не терпит ни отлагательств, ни остановки, и я должен Вам сказать не обинуясь, что ни один пункт в трактате не может быть нарушен без того, чтоб не нарушены были и все статьи его, и самое главное основание — искренность и добросовестность. Перемена священных договоров вслед за их постановлением была бы предосудительна достоинству и славе высочайших дворов».

    В конечном результате, благодаря твёрдости и умению Румянцева, договор всё же был ратифицирован без каких-либо уступок в январе 1775 года. По условиям договора России были возвращены причерноморские земли. Отошли к ней и важнейшие крепости: Керчь, Еникале, Кинбурн, Азов с прилегающими землями, Таганрог, долины рек Кубани, Терека, а также земли между Бугом и Днестром. По артикулу П — «…Иметь быть вольное и беспрепятственное плавание… Российским кораблям… и свободный проход из Чёрного моря в Белое (Средиземное) и из Белого в Чёрное»,[285] подходить к турецким пристаням, плавать по Дунаю и в отношении торговли русские купцы получили такое же право, каким пользовались Англия и Франция. За расходы, понесённые Россией в войне, Турция обязалась выплатить ей 4,5 миллиона рублей.

    Большое значение договор имел для народов Молдавии и Валахии, которые оказались под протекторатом России, оставаясь под властью султана только формально. В конце концов Турция признала и независимость крымских, буджакских и кубанских татар. И хотя по-прежнему на монетах Крыма чеканился профиль султана или его вензель, «ключи от полуострова» уже передавались России.

    Один из артикулов мирного трактата предоставлял право России оказывать покровительство всем христианским подданным Турции, что поднимало приоритет России на международной арене.[286] Отныне она могла строить на Чёрном море флот и развивать торговлю богатых южных районов с западными странами.

    Екатерина II щедро наградила славных русских военачальников. Особо был отмечен командующий Первой армией П. А. Румянцев. Кроме производства его в чин генерал-фельдмаршала и награждения высшей степенью вновь учреждённого ордена св. Георгия ему было пожаловано:

    «…похвальная грамота… со внесением различных его побед и с прибавлением к его названию проименования Задунайского; за разумное полководство алмазами украшенный жезл; за храбрые предприятия — шпага алмазами обложенная; за победы — лавровый венок (на шляпе); за заключение мира — масляная (масляничная с алмазами) ветвь; в знак монаршего за то благоволения — крест и звезда святого апостола Андрея (Первозванного), осыпанные алмазами; в честь ему, фельдмаршалу, и его примерам в поощрение потомству — медаль с его изображением; 5 тыс. крестьян в Белоруссии; 10 тыс. для построения дома; сервиз из серебра на 40 персон и картины из собрания Эрмитажного, какие сам пожелает, — ради украшения дома своего».[287]

    Александр Васильевич Суворов был награждён золотой шпагой, осыпанной бриллиантами, лично представлен императрице.

    В честь заключения Кючук-Кайнарджийского мира нижние чины получили необычные ромбовидные серебряные медали (37x31 мм). Штемпели для их изготовления выполнял Самойла Юдин.[288]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне медали — традиционный портрет императрицы, ещё моложавой в свои сорок шесть лет. На оборотной, в верхней части, — лавровый венок и в нём двухстрочная надпись: «ПОБЕДИ — ТЕЛЮ»; в нижней половине помещена надпись в четыре строки: «ЗАКЛЮЧЕНЪ МИРЪ — СЪ ПОРТОЮ — 10. ИЮЛЯ — 1774. г.».

    Медаль выдавалась на впервые появившейся Георгиевской (оранжевой, с тремя чёрными полосами) ленте. Появление её связано с учреждением 26 ноября 1769 года, исключительно только для офицеров, Военного ордена святого великомученика и победоносца Георгия.

    В честь победы над Турцией была отчеканена ещё и мемориальная медаль (диаметром 71 мм) работы мастеров И. К. Егера (аверс) и И. Б. Гасса (реверс). На ней аллегорическое изображение женщины со знаменем, как символ победы на суше и на море.

    По левую сторону от неё — плывущий в море боевой корабль; по правую, на берегу, — знамёна, щиты, пушки с ядрами и другие военные атрибуты.

    Вверху, над всей композицией, надпись: «Твёрдостию разумомъ и силою»; внизу — «Миръ съ Оттоманскою Портою заключенъ. 10 июля. 1774 года».[289]

    П. А. Румянцев был награждён, как уже говорилось, персональной золотой медалью с его портретом и надписью: «Победителю и примирителю. 10 июля 1774 года». Эта работа также принадлежит иностранным мастерам — Иоганну Каспору Егеру и Иоганну Бальтазару Гассу.

    Кавалерийская медаль «За службу». 1787 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Ещё в бытность Петра I, в 1705 году, была создана по предложению фельдмаршала Огильви регулярная конница драгунского типа,[290] возившая с собой трёхфунтовые пушки. Использовалась она главным образом для самостоятельных ударных атак. Ярким примером тому может служить крупное кавалерийское сражение при Калише в 1706 году под командованием талантливого сподвижника Петра I А. Д. Меншикова.

    Затем необходимость борьбы с огромной армией шведского короля Карла XII заставила создать подвижную лёгкую конницу (летучий корпус — корволант), которая показала в сражениях под Лесной и Полтавой образцы эффективного боевого использования этого типа кавалерии.[291]

    После смерти Петра I лёгкая конница в связи с новыми порядками в армии утратила своё значение, и в 30-х годах XVIII века были созданы десять кирасирских полков тяжёлой кавалерии. Но поражение неприятеля из огнестрельного оружия непосредственно с коня зачастую приводило к неуправляемости конного строя. В связи с этим в 1755 году ненадолго устанавливаются в какой-то мере петровские традиции использования лёгкой конницы. В это время она показала свои большие возможности в сражениях с сильнейшей в Европе кавалерией прусского короля Фридриха II.[292]

    В августе 1762 года, с приходом к власти Екатерины II, была создана комиссия, которая подвергла пересмотру состояние воинского дела и наметила неотложные меры по изменению в армии того, «что можно ещё лучше поставить».[293] Но с кавалерией получилось наоборот. Боевые качества её были ухудшены. Большинство членов комиссии придерживалось консервативного направления, видевшего в тяжёлой кавалерии «мощную силу атаки».

    К 1769 году была создана 50-тысячная конница, из которой чуть ли не две трети составляла тяжёлая кавалерия — шесть кирасирских и девятнадцать карабинерных полков.[294] П. А. Румянцев с горечью писал Екатерине II, предвидя в будущей летней кампании 1770 года недостаток армии в лёгкой коннице: «…Что до кавалерии, то иные армии, дознавшие, сколь удобнее для службы вообще, а в вооружении и содержании дешевле легкой всадник, пересадили часть большую своей кавалерии на лёгких лошадей… В прошлую кампанию (с Пруссией) явными опытами доказалось, а кроме того, что оная (тяжёлая) кавалерия с дорогою амуницией… и сколь мало имеет оная способности действовать против… неприятеля (не может употреблена быть так, как лёгкая)».[295]

    Эти опасения в дальнейшем подтвердились в ходе сражений с лёгкой татаро-турецкой кавалерией. Маломаневренная тяжёлая русская конница была непригодна для преследования неприятеля. Это показали результаты сражений у Рябой Могилы и Ларги, в которых действия тяжёлой кавалерии П. С. Салтыкова подверглись общему нареканию.

    Недостаток маневренности регулярной кирасирской тяжёлой конницы восполнялся казачьими частями, отличавшимися высокими боевыми способностями. Но это не решало общей проблемы кавалерии. Численное и качественное превосходство южного противника в лёгкой коннице заставило Румянцева более решительно указать Екатерине на непригодность тяжёлой кавалерии. По этому поводу он писал ей, что «…кирасирские и карабинерные полки посажены сколько на дорогих, столько и на деликатных и тяжёлой породы лошадях, которые больше на парад (годны), нежели к делу способны… Самая амуниция кавалерийская есть бремя, отяготительное всаднику и лошади (помимо палашей и пистолетов ещё и карабин). Для сего в прошедших операциях и нельзя быть той пользы произвесть нашей кавалерии, к которой могла бы она иметь случай, естьли бы была в ином состоянии… Естьли всемилостивейшая государыня соизволите передать сие в полную мою волю (то я заверяю) что… реформа двум полкам будет проведена, будут куплены лошади… лёгкие пород степных, которые нужду без ослабления переносят».[296] В дальнейшем количество полков тяжёлой конницы было сокращено и увеличены конно-гренадёрские, гусарские, карабинерные и легкоконные полки.[297]

    Через год после завершения войны (в 1775 году) войска украинского слободского казачества были ликвидированы, а из бывших казаков создали поселённые гусарские полки. В 1784 году они были превращены в регулярные части и получили наименование легкоконных.[298]

    6 ноября 1775 года П. А. Румянцева назначили командующим всей кавалерией «…армии нашей, которая, как всем известно, в бывшую Прусскую войну из неустройства, или паче сказать из небытия, вашими единственно искусством и трудами приведена была в доброе состояние…»,[299] — писала в именном рескрипте императрица.

    Для обучения войск Румянцев создал в качестве устава «Обряд службы», в котором давал наставления хорошей езды верхом, учитывавшие требования высокоманевренной лёгкой конницы, показывал приёмы поражения холодным оружием и меткой стрельбы с седла.[300] Он лично очень много занимался обучением этого рода войск, имея большой опыт прусской войны. В 1776 году Румянцев отдал приказ, в котором говорилось: «…чтоб все чины в беспрерывном к службе между собою обращении неотменно находились… Ежедневно от 6 до 12 часов рейтар по одному учить…»[301] Им выдавались инструкции, в которых подробно указывались приёмы обучения построениям, обращению с лошадью, ведению группового и одиночного боя, «чтоб всякий рейтар был господином своей лошади и умел оною и ружьём владеть».[302]

    Все эти старания генерал-фельдмаршала не прошли даром. Его инициативу перехватил возглавивший Военную коллегию Г. А. Потёмкин. Он активно взялся за создание стратегической конницы, которую намеревался использовать в предполагавшейся войне с Пруссией. В конечном результате русская армия получила обновление войска лёгкой конницы, с которой А. В. Суворов в дальнейших сражениях с турецкими войсками одержал много славных побед.[303]

    Созданная Г. А. Потёмкиным лёгкая конница относилась к привилегированным частям русской армии, и срок службы кавалеристов ограничивался десятью годами. Но в связи с новой войной, чтобы не только сохранить численный состав лёгкой конницы, но и увеличить его, срок службы в этих частях в 1787 году был увеличен до 15 лет.[304] И как вознаграждение за сверхсрочную службу в лёгкой коннице были учреждены для кавалеристов необычные золотые и серебряные медали, на лицевой стороне которых изображён вензель Екатерины II, увенчанный императорской короной, а на оборотной — крупная, во всё поле медали, двухстрочная надпись: «ЗА — СЛУЖБУ».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Эти медали по сути своей были первыми «выслужными» наградами Российских регулярных войск. Серебряной медалью награждались нижние чины, прослужившие в лёгкой коннице сверх положенных десяти лет три года, а золотой — прослужившие сверхсрочно пять лет.[305]

    Медали эти, необычной овальной формы, размером 36x30 мм, предназначались для нагрудного ношения на Андреевской ленте.

    За победу при Кинбурне. 1787 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    1787 год. Снова гроза войны собирается над Россией. Враждебно настроена Пруссия, помышляет о возвращении прибалтийских земель Швеция. Турция намерена вернуть обратно Крым. Она сосредоточила в Анапе крупные военные силы для нанесения удара по Кинбурну, предполагая захватить Херсон, уничтожить судостроительные верфи, а оттуда перебросить войска в Севастополь и навсегда покончить с российским флотом на Чёрном море.

    Из Константинополя в Херсон прибыл к генерал-фельдмаршалу Г. А. Потёмкину русский посол Булгаков и сообщил, что на Родосе убит русский консул, а на Кандии (Крите) со здания консульства сорван российский флаг. Кроме того, он известил об ультиматуме, в котором турецкий султан требовал официально признать грузинского царя Ираклия турецким подданным и настаивал на согласии осмотра турецкой таможней всех русских судов, проходящих через Босфор. Потёмкин был взбешён. Он попытался припугнуть султана, но этим только вызвал его гнев. Булгаков, вручивший султану письмо, был арестован и посажен в семибашенный замок. 13 августа 1787 года началась новая война с Турцией.

    Вражеская эскадра в составе одиннадцати кораблей неожиданно напала на русские суда «Скорый» и «Битюг» на траверзе Кинбурн, Очаков. Два часа небольшие русские суда с трудом отбивались от наседавших турецких кораблей. И только наступившая темнота помогла им выдержать бой и уйти к Херсону.[306]

    Прибывшая под стены Очакова турецкая флотилия в составе двадцати пяти кораблей блокировала устье Днепровско-Бугского лимана. Активные военные действия разворачивались в районе Кинбурна. Эта невзрачная крепость, расположенная на узкой песчаной косе, далеко выступающей в море, имела ключевое значение. Она охраняла подступы к Крыму, закрывала вход в Днепровско-Бугский лиман с подходами к вновь основанным городам — Херсону и Николаеву и противостояла турецкому Очакову.

    Турки сосредотачивали огромные силы для её разгрома. А. В. Суворов, которому был поручен этот район, предвидел нападение и решил применить новую тактику для полного истребления неприятеля — дать возможность высадиться всему турецкому десанту и разбить его на голой косе сильнейшим орудийным огнём, а затем добить остатки пехотой и кавалерией. Он тогда писал Потёмкину: «Ах! Пусть только варвары вступят на косу. Чем больше они будут устремляться… больше их будет порублено».[307] Суворов начал усиленно возводить дополнительные укрепления крепости. Надежды на поддержку со стороны молодого Черноморского флота не было — его разбила и разметала буря. Фрегат «Крым» пропал без вести, линейный корабль «Мария Магдалина» унесло к Босфору, и его захватили турки. Возле крепости находилось всего лишь несколько мелких судов, в том числе и знаменитая «Десна» — гребная галера, на которой путешествовала по Днепру сама императрица.

    1 октября 1787 года турки высадили десант на Кинбурнскую косу. Корабли противника обстреливали крепость из шестисот орудий. Тысячи янычар — отборных головорезов — ринулись на косу, не встречая сопротивления. Крепость не подавала признаков жизни. Турки уверенно приближались к ней. Неожиданно орудийный залп картечью смял первые турецкие ряды. Начался ураганный огонь из старых и вновь установленных орудий. Распахнулись ворота крепости, пехота шлиссельбуржцев и орловцев со штыками наперевес, взаимодействуя с двумя полками казаков и легкоконным эскадроном, столкнулась с атакующими, и началось сражение. Первые ряды турок были порублены и переколоты, но и Орловский полк потерял почти всех людей.

    Во второй атаке Суворов бросил на подмогу два Козловских батальона и сам чуть не погиб в этой схватке от турецкого ятагана. Спас его могучий гренадёр Шлиссельбургского полка Степан Новиков. Он успел подскочить и, действуя ружьём, раскидал и уничтожил янычар. В этой же атаке, при орудийном обстреле, Суворов был ранен картечью в левый бок и засыпан песком, как сам он потом говорил: «Был от смерти на полногтя».[308] Придя в сознание после перевязки, снова принял командование.

    В критический момент боя отчаянные действия смелого мичмана Ломбарда, командовавшего «Десной», заставили отступить корабли противника. Он «загримировал» свою галеру под брандер, спрятал в ней вооружённый десант из храбрецов и ринулся на турецкий флот. Урок Чесмы в прошлую войну хорошо помнился туркам, они быстро начали отходить. Неожиданной атакой Ломбард успел потопить одно судно противника, а другое вывести из строя, серьёзно повредив его.

    «Оказывается, флот тоже может воевать», — доложил Суворов Потёмкину, назвав капитана «Десны» истинным героем. На таких моряков можно было положиться, и Ломбард был произведён в лейтенанты.[309] Артиллеристы крепости действовали тоже удачно. Они потопили две канонерки и два трёхмачтовых судна.

    День потухал, когда Суворов собрал все последние силы, что оставались в крепости, и с подоспевшими мариупольцами и павлоградцами в третий раз повёл их в атаку.

    «Оставалась узкая стрелка косы до мыса сажен сто, — писал Суворов в своей реляции Потёмкину, — мы бросили неприятеля в воду… Артиллерия наша его картечами нещадно перестреляла. Ротмистр Шуханов с легкоконными вёл свои атаки по кучам неприятельских трупов, всё оружие у него отбили. Победа совершенная. Незадолго перед полуночью мы дело закончили и перед тем я был ранен в левую руку на вылет пулею… было варваров 5000 отборных морских солдат; из них около 500 спастись могло. В покорности моей 14 их знамён перед вашу светлость представляю».[310]

    Полное уничтожение отборных турецких войск привело султана в такое негодование, что он распорядился «отсечь головы одиннадцати военачальникам (и выставить их на обозрение перед дворцом на пиках) в назидание живым».[311]

    Это была первая победа войны. Весть о ней пронеслась по всей России. Даже Екатерина высказалась в торжественной обстановке: «Александр Васильевич всех нас поставил на колени, жалко только, что его, старика, ранили».[312] Она пожаловала его высшим российским орденом Андрея Первозванного и золотым плюмажем на треуголку с алмазной буквой «К» (Кинбурн).[313] Суворовские солдаты преподнесли своему кумиру, «купленное в складчину, роскошное Евангелие, весившее тридцать восемь фунтов, и огромный серебряный крест».[314] Командующий армией Потёмкин выслал Суворову «девятнадцать медалей серебряных для нижних чинов, отличивших себя в сражении». И велел: «Разделите по шести в пехоту, кавалерию и казакам, а одну дайте тому артиллеристу… который подорвал шебеку… не худо б было призвать вам к себе по нескольку или спросить целые полки, кого солдаты удостоят между себя к получению медали».[315]

    Если в прошлых победоносных кампаниях награждение за участие в них было массовым, то эти девятнадцать медалей получили особо отличившиеся в боевом сражении, демократично избранные самими солдатами. Медаль эта по форме награждения являлась как бы прототипом знака отличия Военного ордена, учреждённого для нижних чинов армии и флота только в 1807 году. Сохранился документ о награждении этой медалью. Однако среди награждённых нет в нём гренадёра Степана Новикова, спасшего в бою А. В. Суворова. Можно предположить, что он получил иную награду за свой подвиг. Вряд ли Суворов мог перепутать имя своего спасителя, вписав в список Трофима Новикова.

    Штемпели для чеканки медалей резал крепостной мастер Тимофей Иванов. Лицевая сторона медали идентична с портретной стороной рубля этого же периода. На оборотной стороне медали помещена прямая трёхстрочная надпись: «КИНБУРНЪ — 1. ОКТЯБРЯ — 1787».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Медаль предназначалась для нагрудного ношения на Георгиевской ленте.

    Неудостоенные медалей солдаты — участники сражения получили различные суммы денежных вознаграждений. Их величина зависела от степени участия награждаемого в Кинбурнском сражении.[316]

    Последующая история Кинбурна такова: во время Крымской войны в 1854 году мизерный гарнизон крепости не мог противостоять сильнейшему английскому флоту и вынужден был сдаться. Англичане разграбили Кинбурн, вывезли всё имущество крепости, в том числе и бронзовый бюст Суворова, который сняли с пьедестала перед крепостью. Не оставили даже и старых трофейных турецких пушек, вкопанных вокруг памятника Суворову.

    Николай I, возмущённый сдачей крепости, приказал её после завершения войны снести. И с тех пор Кинбурн перестал существовать.

    За храбрость на водах очаковских. 1788 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Над Днепровско-Бугским лиманом, напротив Кинбурнской косы, на тридцатишестиметровой высоте берегового откоса возвышалась грозная турецкая крепость Очаков. Вот на этот «естественный южный Кронштадт», как называла его Екатерина II, и был направлен главный удар русских войск в 1788 году. А флоту была поставлена задача подорвать морские коммуникации турок с крепостью и постоянно отвлекать её внимание от потёмкинских приготовлений к осаде.

    С ранней весны сильный турецкий флот подошёл к лиману для поддержки гарнизона Очакова. 20 мая капитан 1 ранга Остен-Сакен начал разворачивать военные действия против турецкой эскадры на лимане.

    В одном из разведывательных рейдов к Очакову, в который его послал сам Г. А. Потёмкин, дубель-шлюпка капитана была перехвачена турками. Четыре неприятельских корабля отделились от колонны и помчались наперерез уходящему от них русскому судну. Сам трёхбунчужный паша на головном фрегате сигналил: «Остановитесь!» Но Сакен поднял белый с голубым крестом Андреевский флаг и продолжал уходить в сторону устья Буга.

    Спастись бегством не удавалось. Быстроходные корабли турок нагоняли дубель-шлюпку. Тогда капитан приказал всему экипажу покинуть судно и уходить на лодках к ближайшему берегу. Сам же спустился в крюйт-камеру, заложил фитили в бочки с порохом и стал ждать подхода турецких кораблей. И когда они с обеих сторон зажали русское судно, когда уже янычары с ятаганами стали перелезать через его борта, раздался страшный взрыв — словно взорвался вулкан. Огромное пламя ударило в небо, всё заволокло дымом. Когда он рассеялся, на водах устья Буга были видны лишь плавающие обломки.

    Обстановка требовала активных действий русского командования. После очередной потери двух лучших морских офицеров — капитана 2 ранга Верёвкина и знаменитого Ломбарда, который осенью 1787 года громил турецкий флот на галере «Десна», возмущённый Г. А. Потёмкин отстранил Н. С. Мордвинова от руководства за неумелое командование флотом, за халатное отношение к подготовке и снаряжению судов.

    Адмирал М. И. Войнович тоже не годился в командующие Черноморским флотом. Он не показывал носа из Севастополя, боясь сражений, а ещё больше шторма. Флоту нужен был такой командующий, который бы мог дать достойный отпор султанской эскадре под Очаковом. Таким человеком был Ф. Ф. Ушаков. В своё время Потёмкин хотел поручить ему лиманскую флотилию и пригласил для разговора к себе. Но Н. С. Мордвинов грубо обошёлся с Ушаковым и не допустил к светлейшему. С гордым презрением флотоводец покинул тогда Херсон и уехал обратно в Севастополь.

    Теперь парусный флот в лимане состоял из двух линейных кораблей, трёх фрегатов и восемнадцати мелких судов. Командование ими было передано приглашённому из-за границы американцу, бывшему знаменитому чёрному корсару — Полю Джонсу, прославившемуся в войне за независимость Соединённых Штатов Америки. Его имя было популярно на всех морях и океанах. На русскую службу он был принят в чине контр-адмирала и поднял свой флаг на корабле «Св. Владимир».

    Лиманская гребная флотилия была доведена до семидесяти судов и передана под командование иностранца с длинным именем Карл-Генрих-Николай-Отто-Нассау-Зиген, неопределённого происхождения, но безрассудно храброго контр-адмирала. Слово «Родина» для него было пустым звуком. От природы авантюрист, он — дерзкий и самолюбивый — служил во многих странах Европы, понахватал наград, титулов, и все люди для него были только материалом для личного преуспевания. На русском языке он знал всего лишь два командных слова — это «вперёд» и «греби», но в его произношении они слышались, как «пирог» и «грибы». Матросы так и прозвали его между собой.

    И вот ему, ещё не подготовленному к сражению, пришлось 8 июня столкнуться с посланным к Очакову сильным флотом под командованием опытного турецкого адмирала — «Крокодила морских сражений» капудан-паши Эски Гассана.

    Турецкая гребная эскадра во взаимодействии с четырьмя линейными кораблями и шестью фрегатами сама произвела нападение на гребную флотилию Нассау-Зигена, стоявшую цепочкой на якорях поперёк залива.

    Несмотря на неподготовленность к сражению, русские дали такой отпор, что турки потеряли две канонерские лодки и одну шебеку. Успех сражения был определён умелыми действиями отряда гребной флотилии под командованием бригадира Алексиано. Смелой контратакой в правый фланг беспорядочно наступающих галер он привёл их в замешательство. Этим воспользовалась остальная часть гребной флотилии Нассау-Зигена. Она нанесла противнику сокрушительный удар и загнала обратно под стены Очакова.

    «Поздравляю с победою на лимане над старым турецким великим адмиралом»,[317] — писал Потёмкину Суворов. Предвидя отступление турецкого флота из лимана, он установил на оконечности Кинбурнской косы две замаскированные двадцатипушечные батареи и ядрокалильную печь. Эти меры впоследствии сыграли важную роль в разгроме турецкого флота.[318]

    Прошло лишь десять дней с момента первого боя 8 июня. К этому времени из Кременчуга прибыло в лиман пополнение из двадцати двух новых гребных судов.

    Накануне сражения, ночью, на лёгкой казачьей лодке, обмотав мокрыми тряпками уключины вёсел, Поль Джонс обошёл под Очаковом турецкую эскадру и на борту флагмана Гассана-паши написал крупными буквами: «Сжечь. Поль Джонс».

    Рано утром 17 июня из-под Очакова вышла турецкая эскадра в составе десяти линейных кораблей, шести фрегатов и более двадцати гребных судов с намерением во что бы то ни стало уничтожить весь русский флот.[319]

    Бой начался при слабом ветре. Гассан-паша вывел вперёд корабли с медной обшивкой. Первое ядро подняло столб воды у самого борта флагмана Поля Джонса, и сражение начало разгораться по всей линии. Корабли противников сходились на выстрел. Слабые ветер и течение не давали возможности оперативно маневрировать. Но недаром за плечами Поля Джонса была огромная корсарская школа. Ему удалось развернуть «Св. Владимир» бортом и ударить по турецкому флагману всем лагом. Корабль Гассана-паши потерял управление и сел на мель, отстреливаясь одной пушкой. Другой турецкий корабль, чтобы не столкнуться с ним, хотел отвернуть и тоже уткнулся носом в подводную песчаную косу.

    Из просветов между парусными кораблями эскадры Поля Джонса вынырнули гребные суда Нассау-Зигена и устремились к передней линии неприятеля — послышалась команда: «Пирог! Грибы!»

    Течение гнало «Св. Владимира» к тем же мелям, где сидели турецкие корабли. И когда корма флагмана Гассана-паши оказалась рядом, рявкнули пушки Поля Джонса, раскатился визг картечи и турецкий флаг с полумесяцем и звездой пополз вниз по мачте. Турки сдавались. Но невзирая на это, Нассау-Зиген шлюпочными брандерами поджёг стоящие на мели турецкие корабли, которые могли бы ещё послужить русскому флоту. Он явно уводил себе призы из-под носа возмущённого Поля Джонса.[320]

    Гром боя удалялся в сторону открытого моря. Где-то там русская гребная флотилия громила турецкие парусные суда. А здесь, у отмелей, пылали два огромных костра. Корабли горели, разбрасывая искры, огромные языки пламени взметались в небо. На пылающем флагмане метался «Отважный крокодил». Но ему удалось избежать русского плена — он прыгнул за борт и на шлюпке ушёл к Очакову.

    Один за другим два страшных взрыва потрясли окрестности, остатки кораблей огненным смерчем взметнулись высоко над водой, и всё это разом рухнуло в воду лимана. Это огонь добрался до трюмов, где хранились боеприпасы турецких кораблей.[321]

    Наступала ночь. Бой закончился. Остатки турецкой эскадры ушли под прикрытие крепостных батарей Очакова. «Ура, светлейший князь. У нас шебека 18-пушечная. Корабль 60-пуш не палит, окружён. Адмиральский 70-пуш спустил свой флаг, наши на нём», — поздравлял Потёмкина Суворов, наблюдая за ходом боя с берега Кинбурнской косы.[322] Турки в этом бою потеряли два главных судна и «19 повреждённых».[323] А на другой день Михаил Кутузов со своим подразделением начал вести работы по подъёму сорванных с турецких судов пушек со дна лимана.

    Потерявший надежду на успех Гассан-паша в ночь на 18 июня стал выводить флот из-под Очакова в открытое море. Но в узкой горловине выхода из лимана, где Кинбурнская коса замыкает залив, турецкая эскадра нарвалась на замаскированную Суворовым артиллерийскую батарею. Прицельный огонь нещадно крушил султанский флот. Удар был так силён и неожидан, что турецкие корабли смешались, потеряли фарватер и стали садиться на мель. Раскалённые докрасна ядра огненными трассами прочерчивали темень ночи и обрушивались на неприятельские корабли. Подоспевшие эскадры Нассау-Зигена и Поля Джонса после четырёхчасового боя довершили разгром турецкой эскадры. «Виктория… мой любезный шеф! 6 кораблей», — писал в восторге Александр Васильевич Суворов.[324] «Эта первая победа на море, одержанная пехотным генералом, — сказал Поль Джонс, — передайте ему мои поздравления».[325] «Генерал Суворов много вреда сделал неприятелю батареями…» — доносил в реляции Потёмкин.[326]

    Турки у выхода из лимана потеряли пять линейных кораблей, два фрегата, две шебеки, один бомбардирский корабль, одну галеру, мелкие суда и «шесть тысяч человек убитыми и утонувшими».[327]

    Потери русских были незначительны. Остатки турецкого флота вырвались в открытое море и ушли в Босфор. На лимане осталась только гребная эскадра, которую Нассау-Зиген блокировал, а 1 июля сокрушил остатки её прямо под стенами Очакова.

    За эти три смелые операции Нассау-Зиген был произведён в вице-адмиралы, награждён орденом Георгия 2-й степени и «3020 крепостными душами в Могилёвской губернии».[328]

    Нижние чины гребной флотилии, действовавшие на лимане против турецкого флота 7, 17 и 18 июня, были награждены серебряными медалями (диаметром 39 мм).[329]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Лицевая сторона медали подобна Кинбурнской. На оборотной — помещена прямая пятистрочная надпись: «ЗА — ХРАБРОСТЬ — НА ВОДАХЪ — ОЧАКОВСКИХЪ — ИЮНЯ 1788».

    Медаль носили на груди на Георгиевской ленте.

    За взятие Очакова. 1788 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После разгрома и уничтожения десанта на Кинбурнской косе и освобождения Днепровско-Бугского лимана от турецкого флота главной задачей русской армии было взятие османской твердыни — Очакова. Он считался в турецких владениях на Чёрном море главным портовым городом. Крепость представляла собой неправильный, удлинённый четырёхугольник. Узкой, восточной, стороной она примыкала к лиману, а три другие, обращённые в степь, имели мощные каменные стены с нагорным ретраншементом, покрытым камнем и земляным валом; а в самой южной части находилась цитадель, возвышавшаяся перед Кинбурном над высоким откосом лимана.

    Всё лето и до самой глубокой осени Очаков держал основные силы армии Г. А. Потёмкина возле своих стен. На предложение А. В. Суворова о штурме верховный командующий отвечал: «Я на всякую пользу руки тебе развязываю, но касательно Очакова попытка неудачная может быть вредна. Я всё употребляю, надеясь на бога, чтобы он достался нам дёшево».[330]

    Нерешительность и бестолковое выжидание возмущало Суворова. Он пытался вынудить Потёмкина к штурму и однажды предоставил ему такую возможность.

    27 июля Суворов воспользовался вылазкой большого отряда турок из крепости и завязал с ними бой. Турки выслали подкрепление, и началось настоящее сражение. Всё внимание противника было приковано к нему. В это время можно было нанести удар со стороны открытого фланга противника и ворваться в крепость. Но Потёмкин опять проявил нерешительность, упустив реальный шанс овладеть Очаковом. И даже обвинил Суворова в потере пехотных финагорийцев: «Солдаты не так дёшевы, чтобы их терять попусту. К тому же странно мне, что вы в моём присутствии делаете движения без моего приказания. Не за что потеряно бесценных людей столько, что довольно было и для всего Очакова».[331] Потёмкин представил императрице это дело так, что она заявила в присутствии приближённых: «Слышали, старик, бросясь без спросу, потерял до 400 человек и сам ранен: он конечно был пьян».[332] А у Суворова было сквозное ранение шеи. Он лежал в своей Кинбурнской крепости и сам чуть не погиб от случайного взрыва в мастерской, «где начинялись бомбы и гранаты».[333]

    Не прошло и месяца после этого случая, как 18 августа турки снова предприняли вылазку, но уже на правом фланге с намерением захватить русскую батарею, которой командовал М. И. Голенищев-Кутузов. Короткими перебежками, укрываясь во многочисленных канавах и балках, они выскочили к установленным орудиям, и завязался жестокий бой. Егеря штыковой контратакой отбросили янычар и погнали их обратно к крепости, чтобы на их плечах ворваться в Очаков. Кутузов в это время, держа белый платок для сигнала, прильнул к амбразуре укрепления и тут же опрокинулся на спину. Пуля ударила ему в правую щёку и вышла через затылок.[334] Голова Михаила Илларионовича была вторично пробита почти в том же месте, что и при первом ранении во время взятия штурмом укреплений в Крыму, у татарской деревушки Шумы.[335] Оба ранения были тяжёлыми. Врачи писали о нём: «Если бы такой случай передала нам история, мы бы сочли её басней».[336] А лечивший его врач, предугадывая будущее, оставил такую запись: «Надобно думать, что провидение охраняет этого человека для чего-нибудь необыкновенного, потому что он исцелён от двух ран, из коих каждая смертельна».[337]

    Лето проходило в бесплодных ожиданиях. Уже были выкуплены фортификационные планы Очакова у французских инженеров, которые вели работы по укреплению крепости. Но Потёмкин всё не решался на штурм. Он боялся турецкой артиллерии на маленьком острове Березань, который находился у входа в лиман, к югу от Очакова. Огонь её доставал до Кинбурна и не давал возможности штурмовать Очаков со стороны моря, где было больше возможностей на успех. «Сия ничтожная фортеция» была неприступна. Несколько раз её пытались взять русские моряки, но зоркие сторожа крепости вовремя поднимали тревогу, и она ощетинивалась всеми огнестрельными средствами.

    Уже наступила осень, а Потёмкин всё выжидал, держа армию в окопах на холоде и под дождями. При этой «осаде Трои», как язвительно называл Румянцев бестолковое сидение под крепостью, войска несли огромные потери. Морозы предзимья застали солдат в лёгком платье, голод от недостатка продовольствия и болезни косили людей сотнями. Трижды прав был Суворов, который говорил: «Одним гляденьем крепости не возьмёшь. Послушались бы меня, давно бы Очаков был в наших руках».[338] Даже адмирал Нассау-Зиген ещё летом по этому случаю высказал своё уверение, что «…крепость можно было взять ещё в апреле».[339]

    Потёмкин мрачнел и целыми днями злым взором смотрел на крепость. Не хотел он связываться с казачеством, напоминавшем о бунтаре Пугачёве, да некуда было деваться. Бывшие запорожцы, а ныне «верные казаки», проглотившие обиду за свою Сечь, умели издревле применяться к подобной обстановке. Им было не привыкать ходить даже на Константинополь в своих ладьях. А эта крепость на острове Березань была доступна только им. Суворов сочувствовал Потёмкину: «Боже, помози на Березань!» — писал он ему.[340]

    Долго не решались бывшие запорожцы на операцию, но в одну из тёмных, холодных ночей они изловчились и взяли эту «фортецию». Другая часть казаков, посланная в Гаджибей (Одессу), сожгла там склады с продовольствием и снаряжением для Очакова. Теперь Грицко Нечеса, как называли Потёмкина казаки за его вьющуюся шевелюру волос, был уверен, что крепость долго не продержится.

    Но прошёл ещё месяц, а истощённый гарнизон не сдавался. Сложившаяся тяжёлая зимняя обстановка вынудила Потёмкина к решительным действиям. В метель и мороз шесть колонн одновременно с двух сторон крепости — с западной и восточной — начали её штурм, который продолжался «час с четвертью». Сражение было жестоким.


    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Штурм Очакова в декабре 1788 г. ( Гравюра А.Берга, 1792 г.)

    Суворов не без иронии послал Потёмкину поздравление с затянувшейся до крайности победой: «С завоеванием Очакова спешу вашу светлость нижайше поздравить. Боже, даруй вам вящие лавры…».[341]

    За эту кампанию Г. А. Потёмкин был незаслуженно награждён высшей степенью ордена св. Георгия и получил в память потомству именную золотую медаль с изображением его персоны, о чём сама императрица указывала в рескрипте: «…почтили мы Вас знаком 1-й степени военного Нашего ордена… жалуем Вам фельдмаршальский повелительный жезл, алмазами и лаврами украшенный… и в память оным сделать (приказали) медаль…»[342]

    Она (диаметром 80 мм) была выполнена мастером Карлом Леберехтом. Надпись вокруг «монументального портрета» самого Потёмкина гласила: «Князь Григорий Александрович Потёмкин-Таврический генерал-фельдмаршалъ». На оборотной стороне изображён план штурма крепости Очаков с надписью в верхней части: «Усердием и храбростью».[343]

    «А. В. Суворов… получил в награду бриллиантовое перо на шляпу ценой в 4450 рублей»,[344] Кутузов — орден св. Анны 1-й степени и Владимира 2-й степени.[345] Особо отличившиеся офицеры были награждены орденами Георгия и Владимира, а «незаслужившим» их при штурме Очакова «…жаловали мы знаки золотые для ношения в петлице на ленте с чёрными и жёлтыми полосами…».[346] Этот крест с закруглёнными концами представлял собой нечто среднее между офицерским орденом и видоизменённой крестообразной медалью. Исключительная редкость его объясняется сравнительной малочисленностью награждённых. И хотя знак этот по рангу стоит ниже боевых орденов, в историческом смысле он представляет бесспорно больший интерес.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне его, в середине, в двойной овальной рамке помещена трёхстрочная надпись: «ЗА СЛУЖБУ — И — ХРАБРОСТЬ», а на оборотной, точно в такой же рамке — четырёхстрочная надпись: «ОЧАКОВЪ — ВЗЯТЪ. 6. — ДЕКАБРЯ — 1788».

    Награждённому этим крестом сокращался срок службы на «три года из числа лет, положенных для заслужения ордена военного…». И по истечении его офицер «…должен получить этот орден (св. Георгия), яко за подвиг…».[347]

    В своём рескрипте Екатерина пишет очень много об офицерских пожалованиях, а о награждении солдат обмолвилась лишь одной фразой: «…Нижним чинам и рядовым, на штурме Очаковском бывшим, за храбрость их, Всемилостивейше жалуем серебряные медали…»[348]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Медали эти — необычной формы: узкий овал с изображением вензеля Екатерины II, увенчанного императорской короной; под ним лавровая и пальмовая ветви, перевязанные лентой.

    На оборотной стороне медали изображена девятистрочная надпись: «ЗА — ХРАБРОСТЬ — ОКАЗАННУЮ — ПРИ — ВЗЯТЬЕ — ОЧАКОВА — ДЕКАБРЯ — 6 ДНЯ — 1788».

    Медаль эту получили участники штурма крепости Очаков, а носили её солдаты на груди на Георгиевской ленте.

    За храбрость на водах финских. 1789 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Война с Турцией велась полным ходом. В связи с этим все войска были сосредоточены на юге России. В то время, когда русская гребная флотилия в лимане перед Кинбурном громила турецкий флот и велась подготовка к осаде Очакова, Швеция на севере 21 июня 1788 года без объявления войны начала военные действия против России. Король Густав III был намерен вернуть все прибалтийские земли, завоёванные Петром I, и снова превратить Балтийское море в шведское озеро. Кроме этого, он требовал от своей двоюродной сестры Екатерины II отдать Турции Крым и восстановить с ней границы, существовавшие до Кючук-Кайнарджийского мира.

    Итак, Россия вынуждена была вести войну на два фронта. «Матушка, всемилостивейшая государыня! — писал с горьким сочувствием Г. А. Потёмкин императрице, — заботят меня ваши северные беспокойства!»[349] Действительно, создавалась серьёзная угроза — подступы к Петербургу оставались почти обнажёнными. Императрица сетовала на Петра: слишком-де «близко расположил столицу».[350] Из Петербурга вызваны были гвардейские части, и 19-тысячная армия под командованием генерала Мусина-Пушкина была направлена к границе, навстречу Густаву III с 38-тысячным войском. Шведский флот в это время шёл прямым курсом на Кронштадт, минуя береговые пограничные укрепления с целью разгромить русскую эскадру и с помощью десанта захватить Петербург.

    Король Швеции не сомневался в своей победе. Он уже назначил коменданта города и с полной уверенностью обещал сбросить с пьедестала статую Петра I на Сенатской площади, а своим придворным дамам устроить роскошный бал в Петергофе.

    Старый герой Чесмы адмирал С. К. Грейг со своей флотилией встретил противника у острова Гогланд — в центральной части Финского залива — и 6 июля 1788 года дал сражение. Его активные действия вынудили шведов отступить и уйти в Свеаборг.

    По стечению дипломатических обстоятельств, а также из-за неповиновения финских частей в военных действиях против России Швеция была вынуждена вернуть сухопутные войска в свои границы, и остальные два года война продолжалась только на море.

    Весна 1789 года принесла русским первый сюрприз. Двадцатичетырёхпушечный катер «Меркурий» лейтенанта Кроуна взял в плен сорокачетырёхпушечный шведский фрегат «Венус» с экипажем 302 человека. За эту смелую удачу Кроун получил звание капитана 2 ранга и под своё командование отремонтированного пленника «Венуса», на котором в дальнейшем показывал чудеса отваги.[351]

    К этому времени русский флот лишился С. К. Грейга, который умер от простуды, и на его место вступил медлительный и нерешительный адмирал П. В. Чичагов. На сомнения императрицы о его способностях ответил, что шведы «Бог милостив, матушка, не проглотят!» и убедил её своими дальнейшими действиями.[352] В июле он дал шведам сражение у острова Эланд, после которого они вынуждены были уйти в Карлскрону зализывать раны.

    Командование русской гребной флотилией принял бывший гонитель турецкого флота под Очаковом Карл Нассау-Зиген. После ссоры с Потёмкиным он покинул Чёрное море и уже намеревался пуститься в очередное авантюристическое путешествие через Хиву в далёкую Индию. Но случившаяся война со Швецией и уговоры русской императрицы — послужить России, привели его на Балтику.[353]

    После июльского успешного сражения этот «паладин Европы» принёс России 13 августа 1789 года новую победу. У финских берегов в сражении под Роченсальмом он наголову разбил шведскую гребную флотилию адмирала Эренсверда, а остатки её загнал в устье реки Кюмень — в то место, где теперь находится город Котка — напротив Нарвы через Финский залив. На радостях от таких успехов Екатерина II возложила на победителя высший российский орден — Андрея Первозванного. В указе императрицы по поводу этой победы перечислены и расписаны все подробности: «…Адмиральское и ещё четыре судна, большие суда, одна галера и куттер, множество штаб- и обер-офицеров и более тысячи человек нижних чинов досталися победителям. Остаток флота шведского по претерпении великого вреда и поражения по сожжении всех транспортных его судов обратился в бег и, преследуем будучи, загнан к устью реки Кюмень».[354]

    За эту победу офицеры получили ордена и очередные чины, а все матросы флотских экипажей и солдаты десантных подразделений армии, участвовавшие 13 августа 1789 года в разгроме шведского гребного флота, были награждены серебряными медалями, диаметром 49 мм.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Лицевая сторона этой медали идентична предыдущей «За храбрость на водах очаковских», а оборотная имеет шестистрочную надпись: «ЗА — ХРАБРОСТЬ — НА ВОДАХЪ — ФИНСКИХЪ — АВГУСТА 13 — 1789 ГОДА».

    Обе стороны штемпелей для чеканки медалей резал тот же мастер — Тимофей Иванов.[355]

    Медаль носили на груди на Георгиевской ленте.

    За взятие шведской батареи. 1789 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    1789 год. А. В. Суворов, получив в Причерноморье под своё командование корпус и полную свободу действий, успешно громил турок на юге России. И в тот момент, когда он после Фокшан готовился к знаменитому разгрому 100-тысячной армии у реки Рымник, на Балтийском море после Роченсальмского сражения вице-адмирал Нассау-Зиген добивал в шхерах устья Кюмени остатки шведской гребной флотилии Эренсверда, объединившись со своими сухопутными частями.

    Разгромить эту группировку можно было только одновременным ударом и с моря, и с суши. Но огонь шведских батарей не давал возможности высадить десант, чтобы сосредоточить силы для удара по неприятелю с тыла. Тогда Нассау-Зиген пошёл на хитрость. Под покровом предосенней ночи, 21 августа, он сам с группой егерей из Семёновского полка, взяв с собой три пушки, скрытно высадился на одном из островов недалеко от расположения шведской артиллерии. Незаметно перетащив на руках пушки почти вплотную к позиции шведов (на расстояние 120–130 метров), он прямой наводкой накрыл неприятельскую оборонительную линию. Под прикрытием артиллерийского огня русский десант с фланга высадился на берег и с боем овладел шведской артиллерийской батареей.[356]

    За эту операцию и за блестящую победу при Роченсальме (по заключении Верельского мира) императрица наградила Нассау-Зигена чином полного адмирала и золотой шпагой, украшенной алмазами.[357]

    Для награждения участников этого события — нижних чинов — была отчеканена серебряная медаль, подобная предыдущей.[358] Отличается она лишь реверсом, на котором изображена прямая, крупная, во всё поле, надпись в три строки: «ЗА — ХРАБРО — СТЬ».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    О документах по награждению этой медалью в литературе нигде не упоминается; судя по её исключительной редкости, она была, вероятно, выдана только егерям Семёновского полка — непосредственным участникам этой операции.[359] Медаль носили на груди на Георгиевской ленте.

    За поход на Анапу. 1789 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    В начале войны со шведами в 1788 году сухопутными частями на финском берегу командовал А. И. Мусин-Пушкин — знаменитый коллекционер и историк.[360] Сложившаяся обстановка заставила отстранить его от командования, и на эту должность был прислан с Кавказа командующий армией граф Н. И. Салтыков.[361] Два корпуса на Кубани остались без главного начальника. Одним из них — Кавказским — командовал Юрий Богданович Бибиков, поднявшийся по служебной лестнице до генерал-поручика, благодаря покровительству П. И. Панина, при котором он находился во время подавления Пугачёвского восстания.[362] На сей раз ему представлялась возможность отличиться и обеспечить себе дальнейшую служебную карьеру. Воспользовавшись отсутствием главного командования, он взял на себя всю инициативу и самостоятельно предпринял поход на Анапу.

    Анапа — древнейшее поселение синдов на берегу Чёрного моря, которое в XV веке было захвачено Портой. После присоединения Крыма к России турки переселили татар (как единоверцев) в окрестности Анапы, а её превратили в сильнейшую крепость с 40-тысячным гарнизоном.[363] Вот на эту крепость и направил свои стопы генерал Бибиков.

    В январе 1789 года, перейдя по льду реку Кубань, по глубоким снегам и незнакомой местности русская армия двинулась к морю. Первые дни похода проходили благополучно, только на лошадях сказывалось ограничение фуража и отсутствие подножного корма. Затем стали случаться стычки с черкесами. А 15 февраля произошло целое сражение с большим отрядом горцев известного в тех краях «пророка» Шейха Мансура. Ещё в 1785 году против него Г. А. Потёмкин направлял отряд с пушками, но неудачно. Пушки были отняты, а весь отряд перебит.[364]

    Бибикову на этот раз повезло. Многочисленное войско генерала отразило нападение горцев, и теперь черкесы стали нападать на его армию только из засад.

    С каждым днём продвижение становилось всё труднее. Весна наступала на пятки. Разливались горные реки, люди шли по колено в воде, одежда не просыхала. Сказывались никудышная подготовка и организация похода. Не были взяты с собой ни палатки, ни понтоны. Надеясь на быстрый переход к морю, продовольствия и фуража взяли всего лишь на двадцать дней. Сухари были на исходе, солдаты питались сырой кониной, а лошадей стали кормить изрубленными рогожами.

    Продвигаясь дальше к югу, часть корпуса напоролась на завал, устроенный турецким заслоном, и попала под перекрёстный артиллерийский огонь. После этого случая были попытки со стороны офицеров уговорить командующего, пока не поздно, вернуться обратно. Но несколько удачных операций по разгрому небольших турецких отрядов обнадёживали Бибикова в этом предприятии.

    И вот, после сорокадневного испытания непомерными трудностями и лишениями измотанный корпус вышел 24 марта в долину перед Анапой. Разбили лагерь для отдыха, но ночью повалил снег, ударил мороз, и под утро пало около двухсот изнурённых походом лошадей. К тому же с рассветом русский лагерь был подвергнут вражескому нападению сразу с двух сторон. Из крепости его атаковал 15-тысячный отряд турок, а с тыла напали горцы. Бой был жестокий. В нём «особенно отличился поручик Мейнц, врубившийся со своим эскадроном в массу турецкой конницы».[365] В результате умелого взаимодействия русской пехоты и кавалерии турки вынуждены были отступить и закрыться в крепости. Такая удача толкнула Бибикова на штурм Анапы. Но неподготовленность атаки, отсутствие штурмовых средств предопределили её исход. Под стенами крепости погибло около 600 русских солдат. Надежд на взятие Анапы больше не оставалось. К тому же горцы снова предприняли нападение на русские подразделения. «Спасли положение майоры Верёвкин и Офросимов. Первый, жертвуя собой, с двумя батальонами пехоты бросился навстречу черкесам и заслонил отступавших товарищей».[366]

    Всего три дня простояли русские под стенами крепости. И чтобы не погубить весь корпус, Бибиков вынужден был направить его в обратный переход.

    Погода в этот год стояла очень холодная, войско осталось без продовольствия и почти без лошадей. Командующий намерен был вести его обратно кратчайшим путём через горы. Все понимали, что этот маршрут гибельный. Солдаты взбунтовались и отказались идти. Их поддержали некоторые офицеры, в том числе и отличившийся в сражении под крепостью майор Офросимов, которого за категорические возражения арестовали и приковали к пушке.

    В конце концов военный совет принял решение возвращаться прежним путём.

    Обратный переход был ещё труднее. Голод, холод, частые переправы по горло в ледяной воде, стычки с черкесами, в одной из которых Уральский казачий полк потерял всех лошадей. Тяжёлые орудия приходилось тащить самим артиллеристам. И наконец, переправа через Кубань, разлившуюся как море. Всё это унесло много солдатских жизней. Из 7600 человек, отправившихся в поход, вернулось менее 5000,[367] из которых ещё около тысячи умерло от болезней после возвращения.[368] Но несмотря на страшные трудности, не было брошено ни одного орудия.

    В мае 1789 года Ф. Ф. Ушаков со своей эскадрой, согласно ордеру Г. А. Потёмкина, направился к Синопу, разбомбил его, там же заставил выброситься на берег пять турецких транспортов с продовольствием для армии, захватил восемь судов, освободил невольников, которых турки взяли на продажу в Константинополе, и направился к Анапе.

    29 мая, при подходе к крепости, турки встретили его артиллерийским обстрелом. Ушаков понял, что Бибикова там нет. Восемь турецких судов под стенами крепости привлекли его внимание. Но наступившая темнота не дала возможности действовать.

    Утром Ушаков обрушил всю мощь своей артиллерии на корабли и крепость. Меткий огонь нанёс огромный ущерб туркам, а главное — лишил их заготовленного провианта и снаряжения для высадки десанта в Крыму. Но отсутствие Бибикова не позволило овладеть крепостью.[369] Лишь через два с лишним года, перед самым заключением Ясского мира, в 1791 году Анапа будет взята войсками генерала И. В. Гудовича.[370] А теперь Потёмкин сетовал на неудачу Бибикова: «Сколько сим возгордятся турки!» и писал Екатерине о нём, как о бездарном, недальновидном начальнике и подлеце. Возмущённая императрица отвечала ему: «Экспедиция Бибикова для меня весьма странна и ни на что не похожа; я думаю, что он с ума сошёл, держав людей сорок дней в воде и без хлеба, удивительно, как единый остался жив. Я почитаю, что немного с ним возвратилось; дай знать, сколько пропало — о чём я весьма тужу. Если войска взбунтовались, то сему дивиться нельзя, а более надо дивиться их сорокадневному терпению. Ещё дело схоже с Тотлебеном и Сухотиным в прошедшую войну».[371] Бибиков был отдан под суд и отстранён от службы.

    По ходатайству генерал-фельдмаршала Г. А. Потёмкина и по личному указанию императрицы все оставшиеся в живых солдаты — участники этого трагического похода на Анапу, которые, «…невзирая на неизреченные трудности и самый голод, с усердием и терпением беспримерным исполнили долг свой…»,[372] были награждены серебряными овальными медалями с крупной трёхстрочной надписью на оборотной стороне — «ЗА — ВЕРНО — СТЬ», которую императрица сама указала «…проставить на сих медалях…».[373] Это была, пожалуй, единственная награда за неудачный поход и проигранные сражения.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне изображён вензель Екатерины II, увенчанный императорской короной. Медаль выдавалась с Андреевской лентой и предназначалась для ношения на груди.

    А позже, по заключении Ясского мира, в своём именном рескрипте о награждении медалями «За победу при Мире» императрица ещё раз упомянула о верности этих солдат: «…много и различно прославившихся и верностью к Ея Императорскому Величеству и отечеству преодолевших все трудности…»[374]

    В память Верельского мира. 1790 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Весной 1790 года на Балтике снова развернулись морские сражения, которые принесли новые победы и неудачи русскому флоту.

    2 мая шведы атаковали на ревельском рейде запертую льдами эскадру П. В. Чичагова, но, потеряв два корабля от сильного огня русских батарей, ретировались за острова Нарген и Вульф. Сам флагман — герцог Зюдерманландский (брат шведского короля) — едва не попал в плен к русским.

    В это время на другой стороне Финского залива другая шведская эскадра во главе с самим королём Густавом III атаковала Фридрихсгам. Но защитники крепости оказали такое яростное сопротивление, что шведы вынуждены были отвести свои корабли в открытое море.

    Пользуясь моментом, когда Чичагов находился в ревельском ледовом плену, шведский король решился на отчаянный шаг. Он направил свой флот прямо на Петербург, надеясь разгромить кронштадтскую эскадру из старых судов и снова попытаться взять русскую столицу. Но опытный, поседевший на корабельной палубе Круз — герой Чесмы, а ныне вице-адмирал, командующий кронштадтской эскадрой, встретил шведов у Красной Горки и 23 мая в тяжёлом бою сумел устоять против сильного флота противника. С вырвавшейся из Ревельской бухты, подоспевшей к нему на выручку эскадрой П. В. Чичагова он загнал шведов в Выборгский залив, который с суши контролировала армия Н. И. Салтыкова, сменившего А. И. Мусина-Пушкина.

    Казалось бы, наступил конец войне. Сам шведский король со всем своим флотом почти в 200 судов и армией в 14 тысяч десантных войск находился теперь в этой мышеловке. Екатерина II торжествовала. Она не сомневалась, что хвальбишка-кузен теперь у неё в руках. Но случилось иначе. Спустя месяц, 22 июля, шведы всё-таки вырвались из ловушки, потеряв при этом шесть кораблей и четыре фрегата. Во время их прорыва из залива по каким-то необъяснимым причинам Чичагов не предпринял решительных мер и даже не разрешил Крузу преследовать противника. Эта неудача повлекла за собой другую.

    После бегства от Выборга шведская флотилия обосновалась у Роченсальма — в шхерах устья Кюмени. Дождавшись подхода Нассау-Зигена и пользуясь неблагоприятными для него условиями, 28 июня, как раз в годовщину прихода к власти Екатерины II, она полностью уничтожила русскую гребную эскадру. Строптивый адмирал чуть сам не погиб в бушующей морской стихии, которая помогла шведам. Это было его первое поражение на службе России. Потрясённый этим, Нассау-Зиген отослал Екатерине II все её пожалования — ордена, шпагу и отличия. Успокаивая, императрица писала ему: «Одна неудача не мешает истребить из моей памяти, что вы семь раз били моих врагов на юге и на севере»[375]

    И всё-таки война шла к концу. Истощённая Швеция отошла от союза с Турцией, поражения на море и сложная обстановка внутри страны заставили её 3 августа 1790 года подписать Верельский мирный договор с Россией. Территории обоих государств сохранились в прежних границах.

    Конец войны на севере развязал России руки для решительного удара на юге. Через три месяца и восемь дней будет взят турецкий оплот на Дунае — крепость Измаил.

    В связи с завершением войны со Швецией всем командующим эскадрами русского флота посыпались царские милости. Офицеры были награждены орденами и очередными чинами, а солдатам армии и нижним чинам флотских экипажей, «принимавших участие в сражениях со шведами в 1788, 1789 и 1790 годах»,[376] были выданы необычные восьмиугольные серебряные медали, размером 39x27 мм. Получил такую медаль как свою первую награду и гардемарин В. М. Головнин — будущий знаменитый адмирал, побывавший в плену у японцев.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне медали, в овальной рамке, — погрудное, вправо обращённое, изображение императрицы Екатерины II в лавровом венке, под обрезом плеча подпись медальера — «Леберехт»; внизу, под рамкой, лавровая и дубовая ветви, перевязанные лентой. На оборотной стороне, в лавровом венке, помещена надпись в три строки: «ЗА СЛУЖ — БУ И ХРА — БРОСТЬ», а под обрезом — «МИРЪ СЪ ШВЕЦ. — ЗАКЛ. 3 АВГ. — 1790 г.».

    В именном указе императрицы от 8 сентября о награждении этой медалью говорится следующее: «…Похваляя весьма храбрые деяния и неутомимые труды сухопутных Гвардий, полевых и морских войск Российских, столь много и различно паки прославившихся и вероятностию к Ея Императорскому Величеству и к отечеству преодолевших все трудности, Ея Императорское Величество в память той их службы повелевает на все войска, кои противу неприятеля в деле были, раздать на каждого человека по медали на красной ленте с чёрными полосами».[377]

    Эта Владимирская лента (с двумя чёрными полосами по краям и красной в середине) выдавалась впервые с медалью в связи с учреждением 22 сентября 1782 года ордена Святого Равноапостольского князя Владимира.

    Штемпели для изготовления медалей выполнялись Карлом Леберехтом — уроженцем Саксонии, приехавшим в Россию в 24-летнем возрасте. Впоследствии он получил звание академика, дослужился до чина статского советника.[378]

    Окончание войны со Швецией было отмечено также памятной медалью (диаметром 62 мм) работы Тимофея Иванова. На аверсе её изображён портрет Екатерины II, развёрнутый вправо, в короне, лавровом венке, мантии, с лентой Андрея Первозванного через плечо. На реверсе — лавровая ветвь в венке из лавровых листьев; вверху — дуговая надпись: «Соседственный и вечный»; внизу, под обрезом — «Миръ съ Швецией) заключенъ 3 августа 1790 года».[379]

    За взятие Измаила. 1790 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    В 1789 году А. В. Суворов получил возможность перейти к самостоятельным действиям и, объединившись с союзными войсками австрийского принца Кобургского, 21 июня нанёс поражение туркам при Фокшанах. Не прошло и двух месяцев, как 11 сентября он устроил грандиознейший разгром 100-тысячной турецкой армии на реке Рымник.


    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Сражение при Рымнике. ( Гравюра Х. Г. Шютца (Австрия), конец XVIII в.)

    К этому времени у А. В. Суворова скопилось столько наград, что Екатерина II, давая ему титул графа Рымникского и посылая для него высшую степень ордена св. Георгия, писала Потёмкину по этому поводу: «…Хотя целая телега с бриллиантами уже накладена, однако кавалерии Егорья… он… достоин».[380]

    Солдаты, несмотря на неоднократные требования Суворова о поощрении их, так и остались ненаграждёнными. Тогда Суворов прибег к необычному способу чествования своих героев-солдат. Он построил их, обратился к ним с речью о победе и славе, а потом, как было условлено, солдаты наградили друг друга лавровыми ветвями.

    В то время как главная армия Потёмкина бездействовала, на плечи Суворова валились всё более сложные операции этой войны. И уже в следующем 1790 году перед ним была поставлена одна из решающих задач, от которой зависел весь дальнейший исход войны, — взятие Измаила с гарнизоном в 35 тысяч человек при 265 орудиях.

    Два раза уже русская армия пыталась овладеть этой крепостью, но неприступность её была очевидна. Изучив подступы к ней и её укрепления, Суворов доносил Потёмкину: «Крепость без слабых мест».[381] Действительно, окружённая земляным валом высотой восемь метров, заполненным водой рвом глубиной до десяти и шириной двенадцать метров, она имела в плане форму треугольника, две стороны которого имели общую протяжённость семь километров, а южная сторона примыкала к Килийскому рукаву Дуная.

    Когда-то, в древние времена, на месте Измаила стоял город Антифалу, основанный греками. Позже римский император Траян построил здесь крепость Смирнис, которую местное население называло по-своему — Смил. В начале XVI века крепость захватили турки, перестроили её на свой лад и переименовали в Ишмасль, что означает в переводе на русский язык — «услышал бог».[382] Теперь Измаил вмещал целую полевую турецкую армию.[383]

    Подготовка к штурму велась в очень быстром темпе: заготовлялись штурмовые средства, оборудовались огневые позиции, войска обучались на специально построенных укреплениях, подобных измаильским; велась и моральная подготовка солдат к штурму. Александр Васильевич сам наглядно показывал, как надо преодолевать рвы, засеки, волчьи ямы, как бить, колотить противника и врываться на укрепления Измаила. «Валы высоки, рвы глубоки, а всё-таки нам надо его взять!» — приговаривал он.

    Через девять дней после своего прибытия к Измаилу Суворов закончил все приготовления и собрал военный совет, где с уверенностью сказал: «Крепость сильна, гарнизон — целая армия, но ничто не устоит против русского оружия…»[384]

    7 декабря он послал в Измаил ультиматум: «…Магмет Паше Айдозле, командующему в Измаиле; …соблюдая долг человечества, дабы отвратить кровопролитие и жестокость… требую сдачи города без сопротивления… о чём и ожидаю от сего двадцать четыре часа решительного от вас уведомления… В противном же случае поздно будет… когда не могут быть пощажены… (не только мужчины) и самые женщины и невинные младенцы от раздражённого воинства… и за то, как вы и все чиновники перед богом ответ дать (будете) должны».[385] Но комендант крепости решительно отверг требование о сдаче: «Скорее Дунай остановится в своём течении и небо упадёт на землю, чем сдастся Измаил», и советовал Суворову «…убираться поскорее, если они не хотят умереть от холода и голода».[386]

    9 декабря, перед самым штурмом, Суворов направил в Измаил ещё одно предупреждение: «Получа… ответ… (с отказом о сдаче), ещё даю вам сроку сей день до будущего утра на размышление».[387] С рассветом 10 декабря русская артиллерия начала обстрел крепости, который продолжался два дня.

    В три часа ночи 11 декабря 1790 года по сигналу первой ракеты войска без шума выступили на исходные позиции. А в пять утра девять штурмовых колонн, по три с каждой стороны крепости, двинулись на штурм. Лиманская флотилия под командованием адмирала де Рибаса атаковала приречную сторону крепости. Высадка десанта, несмотря на темноту и сильный огонь противника, и последующая атака береговых укреплений были проведены успешно.

    Одновременный штурм со всех сторон заставил противника рассредоточить внимание. Забрасывая рвы фашинами, связывая лестницы между собой и подставляя их к валу, атакующие взбирались вверх на бастионы под ураганным огнём турок. Потери были огромные. С обеих сторон били сотни орудий. «Крепость казалась настоящим вулканом, извергающим огненное пламя», — писал, вспоминая, впоследствии Ланжерон.[388]

    Один из первых до бастиона с вражеской батареей добрался майор Неклюдов. Шестой колонной на левом крыле командовал генерал-майор М. И. Голенищев-Кутузов. Она одновременно с первыми двумя достигла вала, но перед превосходящими силами турок вынуждена была остановиться. Суворов послал к Кутузову из резерва Херсонский полк и велел передать, что он назначает «его комендантом Измаила и уже послал в Петербург известие о покорении крепости».[389] Не зря говорил Потёмкин Суворову, когда посылал его под Измаил: «Будешь доволен Кутузовым». Но Суворов и без этой аттестации хорошо знал Михаила Илларионовича и при штурме крепости полностью полагался на него, о чём упоминал после боя: «Мы друг друга знаем, ни он, ни я не пережили бы неудачи…» А в реляции писал: «Твёрдая в той стороне нога поставлена, войски простирали победу по куртине к другим бастионам… Кутузов находился на левом крыле, но был моей правой рукою».[390]

    Получив подкрепление от Суворова, колонна Кутузова опрокинула турок и овладела бастионом.

    После огромных трудностей, выпавших на долю пятой колонны, с помощью подошедшего кутузовского пехотного батальона командующий М. И. Платов тоже сумел утвердиться на валу и повернул турецкие пушки на бастионе стволами внутрь города. Бугские егеря захватили Бендерские ворота, а к восьми часам были уже открыты и Бросские ворота, бои развернулись внутри крепости. В неё завозили пушки и били картечью вдоль узких улиц. Двери каменных зданий вышибались из орудий прямой наводкой, и пехота штыками уничтожала засевших в них янычар. На рыночной площади крымский хан Каплан-Гирей организовал с почти тысячей янычар такое сопротивление, что опрокинул черноморских казаков и даже отбил у них две пушки. И только Кутузов с генералом Ласси тремя батальонами сумели уничтожить эту отчаянную группировку противника.

    В одном из зданий крепости засел с сильным отрядом янычар сам престарелый комендант крепости Айдоз Махмет-паша. Его губительный огонь мешал дальнейшему продвижению. Пришлось орудийным залпом заставить его выкинуть белый флаг.

    Исступлённое сопротивление противника было сломлено в основном только к двум часам следующего дня, когда Суворов распорядился ввести в крепость ещё восемь эскадронов кавалерии и два казачьих полка. Весь турецкий генералитет был уничтожен. Гарнизон крепости потерял более 26 тысяч убитыми.[391] Измаил был забит трупами. «…Век не увижу такого дела. Волосы дыбом становятся…» — писал Кутузов своей жене, став комендантом крепости.

    В «непобедимом» Измаиле были взяты огромные трофеи: все 265 пушек, 364 знамени, 42 судна, 3 тысячи пудов пороха, около 10 тысяч лошадей, а войскам досталась добыча в 10 миллионов пиастров.

    «Не было крепче крепостей, обороны отчаянней, чем Измаил, только раз в жизни можно пускаться на такой штурм», — писал в донесении Суворов.

    За такую великую и славную победу он не был награждён по достоинству этого подвига — не получил ожидаемого фельдмаршальского звания. А был всего лишь произведён в подполковники лейб-гвардии Преображенского полка, полковником которого числилась сама Екатерина II, и удостоен памятной персональной медали.[392] Причиной тому послужили его обострившиеся отношения с Г. А. Потёмкиным. И более того, когда в Петербурге устраивались торжественные празднества по случаю взятия Измаила, Екатерина II отправила самого триумфатора — Суворова, в Финляндию на инспектирование границы со Швецией и строительство тамошних укреплений. Это была, по сути, полуторагодичная почётная ссылка.[393] Это оскорбление — «измаильиский стыд» — осталось горьким воспоминанием до конца жизни Александра Васильевича.

    Зато Потёмкин был осыпан царскими милостями: ему был преподнесён фельдмаршальский мундир, осыпанный алмазами, в его честь была сооружена триумфальная арка, поставлен в Царском Селе обелиск.

    Командный состав и офицеры были награждены орденами и золотым оружием. А по поводу тех, кто не получил орденов, Екатерина II в своем рескрипте князю Потёмкину от 25 марта 1791 года писала: «…Мы представляем Вам… объявить с одарительным листом каждому, означающим службу его, убавляя срок, к получению военного ордена св. Георгия положенный… и с дачею каждому же золотого знака по образцу, нами утверждённому…»[394]

    Этот крест напоминает по своей форме Очаковский и официально именуется «Знаком золотым для ношения в петлице мундира на ленте с чёрными и жёлтыми полосами на левой стороне груди». Размеры его такие же, как и Очаковского — 47x47 мм.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне, в двойной овальной рамке, помещена трёхстрочная надпись: «ЗА — ОТМЕННУЮ — ХРАБРОСТЬ», а на оборотной, в такой же рамке — «ИЗМАИЛЪ — ВЗЯТЪ — ДЕКАБРЯ 11 — 1790».

    Отличившиеся в штурме крепости Измаил нижние чины сухопутных войск и дунайской флотилии были награждены серебряными медалями. Они были отчеканены овальной формы, размером 35x30 мм. На аверсе, как и у Очаковской медали, крупное изображение вензеля Екатерины II, увенчанного императорской короной, но без веточек; на реверсе — восьмистрочная прямая надпись: «ЗА — ОТМЕННУЮ — ХРАБРОСТЬ — ПРИ — ВЗЯТЬЕ — ИЗМАИЛА — ДЕКАБРЯ 11 — 1790».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Эта медаль была утверждена вместе со «Знаком золотым» императрицей, о чём указывается в именном рескрипте, данном 25 марта 1791 года генерал-фельдмаршалу князю Григорию Александровичу Потёмкину-Таврическому[395] накануне заключения Ясского мира. К сожалению, подлинник этого рескрипта, отправленного Потёмкину в Яссы, был затерян во время его последней поездки «в свой Николаев». Причиной тому послужила смерть князя в дороге, как раз в этот период, и установить дословно указание по награждению этой медалью не представляется возможным. Сохранился лишь именной указ от 31 марта 1792 года графу Салтыкову:

    «О приведении в надлежащее исполнение Рескрипта, данного покойному Генерал-фельдмаршалу Князю Потёмкину-Таврическому, касательно награждения подвигов Генералов и прочих чинов, отличившихся при взятии города и крепости Измаил». Указ этот подробно передаёт порядок награждения генералов и офицеров, а о награждении нижних чинов упоминается лишь вскользь: «…Нижним чинам, в завоевании означенным городом участвовавшим, жалуем медаль с надписью: „За отменную храбрость“, поручая вам вновь объявить всем и каждому Монаршее к их усердию и неустрашимости благоволение».[396]

    Сохранился и более ранний именной указ Екатерины II о награждении участников взятия Измаила от 26 ноября 1791 года, данный кавалерской Думе ордена св. Георгия, в котором вопрос о награждении нижних чинов вообще не упоминается.[397]

    В память Ясского мира. 1791 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После взятия Измаила, напуганные силой русского оружия, Пруссия и Англия стали проводить активную политику, направленную на консолидацию западных государств в целях защиты Турецкой империи. Они начали распространять нелепые слухи о том, что Россия угрожает всей Европе. Премьер-министр Уильям Питт, не желавший усиления русского флота на Чёрном море, снарядил тридцать шесть кораблей для вторжения в Финский залив. Он требовал от России возвращения туркам крепости Очаков. Но благодаря разоблачительным действиям русского посла в Лондоне С. Р. Воронцова, эта акция двух великих держав была сорвана. Новые кредиты на военные нужды напугали почтенных лордов, голоса их в парламенте разделились. Купцы боялись лишиться своих барышей от балтийской торговли, матросы не имели желания «лезть на неприступный Кронштадт», а народ лондонский писал на стенах домов: «Не хотим войны с Россией».

    Усилия господина Питта пропали даром. Не поддержали Пруссию и другие западные державы. Сама же она в единственном числе по опыту прошлых лет не решалась выступить на защиту турецкого султана.

    Тем временем, 25 июня 1791 года, генерал И. В. Гудович штурмовал Анапу и после жестокого боя овладел ею, захватив в плен самого предводителя горцев — знаменитого «пророка» Шейха Мансура. Вслед за Анапой пала и приморская крепость Суджук-Кале (Новороссийск).

    А турки всё ждали и надеялись на помощь Англии, не решаясь на заключение позорного мира. Они собрали новые силы в районе Бабадага и Мачина (на Дунае) для решительного удара по русским, чтобы вернуть Измаил. Но армия Н. В. Репнина разбила турок.

    Командующий тамошними русскими войсками — комендант Измаила М. И. Кутузов вместо оборонительной тактики в ночь на 14 июня тайно переправил войска через Дунай в районе Тульчи, проделал ночной марш-бросок через лесной массив к Бабадагу и утром неожиданно для неприятеля напал на него. Удар был настолько силён, что превосходящие силы турок, потеряв более полторы тысячи убитыми, бросили лагерь со всеми запасами снаряжения и в панике бежали в Базарджик и Шумлу. Не давая туркам опомниться, Кутузов 9 июля искусным манёвром, преодолев 25-километровый переход по болотистой местности, обрушил всю свою мощь на 30-тысячную турецкую армию под Мачином и наголову разбил её. Путь на Балканы был свободен, и впервые в этой войне «Блистательная Порта» запросила мира.

    Переговоры велись медленно. Турки явно тянули время, надеясь на сильный султанский флот, который был намерен разгромить русскую эскадру и высадить свои десантные войска на побережье Крыма.

    Но 31 июля, утром, Ф. Ф. Ушаков необычной своей морской тактикой разбил турецкий флот у мыса Калиакрия и разметал остатки его по всему Черноморью. Сам флагманский корабль «Капудания»— разбитый, с расстрелянными парусами — еле добрался до Босфора. «Турки даже не знают, куда девались рассеянные корабли, — писал Потёмкин Екатерине II, — (и только) шесть судов вошли ночью в Константинопольский канал весьма повреждённые. Адмиралтейский корабль тонул и просил помощи».[398] Турецкую столицу охватила паника. Султан в страхе экстренно послал гонца с согласием немедленно заключить мир, только бы русский главнокомандующий остановил «Ушак-пашу». А Ушаков действительно направил всю свою флотилию на Константинополь, но при подходе к Варне получил известие князя Н. В. Репнина о предписании перемирия и вынужден был вернуться в Севастополь.

    На этот раз турецкие дипломаты стали сговорчивее — разгром флота придал им решительность. В переговорах Репнин пошёл туркам на уступки, чтобы скорее скрепить договор и этим присвоить себе честь завершения войны. Потёмкин опоздал. Прибыв в Галац через сутки, где проводились переговоры, Григорий Александрович, возмущённый случившимся, изорвал договор и перенёс переговоры в Яссы — в свою ставку. Он начал всё сызнова и, намереваясь с турками поступить суровее, потребовал уплаты двадцати миллионов пиастров за понесённые военные расходы. Но довести дело до конца так и не сумел. Застаревшая болезнь резко ухудшила состояние его здоровья. Предчувствуя близкую смерть, 5 октября выехал в свой любимый Николаев, но по дороге умер в степи.

    «Великий человек и человек великий; велик умом, велик и ростом…» — отозвался о нём А. В. Суворов, узнав о его смерти. Г. А. Потёмкина в переговорах сменил А. А. Безбородко — секретарь и ежедневный докладчик императрицы по важнейшим вопросам. Переговоры шли медленно, затянулись надолго, и только 29 декабря 1791 года в Яссах был заключён мир. Россия окончательно утвердилась на берегах Чёрного моря. К ней отошли земли всего Северного Причерноморья — от Днестра до Кубани — с Очаковом и Хаджибеем (Одессой). Турция навсегда отказалась от Крыма и целиком признала Кючук-Кайнарджийский мирный договор «Между ея императорским величеством самодержцею всероссийскою и его султановым, их наследниками и преемниками престолов, також между их верноподданными государствами, от ныне и на всегда…».[399]

    Этим миром была завершена вековая борьба России за доступ к незамерзающему Чёрному морю, необходимому ей для экономического развития. Попытки Англии ослабить русское государство руками Турции закончились полным провалом.

    В память о Ясском мире для нижних чинов армии и флота, участвовавших в войне с Турцией с 1787 по 1791 год, были изготовлены серебряные медали овальной формы, похожие на измаильские, но несколько крупнее размером — 41x32 мм.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне — вензель Екатерины II, увенчанный императорской короной; вдоль края медали, между бортиком и обводной линией, расположены равномерно восемь бусинок.

    На оборотной стороне помещена прямая пятистрочная надпись: «ПОБЕ — ДИТЕЛЯМЪ — ПРИ МИРЕ — ДЕКАБРЯ 29 — 1791». Бусинок на этой стороне медали насчитывается только семь — под ушком одна отсутствует.

    Медаль по неизвестным причинам была утверждена с большим опозданием. В первом пункте Манифеста от 2 сентября 1793 года указывается, что «Похваляя храбрые деяния сухопутных и морских Российских войск, много и различно прославившихся, и верностию к Ея Императорскому Величеству и отечеству преодолевших все трудности, в память той службы их, раздать на все помянутыя войска, которыя в походе противу неприятеля находилися, на каждого человека из нижних чинов по серебряной медали для ношения в петлице на голубой ленте».[400]

    В честь заключения Ясского мира была отчеканена и мемориальная медаль работы двух иностранных медальеров — Карла Леберехта из Саксен-Майнингема, резавшего аверс медали, и Иоганна Георга Вахтера из Гейдельберга, работавшего над реверсом.[401]

    Нередко встречаются в коллекциях бронзовые и серебряные жетоны в память об этом же событии (диаметром 23 мм), на лицевой стороне которых изображён вензель Екатерины II; край жетонов обрамляет сплошной лавровый венок. На оборотной стороне прямая четырёхстрочная надпись: «Миръ — съ Портою — декабря 29 дня — 1791». Изредка можно встретить точно такие же жетоны, но исполненные в золоте.

    Медали чукотским тойонам. 1791 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На протяжении более двухсот лет царские власти безуспешно пытались подчинить чукчей и заставить их платить в казну ясак.

    Впервые попытка привести их в российское подданство была предпринята ещё в 1644 году, когда был основан Нижнеколымский острог. Но кочевая жизнь этого народа на бескрайних просторах тундры и его вольнолюбивый нрав очень усложняли это дело. К тому же получить ясак с чукчей ценными мехами было просто пустой затеей — откуда их взять в тундре. Но зато они могли добыть моржовую кость, один фунт которой равнялся по стоимости примерно одному среднему соболю. Прельщённый такими возможностями Сибирский указ старался любыми средствами замирить Чукотский край и включить его в состав Российской империи. Воеводам давались указания: «…Призывать… чукоч и велеть им за государев ясак платить тем моржевым зубом… сколько кому в мочь».[402]

    Но своенравный, воинственный народ упорно не поддавался этому. Все старания якутских воевод оставались безрезультатными.

    В 1653 и 1655 годах вновь были попытки покорить «…непослушных… чукчей», но они только ожесточили их. Чукчи подошли к Нижнеколымскому ясачному зимовью, но уже более организованно, «…человек двести и больши за щитами и приступили к зимовью накрепко».[403] Эти нашествия чукчей стали повторяться периодически и особенно в 1659 году, а в 1662 они «Колымское нижнее ясачное зимовье обсадили»,[404] «…служилые люди живут в заперти… от чухоч», — писал в 1679 году десятник Сорокоумов. В 1685 году опять «…чухочи были около Нижнеколымского острога».[405]

    С 1682 по 1688 год предпринималось несколько походов, о которых упоминал в своей челобитной казак Фёдоров, находившийся в то время на службе в Анадырском остроге: «…на немирных… чухчи с служилыми людьми ходил, и на многих боях был».[406]

    После нескольких столкновений с русскими чукчи начали действовать более решительно. В 1689 году они уже намеревались «…Анадырский острожек и ясачное зимовье взять».[407] В том же году были убиты сборщики ясака, после чего до конца столетия его с чукчей не получали.

    К этому времени усиленно осваивалась Камчатка. Открывались новые, более короткие пути к ней через Охотское море; сухопутный же постепенно отпадал. Да и сам Анадырский острог утратил своё былое значение. Снабжение его ухудшалось, и казакам приходилось самим заботиться о продовольствии. Начались новые столкновения с чукчами из-за промысловых мест, и взаимоотношения с ними до крайности обострились. Кроме того, чукчи стали часто нападать на коряков и юкагиров, угонять у них стада оленей и заниматься грабежами тех племён, которые платили в государственную казну ясак. Эти обстоятельства побудили администрацию к решительным действиям.

    К 1720 году гарнизон в Анадырске был доведён до 300 человек и стал самым большим из всех гарнизонов якутского воеводства. В марте 1727 года был организован особый сухопутный отряд в 400 казаков, начальником которого Сенат назначил якутского казачьего голову Афанасия Шестакова, а помощником — капитана Тобольского драгунского полка Дмитрия Павлуцкого.[408]

    По оперативному плану Шестаков из Охотска, а Павлуцкий из Якутска должны были прибыть со своими отрядами в Анадырск, «…оттуда по Анадырю-реке плыть вниз и призывать… носовых чукоч, а оттуда идти на острова».[409] Шестаков прибыл в Охотск только весной 1729 года, а потом на судне «Восточный Гавриил» направился на северо-восток, в Пенжинскую губу. Но в пути, недалеко от Тауйска, случилась авария, люди высадились на берег и, отдохнув в Тауйском остроге, двинулись к Анадырску на оленях. Их сопровождали более 100 человек якутов, коряков, эвенков. 14 марта 1730 года отряд внезапно столкнулся с чукчами у реки Парень, и в схватке с ними командующий экспедицией Шестаков был убит. Прибывшему в Анадырск Павлуцкому было предписано принять весь состав экспедиции под своё командование, но «чукч… войною до указу… не поступать… а призывать в подданство ласкою».[410] Такая осторожность свидетельствует о растерянности официальных властей. Это же подтверждают и следующие строки из указа от 10 августа 1731 года: «…из Анадырского острогу на немирных иноземцев отправления никакого в поход не иметь».[411]

    Пока данное предписание шло из Петербурга на Дальний Восток, Павлуцкий, пользуясь старыми инструкциями, в феврале 1731 года на более семистах оленьих упряжках, взятых у коряков и юкагиров, выступил в поход против чукчей. Отряд двинулся вниз по Анадырю, затем поднялся по реке Белой, перешёл через перевал к побережью Ледовитого океана и повернул дальше на восток вдоль побережья. Во время перехода происходили частые стычки с чукчами.

    За 8 месяцев похода у чукчей было отбито 12 табунов оленей, «в коих было по 1 тысячи и по 2». Но все попытки пригнать стадо до Анадырска оказались напрасными — олени постепенно отбивались «по малому числу» и уходили обратно к чукчам. В этом походе были освобождены из плена 42 коряка и двое русских, а также найдены личные вещи Шестакова. Но чукчи так и остались незамирёнными. От этого похода опять же пострадали коряки и юкагиры, у которых было взято для его проведения более трёх тысяч оленей. Последующие обманные грабежи служилых людей вызвали среди коряков и юкагиров волнения. Кроме того, и чукчи не прекращали свои опустошительные набеги на них, продолжали брать в плен людей и угонять в свои края стада оленей. Государственная казна от этого несла немалые убытки, что вызвало серьёзные беспокойства в Сенате.

    6 июня 1740 года иркутскому генерал-губернатору Лангу и капитану-командору Берингу был дан указ о решительных действиях против чукчей. Им предписывалось «…разведать подлинно, в каком месте и сколь… чукчи находяца… и, собрав… служилых людей, сколь потребно… идти на тех чукоч военною рукою и всеми силами стараться не токмо верноподданных… коряк обидимое возвратить и отомстить, но и их, чукоч самих, в конец разорить и в подданство ея императорского величества привесть».[412]

    Находясь в это время в Якутске, воевода Павлуцкий имел уже горький опыт прежних лет. Для решения вышепоставленной задачи он предложил свои условия организации экспедиции.

    С большими трудностями Павлуцкий со своим отрядом в 407 человек 7 ноября 1743 года добрался из Якутска до Анадыря, потеряв в переходе около тысячи лошадей. 2 февраля 1744 года, присоединив к своему отряду верноподданных коряков и юкагиров, на оленьих упряжках он двинулся вниз по Анадырю.

    К лету отряд Павлуцкого оказался в критическом положении. Кончились запасы продовольствия, и даже тех оленей, «… на коих команда следовала, прибили». Потребовались дополнительные запасы из Анадырска. Возвращаясь обратно, отряд опоздал к промысловому сезону охоты на диких оленей, и это повлекло за собой новые несчастья — острог остался на всю зиму без запасов продовольствия. Спасли от голода корякские олени, которых было забито около пяти тысяч голов. От этого похода опять больше всего пострадали коряки. Они не только не получили обратно угнанных чукчами оленей, а потеряли ещё в общей сложности около десяти тысяч голов. А положение с чукчами оставалось прежним. Для выполнения правительственного указа нужно было готовиться к новым походам.

    В марте 1746 года в сопровождении коряков и юкагиров Павлуцкий отправился «с оленями и санками» уже в третий поход на чукчей, который оказался совсем неудачным. В пути было встречено всего шесть юрт и взято всего 650 оленей. На это чукчи в марте 1747 года ответили грандиозным набегом на стойбища коряков и из под самого носа гарнизона острога захватили семь табунов оленей, среди которых были и принадлежавшие анадырским казакам. Павлуцкий с небольшим отрядом пустился в погоню и 14 марта настиг чукчей на реке Орловой. В короткой, жестокой рукопашной схватке казаки были перебиты, погиб и сам Павлуцкий. Чукчи захватили оленей, всё снаряжение и даже «пушку с припасы» и ушли в просторы северной тундры.

    Карательные экспедиции казаков не остановили чукчей. Они так же продолжали разбойничать и угонять оленьи стада других кочевых народов. Подчинить их и обложить ясаком никак не удавалось. А об «искоренении» их не могло быть и речи. Походы приводили, как правило, только к ещё большему разорению коряков и юкагиров. Русское правительство решило действовать по-другому. Поскольку вторая Камчатская экспедиция капитан-командора Беринга открывала возможности продвижения на восток к американской земле водным путём, то уже не было необходимости вести борьбу с чукчами для прокладывания пути к Берингову проливу по суше. А для защиты ясашных народов от набегов чукчей решено было построить ряд крепостей на естественных границах их земель.

    В 1753 году начальником Анадырской партии был назначен секунд-майор Шмалев. Он со своими сыновьями Василием и Тимофеем стал вести в отношении чукчей гуманную, мирную политику, которая впоследствии сыграла большую роль в налаживании нормальных контактов с населением тех мест — Чукотки и Камчатки. В дальнейшем, благодаря проведению подобной политики, сама собой отпала и надобность в строительстве крепостей. Чукчи полностью стали доверять Шмалеву. Зимой 1755 года они прислали в Анадырск делегацию, где обещали «…никаких ссор и кровопролития верноподданному её императорского величества народу не чинить…», а 27 марта «…объявили, что в подданстве быть и ясак платить желают».[413] О причинах таких пожеланий Шмалев сообщил в Иркутск: «…По большей части их настоящее желание к приходу в подданство состоит в том, что им по берегу Анадыра-реки и в других к жилищу их угодных местах жить в покое и в безопасности и к удовольствию их в промыслах».[414]

    Чукчам было разрешено обосноваться на южном берегу реки Анадыря. Большую роль в склонении чукчей к миру сыграла, конечно, торговля металлическими изделиями, в которых они крайне нуждались.

    Так начали постепенно налаживаться добрые отношения с чукчами. В летний период в промысловых местах русские казаки бок о бок охотились с ними на диких оленей, заготовляя себе на зимний период мясо.

    С приходом к власти Екатерины II начальником Анадырска был назначен бывший участник экспедиции Беринга полковник Плениснер. Он присмотрелся к условиям края, к народам Севера, их быту и сделал выводы, с которыми согласился и Шмалев: «…Чукчей в подданство приводить в рассуждении бедного их места, а притом негодного сих народов состояния, никакой нужды не было и ныне нет».[415]

    Действительно, Плениснер подсчитал, что только за 53 года существования острога доход был получен меньше затрат на его содержание чуть ли не в двенадцать раз, не считая убытков, нанесённых ясачным народам, которые составляли около миллиона рублей. А государство понесло убыток чуть ли не в полтора миллиона рублей. Плениснер приводил и такие доводы, что коряки и юкагиры от нападения чукчей уже могли защищаться сами. У них в это время уже было огнестрельное оружие, в то время как чукчи его ещё не имели.

    5 марта 1764 года Сенатом был представлен указ на утверждение Екатерине II о ликвидации Анадырского острога. Подписан он был только 28 сентября 1766 года, а в 1771 году острог был сожжён «дотла». Сей форпост «…заведением своим был не бесполезен». Только благодаря ему Атласов проник на Камчатку, а затем были открыты Алеутские острова, расширены границы русского государства.

    К берегам Чукотки начали приходить иностранные корабли. Эти обстоятельства вынудили Екатерину II отказаться от обязательного обложения ясаком чукчей, войти с ними «ласкою» в миролюбивый контакт и «…на случай прихода туда впредь иностранных судов (императрица) указать изволила сделать гербы и отослать их к чукчам для развешивания в удобных местах их берегов по деревьям и показывания сходящим с судов, чтобы они узнавали через то принадлежность тех земель империи».[416]

    Чтобы задобрить чукчей, в октябре 1789 года Екатерина II подписала новый указ о принятии их «…в Российское подданство с правом производить торговлю и промышленность без всяких стеснений».[417] К этому времени прямо на льду реки Анюй открылась Анюйская ярмарка, которая стала основой новых отношений России с северными народами. А уже в 1791 году императрица разрешила выдавать ежегодно по пятьсот рублей на приобретение подарков влиятельным чукчам.

    12 ноября того же года «…Иркутскому наместническому управлению было послано предписание с препровождением 20 серебряных и 80 медных медалей — «сих людей приласкать и раздать медали первейшим из них».[418]

    В 1794 году место Анюйской ярмарки было по просьбе чукчей перенесено «…к урочищу, называемому Обром», на одном из островов реки Большой Анюй, в 200 верстах от Нижнеколымска. Во время открытия ярмарки «…тойонам были вручены в знак „признавания их верноподданными“ указы наместнического управления с присовокуплением медалей каждому по одной».[419]

    Для большего сближения с чукчами сибирские власти стали искать в их среде более надёжную опору. Естественно, передовыми элементами во взаимоотношениях в первую очередь являлись торговые люди из среды самих чукчей. Через них-то и виделась возможность влияния на чукотский народ. Правители Сибири стали «…выдавать им именные печати, щедро награждать медалями, кафтанами, кортиками», наделяя их званиями тойонов.[420]

    Известно, что эти медали имели несколько разновидностей. Одни были серебряные, другие — медные; на одних было изображение вензеля Екатерины II — на лицевой стороне и государственного герба (двуглавого орла) — на оборотной; на других — на лицевой стороне был изображён профильный портрет императрицы, а на оборотной — вензель её.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Медали с гербом имели внизу, под «орлом», в обрезе, дату — «1791».

    Они служили избранным чукчам знаком власти и предназначались для ношения на шее на соответствующей цепи. Диаметр всех медалей был одинаков — 50 мм. Штемпели резал русский мастер Тимофей Иванов, о чём свидетельствует надпись под портретом.

    Но как ни ухитрялось русское правительство задобрить верховных правителей — тойонов, чтобы через них привести чукотский народ в российское подданство, всё было напрасно. Никакие подарки и знаки внимания не помогали продвижению этого дела. Чукчи оставались по-прежнему независимыми. Чукотские тойоны по приглашению сибирских властей приезжали в Якутск, договаривались об условиях, получали подарки, уезжали обратно, и всё оставалось без изменений.

    Даже в XIX веке, в царствование Александра II, в 1858 году, в Якутск приезжал главный чукотский Эрем и «…удостоен был всемилостивейших наград: кафтаном, кортиком и серебряною медалью на Анненской ленте», он «…показал менее дикости, чем якутские инородцы, много наблюдательности и при нескрываемом чувстве самостоятельности и своего собственного достоинства показал большое уважение и покорность начальству».[421]

    Обещал прислать на учёбу в Якутск своего сына, но всё же в конце концов отказался от своих намерений.

    Уже в нашем веке потомки бывших тойонов ещё хранили как семейные реликвии царские награды своих предков — кортики, медали и подобные знаки отличия.[422]

    Медаль сотнику Ивану Кобелеву. 1793 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Одни от царского гнева, другие по служебной надобности или в поисках лучшей доли уходили в Сибирь, строили на реках кочи, спускались на них к холодным полярным морям и пускались в плавание вдоль северных берегов России дальше на восток.

    Ещё во времена Ивана Грозного ватага новгородцев на кочах проходила через пролив между Азией и Америкой. Но шторм разметал утлые судёнышки по бушующему морю. А один коч унесло далеко за Чукотский нос и выбросило на дикие берега Аляски.

    Вышли люди на новый континент и поселились на берегу большой реки, взяли себе в жёны туземок из соседних диких племён и стали приспосабливаться к новой жизни.

    Шли годы, люди старились, умирали, и со смертью последнего русского поселенца канула в вечность и память о них. Лишь изредка удивляло жгуче-черноволосых от природы индейцев и алеутов рождение в их семьях белобрысых ребятишек.[423]

    Возможно, такой же трагический случай произошёл и в 1648 году с тремя из семи кочей Семёна Дежнёва, о которых он в своём отчете о переходе северного пролива «За Чукотским камнем» не смог сказать ничего определённого. То ли они погибли, то ли были отнесены штормом и льдами к берегам Аляски — об этом никто ничего не знал.[424]

    Но слухи о бородатых людях, живущих за проливом — на американской земле, которые «молятся богу и русских называют братьями», упорно ходили по острогам и кочевьям.[425] И слухи эти были не без основания.

    Землепроходец и исследователь Тарас Стадухин — современник Дежнёва, говорил, что к востоку от Чукотского носа есть большая земля, на которой живут бородатые люди, которые, как и русские, носят длинную одежду и делают деревянную посуду,[426] «…которая с русской работой во всём сходна».[427] И якобы эти люди просили чукчей, которые у них бывали, привезти им хотя бы одного русского человека.

    Узнав об этом, казак Решетников чуть не уехал с торговавшими чукчами к бородатым людям. Он уже сел в байдарку, но подоспевший тойон ясачных чукчей (чукотский начальник) запретил увозить русского. Он не допускал связей с жителями Аляски служилых людей, боясь государственных властей.

    Казачий сотник Иван Кобелев, живший в Анадырском остроге, слышал все эти истории от своего отца, а тот от своего — Родиона Кобелева, служившего с 1668 года начальником Анадырской земли и хорошо знавшего Семёна Дежнёва.

    Позднее землепроходец Николай Дауркин — чукча-толмач, коротая время в Анадырском остроге, рассказывал Кобелеву о том, как он в 1763 году был у своих родичей на Чукотском носу зимой, когда пролив был скован льдами,[428] и там встречался с островными людьми, которые дали ему подробные сведения о том, что супротив Чукотского носа, прямо за проливом, есть «Большая земля, называемая Кыгман», и на ней устье большой реки Хевуврен, и что живут возле неё люди с большими бородами и имеющие укрепления.[429] Казак сумел побывать и на втором острове пролива, где жили «люди с моржовыми зубами», и привёз в Анадырский острог новые сведения, по которым начертил карту Аляски с изображением русской крепости. На ней показаны «Земля Кыгман», а к югу от неё устье реки Хевуврен. На правом берегу Хевуврена изображена крепость. «…Её охраняет дозор из семи человек… Четыре из них стоят на вышке, два человека… на… стене, а ещё один выглядывает из-за угла крепости… Тела (пяти) белых были окрашены в светло-розовый цвет», а «два остальных человека были изображены темнолицыми». Карта эта впоследствии «воспроизводилась» в печати и помечалась в библиотечных каталогах как «Русская крепость».[430]

    Узнав от Дауркина такие подробности, Иван Кобелев не мог оставаться равнодушным к этим сказаниям. Он хотел непременно сам увидеть тех бородатых людей, узнать историю их появления за проливом.

    По долгу службы позже он попадает из Гижигинской крепости на Охотское море — на побережье Чукотки — для проверки слухов о приходе иностранных судов Джеймса Кука и их дальнейшем продвижении.[431] Этот одержимый английский мореплаватель уже успел побывать в 1778 году в русских владениях Алеутских островов, встречался там с русским исследователем Тимофеем Шмелевым, которому подарил неизвестный тогда ещё в России прибор для метеорологических наблюдений на острове Уналашка, здесь же он откорректировал свою неправильную карту Алеутских островов у морехода Герасима Измайлова.[432]

    Кобелев спешил к устью морской губы, за Ягагинским острожком, куда заходили когда-то корабли Беринга и Чирикова, и который никак не мог миновать капитан Кук. Но казачий сотник опоздал. Иностранные корабли уже давно покинули его. Англичане на трёх шлюпках подходили к берегу и меняли свой бисер и красные платки с белыми крапинками на драгоценные чукотские меха. Теперь залив был пуст.

    И вот — 1779 год. В феврале на Гавайях в схватке с туземцами был убит Кук. Все острова Алеутской гряды уже были открыты российскими мореплавателями, они проникли в Кенайский залив и дальше — за Кадьяк — к северо-восточной части Тихого океана с огнедышащей громадой Святого Ильи. Уже велась и разведка к югу — в сторону Северной Калифорнии. Часто стали появляться на Алеутах и иностранные торговые суда. А таинственная земля за проливом так и оставалась неизведанной.

    Душа Ивана Кобелева рвалась к ней. Все помыслы его были полны мечтой о поисках русских поселений на Аляске.

    26 июля 1779 года он добрался до Чукотского носа, а потом до первого острова в проливе (Ротманова). Там он встретил людей, питавшихся рыбой и мясом морских зверей. Оттуда он сумел перебраться на другой остров (Диомида, а позже Крузенштерна), откуда «…ему и американский берег открылся, куда он отправиться и намерен был».[433] На восточном горизонте виднелась туманная полоска американского берега. До него оставалось всего вёрст тридцать. Но старшина островитян отказался переправить сотника на Аляску. Ему было запрещено (чукотским ясачным тойоном) переправлять через пролив российских служилых людей. Чукчи боялись ответственности перед русскими властями за дальнейшую судьбу казака на американском берегу.

    Когда Кобелев ближе сошёлся со старшиной, то узнал от него, что сам он родом с Аляски и что есть там река Хевуврен, «…а при ней стоит острожек Кымговей, где имеют жительства российские люди. Они знают грамоту, почитают иконы и от коренных американских жителей отличаются широкими и густыми бородами».[434] Старшина дал сотнику много новых сведений об американской земле. Слушая его, он вспоминал рассказы своего приятеля-чукчи из одного острожка — казака Ехипки Опухина, который много раз уже бывал на земле за проливом. Кобелев сравнивал их с данными островного старшины. Они вполне подтверждались. Но кроме того, Ехипка ему когда-то рассказывал историю о деревянной доске, которая была исписана с обеих сторон красными и чёрными письменами. Посылали её бородатые люди с того берега через одного островного жителя и велели передать в Анадырский острог. Он сам видел эту доску, но взять не решился, так как она была довольно большая — «…три на пять четвертей, толщиной же с вершок».[435]

    Эта давняя история подала мысль Кобелеву связаться с бородатыми людьми посредством письма. Он написал им пространное послание с просьбой ответить ему на целый ряд вопросов:

    «Прелюбезные мои по плоти братцы, жительствующие на большой, почитаемой американской земле, если вы веры греческого исповедания, кои веруют в распятого господа нашего Исуса Христа и просвящённые святым крещением люди имеитесь, то изъясняю Вам, что я, во-первых, послан из Гижигинской крепости в Чукотскую землицу для примечания, и ис той землицы, быв на Имагле-острове (Деомида), который против самого Чукотского носу, и через тутошнего старшину Каигуню Мамахунина разведал об Вас…».[436] Дальше он просил их подробнее описать, где они живут, что за река возле них, куда она впадает, и намекал, чтобы они поставили на берегу «на приметном месте высокий деревянный крест так, чтобы его хорошо было видно с моря».[437] И дальше напоминал им о пропавшем в этих местах в давние времена русском коче.

    Пребывая на островах, Кобелев изучал их взаимное расположение, исследовал приливы, отливы и течения между ними, собрал новые данные о Большой земле за проливом. По этим сведениям впоследствии была выполнена «Карта северных полярных морей».[438] Но земля за проливом для русских служилых людей так и оставалась пока недосягаемой.

    И только спустя двенадцать лет после странствия сотника Кобелева в экспедиции с Беллингсом и Сарычевым по холодным морям и необъятным просторам Чукотской земли осуществилась его давняя мечта.

    В 1791 году с сопровождающими казаками на девяти чукотских байдарах Кобелев переправился через пролив и достиг берега американского континента. Он был первым русским человеком, ступившим на этот таинственный берег. Изучая его, он нашёл старое, заброшенное селенье из пяти десятков «юрт»; первым побывал в устье Хевуврена (Юкона), но русских бородатых людей так и не нашёл.

    Старания и достижения Ивана Кобелева были высоко отмечены самой императрицей Екатериной II. По её указанию была выполнена персональная золотая медаль для ношения на шее. Штемпели для чеканки её резал Карл Леберехт.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне медали изображён портрет Екатерины II, в короне, с Андреевской лентой через плечо. А на обороте, во всё поле, помещена многословная надпись (мелкими буквами) в девять строк: «ГИЖИГИНСКОЙ — КОМАНДЫ СОТНИКУ — ПОРУТЧИКУ — ИВАНУ КОБЕЛЕВУ — ВЪ ВОЗДАЯНИЕ ЗАСЛУГЪ — ОКАЗАННЫХЪ ИМЪ ПРИ — СЕВЕРОВОСТОЧНЫХЪ — ЭКСПЕДИЦИЯХЪ — 1793 ГОДА».[439]

    Иван Кобелев был человек необыкновенной судьбы. И, конечно, заслуги его не ограничиваются вышеописанными. Он прожил на свете более ста лет. Но жизнь и деятельность Ивана Кобелева пока ещё не изучены. Многое в его жизни остаётся загадкой.

    За взятие Праги. 1794 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Обширные польские земли в XVII веке в ходе беспрерывных войн стали отходить к соседним государствам. Так, в 20-х годах Швецией была захвачена часть Восточной Прибалтики — Лифляндия с Ригой. Затем в 1657 году Польша вынуждена была отказаться от Восточной Пруссии в пользу Бранденбурга. И наконец в ходе Северной войны она была оккупирована шведскими войсками.[440]

    В середине XVIII века на польские земли стали претендовать Австрия и Пруссия, требуя их раздела. Россия была против, но политическая обстановка заставила Екатерину II дать согласие на частичное разделение Польши. Такой ценой она получила возможность благополучно завершить первую турецкую войну в 1774 году. А в 1793 году прусский король вынудил русскую императрицу пойти на второй раздел Польши, в котором Россия получила только часть белорусских земель с Минском и Правобережную Украину.[441] Пруссия заняла свою долю земель и утвердила в ней свои порядки. Со своей стороны Россия ввела в Польшу 8-тысячное войско, на которое опирался полномочный посол Екатерины II генерал И. А. Игельстром.

    На угрозу полной ликвидации национальной независимости польский народ ответил организованным восстанием, главными руководителями которого были Тодеуш Костюшко, Игнатий Потоцкий и Колонтай.

    Восстание началось 6 апреля 1794 года в Кракове, затем перекинулось на Варшаву и Вильно. Русский гарнизон был застигнут врасплох и понёс огромные потери. Более двух тысяч русских солдат было перебито в узких улицах города и 1764 человека взято в плен. Сам генерал Игельстром с оставшимися успел спастись.

    Восстание приняло грандиозные масштабы и превратилось в войну против интервенции сразу двух государств — Пруссии и России. Главнокомандующим польскими войсками был назначен Тодеуш Костюшко — высокообразованный генерал, окончивший рыцарскую школу в Варшаве и военную академию (с отличием) в Париже. В былое время он в чине генерала участвовал в войне за независимость Америки.[442] Своей народной политикой Костюшко привлёк к восстанию основную массу крестьянства. И его войска вначале уверенно одерживали победы над прусскими и российскими войсками. Но шляхта своей несговорчивостью даже в немногих уступках крестьянству предопределила исход восстания.

    Прусский король Фридрих Вильгельм II взял Краков и осадил Варшаву, но вскоре вынужден был снять осаду и направить войска в свои районы Польши, которые тоже поднялись против своих поработителей.

    Восстание вызвало переполох среди 15-тысячного польского войска, находящегося на русской службе под Белой Церковью. Польские воины решили пробиваться на родину с оружием в руках. Престарелый П. А. Румянцев, командовавший в то время всеми юго-западными пограничными силами от Минска до устья Днестра, приказал Н. И. Салтыкову перекрыть границу, а А. В. Суворова вызвал из Херсона, где тот прозябал в опале, и направил его на укрощение польских полков. 12 июля он излюбленным своим приёмом — внезапностью — ошеломил поляков и сумел без кровопролития разоружить их.[443]

    В это время повстанческие войска наносили ощутимые удары по русской армии генерала Ферзена. Фельдмаршал П. А. Румянцев вынужден был без согласия императрицы послать в Польшу А. В. Суворова для соединения с войсками Ферзена, чтобы общими усилиями разгромить повстанческую армию. Костюшко решил предупредить этот манёвр. Он пошёл навстречу войскам Ферзена и при деревне Мациовицы, недалеко от Варшавы, произошло жестокое сражение. «…Поляки… дрались с отчаянным ожесточением, — вспоминал один из русских участников, — …и не раз во время боя виделся их перевес, но все атаки кавалерии разбивались о стойкость русских штыков, и поляки обратились в бегство под градом картечи и были преследуемы по пятам нашей конницей. А казакам удалось взять в плен самого Костюшку, когда его лошадь завязла в болоте. Он был весь изранен и взят после ожесточённого сопротивления… Едва ли четверть всей армии спаслась, остальные погибли или были взяты в плен».[444] И сразу же последовал указ Румянцева: «…по высочайшему повелению е.и.в. (Екатерины II) бунтовщик Костюшко в препровождении лекаря, что его лечит, и другие, кое вы за тех знаете, что в сем возмущении главнейшее возмущение брали, и его секретарь… именно наискорее и без всякой огласки и под надёжным присмотром в Петербург к господину генералу прокурору».[445] Позже, в сопровождении генерал-майора А. И. Хрущева, под усиленным конвоем Тодеуш Костюшко был доставлен в Петербург и заключён в Петропавловскую крепость.

    После этого поражения поляки стали стягивать свои силы к Варшаве. Командующим был назначен Макрановский.

    Суворов в это время, соединившись с войсками Ферзена, разбил крупное соединение поляков при Кобылке. Добровольно сдавшихся повстанцев он распустил по домам. Согласно приказу Суворова — «Извольте поступать весьма ласково и дружелюбно»[446] — за ранеными поляками был налажен надлежащий уход: найденных приносили на руках к месту сбора, обмывали и перевязывали, поили, кормили их зачастую сами русские солдаты запасами из своих ранцев. Эта политика сыграла впоследствии немаловажную роль.

    На пути к Варшаве теперь находилось одно из важнейших препятствий, которое решало исход всей кампании, — это предместье столицы — Прага. Укрепления её были неприступны: шесть рядов «волчьих» ям, с поставленными в них заострёнными спицами, высокие валы (с глубокими рвами), на верху их — башни и обложенные камнем батареи; внизу — тройные палисады, и всё это было нашпиговано сотнями орудий. 30-тысячное войско защищало не только крепость, но и свою национальную независимость.

    Подготовку к штурму А. В. Суворов вёл очень тщательно, как в своё время под Измаилом. Но читая приказ перед штурмом Праги, Александр Васильевич предупреждал о том, чтобы «…В дома не забегать; неприятеля, просящего пощады, щадить; безоружных не убивать; с бабами не воевать; малолетков не трогать. Кого из нас убьют — царство небесное, живым — слава! Слава! Слава!».[447]

    «23 (октября) на рассвете со всех сторон по крепости огонь открыт», — писал в реляции Суворов.[448] Ровно через сутки, 24 октября, в пять часов по сигналу ракеты передовые отряды русских воинов с фашинами, плетнями и лестницами осторожно, без всякого шума устремились к крепости. Было ещё темно. Многочисленные штурмующие колонны были обнаружены поляками уже на подступах к крепости. Вспышки орудийных выстрелов и летящие раскалённые ядра озаряли окрестности Праги с бесчисленными русскими войсками. Начался штурм, успех которого облегчился разбродом среди командного состава защитников. Генерал Вавржецкий, заменивший Костюшко, был паникёром, безвольным и неорганизованным командующим.

    Русские войска, завладев внешними укреплениями и не давая полякам опомниться, двинулись дальше; ворвались в крепость, взорвали подземные склады с ядрами и бомбами; «…изгоняя (повстанцев) из улицы в улицу, на плечах их дошли до мосту, — писал Суворов, — …множество положили на месте… и, от мосту отрезав, взяли в плен двух генералов и знатное число мятежников». В это время «Седьмая колонна… очистила занятый лес, перешла через залив, отрезала неприятельскую тамо конницу…»,[449] загнала её на речную косу между Вислой и её болотистым притоком. Подоспевшая артиллерия довершила дело.

    Беспощадный в бою А. В. Суворов был великодушен с побеждёнными после сражения. Перед взятием самой Варшавы он обещал всех сдавшихся распустить по домам (офицеров без изъятия у них оружия), не трогать горожан, оставить в сохранности их имущество и «…всё предать забвению».

    Слух о гуманности русского генерала давно уже доходил до многих сражавшихся польских отрядов. Он произвёл на повстанцев должное впечатление: они стали уходить из отрядов и сдаваться на милость победителям. Благодаря такой политике Суворова Варшава была сдана русским войскам без лишней крови.[450]

    «Ура! — конец. Бог милостлив!» — поздравлял Ферзена с завершением боевых действий Суворов.[451]

    «Виват, Великая Екатерина! Всё кончено, сиятельнейший граф! Польша обезоружена», — сообщал Румянцеву в своём донесении Суворов.[452]

    «Господин генерал-фельдмаршал… поздравляю Вас…» — присвоив, наконец, высший военный чин А. В. Суворову, писала ему Екатерина II.[453] И тут же следующим письмом поясняла: «…Вы знаете, что я без очереди не произвожу в чины. Не могу обидеть старшего, но Вы сами произвели себя фельдмаршалом…».[454]

    Суворов был несказанно рад. Он давно мечтал развязать на себе потёмкинские путы. Да и как было не радоваться, когда он скакнул по званию выше своих предшественников — Салтыкова, Репнина, Прозоровского и других генералов.

    Как судьба переменчива! Должен быть фельдмаршалом за Измаил, а стал им за такое вынужденное жандармское дело. Но польский народ понимал Суворова, чтил его за гуманность и справедливость. Варшавяне преподнесли ему в подарок золотую, разукрашенную лаврами из бриллиантов табакерку с надписью: «Варшава — своему избавителю, дня 4 ноября 1794».[455]

    Суворов воевал против повстанческой армии, не зная помыслов высшей власти России. А за его спиной уже готовился новый раздел Польши, в результате которого к России отошли Западная Белоруссия, Литва, Курляндия (Латвия) и часть Волыни. А Польша перестала существовать как самостоятельное государство.

    От прусского короля Фридриха Вильгельма II Суворов получил в награду ордена: Красного Орла и Большого Чёрного Орла. За победы при Крупчице и Бресте 6 и 7 сентября 1794 года («…за суть новые доводы вашего неутомимого к службе нашей рвения, предприимчивости, искусства и мужества…») Екатерина пожаловала ему в награду «Алмазный бант к шпаге… (и) при том три пушки из завоёванных Вами (Суворовым)».[456]

    Штаб- и обер-офицеры за взятие Праги были награждены орденами Георгия и Владимира. А те, которые не получили их, были жалованы золотыми крестами с четырёхстрочной надписью на лицевой стороне «ЗА — ТРУДЫ — И — ХРАБРОСТЬ», а на оборотной — «ПРАГА ВЗЯТА — ОКТЯБРЯ 24 — 1794».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    В именном рескрипте Екатерины II, данном генерал-фельдмаршалу графу Румянцеву-Задунайскому от 1 января 1795 года, по поводу награждения этими крестами пишется следующее: «…Получив ныне подробные донесения о сих знаменитых происшествиях, а вместе с совершенным уничтожением сил мятежнических, в руки наши отдавшихся, усматриваем тут и паче следствия добрых и искусных распоряжений Главного Начальства, усердие и храбрость всех от мала до велика, нам служащих, при помощи божьей столь славными успехами увенчанные, — мы воздаём оным Нашею особливою Монаршею милостию и благопризнанием, как-то в росписи у сего приложенной означено… Всем бывшим действительно на штурме Прагском Штаб- и Обер-Офицерам, которые тут не получили орденов военного Святого Георгия и Святого Владимира, жалуем золотые знаки для ношения в петлице на ленте с чёрными и жёлтыми полосами, с тем, что в пользу награждаемого таковым знаком убавляется три года…».[457]

    Этот крест по размерам такой же, как Очаковский и Измаильский — 47x47 мм, и отличается от них лишь менее закруглёнными концами. Он стал третьим по счёту из серии подобных наград и представляет собой тоже уникальную редкость, так как его получили всего несколько десятков человек, причём из числа самых бедных офицеров, которые заменяли их при нужде бронзовыми, продавая золотые подлинники.

    Для награждения нижних чинов были отчеканены серебряные медали совершенно необычной, квадратной, формы со слегка закруглёнными концами — размером 35x35 мм.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне её изображён вензель Екатерины II, увенчанный императорской короной, а на обороте — во всё поле медали — помещена мелкая восьмистрочная надпись: «ЗА — ТРУДЫ — И — ХРАБРОСТЬ — ПРИ ВЗЯТЬЕ — ПРАГИ — ОКТЯБРЯ 24 — 1794 г».

    Этой медалью награждались не только за взятие Праги, но и за другие сражения на территории Польши в 1794 году.

    В именном рескрипте императрицы по награждению этой медалью пишется следующее: «…Что касается до нижних чинов и рядовых, как в сем штурме мужественно подвизавшихся, так и прочих, в течение действий оружия нашего на укрощение мятежа в Польше произведённых, находилися в разных сражениях, Всемилостивейше уважая их усердие и храбрость воинству Российскому сродную и многие труды ими подъятые, жалуем всем таковым, разумея и тех, которые в войсках под начальством Генерала Князя Репнина в различных противу неприятеля сражениях действительно находилися, серебряные медали с надписью: «За труды и храбрость» для ношения в петлице на красной (Александровской) ленте, которые по сделании и собрании ведомостей, велено от вас доставить немедленно…»[458]

    Анненская медаль, или знак отличия ордена св. Анны. 1796 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Ровно через полгода после смерти Петра I в Петербурге, в Троицкой церкви, совершилось бракосочетание царевны Анны с герцогом Карлом Фридрихом Голштинским. Они остались жить при дворе. Царица Екатерина I предоставила своему зятю высокую должность при Верховном тайном совете.

    Вскоре у Анны от брака с герцогом появился сын — Карл Пётр Ульрих — будущий царь Пётр III— «голштинский чертушка», как звала его потом царица Анна Иоанновна.[459] Но сама мать его Анна Петровна 4 марта 1728 года, едва достигнув двадцати лет, скончалась. Тело её перевезли из Голштинии в Петербург и похоронили рядом с отцом, Петром I, в Петропавловском соборе.

    В 1735 году в память своей супруги Анны Петровны и в честь десятилетия со дня бракосочетания с ней Карл Фридрих Голштинский учредил орден Святой Анны. На звезде его начертан девиз, который в переводе на русский язык гласил: «Любящим справедливость, благочестие и веру». В первых буквах этих слов «AJPF» был зашифрован титул любимой супруги герцога: «Анна императора Петра дочь». Первым кавалером и гроссмейстером этого ордена стал семилетний сын Анны Карл Пётр Ульрих.

    Шло время, сменялись на российском троне правители. Место Петра II заняла курляндская герцогиня Анна Иоанновна — племянница Петра I, на смену ей принесли к трону двухмесячного царя Ивана Антоновича — будущего шлиссельбургского узника; затем его сменила дочь Петра I — Елизавета. После неё единственным представителем петровской крови оставался его внук по женской линии — тот самый «чертушка»— сын Анны Петровны, в память которой был учреждён орден св. Анны. Его-то, тринадцатилетнего, и привезли из Голштинии, где он обитал круглым сиротой, попав в плохие руки к грубому обер-камергеру Брюммеру. В Петербург к Елизавете племянника доставил в феврале 1742 года майор Н. Ф. Корф. Об этом случае вспоминает в своих «записках» его современник В. А. Нащёкин: «…Ея Императорского Величества вселюбезный племянник, государыни цесаревны и герцогини Голстино-Готторпской сын, в Петербург прибыл благополучно». И тут же продолжает — «…От того времени орден Святыя Анны в России оказался: в день его высочества рожденья февраля 10 дня, пожалован многим».[460] А 7 ноября 1742 года в придворной церкви Московского Яузского дворца подросток Карл Пётр был крещён в православие и наречён Петром Фёдоровичем.[461]

    Когда ему исполнилось шестнадцать лет, для него подыскали в Германии пятнадцатилетнюю невесту с длиннейшим именем — Софья-Августа-Фредерика-Ангалдт-Цербтская. Это была будущая российская царица Екатерина II. Через год их поженили. Судя по её дневникам, муж удивлял Екатерину умственной и физической недоразвитостью, грубостью и дурными наклонностями. После смерти Елизаветы власть перешла к Петру Фёдоровичу (Петру III). В самом начале царствования он проявил свою несостоятельность в управлении государством, подписав «вечный мир» с Пруссией и возвратив Фридриху II все завоёванные земли; открыто презирал всё русское, умудрился провести целый ряд нелепых реформ, заменил русскую гвардейскую форму прусскими образцами и объявил поход на Данию. Являясь с семилетнего возраста гроссмейстером ордена св. Анны, ввёл его в русскую наградную систему.

    После дворцового переворота, в июле 1762 года, когда к власти пришла жена Петра III Екатерина II, гроссмейстером ордена св. Анны стал её сын Павел. В 1773 году императрица отказалась от всех прав на Голштинские владения и титулы. В связи с этим орден св. Анны утратил государственную значимость. Однако Павел сохранил за собой звание гроссмейстера ордена и право награждать им, вернее, подписывать грамоты тем, кого награждала его мать, а она щедро раздавала Голштинский орден. Но тайно от неё Павел тоже пытался жаловать его своим приближённым. Выданные им знаки должны были привинчиваться к эфесу шпаги таким образом, чтобы их всегда можно было прикрыть рукой.

    После смерти матери, Екатерины II, русские награды были игнорированы Павлом I, и в день его коронования 5 апреля 1797 года орден св. Анны был окончательно введён в число российских орденов. Вот в этот момент и появилась новая солдатская награда — Анненская медаль, которая по установлению от 5 апреля 1797 года стала относиться к ордену св. Анны как знак его отличия для нижних чинов. Учреждена она была несколько раньше — 12 ноября 1796 года, и в 1797 году ею было уже награждено 6042 человека.[462]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    «Знак… состоит из серебряной вызолоченной медали…», диаметром 24 мм, на лицевой стороне изображён красный эмалевый «орденский» крест, с уширенными концами, увенчанный императорской короной, которая разделяет вверху красную эмалевую кайму вокруг него. На оборотной стороне — такая же красная эмалевая кайма вдоль края медали и в середине вырезан тот номер, под которым имеющий знак внесён в список пожалованных знаком».[463]

    Этой медалью награждались унтер-офицеры и солдаты за двадцатилетнюю беспорочную службу. Награждённые ею освобождались от телесных наказаний и получали прибавку к жалованью.

    В 1800 году Анненская медаль ненадолго уступила место донату Мальтийского ордена, но впоследствии, после смерти Павла I, в связи с изменением сроков службы нижних чинов в армии её статут менялся.

    С 11 июля 1864 года награждение за выслугу лет было прекращено. Этой медалью стали награждать только за особые подвиги и заслуги по службе.

    С 12 декабря 1888 года по ходатайству военного министра медалью стали награждать и унтер-офицеров, беспорочно прослуживших десять лет на сверхсрочной службе в должностях фельдфебелей, вахмистров и старших унтер-офицеров строевых рот, эскадронов и батарей.

    К 1806 году Анненской медалью было уже награждено 45 893 человека, к 1820 году — 94 207 и к 1831 году — 171 841 человек.[464]

    Носили медаль в петлице на ленте ордена св. Анны (Анненской — красной с золотистыми краями); награждённые за особые подвиги и заслуги — с бантом из той же ленты, шириной 22 мм, а за выслугу лет — без банта. Жалованную медаль носили и после получения офицерского чина, и даже в случае награждения орденом св. Анны.

    С 1844 года на всех знаках, предназначавшихся для награждения «иноверцев», место красного эмалевого креста занял российский государственный герб чёрного цвета.

    По статье 486 Свода законов Российской империи «нижние чины, получившие уже знак отличия ордена св. Анны до 11 июля 1864 года за двадцатилетнюю службу, в случае приобретения ими, согласно сему уставу, права на получение того же знака за отличие удостаиваются присоединения банта к имеющемуся у них знаку».

    В статье 488 приводятся примеры заслуг, за которые нижние чины могут быть удостоены этим знаком: «1) особые подвиги, последствием коих была очевидна польза правительства; 2) поимка важного государственного преступника; 3) открытие важных сведений, до правительства относящихся, и 4) особенные подвиги самоотвержения, совершённые с опасностью для жизни».

    В статье 491 указывается, что награждённым этим знаком «…Назначаются… единовременные денежные выдачи, в различных количествах, соображаясь с подвигами и заслугами… в размере не менее десяти и не более пятидесяти рублей». А в особых случаях выдавали и более этой суммы.

    Медали для балканских союзников. 1798 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Издавна Россия поддерживала дружеские связи с единоверцами Балканского полуострова — греками, сербами, черногорцами, долматинцами и другими народностями. Они тоже в свою очередь тянулись к России как к дружественной стране, с помощью которой надеялись освободиться от многовекового гнёта турецкого ига.

    Ещё в самом начале царствования Петра I, когда он обдумывал планы возвращения старых русских земель Северного Причерноморья, балканцы предлагали ему свою помощь в общей борьбе с Османской империей. «…Если б дойти (тебе) до Дуная, не только тысячи — тьмы нашего народа, нашего языка, нашей веры, и все мира не желают» (с турецкими угнетателями).[465] То есть русский царь может надеяться на основательную поддержку братских народов, находящихся на территории самой Турции. Так разворачивалась история Прутского похода — похода «Московской рати», как называли его западные единоверцы.

    Во время подготовки к этой кампании один из русских дипломатов, находившийся в тех местах, просил Петра I изготовить ему наградные медали для поощрения руководителей восставших народов за помощь русским в войне с турками. Он писал по этому поводу: «…Чтобы они (балканцы) склонились к лучшей ревности… потребно… медалей… всякому по одной». И дальше пишет: «…что ежели они зачнут (восстание) как обещают и будут следовать им многие народы, то… надобно иметь патенты и медали, ибо медали придадут немалую крепость тем людям… А как получу для них… медали, то смотря на них, и другие подымутся к тому начинанию и, понеже то касается к их свободе, надеюся, что (они) будут стараться».[466]

    И хотя Прутский поход оказался неудачным, Пётр I в 1715 году передал на Балканы через митрополита Данилу Негоша — Черногорского правителя — золотые медали разного достоинства для награждения организаторов борьбы с турками, содействовавших русской армии в этом походе. Часть наград была вручена бывшим бойцам лично, когда они приехали в Россию с миссией Черногорского митрополита. Медали эти имеют овальную форму, на лицевой стороне их изображён погрудный портрет императора Петра I, развёрнутый вправо, а на оборотной — российский герб (двуглавый орёл) с датой под ним — «1711».

    По размеру и весу они были разными и выдавались награждаемым в зависимости от знатности и чина.[467]

    Связь с балканскими народами поддерживалась и в царствование Елизаветы Петровны. Она по примеру своего отца Петра I жаловала медали видным представителям и членам различных делегаций, приезжавшим в Россию из Балканских стран. А однажды с Черногорским архиереем, прибывшим в Россию со своей делегацией, послала «…к Черногорскому народу 1000 золотых портретов и жетонов (коронационных) ценою, примерно, 1000 (рублей)».[468]

    При Екатерине II, в связи с новой полосой турецких войн за обладание Черноморьем, широко развернулась взаимная деятельность Средиземноморской экспедиции Алексея Орлова с населением Греческого архипелага, которое надеялось избавиться от турецких угнетателей с помощью русских моряков. В связи с этим появились золотые и серебряные медали «На нынешний военный случай» разных достоинств для награждения греческих повстанцев за активные военные действия против турок в Морее и за содействие России в русско-турецкой войне 1768–1774 годов.[469]

    В связи со второй турецкой войной 1787–1791 годов Екатерина II намеревалась снова отправить экспедицию в Средиземное море в составе 20 кораблей под командованием адмирала Грейга. Решено было заготовить для награждения греков новый запас медалей с использованием старых штемпелей.[470] Но экспедиция сорвалась. Шведы неожиданно развернули военные действия против России, и флот был необходим в Балтийском море для защиты Петербурга. А медали уже были отчеканены, и не прежними штемпелями, а вновь изготовленными — с надписью «За усердие к вере и Отечеству».[471]

    Часть этих медалей была передана фельдмаршалу Г. А. Потёмкину «…на предназначенное ему употребление»,[472] а затем они, «…находившиеся для награждения (после смерти) у покойного… князя Потёмкина-Таврического для употребления на пользу службы…»,[473] были «…записаны в расход» в Кавказское наместничество, и дальнейшая судьба их остаётся загадкой.

    Кроме того, в конце царствования Екатерины II были изготовлены именные персональные золотые медали для награждения двух балканских капитанов за отличие в боевых действиях при Мачине — Танасия Селионы и Николая Крушевича, а также — «За водворение архипелагских греков в новозавоеванном Гаджибее (ныне г. Одесса) — подполковнику греческого происхождения Афанасию Кес-Оглу».[474]

    Две тяжёлые войны за Северное Причерноморье в царствование Екатерины II значительно ослабили Турецкую империю. Это облегчило борьбу балканских народов за своё освобождение. Особенно активно она развернулась в Черногории во времена Петра Петровича Негоша. Этот глава страны, как и его предок Данило Негош, имел тесную связь с российскими государями — сначала с Екатериной II, затем с её сыном Павлом I и позже, в XIX веке, с Александром I. А в процессе последней русско-турецкой войны 1787–1791 годов дружба с русскими особенно укрепилась. Россия поддерживала и поощряла борьбу балканских народов против турок. Ослабленная Турция не могла уже противостоять сопротивлению свободолюбивого черногорского народа, и турецкие войска под командованием скадарского визиря Махмуда-паши Бушатли сначала в июле месяце — при Мартиновицах, а затем 22 сентября этого же 1796 года при Крусах были разбиты. Пётр Негош торжествовал, народ Черногории праздновал свою независимость. Одновременно с черногорцами и сербы добились себе внутренней автономии.

    В солидарность с балканскими народами и в честь их побед над турецкими войсками для награждения участников сражения по распоряжению русского императора Павла I были изготовлены специальные золотые и серебряные наградные медали. Они не имели надписей, отражающих события, по чисто дипломатическим соображениям. На лицевой стороне этих медалей — погрудное, профильное, вправо обращённое, изображение императора Павла I с Мальтийским крестом на груди и орденской лентой через правое плечо. Внизу, под обрезом, инициалы: «С.М.Р.» — «Скуднев Михаил резал». По окружности медали, вокруг портрета, надпись: «Б.М. ПАВЕЛЪ I ИМПЕРАТОРЪ И САМОДЕРЖЕЦЪ ВСЕРОСС.». А на обороте, под государственной короной, — изображение витиеватого вензеля императора Павла I.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Золотые медали были отчеканены двух размеров — диаметром 59 и 39 мм, а серебряные — только малого диаметра.

    В 1798 году они были переправлены по дипломатическим каналам в Черногорию и Сербию для награждения особо отличившихся бойцов в сражениях с турками: золотые — для командного состава, а серебряные — для нижних чинов.

    Медаль носили на чёрной муаровой ленте Мальтийского ордена.

    В том же 1798 году черногорский правитель Пётр Негош получил от Павла I в награду орден Александра Невского, а вскоре, может, даже вместе с орденом, к нему поступили из России ещё 8 золотых и 10 серебряных медалей; но как ни странно, они были подвешены на Александровских (красных) лентах. Скорее всего, это продиктовано было вышеуказанным орденом на «алой» ленте, посланным в награду Черногорскому митрополиту.[475]

    Серебряные павловские медали использовались Негошем и в XIX веке для награждения за боевые отличия, вплоть до 1835 года. По-видимому, он сохранил и продолжал использовать старый запас.[476]

    Эти же медали при Павле I были приняты в 1800 году и для поощрения начальников иноверческих подразделений иррегулярных казачьих войск на Оренбургской пограничной линии после введения кантонной системы управления. Как подтверждает Ю. В. Иверсен, на основании архивных документов С.-Петербургского монетного двора, медали с вензелем Павла I — точно такие же, какими награждались черногорцы и сербы, — жаловались «…разным начальникам полков Братских иноверцев», то есть «иррегулярных мещерских (мещерякских), калмыцких, башкирских и пр.». Лента и в этих случаях была принята чёрная, муаровая — Мальтийского ордена.[477]

    Донат Мальтийского ордена. 1800 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Первые монашеские объединения католиков, называемые орденами (с ударением на букву «о»), начали возникать в Западной Европе ещё в средние века. Они, как правило, размещались в монастырях, имели свои уставы и являлись опорой папства. Ордена способствовали расширению влияния католической церкви. Первым таким объединением ещё в VI веке был орден бенедиктинцев. Позднее, уже в XI и XII веках, в связи с крестовыми походами стали возникать духовно-рыцарские ордена в Прибалтике и Палестине.[478]

    Тот же меч, которым завоёвывались чужие земли, служил и крестом, обращающим покорённые народы в свою веру. Так произошло и в Иерусалиме. Вначале приезжавшие туда со своими товарами купцы добились разрешения у фатимидских халифов построить себе пристанище. А уже в 1048 году они основали в Иерусалиме монастырь, построили дом для паломников с капеллой святого Иоанна Крестителя. Обитателей его стали называть иоаннитами. Этот опорный пункт европейцев на Ближнем Востоке пополнялся новыми приезжими и становился год от году всё многолюднее. Наладилась хорошая связь с Европой, странствующие купцы, возвратившись оттуда, рассказывали о несметных богатствах тех краёв. Эти рассказы распаляли воображение западных завоевателей.[479]

    В 1096 году папой Урбаном II был предпринят первый крестовый поход, который закончился в 1099 году взятием Иерусалима. В этом немалую роль сыграли иоанниты. При обороне города они ударили в спину защитникам его и открыли ворота крестоносцам. С тех пор и повелось у мусульман называть православных «неверными».[480]

    С основанием Иерусалимского королевства монастырская община совместно с крестоносцами постепенно стала складываться в орденскую духовно-рыцарскую организацию, а в 1113 году был принят устав и получено благословение папы.

    Так возник и получил свою самостоятельность орден святого Иоанна Иерусалимского. Члены его приобрели полную свободу от имущественных и семейных уз. Это обеспечивало ордену мобильность. Высокая организованность и строгая дисциплина содействовали укреплению ордена, а обязанность каждого участвовать в походах против мусульман с целью приобретения новых владений превращала его в грабительскую организацию. Имелась у рыцарей ордена и своя форма с нашитыми на одежде крестами. Позже эти кресты постепенно превратились в самостоятельные драгоценные ювелирные украшения. Так появились ордена в том смысле, в каком мы их сейчас понимаем, и заняли надлежащее им место на рыцарях-кавалерах. Там, где у бедра висело «оружие господне» — меч или шпага, помещался знак высшей степени ордена, подвешенного на широкой ленте через плечо; а поверх нательного святого креста — «хранителя жизни», висевшего на шее, стал подвешиваться знак ордена степенью пониже.[481]

    Главным делом ордена святого Иоанна была война. Она приносила ему огромные богатства и вызывала зависть европейских монархов. Орден приобрёл большие земельные владения на Ближнем Востоке и в Западной Европе, сделался крупной военной силой. Его подразделения появились во многих странах.

    В XII веке в Средиземноморье стали нарастать противоречия между европейскими странами. Это повлияло на взаимоотношения внутри ордена и начало ослаблять его единение. Воспользовавшись этим, египетский султан Салах-ад-дин в 1187 году завоевал Иерусалим. До 1291 года орден святого Иоанна ещё удерживался в Сирии, а позже был вынужден перебраться на остров Кипр, в королевство своих соплеменников. Но жизнь с хозяином острова Гвидо Лузиньяном в мире и дружбе не получилась, и иерусалимские иоанниты вынуждены были искать новое прибежище.[482] Они завоевали византийский остров Родос у юго-западного побережья Малой Азии, переселились на него и стали называться родосскими рыцарями. Но в 1522 году под давлением турок орден был вынужден снова покинуть насиженное место. С этого момента начался его упадок. В связи с Реформацией он потерял большие владения в Северной Европе, от него откололась бранденбургская ветвь, и организовался самостоятельный орден. А иоанниты перебрались в Италию и до 1530 года кочевали по её территории, пока не получили в своё владение остров Мальту с близлежащими малыми островами и небольшой клочок земли на африканском побережье с городом Триполи.

    Переселившись на отведённые ему земли, орден стал называться Мальтийским.[483] С этого момента корсарские замашки его проявились в полную силу. Пленники становились рабами рыцарей, местные жители строили им крепости и столицу Ла-Валетту.

    Орден занимался грабежами, морским разбоем и нападал не только на мусульманские суда, но не гнушался и кораблями христиан. Он делал частые набеги на африканское побережье, воевал с маврами и даже нападал на своих единоверцев. Орден приобрёл сильный флот и политический вес в Европе.

    Россия впервые пыталась наладить взаимоотношения с этим орденом в 1698 году. На Мальту был направлен российский военачальник Борис Шереметев для сколачивания союза с рыцарями ордена против османов в войне за Чёрное море.

    Прибыл он на Мальту 2 мая и был принят с великим почётом. Как военный стратег, он в первую очередь интересовался строительством военных укреплений. Осматривая одну из крепостей, он с восхищением писал: «…Зело искусно зделана и крепка и раскатами великими окружена, а паче же премногими и великими орудиями снабдена».[484]

    Истратив 20 500 рублей, по тем временам колоссальные деньги, он вернулся в Россию рыцарем. «…Князь Шереметев, выставляющий себя мальтийским рыцарем… с изображением креста на груди; нося немецкую одежду, он очень удачно подражал и немецким обычаям, в силу чего был в особой милости и почёте у царя».[485] Б. П. Шереметев стал первым русским кавалером Мальтийского ордена святого Иоанна Иерусалимского.

    В дружбе с орденом Россия имела свои интересы, но не настолько, чтобы очень дорожить им. Взаимные связи поддерживались лишь посланиями по случаю смены наследников престола или избрания гроссмейстера ордена.

    Екатерина II была более других заинтересована в этой дружбе. Она видела в рыцарях Мальтийского ордена помощников в осуществлении её заветной мечты — возрождения Византийской империи и непременно зависимой от России. Императрица под всякими предлогами посылала в Ла-Валетту своих офицеров — то для прохождения морской практики на кораблях ордена, то для переговоров об освобождении пленников христианской веры, взятых рыцарями ордена во время морских сражений с турецких кораблей. Поэтому на многих портретах екатерининских флотоводцев и на портретах самой императрицы можно видеть рогатые белые знаки Мальтийского ордена.

    Но раздел Польши и некоторые претензии Мальты к тесным отношениям России с греками нарушили и без того слабый союз с иоаннитами. И только после смерти Екатерины II, с приходом к власти её взбалмошного сына Павла I, этот орден нашёл себе надёжного покровителя в лице российского императора.

    Будучи всегда в оппозиции к своей матери, он начал теперь проводить крайне реакционную политику, что и привело его в дальнейшем к скорому трагическому концу. Он игнорировал учреждённые матерью русские ордена, заключил в 1797 году конвенцию с Мальтой, ввёл орден св. Иоанна Иерусалимского и сам стал его гроссмейстером.

    Мальтийский орден в России занял место высшей награды. Павел I, облачившись в орденское одеяние, любил покрасоваться в обществе сподвижников, придворных дам и иноземных гостей броским восьмиконечником высшего ордена. С мальтийскими крестами он изображён и на многих своих портретах.

    Французской революцией ордену иоаннитов был нанесён удар её сторонниками на острове, а в 1798 году последовал окончательный крах — Мальта была захвачена войсками Наполеона Бонапарта. Капитул ордена был перенесён в русскую столицу, а император Павел I получил титул «Великого Магистра ордена св. Иоанна Иерусалимского». В Петербурге он предоставил ордену прекрасный воронцовский дворец, капеллу на Садовой улице, Инвалидный дом, выделил кладбище, выдал щедрые дотации из государственной казны и даже обещал военную помощь.

    Сам знак ордена в русском приорстве остался без изменений — та же чёрная муаровая лента, прежней формы белый эмалевый остроконечный крест под короной. Павел даже ввёл его изображение в государственный герб России.

    Официально Мальтийский орден св. Иоанна Иерусалимского был введён в русскую систему награждения по царскому манифесту от 29 ноября 1798 года.[486] Он предназначался для награждения российского потомственного дворянства за военную и гражданскую службу. Знаки ордена были трёх степеней и имели вид белого крестика с раздвоенными концами. Лента чёрная. Награждались этим орденом и женщины высшего дворянского сословия, для них были установлены две его степени — «Большой крест» и «Малый крест».

    А в 1800 году в российской наградной системе появился (вместо Анненской медали) донат Мальтийского ордена, как придаток к нему, для награждения нижних чинов — солдат и унтер-офицеров за двадцатилетнюю беспорочную службу.[487] Донат ордена представляет собой маленький, примитивно сделанный латунный крестик с раздвоенными концами, между которыми находятся украшения в виде лилий. Крестик встречается разных размеров, но в пределах 25x25 мм.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    С левой стороны из вышепредставленных экземпляров помещён обычный латунный знак (размером 22x22 мм), а справа — уникальный крестик доната, выполненный в золоте (24,5x24,5 мм). Первый напоминает Мальтийский орден в миниатюре — даже концы его, кроме одного верхнего, покрыты, как и у ордена, белой эмалью. Выполнен он, по-видимому, по частному заказу какой-то ювелирной мастерской.[488] Всего было роздано 1129 таких знаков, из них 17 отобрано за преступления.

    Носили знак на груди на чёрной шёлковой муаровой ленте ордена св. Иоанна Иерусалимского. Этот донат просуществовал недолго, сразу же после смерти Павла I, в 1801 году, он был снова заменён Анненской медалью.

    Император Александр I не пожелал идти по стопам отца. Он сложил с себя звание гроссмейстера этого чуждого для России ордена, убрал знак его из государственного герба и возродил традицию награждения прежними русскими орденами.[489]

    К 1811 году Мальтийский орден утратил своё значение и навсегда прекратил существование в России.

    Часть 2 Российские наградные медали XIX и начала XX веков
    За взятие Ганджи. 1803 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    С давних пор народы Грузии и Армении тяготели к России. Раздробленные на мелкие царства, они не могли противостоять восточным завоевателям в лице Персии и Турции, которые «…разиня рты свои, как змеи окружают нас, — писал Панину ещё при Екатерине II в 1774 году грузинский царь Ираклий II, — персияне как львы смотрят на нас, а лезгины острят зубы свои против нас, как голодные волки».[490] Перед Грузией невольно встала дилемма — либо быть покорённой отсталыми странами Востока, либо перейти под власть прогрессивной и более доброжелательной России. Но и сама Россия стремилась иметь эти земли как опорный стратегический плацдарм с побережьями сразу двух морей. Все эти причины привели в 1783 году к заключению Георгиевского трактата между русской императрицей Екатериной II и грузинским царём Ираклием II, согласно которому в Грузию были введены военные силы в составе пока что всего двух батальонов. И хотя этих войск было явно не достаточно для охраны Грузии, но всё-таки их присутствие на Кавказе охладило строптивый пыл соседних воинствующих государств.

    Однако вскоре война, которую вела Россия в 1784–1791 годах с Турцией и Швецией, отвлекла её внимание от Кавказа, и положение Грузии опять резко изменилось. Начались новые территориальные дробления и удельные распри между правителями. Но самое главное — возобновились нашествия персидских и турецких тиранов. Набеги их завершались грабежами, разгромом селений, массовым истреблением мирного населения — мужчин убивали, а женщин, как правило, продавали в восточные гаремы. В 1795 году во время очередного нашествия персов на столицу Грузии Тифлис (Тбилиси) город за девять дней пребывания захватчиков был полностью разграблен и почти весь уничтожен — «…с каждым рассветом дня толпы персидских войск вместе со своим повелителем устремлялись в столицу Грузии, — свидетельствуют исторические записи. — Там персиане предавались полному неистовству. Они отнимали у матерей грудных детей, хватали их за ноги и разрубали пополам, уводили женщин в свой лагерь, бросая детей на дороге. Река Кура была загромождена трупами».[491] Персидский правитель Ага-Мухамед-хан требовал от Грузии разрыва отношений с русскими и угрожал, что сделает «…из крови российских и грузинских народов реку текущую…».[492] В свою очередь лезгинские феодалы в бесчинствах не отставали от персов и турок. Они совершали нападения на мирное население во время полевых работ. По словам русского современника, бывшего в тех местах, «…грузин большая половина в полон лезгинами брана».[493]

    Таким же образом персы властвовали и издевались над населением теперешнего Азербайджана. В 1794 году по велению предводителя Ага-Мухамед-шаха Каджара было ослеплено 20 тысяч азербайджанцев, и в доказательство исполнения приказа ему было доставлено «20 тысяч пар вынутых глаз».[494]

    Военная полоса России затянулась надолго. После турецкой и шведской началась война с Польшей. И только после её завершения, в декабре 1795 года, русская императрица Екатерина II отдала распоряжение «…подкрепить царя Ираклия, яко вассала российского, против неприязненных на него покушений».[495] В разорённую Грузию был направлен двухтысячный отряд русских войск. Видя благодеяния России, дагестанские правители тоже обратились к ней за помощью.

    В 1796 году была сформирована кавказская армия из трёх корпусов, численностью 21 тысяча человек, из которых 9 тысяч составляла конница. Командование войсками было поручено генерал-поручику графу Валериану Зубову — брату Платона Зубова, фаворита Екатерины II. Так началась война с Персией.[496] Русские войска заняли всё Каспийское побережье — Баку, Шемаху, Ганджу и, переправившись через реку Аракс, начали угрожать даже самой столице Персии — Тегерану. Но смерть Екатерины II и договор с Англией против наполеоновской Франции помешали завершить победоносную войну. По приказу Павла I русские войска вновь были выведены с Кавказа.[497]

    В начале 1798 года престарелый грузинский царь Ираклий II умер и новым правителем Грузии стал его сын Георгий XII. С выводом русской армии из Грузии там вновь стала складываться ужасная обстановка. И теперь уже сын Ираклия обратился к Павлу I с просьбой о военной помощи. Он жертвовал ради спасения Грузии всем, даже управлять обязывался «…по тем законам, кои из высочайшего двора даны быть имеют. От себя же (он обязывался) без особого повеления никаких узаконений не вводить».[498]

    Накануне XIX века, в ноябре 1800 года, русская армия под командованием генерала Лазарева вступила в Грузию. Её сопровождал полномочный министр при Георгии XII Коваленский, который сосредоточил в своих руках всё управление страной и «…полностью овладел царём», — писал один из высоких воинских чинов на Кавказе.[499] Павел заявил: «Я хочу, чтобы Грузия была Губернией…»[500] Так и случилось. Грузия перешла в подданство России. Колониальное положение её вызвало недовольство народа, стала складываться критическая обстановка, в которой разбираться пришлось уже новому русскому царю Александру Павловичу. 12 сентября 1801 года он обнародовал манифест о присоединении Грузии, в нём указывалось о лишении прав всех царствовавших династий на грузинский престол. Наместником Кавказа и главнокомандующим русскими войсками был назначен 11 сентября 1802 года князь П. Д. Цицианов, перед которым стояла задача расширения русского влияния на Кавказе. Такая политика России должна была привести к войне с Персией. И она случилась.

    В начале 1803 года русская армия начала подчинять России районы, расположенные к северу от реки Аракс. Особенно сильное сопротивление оказало Ганджинское ханство — одно из феодальных владений, ранее принадлежащее Грузии. Экспедицию по его покорению возглавил лично главнокомандующий Цицианов. 20 ноября 1803 года русская армия была сосредоточена в 15 километрах от Тифлиса, у деревни Саганчуле, и от неё двинулась в поход. На подходе к Шамхору 29 ноября князь Цицианов послал правителю Ганджи (ныне Гянджа) Джавад-хану ультиматум: «…Вступив во владение Ганджинское, — писал он, — объявляю вам о причинах прихода сюда:

    Первое и главное: что Ганджа с ея округом во время царицы Тамары принадлежала Грузии и слабостью царей грузинских была отторгнута от оной. Всероссийская Империя, приняв Грузию в своё высокомощное покровительство и подданство, не может… оставить Ганджу яко достояние и честь Грузии в руках чужих…

    Третье: купцы тифлисские, ограбленные вашими людьми, не получили удовлетворения… А по сим трём причинам я сам с войсками пришёл брать город, по обычаю европейскому и по вере, мной исповедуемой, должен, не приступая к пролитию человеческой крови, предложить Вам о сдаче города и требовать от Вас ответ из двух слов по вашему выбору да или нет, т. е. сдадите или не сдадите… Буде же не желаете, то ждите несчастного жребия, коему подпали некогда Измаил, Очаков, Варшава и многие другие города. Буде завтра в полдень не получу ответа, то брань возгорится, понесу под Ганджу огонь и меч, чему Вы будете свидетель и узнаете, умею ли я держать слово».[501]

    Но Джавад-хан был хитрым и коварным политиком. Он и раньше, сдавшись графу Зубову, присягал Екатерине II и тут же переметнулся к персам. И теперь он дал русскому командованию неопределённый, уклончивый ответ, чтобы оттянуть время. Цицианов, взяв с собой генерал-майора С. М. Портнягина, с эскадроном Нарвского драгунского полка полковника Корягина, двумя батальонами 17-го егерского полка подполковника Ф. Ф. Симоновича, Кавказским гренадёрским батальоном и семью орудиями выступил на изучение крепости и подходов к ней. В садах, окружавших крепость, среди каменных и глинобитных оград, представлявших собою нечто вроде укреплений, русские встретили сильное сопротивление. Завязалось целое сражение, которое длилось более двух часов. Но упорство воинов Джавад-хана было сломлено, и они отступили в крепость, оставив за пределами её 250 человек убитыми. На сторону русских перешли в качестве пленных 200 шамшадильцев и 300 армян. Цицианов тоже понёс немалые потери — 70 человек убитых и около 30 раненых.

    Началась подготовка к осаде крепости — устраивались траншеи, укреплялись засады, устанавливались пушки — всё было устремлено на Ганджу. Взятие её обеспечивало безопасность восточных границ Грузии. Крепость представляла собой внушительное укрепление. Она была обнесена двойными стенами «высотой четыре сажени»[502] — снаружи глинобитной и каменной внутри, с бойницами, шестью башнями; и над всем этим, внутри крепости, возвышалась грозная, неприступная цитадель.

    Пять раз князь Цицианов пытался убедить Джавад-хана сдать крепость без лишнего кровопролития, но всё напрасно. Жаль было женщин и детей, которых во множестве нагнали туда в залог мужской верности. Они могли невинно пострадать при бомбардировке и штурме.

    Минул старый 1803 год. 2 января на военном совете было решено в ночь провести подготовку, а под утро 3 января начать штурм. Все войска были разделены на две наступающие колонны, в которых находилось около 700 азербайджанских ополченцев и добровольцев из других ханств.[503] Лёгкой татарской коннице, как «…недостойной по неверности своей…»,[504] было приказано оцепить крепость со всех сторон, чтобы никто не мог уйти при штурме. Для подстраховки были дополнительно выставлены пикеты из казахских, шамшадильских, бергаминских, демугасальских ополченцев. Всем штурмующим было приказано не трогать женщин и детей и не совершать грабежей.

    3 января 1804 года в 5 часов 30 минут начался штурм. Первая колонна в составе гренадёрского батальона Севастопольского полка, батальона Кавказского гренадёрского полка под командованием Ф. Ф. Симановича и двухсот спешенных драгун генерал-майора С. А. Портнягина подступила к крепости со стороны Карабахских ворот. Вторая колонна — два батальона 17-го егерского полка полковника Корягина — начала вести ложную атаку со стороны Тифлисских ворот. Батальон майора Белавина, при котором находился и Цицианов со всей артиллерией и сотней казаков, составлял резерв.

    Штурмующим удалось в предрассветной мгле подойти близко к крепости, где на них обрушился град камней, зазвенели стрелы, загрохотали выстрелы. Первую стену по приставным лестницам миновали солдаты полковника Корягина. В коридор, между стенами, оборонявшиеся бросали пропитанные нефтью, зажжённые бурки и тряпьё. К башням, пробираясь вдоль по стенам, бросился с батальоном майор Лисанович и овладел ими. В одной из них сам Джавад-хан, оседлав огромную пушку, отбивался саблей от наседавших русских и пал в этом бою. С другой стороны крепости Портнягин сумел пробить брешь в глинобитной стене, но ворваться в зону между стенами не удалось. Пришлось штурмовать стены с помощью приставных лестниц. Две попытки были неудачными. Штурмующих опрокидывали вместе с лестницами. И только в третий раз сам генерал Портнягин первым ворвался на стену. За ним ринулись солдаты и бросились к башням. Тем временем Корягин, который вначале предпринимал ложную атаку, уже спустился внутрь крепости и открыл ворота. Ужас охватил оборонявшихся. На площади крепости кричали в страхе и молились около 9 тысяч ни в чём неповинных женщин с детьми. Вой и смятение оглашали крепость. Русские солдаты увели детей и женщин в захваченные башни — подальше от выстрелов и резни. В сражении погиб средний сын Джавад-хана Гуссейн-Кули-ага, но два других, старший и младший, сумели через стены улизнуть из крепости и скрыться.

    К полудню всё было кончено. Дорога на Южный Азербайджан была открыта.

    За эту славную победу генерал-майор Портнягин был награждён орденом св. Георгия 3-й степени, полковник Корягин получил св. Георгия 4-й степени, а перед смертью, 7 мая 1805 года, он был жалован орденом св. Владимира 3-й степени. Подполковник Симонович был удостоен ордена св. Георгия 4-й степени.[505] Для низших чинов — участников штурма Ганджи были отчеканены серебряные медали необычного размера, диаметром 33 мм.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне, во всё поле медали, изображён витиеватый вензель императора Александра I, увенчанный императорской короной. На оборотной стороне — прямая семистрочная надпись: «ЗА — ТРУДЫ — И ХРАБРОСТЬ — ПРИ ВЗЯТИИ — ГАНЖИ — ГЕНВАРЯ 3.— 1804 г.».

    Кроме этой медали для нижних чинов существовало ещё два типа шейных серебряных медалей неизвестного назначения. На лицевой стороне одной из них погрудное профильное изображение Александра I, а на второй — «грудное изображение (императора) в мундире Преображенского полка». Штемпели для последней медали резал известный мастер саксонец Карл Леберехт. Все эти медали носили на Александровской ленте.[506]

    В то же время было отчеканено небольшое количество медалей «За храбрость, оказанную в сражении с персианами 30 июля 1804 г.» (диаметром 50 мм). Они выдавались казакам, отбившим у персов 4 орудия и 4 знамени. Медали эти предназначались для ношения на шее на Александровской ленте. Отчеканено их было всего 50 экземпляров, поэтому они представляют собой большую редкость.[507]

    Подобные медали чеканились и в память о сражении с кабардинцами 11 марта 1805 года.[508]

    «В честь заслуженному солдату». 1806 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Впервые русская армия столкнулась с Наполеоном при освобождении Северной Италии. Суворов раньше всех определил хватку и замысел строптивого завоевателя и намеревался его «унять». Россия уже тогда предполагала, что в скором времени придётся скрестить оружие в серьёзных сражениях с французской армией.

    В начале XIX века в Европе стала складываться напряжённая политическая обстановка. Императору Александру I пришлось по-новому решать вопросы военной подготовки, учитывая превосходство наполеоновской армии.

    Во все времена войны вызывали интенсивный рост военной промышленности и производства. Кроме оружия и снаряжения нужно было и обмундирование. Ещё при Павле I, 22 сентября 1800 года, вышел указ о поощрении фабрикантов за повышение производительности труда на их предприятиях, «…кои сверх обязанности их с казною поставят до 50.000 аршин сукна, давать в награждение серебряные медали, а тем, кои поставят до 100.000 аршин, золотые для ношения на шее…».[509]

    Нуждалась армия и в продовольствии. И вот в 1801 году, сразу же с приходом к власти императора Александра I, была учреждена медаль «За полезное» для награждения всех слоёв населения за различные заслуги перед государством: купцов — за улучшение торговли, мещан, ремесленников, рабочих, отличившихся в своём труде, и даже крестьян — за повышение урожаев и поставок сельскохозяйственной продукции.[510]

    И конечно же, для ведения войны нужно было оружие, основными производителями его были Тульский и Санкт-Петербургский оружейные заводы. На этих военных предприятиях работали талантливейшие русские оружейные мастера. Зачастую многие из них трудились на дому, конструируя и создавая новые образцы. Правительство Александра I поощряло рвение маститых специалистов. Так, например, той же медалью «За полезное» награждали в 1805 году «…за изобретение машин для приготовления листового железа».[511] В 1808 году по представлению самого командира Тульского завода генерал-майора Чичерина медалью «За полезное» были награждены сразу тринадцать оружейников, а один из них даже шейной — золотой на голубой (Андреевской) ленте.[512]

    Кроме того, награждали оружейных мастеров и другими медалями: «За усердие и пользу», «За усердие и труды» и наоборот — «За труды и усердие», просто «За труды», «За усердную службу». Был даже случай награждения медалью «За полезное изобретение». Эта уникальная золотая медаль, украшенная бриллиантами, была жалована в октябре 1809 года заводчику Грейсону «…за изобретённый способ отливать свинцовые пули с лучшей для казны выгодой».[513] Все перечисленные медали имеют на аверсе профильное изображение императора Александра I, а на реверсе — соответствующие надписи.

    И наконец, главная фигура войны — солдат. Достаточное количество полноценных, обученных, хорошо вооружённых и имеющих большой военный опыт войск — залог победы.

    После поражения союзных армий под Аустерлицем в ноябре 1805 года Пруссия была обречена. Русский император понимал, что после взятия Берлина армия Наполеона рано или поздно двинется на Россию. Необходимо было не только увеличить численность русских войск за счёт необученных рекрутов, но и обеспечить призыв в армию уже отслуживших свой положенный срок солдат. Вот в это время, в 1806 году, и появилась новая, необычной величины медалька, диаметром всего 18 мм.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне её, во всё поле, изображены воинские атрибуты: на круглом боевом щите, на фоне перекрещенных шашки (меча) и приспущенного знамени, боевая каска римского воина; на обороте — горизонтальная четырёхстрочная надпись: «ВЪ — ЧЕСТЬ ЗА — СЛУЖЕННОМУ — СОЛДАТУ»; под обрезом дата — «1806».

    Эта медаль была обещана императором Александром I старым отставным солдатам, «…поступившим вновь на службу добровольно».[514] Она чеканилась двух типов — золотая и серебряная. Серебряными награждались старые отставные солдаты за 6 лет вторичной службы. Выдавались они на красной (Александровской) ленте.

    Золотыми награждались те же старые отставные солдаты, «…вновь призванные под знамёна, после 10 лет службы, совместно с унтер-офицерским званием и пожизненным пенсионом». Эти медали носили на голубой (Андреевской) ленте.[515] Штемпели для их чеканки резал тогда ещё молодой русский мастер Алексеев Владимир Ефимович, поступивший в 1801 году «…медальерным учеником на Санкт-Петербургский Монетный двор. В 1805 году произведён в медальеры».[516]

    Существовала ещё одна точно такая же серебряная медалька «…с воинской арматурой на одной стороне», но совершенно с другой надписью на оборотной — «За усердие к службе», с той же датой под обрезом — «1806». Она предназначалась тем, «…кто добровольно соглашался остаться на сверхсрочную службу» сроком на 3 года и получал её только «…после трёхлетнего пребывания на этой вторичной службе при увольнении».[517]

    Эту медаль носили на груди на красной (Александровской) ленте.[518]

    Автором последней медали является Шилов Иван Алексеевич — ученик знаменитого Карла Леберехта.[519]

    Такие «миниатюрные» регалии впервые появились в России, они послужили прототипом для «фрачных» медалей.

    В Западной Европе награды подобного типа были введены значительно позже — только в 1815 году, после сражения при Ватерлоо.

    «Земскому войску». 1806–1807 гг.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Через год после поражения союзных армий под Аустерлицем была создана новая — четвёртая по счёту — антифранцузская коалиция. В неё входили Россия, Англия, Пруссия, Саксония и Швеция. Нужно было собирать в кулак военные силы, поднимать все возможные резервы России того времени. На повторную службу в армии привлекались в добровольном порядке как нижние чины, так и отставные солдаты. Они были необходимы для ведения войны с опытным и многочисленным наполеоновским войском.

    Испокон веков в тяжкие для России времена русский народ вставал на защиту своего Отечества… Здесь можно вспомнить Минина и Пожарского, тогда, в начале XVII века, народное ополчение воевало с польской интервенцией. Позже — при Петре I, в 1708 году — было организовано поголовное вооружение всего мужского населения для защиты Псковских и Новгородских земель от ожидаемого вторжения шведских войск Карла XII.[520]

    И вот теперь, в 1806 году, в связи с угрозой вторжения Наполеона в Россию необходимость заставила русского царя обратиться с призывом ко всему российскому народу. Вот как об этом писал популярный журнал «Старая монета» за 1910 год: «…Манифестом от 30 августа 1806 года император Александр I повелел составить из 31 губернии ополчение… названное „внутреннею переменною милицией“, или „Земским войском“». Массовое формирование его началось 30 ноября 1806 года одновременно в 7 округах. Создавалось оно в основном из добровольцев — крепостных крестьян и других податных сословий в возрасте от 20 до 50 лет, каждый из которых впоследствии «…героически боролся за родину, будучи уверен, что завоюет себе свободу, после войны…».[521]

    В это грозное для России время было сформировано небывалое по численности ополчение — 612 тысяч человек. Основной единицей этого «Земского войска» являлся батальон численностью 694 человека, который делился на более мелкие подразделения — сотни, полусотни и десятки. Вооружение это народное войско имело никудышное — в основном пики, копья, и только пятая часть владела захудалыми ружьями.

    Командный состав ополчения комплектовался, как правило, из офицеров запаса, отставных офицеров старших возрастов, а командиры средних подразделений подбирались из дворянского сословия. Ополчением командовали даже такие знаменитости, как генерал-адмирал Алексей Орлов, брат Григория — фаворита Екатерины, а также генерал от инфантерии А. А. Прозоровский и другие выдающиеся полководцы — герои XVIII века.[522]

    Содержалось ополчение в основном на народные пожертвования, которые составляли огромную сумму — 10 миллионов рублей.[523]

    Сразу же после манифеста от 30 августа, как сообщает тот же журнал «Старая монета» за 1910 год, «считая себя главою всего русского дворянства и владея в Санкт-Петербургской губернии крестьянами, Государь, желая подать пример точного исполнения Высочайшего повеления, приказал из государственных и дворцовых крестьян набрать также „Земское войско“ и оформить в Стрельне батальон милиции, названный в отличие от прочих батальонов „Императорским батальоном милиции“».[524]

    Одним из первых его командиров стал популярный писатель того времени Сергей Николаевич Глинка. Он командовал Сарычевской дружиной в звании бригад-майора «Земского войска». Впоследствии, в 1808 году, эта дружина-батальон была переименована в лейб-гвардии Финляндский полк. Сам же С. Н. Глинка позже стал именоваться первым ополченцем Отечественной войны 1812 года.[525] Вступил в «Земское войско» и родной брат С. Н. Глинки — Фёдор Николаевич, находясь в отставке и несмотря на плохое здоровье. Он «…был избран сотенным начальником народного ополчения».[526] А в дальнейшем стал адъютантом генерала Милорадовича, участвовал в заграничном походе 1813 года, во всех важнейших сражениях, после войны написал знаменитую книгу «Записки русского офицера».[527]

    Поэт и учитель А. С. Пушкина К. Н. Батюшков тоже «…вступил добровольцем в ополчение и был ранен в ногу в сражении под Гейльсбергом».[528] А в ходе войны с Наполеоном в 1812–1814 годах он прошагал всю Европу и участвовал во взятии Парижа.[529]

    Ополчение показало себя высокоорганизованным отрядом русской армии и наравне с ней активно действовало во многих боевых операциях. Только под Фридландом в июне 1807 года вместе с армией в сражении с Наполеоном участвовало более 4 тысяч русских ополченцев.[530]

    После решающего сражения при Прейсиш-Эйлау необходимости в содержании огромного ополчения не было и его сократили до 200 тысяч человек.[531]

    За убитых, умерших и пропавших без вести крепостных крестьян — доблестных защитников Отечества, помещики получали зачётные рекрутские квитанции.[532] Все чины Императорского батальона за участие в боях против французов были награждены особо выбитыми серебряными медалями на Георгиевских лентах. Медали эти были выданы 15 апреля 1808 года. На лицевой стороне их — бюст императора Александра I и круговая надпись «АЛЕКСАНДРЪ I ИМП. ВСЕРОСС. 1807», а на оборотной — венок, внутри которого четырёхстрочная надпись: «ЗА ВЕРУ И — ОТЕЧЕСТВО — ЗЕМСКОМУ — ВОЙСКУ».[533]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Были выбиты не только серебряные медали диаметром 29 мм для пожалования нижним чинам «…ополченских частей, участвовавших в боевых действиях».[534] Одновременно с ними 15 марта 1807 года учредили золотые медали для награждения командного состава ополчения.

    Золотые медали (тоже диаметром 29 мм) на Георгиевской ленте «…жаловались офицерам „Земского войска“, принимавшим непосредственное участие в военных действиях». Такие же медали, но на Владимирской ленте выдавались офицерам и чиновникам военного ведомства, не участвовавшим в сражениях, но бывшим в это время при войсках.

    Учреждена была ещё и третья медаль — маленькая золотая, диаметром 22 мм, с поперечным ушком на Георгиевской ленте, для награждения офицеров казачьих подразделений «Земского войска» — участников сражений.

    Штемпели для изготовления этих медалей резал уже известный нам саксонец Карл Леберехт, прибывший в Россию в 1769 году для работы на Санкт-Петербургском монетном дворе в качестве мастера по резьбе печатей.

    За победу при Прейсиш-Эйлау. 1807 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После разгрома союзных войск под Аустерлицем 20 ноября 1805 года, где было потеряно только русских 21 тысяча человек, Наполеон начал проводить политику захвата Польши. Спекулируя на национальных чувствах поляков, он обещал им после «освобождения» от Пруссии и России восстановить Польшу, предоставив ей автономию. Пруссия, защищая свои интересы, не дождавшись поддержки русских, в сентябре 1806 года столкнулась с наполеоновской армией и уже в октябре была наголову разбита под Йеной и Ауэрштадтом. Таким образом, к началу военных действий России в новой кампании прусской союзницы уже не существовало.

    28 ноября Мюрат вступил в Польшу. А 19 декабря в Варшаву под восторженные приветствия населения прибыл как «освободитель» Польши сам Наполеон. Поляки верили ему, не зная о тайных замыслах «благодетеля». А он готовил Польшу в качестве плацдарма для нападения на Россию, а польских солдат — в качестве «пушечного мяса».

    Русская армия, к тому времени насчитывавшая до 100 тысяч человек, была сосредоточена в двух корпусах — Беннигсена и Буксгевдена. Необходимо было подчинить их единому командующему. Но кому? Немало в России было крупных воинских фигур, но император Александр I в растерянности разводил руками: «Вот все они, и не в одном не вижу дарований командующего».[535] О Кутузове после Аустерлица он не хотел и слышать. И в конце концов был назначен на этот пост прославленный полководец прошлого века генерал-фельдмаршал М. Ф. Каменский-старший — соратник Румянцева и Суворова. Но он настолько был стар, что даже «…ни одного города на карте сам отыскать не мог».[536] Отказываясь от назначения, Каменский писал императору: «…истинно чувствую себя не способным к командованию столь обширным войском».[537] В решающий момент перед битвой у Пултуска Каменский, не дожидаясь решения о его замене, уехал из армии. И всё-таки, невзирая на отсутствие главного командования, русские войска сумели сдержать наступление Наполеона, идя «…на увечья и смерть без единого стона», — как об этом писали сами французы.[538] «Казалось, — писал Рамбо (француз — участник сражения), — что мы дерёмся с призраками».[539] И более того, после такого жестокого боя Наполеон вообще отказался от дальнейшего наступления, ссылаясь на неудачное время: «…Для Польши господь создал пятую стихию — грязь».[540]

    С наступлением зимы военные действия возобновились. Русская армия сдерживала наступление, отходя с упорными арьергардными боями в сторону Кенигсберга, где были сосредоточены все её базы снабжения.

    И вот Л. Л. Беннигсен, ставший к этому моменту главнокомандующим, решил проявить свои способности. В январе 1807 года он внезапно врезался со своей армией между французскими корпусами Нея и Бернадота, намереваясь отрезать последнего, окружить и сбросить в море, а затем расправиться с Неем. Задуманный план был сорван стойким сопротивлением французов. Так назревало сражение при Прейсиш-Эйлау.

    К месту боёв экстренно прибыл из Данцига сам Наполеон, окинул взглядом окрестности, и у него созрело решение, как писали сами французы: «…обойти левое крыло русских, отрезать отступление и принудить к сдаче».[541] Но Беннигсену повезло. Русские перехватили депешу Наполеона к Бернадоту и сумели предотвратить катастрофу. А чтобы французы не зашли в тыл и не отрезали дорогу к русским границам, Беннигсен отошёл с контрударами под Лансбергом и Гофом к Прейсиш-Эйлау. И вот тут 27 января 1807 года произошло решающее сражение.

    Численность русских войск — 70 тысяч при 400 орудиях. У Наполеона — 70 тысяч при 450 орудиях.[542] Русские войска расположились для встречи противника следующим образом: левый фланг — под командованием А. И. Остермана-Толстого, правый — Н. А. Тучкова и центр — Ф. В. Сакена. Но Наполеон не собирался в этот день воевать. Он ждал подхода корпусов Даву и Нея. К тому же бушевала сильная метель. Неожиданно завязалась схватка русских с французскими фуражирами в самом селе Прейсиш-Эйлау. Она переросла в целое сражение, которое скатилось на замёрзшие пруды. В неё втянулись все войска обеих армий. Позже подоспели корпусы Нея и Даву, которые Наполеон направил в обход русских войск, чтобы отрезать им отступление к русской границе. В центр он бросил корпус Ожеро, который из-за снежных вихрей «…неожиданно появился за пятьдесят шагов».[543] Русская артиллерия в упор расстреляла его, и он «…был почти весь истреблён», — так писали сами французы.[544] У Наполеона создалось критическое положение. Русские охватили французов полукругом, артиллерия стихла, и противники сошлись в рукопашной схватке. На русских обрушилась всей своей мощью кавалерия Мюрата. К этому моменту погода прояснилась, буран стих. Наполеон находился у часовни, среди кладбищенских крестов, и следил за ходом сражения, кипевшим внизу, на льду прудов. «Это было не сражение, а резня».[545] Вот как описывал его адъютант П. И. Багратиона Денис Давыдов:

    «…Произошла схватка, дотоле невиданная… тысяч(и) человек с обеих сторон вонзали трёхгранное острие друг в друга. Толпы валились. Я был очевидным свидетелем этого гомерического побоища и скажу поистине, что в продолжение шестнадцати кампаний моей службы… я подобного побоища не видывал! Около получаса не было слышно ни пушечных, ни ружейных выстрелов, ни в середине, ни вокруг его: слышен был только какой-то невыразимый гул перемешавшихся и резавшихся беспощады тысячей храбрых. Груды мёртвых тел осыпались свежими грудами; люди падали одни на других сотнями, так что вся эта часть поля сражения вскоре уподобилась высокому парапету…»[546] «…Штык и сабля гуляли, роскошествовали и упивались досыта. Ни в каких почти сражениях подобных свалок пехоты и конницы не было…».[547]

    И вот в этот момент произошло то, чего совсем не ожидал Наполеон. Весь французский центр был вдруг опрокинут конницей Д. В. Голицына, бросившейся на помощь русской пехоте. Французы в панике ринулись по косогору вверх, к кладбищу, где находился Наполеон. Казаки М. И. Платова в пылу преследования ворвались на кладбище «…в ста шагах от Наполеона…»,[548] «и… не быть бы бедам 1812 года, если бы не Мюрат, который подхватил его на ходу, бросившись наперерез русским со своими гвардейцами».[549]

    О, как о таком случае мечтал Я. П. Кульнев, говоря своему «незабвенному другу и собрату» Денису Давыдову: «…Не выходит у меня из головы поймать Бонапарта и принести голову его в жертву наипервейшей красавице…».[550] Но мечта его, увы, не осуществилась. Он геройски погиб в самом начале войны 1812 года.

    Жестокое сражение продолжалось. Русский генерал-фельдмаршал Л. Л. Беннигсен, к сожалению, не использовал переломный момент битвы. Не дал свой резерв для подкрепления наступления и сам уехал с поля сражения за помощью к прусскому союзнику генералу Лестоку и, как писали современники, «по дороге заблудился».[551]

    А в это время на центр русских напирал корпус Сульта с остатками Ожеро, а Ней и Даву обходили с флангов. Заменявший Л. Л. Беннигсена генерал Ф. В. Сакен, командовавший центром, решил отступить. Но тут вмешался находившийся в резерве П. И. Багратион. Решительным ударом он отбросил французов. К тому же удачный манёвр А. И. Кутайсова — тоже из резерва — и помощь подоспевшего прусского корпуса Лестока дали возможность укрепить положение русской армии. Французы бежали, и очень далеко! «…Некоторые искали спасения даже за Торном и, может быть, достигли Одера». Наполеон писал, будто бы его уверяли, «…что между этими беглецами были также и офицеры. Если это правда, то дайте приказание некоторых из них схватить, чтобы показать строгий пример…».[552]

    Русские потеряли в этом сражении 18 тысяч убитыми и 7900 ранеными, а французы — 29 тысяч убитыми и ранеными, 700 французов были пленены.[553] Денис Давыдов горевал: «…Родной брат мой, тогда двадцатилетний юноша… получил пять ран саблею, одну пулю и одну штыком…».[554] По этим фактам можно представить, какое это было страшное побоище — недаром в пылу боя генерал Ней восклицал с ужасом, как о том позже писали французы: «Что за бойня, и без всякой пользы!».[555]

    И всё-таки это была победа русских, завоёванная огромной кровью. Наполеон несправедливо пытался присвоить её себе, заявив А. И. Чернышову: «…Я назвал себя победителем при Эйлау потому только, что вам угодно было отступить».[556] А отойти русскую армию заставила необходимость, но Наполеону впервые за все войны не досталось в трофеи ничего.

    Получив известие о победе, император Александр I написал Беннигсену: «…На вашу долю выпала слава победить того, кто ещё никогда не был побеждён…»[557] Беннигсен был жалован высшей государственной наградой — орденом Андрея Первозванного, а также обеспечен пожизненным пенсионом — 12 тысяч рублей годовых.

    Для награждения офицеров был учреждён специальный золотой крест (размером 36x36 мм), напоминавший по форме орден св. Георгия.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Он отличался от него более широкой розеткой, на лицевой стороне в которой помещена прямая четырёхстрочная надпись: «ЗА — ТРУДЫ — И — ХРАБРОСТ». Вручался, как и предыдущие три креста этой серии — за Очаков, Измаил и Прагу — на Георгиевской ленте.

    В первоначальном именном указе Александра I от 31 августа 1807 года, данном «…Кавалерской Думе Военного Ордена Св. Георгия. — О пожаловании Офицерам, отличившимся в сражении при Прейсиш-Эйлау, золотых знаков для ношения в петлице», говорится следующее: «В ознаменование отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении 27 Генваря сего года при Прейсиш-Эйлау, офицерам армии Нашей, всем тем, кои не получили орденов Военного Св. Георгия и Св. Владимира, но представлены Главнокомандовавшим к получению знака отличия, жалуем золотые знаки для ношения в петлице на ленте с чёрными и жёлтыми полосами, с тем, что в пользу награждаемого таковым знаком убавляется три года службы, как к получению Военного Ордена, так и пенсиона».[558]

    Но по каким-то необъяснимым причинам Александр I этот знак, учреждённый ранее им же, запретил выдавать. Об этом написано в документе от 5 марта 1808 года, объявленном «Генералу от Кавалерии Барону Беннигсену Дежурным Генерал-Адъютантом. — О недокладывании Его Императорскому Величеству о пожаловании Офицеров знаками отличия за победу при Прейсиш-Эйлау».

    Вот как он трактуется:

    «По всеподданнейшему докладу отношения Вашего Высокопревосходительства ко мне от 12 числа минувшего февраля за № 40, с приложением списка Офицерам, удостоивающимся к получению знаков отличия за победу при Прейсиш-Эйлау, Его Императорское Величество, на пожалование им таковых знаков не соизволил и повелел мне и впредь не докладывать».[559]

    Ну коли самим офицерам отказали в заслуженной награде, то что говорить о нижних чинах?

    Некоторые из офицеров, пренебрегая отказом, заказывали себе эти кресты в частных мастерских. Но поскольку в таком деликатном случае на золото тратиться было нерезонно, то делали их бронзовыми, покрывая позолотой. Один из таких крестов, как пример, принадлежавший когда-то Денису Давыдову, хранится в Ленинградском военно-историческом музее.[560]

    Русско-шведская война. 1808–1809 гг.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На тильзитских переговорах в 1807 году Наполеон и Александр I договорились не мешать друг другу в проведении военной политики. После заключения договора Наполеон продолжал разбойничать в Западной Европе, а Россия начала военные действия против Швеции, стремясь отодвинуть свои границы как можно дальше к северо-западу, дабы обезопасить Петербург от внезапных вторжений западных держав. Но главная причина этой войны крылась в том, что Швеция, являясь ярой противницей политики Франции, отказалась порвать отношения с Англией, что противоречило военным планам Наполеона в континентальной блокаде Англии.

    В ночь с 8 на 9 февраля 1808 года русские войска перешли границу Финляндии. Главнокомандующим русскими войсками был назначен битый Наполеоном при Аустерлице пруссак Ф. Ф. Буксгевден. Он имел 55-тысячную армию против 36-тысячной шведской, находящейся в Финляндии. В сущности, силы были равны. Но если учесть, что у противника имелись солидные укрепления, то преимущество, пожалуй, было на шведской стороне. Но всё же русская армия сравнительно легко и быстро заняла почти всю Финляндию.

    Левым крылом русских войск командовал Горчаков (позже Каменский). Он двигался побережьем Финского залива на Гельсингфорс и Свеаборг. Центральной группировкой командовал П. И. Багратион. А правый фланг находился под командованием генерала П. А. Тучкова. Он должен был помешать шведским войскам соединиться с большими силами у Тавастгуса. Под таким натиском шведская армия была вынуждена откатиться до самого Свеаборга. Эта сильно укреплённая крепость слыла неприступной. Но пока шли переговоры о её сдаче, русские войска успели занять главный город Або, Аландские острова и остров Готланд.

    17 марта части Н. Н. Раевского вошли в Вазу, а отряды Я. П. Кульнева в это же время, преодолев за 22 дня 600 вёрст, вынудили шведов отойти к Улеаборгу. Так была занята почти вся Финляндия, которая объявлялась провинцией, навсегда присоединённой к России. Император Александр I заявил в специальной прокламации к местному населению, что «…находит себя вынужденным взять землю вашу во владение под своё покровительство».[561] Жителям предлагалось прислать депутатов в Або «…для совещания о всём, что к благу вашей земли учинено быть может».[562]

    Однако до конца войны было ещё далеко. Овладев значительной территорией и почти не получая подкрепления, русская армия оказалась разрозненной на мелкие отряды, разбросанные по всей Финляндии, которые стали терпеть поражения. Первые же неудачи при Револаксе и Пухилло открыли дорогу шведским войскам в Восточную Финляндию. Обнаружилась полная несостоятельность главнокомандующего Буксгевдена. Вскоре он был заменён педантичным и осторожным Кноррингом, который позже упустил время для перехода в наступление. В довершение всего к шведским берегам (на помощь шведам) прибыл английский флот с десантом в 14 тысяч человек. От поражения русских в Финляндии спасла лишь весна. Разливы рек и озёр в этом болотистом крае прервали военные действия, и Россия получила передышку.

    Со второй половины 1808 года положение русских значительно улучшилось. К этому времени английский флот был отозван к берегам Испании, а из России были переброшены значительные подкрепления. К сентябрю шведские войска были отброшены далеко на север, 17 сентября объявлено перемирие, а после непродолжительных военных стычек 3 ноября была заключена конвенция, согласно которой шведы оставили Улеаборг и отошли за реку Кюмень.

    Но это был опять не конец войны, а только передышка. Наполеон, не ожидавший такой быстрой развязки, начал провоцировать Александра I к новым военным действиям, теперь уже на территории самой Швеции. В то же время Англия — ближайшая подруга Швеции — подстрекала её к продолжению войны.

    1809 год. Болота, реки и озёра скрыты подо льдом, земля промёрзла, Ботнический залив, насколько хватало глаз, запорошен белыми глубокими снегами. Февраль шёл к концу. День стал прибавляться. Можно было снова разворачивать военные действия, чтобы к весенней распутице довершить разгром Швеции.

    Наступление русских войск намечалось вести согласно плану, разработанному генералом Н. М. Каменским, одновременно в трёх направлениях. Корпус П. И. Багратиона из Або должен был двинуться к Аландским островам; корпус М. Б. Барклая-де-Толли — из Вазы, через пролив Кваркен, что в средней части Ботнического залива, к Умео; корпус Шувалова, действовавший на севере Финляндии, — из Улеаборга к Торнео. После занятия Аландских островов и Умео корпусы Багратиона и Барклая-де-Толли должны были объединиться и совместно двинуться на Стокгольм. План этот был чреват опасностями. В случае неожиданной оттепели, а ещё хуже — при южном ветре, пролив мог вскрыться, и тогда можно было погубить всю армию.

    Главный удар выпал на корпус П. И. Багратиона. 26 февраля 1809 года он выступил из Або к острову Кумлинге — будущему плацдарму для основного наступления. За пять дней весь корпус был сосредоточен в указанном месте. 3 марта начался знаменитый ледовый переход. Авангардом командовал генерал-майор Я. П. Кульнев, который постоянно находился впереди — среди солдат, вдохновляя их своим примером. Движение по льду Ботнического залива, засыпанному глубоким снегом, было невероятно тяжёлым. Время метелей оправдывало себя. С первых же вёрст на войска обрушился сильный буран. На пути оказывались огромные полыньи, хаотичные ледовые торосы. Отдыхали только по ночам, зарывшись в сугробы. Костры разжигать было нельзя.

    Перед походом корпус разделили на пять колонн, четыре из которых двигались прямо на Аландские острова, а пятая обходным манёвром с юга островов создавала обстановку окружения. Шведский генерал Диобелен был вынужден отказаться от обороны, и его войска откатились к родному берегу. «…Следы бегущих колонн неприятельских по всему необозримому пространству от островов Сигнильскера до противулежащих берегов Швеции, — писал Багратион, — покрыты были разбитыми фурами, пороховыми ящиками, ружьями, снарядами, ранцами и партикулярными обозами…».[563]

    Аландские острова были заняты. Теперь предстоял переход через пролив, отделяющий побережье Швеции. Кульневу поручили «…испытать дорогу на шведский берег и разведать неприятельские силы». «Господа шведы не единожды у нас гостили, давно пора визит отдать»,[564] — писал ему П. И. Багратион.

    За Я. П. Кульневым на всю жизнь закрепилось прозвище «Дон-Кихот». К солдатам он относился с большой заботой. И на этот раз перед походом он дал распоряжение — «…людей обмыть в банях и выкатать в снегу, укрепятся нервы. Онучи и сорочки обмыть: человек свеж и силы удвоятся».[565]

    И вот в ночь с 6 на 7 марта кавалерийский авангард Кульнева, состоявший из пяти казачьих сотен и трёх эскадронов кавалерии, выступил в последний переход. А чтобы было веселее двигаться, вперёд послали песенников.

    За 8 часов кавалеристы Кульнева покрыли расстояние от острова Сигнильскер до шведского берега и с ходу атаковали неприятельские сторожевые посты. Шведы в растерянности не приняли боя, и древняя крепость Гриссельгамн, расположенная в 100 километрах от столицы Швеции, была взята. «…Столь быстрый и нечаянный переход… кавалерии нашей, непонятный самому неприятелю, — писал в донесении Багратион, — привёл прибрежных жителей в трепет. Сигнал о сем телеграфа ужаснул столицу вандалов; дорога до Штокгольма была покрыта трепещущими жителями… обозами, войсками, которые поспешно шли для защиты берегов; всё сие представляло картину повсеместного смятения и страха и останется незабвенным в летописях времён позднейших и беспримерной славе российского оружия».[566]

    Корпус М. Б. Барклая-де-Толли начал продвижение от города Ваза к Умео 20 марта. С юга веяло весной. Лёд давал трещины, хотя и был покрыт глубоким снегом. «…Переход был наизатруднительнейшим, — писал Барклай-де-Толли. — Солдаты шли по глубокому снегу, часто выше колен… Понесённые в сем походе трудности единственно русскому преодолеть только можно».[567]

    Но трудный переход был совершён и Умео взят.

    Тем временем усиленно развивались наступательные действия на третьем направлении. Двинутые на север воинские части графа Шувалова проделали изнурительный переход к Торнео, находящемуся на самой дальней северной точке побережья Ботнического залива. Преодолев при 30-градусном морозе огромное расстояние от самого Улеаборга, русская армия 13 марта у Каликса отрезала все пути к отступлению 7-тысячному шведскому корпусу, пленив самого командующего генерала Гриппенберга.[568]

    После таких поражений шведскому правительству ничего не оставалось делать, как просить Россию о мире. Предложение было принято. По инициативе командующих всех трёх корпусов русские войска немедленно покинули территорию Швеции. Такая необходимость возникла в связи с надвигающимся резким потеплением, которое бы прервало связь и снабжение армии провиантом и снаряжением.

    Этим воспользовались шведы, и вскоре военные действия возобновились. Тогда М. Б. Барклай-де-Толли, сменивший к этому времени главнокомандующего Кнорринга, двинул войска вокруг Ботнического залива, через Торнео, вдоль берега и вновь захватил Умео. Угроза Стокгольму была очевидна, и мирный договор был подписан во Фридрихсгаме 5 сентября 1809 года. Швеция уступила России Финляндию и Аландские острова. Таким образом, планы императора Александра I были с успехом осуществлены. Финляндия вошла в состав Российской империи как автономное государство — «Великое княжество Финляндское», управлявшееся по своим внутренним законам.

    Участники этих сражений были щедро награждены: штаб- и обер-офицеры за отличия были жалованы орденами и чинами, П. И. Багратион произведён в полные генералы, Я. П. Кульнев — за успешный переход на шведский берег в авангарде корпуса — получил высший знак ордена св. Анны, а «…За вящие заслуги, оказанные на поле брани (за взятие в плен начальника штаба шведских войск генерала Левенгельма), и другие отличия получил орден св. Георгия 3-й степени и золотую саблю «За храбрость».[569]

    Для нижних чинов были отчеканены два типа серебряных медалей, с установившимся с этой поры диаметром 28 мм. Аверсы обеих медалей идентичны: на них изображён, во всё поле, вензель Александра I, увенчанный императорской короной. А оборотные стороны разные. Для награждения корпусов П. И. Багратиона и М. Б. Барклая-де-Толли, которые совершили беспримерные переходы по льду Ботнического залива, на медалях была помещена четырёхстрочная надпись: «ЗА — ПЕРЕХОДЪ — НА ШВЕДСКИЙ — БЕРЕГЪ». Под фигурным прочерком — «1809». Вдоль бортика, по всему кругу медали, мелкие бусы.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Для награждения участников перехода в составе корпуса генерала графа Шувалова (из Улеаборга, вдоль берега Ботнического залива, через Торнео, Швецию) медали имели следующую надпись: «ЗА — ПРОХОДЪ — ВЪ ШВЕЦИЮ — ЧЕРЕЗЪ ТОРНЕО». Под точно таким же фигурным прочерком стояла та же дата — «1809».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    В указе Александра I о награждении этой медалью пишется следующее: «Его Императорское Величество объявляет совершенное своё удовольствие корпусам войск: Вазовскому под командою Генерала от инфантерии Барклая-де-Толли за отважный и многотрудный переход через Кваркен на Шведские берега и сражение при Умео, а Улеаборгскому под командою Генерал-Адъютанта графа Шувалова за отличие под Торнео и нижним чинам тех корпусов жалует по 2 рубли на каждого человека; а сверх того в память подвигов сих двух корпусов и Авангарда Аландского корпуса под командою Генерал-Майора Кульнева жалует нижним чинам серебряныя медали для ношения в петлице на голубой ленте».[570]

    За взятие Базарджика. 1810 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Наполеон считал, что первым врагом России издавна была и есть Турция. В ней он видел значительную потенциальную силу, которую решил использовать в своих грандиозных планах завоевания Москвы… И если с правителями европейских стран он обращался свысока, как хозяин, то к турецкому султану он писал своё обращение с восточной цветистой витиеватостью, пронизанной заискивающей угодливостью и лестью: «…Молю всевышнего, великий, всемудрый, всемогущий, благороднейший и непобедимый властелин, дражайший и наисовершеннейший друг наш, да продлит он дни вашего величества, да преисполнит их славой и благодеянием и ниспошлёт благое завершение всем делам вашим…».[571]

    Наполеон обещал после покорения России вернуть Турции Крым и побережье Северного Причерноморья. После такой договорённости Порта пошла на откровенный конфликт с Россией. Она нарушила условия Ясского мира, перекрыла Черноморские проливы русским судам и этим затруднила русскую торговлю; активно взялась за укрепление своих дунайских крепостей, стала усиленно сосредоточивать военные силы у русских границ. Так началась в 1806 году новая, седьмая по счёту, война с Турцией. Велась она вяло, с переменным успехом обеих сторон и затянулась до глубокой осени 1812 года. Это объяснялось тем, что Россия воевала в этот период на нескольких фронтах — в Закавказье с Ираном, на севере — со Швецией, на западных границах — в коалиции с другими странами против Наполеона и, естественно, не могла сосредоточить необходимые силы для нанесения решительного удара по турецкой армии на Дунайском военном театре.

    Большую роль в войне с Турцией сыграла эскадра вице-адмирала Д. Н. Сенявина, действовавшая в Средиземном море. Она оттягивала на себя часть сил противника, действовала активно и очень решительно. В 1807 году эскадра выбила турок с острова Тенерос, блокировала Дарданеллы, и при попытке турок прорвать блокаду проливов Сенявин разгромил их и добил в Афонском сражении.

    Способствовала успеху России в войне с турками и дружеская связь с Сербией. В ходе войны сербы вели боевые операции в тылу турок и даже взяли после осады в декабре 1807 года город Белград. Россия заключила с Сербией соглашение и стала оказывать помощь национальному освободительному движению. И всё-таки война затянулась и не было видно ей конца.

    Но вот в 1807 году Тильзитский мир, остро необходимый и Наполеону, развязал руки России для реализации плана завершения войны с Турцией.

    Было решено вначале очистить от противника левый берег Дуная, затем, форсировав реку, начать мощное наступление в сторону Адрианополя и тем самым заставить Турцию сложить оружие.

    В 1808 году главнокомандующим Молдавской армией был назначен М. И. Кутузов. Он был хорошо знаком с районом военных действий по прошлой войне 1787–1791 годов и решил принять новую тактику военных действий против турок — не тратить попусту время и силы на осаждение крепостей, а развернуть энергичное наступление. Но князь А. А. Прозоровский, бывший командующий, выступил против такого решения и, использовав антипатию императора к Кутузову, сумел неправедными путями добиться его удаления из армии. Вскоре Прозоровский умер, и с августа 1809 года командование армией принял П. И. Багратион. Он проявил большую активность — быстро захватил все крепости на левом берегу, форсировал Дунай и начал наступление на Шумлу. Но время было упущено. Наступала осень, сказывался недостаток в продовольствии и боеприпасах. Всё это не давало возможности П. И. Багратиону вести дальнейшее наступление, и он вынужден был отвести армию на зиму в Валахию и Молдавию.

    В феврале 1810 года командующим Молдавской армией был назначен молодой, но опытный генерал Н. М. Каменский-младший — сын старого фельдмаршала. Он прошёл большую боевую школу ещё при А. В. Суворове, участвовал в Швейцарском походе, воевал против Наполеона в 1805–1807 годах, бил шведов на севере в 1808–1809 годах, был награждён орденами св. Георгия 3-й и 2-й степени.[572]

    К весне он увеличил армию почти вдвое, хорошо подготовил её к новому наступлению и в мае с 80-тысячным корпусом, форсировав Дунай, овладел Силистрией, Туртукаем и подступил к Базарджику. Эта крепость (ныне город Пасарджик в Болгарии) находилась на развилке дорог на Варну, Праводы, Шумлу и далее на Адрианополь. Поэтому часто в реляциях тех лет упоминается о том, что битые у Дуная турки «бежали в сторону Базарджика». Да им просто некуда было больше деваться.

    Крепость пала 22 мая 1810 года.[573] Но почему ей было уделено такое внимание, что даже были учреждены в честь её взятия две специальные награды? Остаётся загадкой. В этой войне одерживались и более блистательные победы и до и после сражения за Базарджик. Достаточно вспомнить блестяще проведённую Кутузовым операцию по окружению турок под Слободзеей в 1811 году.

    Но как бы там ни было, а «…Его Императорское Величество, — как пишется в «Высочайшем» приказе, — за отличную храбрость и усердие, оказанные при штурме Базарджика корпусом войск под начальством Генерал-Лейтенанта Графа Каменского… Всемилостивейше жалует: отличившимся Штаб- и Обер-Офицерам, не получающим кавалерских орденов, золотые знаки отличия, кои прибавляют каждому три года службы к получению военного Ордена и пенсиона…»[574]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Крест четырёхконечный, с раздвоенными концами, как у Мальтийского ордена; на лицевой стороне, в розетке, трёхстрочная надпись: «ЗА — ОТЛИЧНУЮ — ХРАБРОСТЬ», а на обороте — так же в розетке надпись в шесть строк, как продолжение предыдущей фразы: «ПРИ — ВЗЯТИИ — ПРИСТУПОМ — БАЗАРДЖИКА — 22 МАЯ — 1810 г.».

    Этот крест был пятым и последним из серии подобных наград с указанием конкретного боевого события. Носили его офицеры на левой стороне груди, в петлице мундира на Георгиевской ленте.

    Для нижних чинов были отчеканены серебряные медали диаметром 31 мм «…для ношения в петлице на Георгиевской ленте».[575]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Существовало два различных государственных чекана этой медали. Отличаются они незначительно: портретом императора и наличием на одной из них, под обрезом плеча Александра, подписи медальера Карла Леберехта. На оборотной стороне медали помещена прямая семистрочная надпись: «ЗА — ОТЛИЧИЕ — ПРИ ВЗЯТИИ — ПРИСТУПОМЪ — БАЗАРДЖИКА — 22 МАЯ — 1810 г.».

    Кроме вышеуказанных награждений за эту кампанию были и персональные пожалования другими наградными медалями.

    За два дня до взятия Базарджика — 20 мая 1810 года — военный министр М. Б. Барклай-де-Толли указывал управляющему кабинетом Д. А. Гурьеву, что сам император соизволил наградить «…золотыми медалями „За усердие и труды“ трёх человек: польского шляхтича Гавриила Венецкого, валахского жителя Кастриция и российского купца Диамантия Диамант-оглу… в награду отличных заслуг и усердия, оказанных ими в нынешнюю кампанию против турок».[576]

    Ополченский знак. 1812 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Одной из славнейших страниц истории нашей Родины является 1812 год — год тяжких испытаний для российского народа. И не было до того времени другой войны, которая бы вовлекла в свою орбиту столько людей.

    Отечественная война 1812 года всколыхнула всю Россию, весь народ — от крестьянства до высших слоёв дворянства. Передовые люди Европы ещё в начале войны восхищались единодушием и самоотверженностью России: «…Невозможно было надивиться той силе сопротивления и решимости на пожертвования, которые обнаружил народ».[577]

    Эту особенность русских Наполеон понял слишком поздно. Целью его была Москва. Он всеми силами рвался к ней, надеясь, что со взятием столицы будет покорена вся Россия, как это было с Пруссией, Австрией и другими странами Европы.

    Русский император Александр Павлович понимал, что Россия может разбить такую небывало огромную «Великую армию» всей Европы только с участием всего русского народа. Поэтому 6 июля 1812 года он обратился с манифестом ко всей России, в котором призывал всех своих подданных, невзирая на сословия и ранги, встать на защиту родного Отечества: «…При всей твёрдой надежде на храброе наше воинство, полагаем мы за необходимо нужное собрать внутри государства новые силы, которые, нанося новый ужас врагу, составляли бы вторую ограду в подкреплении первой и в защиту домов, жён и детей каждого из всех». Александр I подчёркивал, что обращается «…ко всем сословиям духовным и мирским, приглашая их… единодушным и обоюдным восстанием содействовать противу всех вражеских замыслов и покушений. Да найдёт он на каждом шаге верных сынов России, поражающих его всеми средствами и силами, не внимая никаким его лукавствам и обманам». Призывая к всенародному отпору против завоевателя, император напоминал героическую эпоху 1612 года, когда Россия была спасена от иноземного ига благодаря всё тому же народному ополчению: «…Да встретит он в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина». И завершался манифест призывом: «Народ русский! Храброе потомство храбрых славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремившихся на тебя львов и тигров. Соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках, никакие силы человеческие вас не одолеют».[578]

    В тот же день Александр I обратился с особым призывом к жителям самой столицы и извещал их о том, что «…неприятель вошёл с великими силами в пределы России» с целью «…разорить Отечество наше… того ради, имея в намерении, для надёжнейшей обороны, собрать новые внутренние силы, наипервее обращаемся к древней столице предков наших, Москве. Она всегда была главою прочих городов российских; она изливала всегда из недр своих смертоносную на врагов силу; по примеру её из всех прочих окрестностей текли к ней наподобие крови к сердцу сыны Отечества для защиты оного. Никогда не настояло в том вящей надобности, как ныне… Да составит и ныне сие общее рвение и усердие новые силы, и да умножатся оные, начиная с Москвы, во всей обширной России».[579]

    Это был призыв к организации народного ополчения. Вот как описывает в своих мемуарах это время участник событий известный писатель и журналист Сергей Николаевич Глинка: «При первой вести о воззвании к Москве, полученной в три часа утра, полетел я в Сокольники к графу Ростопчину с одной мыслью — отдать себя Отечеству за Отечество. К графу приехал я в пять часов утра. Говорю, что мне нужно видеться с графом… «Нельзя»… «Позвольте же мне по крайней мере оставить записку»… Я написал: «Хотя у меня нигде нет поместья; хотя у меня нет в Москве никакой недвижимой собственности и хотя я — не уроженец московский, но где кого застала опасность Отечества, тот там и должен стать под хоругви отечественные. Обрекаю себя в ратники Московского ополчения и на алтарь Отечества возлагаю на 300 рублей серебра». Таким образом, 1812 года июля 11-го мне первому удалось записаться в ратники и принести первую жертву усердия».[580]

    Вслед за С. Н. Глинкой одними из первых в народное ополчение вступили, бывшие в ту пору студентами Московского университета, П. А. Вяземский, А. С. Грибоедов, В. А. Жуковский.[581]

    И дальше Сергей Глинка пишет о том, как Москва встретила страшную весть о войне: «…Вскоре улицы закипели жизнью и движением. Страх и боязнь не витали по стогнам градским… Тут не проявлялись никакие хвастливые выходки. Не слышно было удалых поговорок: „Мы закидаем шапками! Мы постоим за себя!“… Эта замечательная выдержка народа, свидетельствовавшая о мощи его духа, особенно поражала…

    В комитете пожертвований, куда стекались народные жертвы на войну, два главных чиновника, принимавших пожертвования, по неугомонной привычке разговаривали по-французски. Добрые граждане, поспешавшие возлагать на алтарь отечества и сотни, и тысячи, и десятки тысяч, слыша французское бормотание, со скорбными лицами восклицали: „Господи! Боже наш! и о русских-то пожертвованиях болтают и суесловят по-французски!“ Это был не порыв ненависти к французам: нет! В 1812 году мы не питали ненависти ни к одному народу; мы желали только отразить нашествие, но то был праведный голос сынов России».[582]

    И продолжает далее: «…В сёлах и деревнях отцы, матери и жёны благословляли сынов и мужей своих на оборону земли Русской. Поступивших в ополчение называли жертвенниками, то есть ратниками, пожертвованными Отечеству не обыкновенным набором, но влечением душевным.

    Жертвенники, или ратники, в смурых полукафтаньях, с блестящим крестом на шапке, с ружьями и палками, мелькали по всем улицам и площадям с мыслью о родине».[583]

    В ополчение люди приходили из самых разных сословий: студенты, передовая дворянская молодёжь и интеллигенция, ремесленники и отставные офицеры старших возрастов, жители примыкавших к Москве районов, крестьяне из окрестных сёл, а также население, пришедшее из районов, охваченных войной. Основной контингент ополчения составляли крестьяне, которые приходили не только из соседних районов, но и из Костромы, Нижнего Новгорода и даже из Вятки, Пензы и других дальних губерний.

    Сергей Глинка, являясь ополченцем номер один, сразу же включился в работу в качестве «народного трибуна». Для этого он использовал журнал «Русский вестник», через который призывал всех вступать в народное ополчение для защиты своего родного Отечества.[584]

    Указом от 31 июля 1812 года был создан Особый комитет, который разработал положение о Московском ополчении, получившее название «Состав военной Московской силы». Этим комитетом был определён порядок зачисления в ополчение, его финансирование, обеспечение продовольствием и снаряжением. Сенат выдал дворянству секретную инструкцию о том, чтобы помещики отпускали своих крестьян в ополчение и не тормозили его формирование.[585]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Ополченцы обмундировывались в крестьянскую одежду, которая выдавалась ратникам по положению Особого комитета. Она состояла из шаровар простого сукна, рубахи с косым воротом, серого длинного кафтана, сапог и шапки со сверкающим латунью ополченским знаком.[586] Эти блестящие кресты на шапках ратников, о которых упоминал и Сергей Глинка, назывались «Ополченскими, или милиционными знаками». На них был начертан девиз: «ЗА — ВЕРУ — И — ЦАРЯ»; в розетке креста выбит вензель Александра I — «А-I», а на оборотной стороне знака, на его концах, напаяны проволочные петельки для нашивки его на головной убор. И хотя этот знак не наградная медаль, о нём следует упомянуть в книге, ибо этот первый ополченский знак сохранил свою форму до конца монархии; менялся только размер его и вензеля императоров. В период царствования Александра II к девизу «За веру и царя» было добавлено слово «Отечество» и выброшена буква «и» — «За веру царя Отечество». Впоследствии, при Николае II, 26 сентября 1906 года, был установлен ещё один знак для морского ополчения и назывался он «Ополченский знак в память службы во время русско-японской войны». Изготовлялся он размером 45x45 мм и предназначался для ношения на груди. Он отличался от креста для сухопутных ополченцев только оксидированными якорями, вставленными в промежутки между его концами.[587]

    В начале войны 1812 года народное ополчение не могло сразу развернуть свои боевые силы в достаточной мере. В связи с поспешностью формирования оно не имело достаточной военной подготовки и надлежащего оружия. Поэтому использовалось в основном в охране и прикрытии различных объектов, в партизанском движении, в помощь действующей армии при её боевых операциях. Так, например, в Бородинском сражении ополченцы вытаскивали из пекла боя раненых, переносили их в полевые лазареты, перевязывали и отвозили на подводах в Москву.[588] Кроме того, целые подразделения ополченцев использовались во фланговых засадах при боевых операциях для перекрытия обходных путей наполеоновским войскам.[589]

    Вот как описывает первоначальное состояние ополченцев в своих записках артиллерист И. Т. Рожицкий: «…22 августа, через сел(о) Бородино, войски вошли в избранную новым полководцем (Кутузовым) позицию, не доходя 8-ми вёрст до Можайска. Тут в первый раз мы увидели народное ополчение: русских мужиков с пиками и ружьями, которых они ещё не умели держать…»[590]

    Но несколько позже народное ополчение сыграло свою главную роль. 147 тысяч ратников, как их называли москвичи, принимали непосредственное участие в боях с французами во время их пребывания в сожжённой Москве. И только 46 тысяч придерживалось в резерве. Занятая французами Москва блокировалась целиком силами народного ополчения, что дало возможность армии укрепиться после Бородинского сражения, сосредоточиться и, не распыляясь, готовиться к контрнаступлению.[591]

    Геройски проявило себя народное ополчение и позже — при отступлении наполеоновской армии. Ратники били французов, не уступая кадровым армейцам. Об этом писалось немало в нашей литературе. Но куда интереснее узнать подобное из мемуаров самих французских генералов, в которых сказано, что «…под Малоярославцем маршал Бессъер, предлагая начать отступление, говорил о неистовстве, с которым русские ополченцы, едва вооружённые и обмундированные, шли на верную смерть».[592]

    Народное ополчение формировалось не только в Москве. Ещё в самом начале войны М. И. Кутузов — будущий главный герой 1812 года, возвратившись в Петербург из своего имения Горошки на Волыни, был избран начальником Петербургского ополчения и с большим успехом начал его формирование. Он сразу же создал два комитета — Устроительный и Экономический. Первый занимался приёмом, организацией и обучением, а другой — приобретением оружия, сбором пожертвований, обмундированием, транспортом и прочими вопросами снабжения.[593]

    Ополчение создавалось и в других губерниях. Вот как рассказывает в своих «Письмах русского офицера» Фёдор Николаевич Глинка — брат того самого первого ратника Сергея Николаевича — о подобном формировании ополчения в городе Смоленске: «…Друг мой! наступают времена Минина и Пожарского! Везде гремит оружие, везде движутся люди! Дух народный, после двухсотлетнего сна, пробуждается, чуя угрозу военную. Губернский предводитель наш, майор Лесли, от лица всего дворянства, испрашивал у государя позволения вооружить 20.000 ратников на собственный кошт владельцев. Государь с признательностью принял важную жертву сию. Находящиеся здесь войска и многочисленная артиллерия были обозреваемы самим государем…» И дальше продолжает: «…Старый генерал Лесли, поспешно вооружив четырёх сынов своих и несколько десятков ратников, послал их присоединиться к тому же отряду, чтоб быть впереди. Вчера принят Е.И.В. (Его Императорским Величеством — Александром I) из отставки в службу Г.-М. (Генерал-майор) Пассек и получил начальство над частью здешних войск. Земское ополчение усердием дворян и содействием здешнего гражданского губернатора барона Аша со всевозможной скоростью образуется. Смоленск принимает вид военного города…».[594]

    При формировании ополчения положением Особого комитета был решён также вопрос о будущем награждении ратников: «…Все… получают за (проявленную) храбрость медаль, для сего случая от государя императора установленную…»[595]

    В литературе прошлого века и до нынешних дней сохранилось утверждение, что нижние чины ополчения были награждены серебряной медалью с надписью «За любовь к Отечеству». Но это оказалось не так. Она была только обещана при формировании народного ополчения, но награждение ею не состоялось. Ратники, принимавшие непосредственное участие в боевых операциях с противником, были награждены на общих основаниях с нижними чинами регулярной армии серебряной медалью «В память Отечественной войны 1812 года» со «всевидящим оком» на лицевой стороне её и с надписью: «Не нам, не нам, а имени твоему» — на оборотной. В манифесте по поводу награждения конкретно указывалось: «…Раздавать (медали) строевым чинам в армиях и ополчениях всем без изъятия, действовавшим против неприятеля в продолжении 1812 года».[596] Об этой медали и награждении ею речь пойдёт ниже.

    Имеются в литературе упоминания и о награждении ратников народного ополчения за особые воинские подвиги против неприятеля нововведённым в 1807 году знаком ордена св. Георгия (знаком отличия Военного ордена). Но это бывало в редких случаях, как исключение.[597]

    А медаль «За любовь к Отечеству» имела совершенно другое предназначение.

    «За любовь к Отечеству». 1813 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    У старого дома в деревне Алексотен, на берегу Немана, сидел бывший «маленький капрал», а ныне грозный покоритель всей Европы. Он пристально вглядывался в противоположный тёмный берег. Там, в туманной, предрассветной дымке, простиралась необъятная, загадочная Россия. Завтра ему предстояло со своим несметным войском ринуться через Неман в эту таинственную страну. Что ему сулит этот поход? Он надеялся встретиться только с русской армией, уступающей ему почти втрое по силе, окружить её охватывающими ударами, разбить по частям, быстрым броском захватить оголённую Москву и… Россия покорена. Но судьба приготовила ему непредвиденный сюрприз. Ему неведомы были русский народ, его неразрывная связь с родной землёй, его пламенная любовь к своему Отечеству. После вторжения в тылу его армии развернулась ещё одна война — «малая», но особенно каверзная.

    Крестьяне, понимая, что иноземное нашествие грозит жестоким угнетением и вечным рабством, начали оказывать упорное сопротивление врагу. Сначала они, вооружившись топорами, вилами, дубинами, косами, серпами — кто чем мог, в одиночку и небольшими группами отбивались от захватчиков-мародёров, грабивших и разорявших их дома; затем стали стихийно объединяться в отряды. Ненависть к грабителям росла и одухотворяла простых русских крестьян. Можно привести бесчисленное множество примеров стойкости и мужества их. Вот один из таковых, описанный в религиозном журнале «Кормчий» за 1912 год:

    «…Лишь только Наполеон вступил в Смоленскую губернию, жители стали покидать свои жилища, и большая часть их уходила в леса, а другие следовали за русской армией и со всем имуществом, семействами и скотом, предавая пламени всё то, что могло быть полезным неприятельской армии. В одном селении несколько крестьян были захвачены французскими фуражирами, которые привели их к генералу Груши… Он принял их ласково и, приказав заплатить деньги за взятый у них скот, говорил:

    — Зачем бежите от французов? Ведь мы вас не притесняем. Напротив, император Наполеон пришёл, чтобы дать вам свободу…

    Долго молчали крестьяне, не отвечая ни слова… Наконец ротмистр 9-го польского уланского полка Пасков ласковым обращением заставил их говорить, и престарелый крестьянин, ободрившись, ответил генералу через переводчика:

    — Нам свободнее оставаться в наших землях; быть подданными Государя Императора… Где нам, батюшка, отстать от своего быту. А на волю ведь и господин отпустит, коли быть этому. Говорить с вашей милостью мы не умеем. А и у вас, чаю, есть присяга, ну и у нас присягали все государю Александру Павловичу, грешно нам будет, православным, отстать от веры нашей… Воля ваша, делайте что хотите, хоть убейте. Бог примет наши души (перекрестясь), а мы вам подданными никогда не будем».[598]

    Жестокость и мародёрство неприятеля умножали ответные действия населения, даже у малых детей вызывали ненависть и презрение. Любопытный пример по этому случаю приводит Фёдор Глинка в своих «Письмах русского офицера»:

    «…На вчерашнем ночлеге, в избе одного зажиточного крестьянина разговорились о злодейских поступках французов… двенадцатилетняя девочка вслушивалась в наш разговор. „Ну, чтоб вы сделали, когда б французы пришли сюда? — спросил один из нас. — И, барин! — ответила малютка, не задумываясь, — да мы б им, злодеям, дохнуть не дали; и бабы пошли бы на них с ухватами!“»[599]

    Партизанское движение ширилось и крепло. Мелкие, разрозненные крестьянские отряды объединялись в крупные, стало появляться множество народных героев и талантливых руководителей сопротивления, таких как Герасим Курин, бежавший из плена солдат Ермолай Чертвертаков, гусар Самусь, отставной майор Емельянов, отставной штабс-капитан Тимашев, рядовой Ерёменко, знаменитая старостиха Василиса Кожина и другие. Предводителя одного из отрядов — Шубина, французы сумели захватить под Смоленском, привезли в город закованным, и там, на площади, его демонстративно предали смертной казни. Эти простые самобытные таланты имели в своих отрядах по нескольку тысяч человек и так организовывали и направляли их действия, что наносили огромные потери французской армии.

    Параллельно, а зачастую совместно с крестьянскими отрядами действовали армейские партизаны, отряды которых создавались преимущественно по инициативе офицеров, таких как Давыдов, Сеславин, Фигнер, Кайсаров, Кудашев, Ефимов, Ожаровский, и многих других. Отряды быстро множились, крепли и действовали во всех оккупированных районах. Вот короткие эпизоды из действий только одного отряда — Дениса Давыдова:

    «…В самый день вступления Наполеона в Москву, — пишет в „Военных записках“ Давыдов, — узнав, что в село Токарево пришла шайка мародёров, мы на рассвете напали на неё и захватили в плен 90 человек, прикрывавших обоз с ограбленными у жителей пожитками».[600] И тут же — когда сообщили Давыдову, что к Токареву приближается другой отряд, он рассказывает так: «…Мы сели на коней, скрылись позади изб и за несколько саженей от селения атаковали его со всех сторон, с криком и стрельбою ворвались в середину обоза и ещё захватили 70 человек в плен. Тогда я созвал мир… раздал крестьянам взятые у неприятеля ружья и патроны… дал наставление, как поступать с шайками мародёров, числом их превышающих…»[601]

    А вот достоверный рассказ о его дальнейших смелых действиях:

    «…Не проходило дня, чтобы отрядом Давыдова где-нибудь не была перехвачена французская эстафета, не был отбит неприятельский транспорт с оружием или обоз с награбленным провиантом. Случалось приводить в плен разом до двухсот пятидесяти человек. Партизанский отряд, руководимый Давыдовым, с течением времени до того усилился, что под Красным взял в плен двух генералов, множество обозов и до двухсот солдат. 9 ноября Давыдов напал на Копысе на французский кавалерийский склад, охраняемый тремя тысячами человек, овладел складом и, взяв двести восемьдесят пять пленных, вплавь переправился через Днепр и выслал партии к Шклову и Староселью. За эти смелые дела поэт-партизан получил Георгия 4-й степени».[602]

    Умелые действия армейских партизан поднимали дух населения во всех оккупированных губерниях России. Силы сопротивления разрастались, и партизанское движение превратилось в грозную силу для врага. Назначенный главнокомандующим русской армией М. И. Кутузов высоко ценил действия крестьянских партизан в тылу неприятеля и всемерно содействовал им. Он говорил о крестьянах, что они «…с мученической твёрдостью переносили все удары, сопряжённые с нашествием неприятеля, скрывали в лесах свои семейства и малолетних детей, а сами, вооружённые, наносили поражения в мирных жилищах своих появляющимся хищникам. Нередко самые женщины хитрым образом улавливали сих злодеев и наказывали смертью их, и нередко вооружённые поселяне присоединялись к нашим партизанам, весьма им способствовали в истреблении врага, и можно без преувеличения сказать, что многие тысячи неприятеля истреблены крестьянами».[603]

    Действительно, в Отечественной войне французская армия от действий партизанских отрядов понесла потери более чем в 30 тысяч человек. В своём письме из России англичанин Терконель сообщал, что «…пленных приводят в таком множестве, что получаемыя неприятелем подкрепления едва ли могут заменить столь значащия ежедневныя потери».[604]

    Кутузов, как мог, поощрял героев-крестьян, но он не располагал большими возможностями для награждения за смелые их действия. Поэтому, обращаясь к императору 24 октября с ходатайствованием об активных действиях крестьян в Московской и Калужской губерниях, писал ему: «…Многие тысячи неприятеля истреблены… подвиги сии… велики, многочисленны и восхитительны духу россиянина». Он просил Александра I одобрить эти действия официально через печать, чтобы «…возбудить подобное соревнование в жителях прочих наших губерний».[605]

    Партизанское движение разворачивалось с невероятными успехами. О героических действиях крестьян стали поступать к императору ходатайствования и от других влиятельных лиц с тем, чтобы поощрить героев за их выдающиеся подвиги. О партизанах стала рассказывать периодическая печать — «Сын Отечества», «Северная почта», «Русский вестник», назывались имена крестьян, расписывались их боевые эпизоды. В такой обстановке невольно возникал вопрос о конкретных наградах для партизан. Знак отличия ордена св. Георгия предназначался его статутом только для нижних чинов регулярной армии и не мог быть использован для награждения простых крестьян. Поэтому при представлении Александру I ходатайства Ростопчина о поощрении сразу пятидесяти народных героев-крестьян было принято использовать для их награждения ранее обещанную медаль для народного ополчения «За любовь к Отечеству». Указание Александра I было отправлено министру финансов Д. А. Гурьеву. В нём сообщалось, что «…Государь император по дошедшему до его величества сведению о храбрых и похвальных поступках поселян Московской губернии, ополчившихся единодушно и мужественно целыми селениями против посылаемых от неприятеля для грабежа и зажигательства партий, высочайше повелеть соизволил начальствовавших из них отличить георгиевским пятой степени знаком (солдатским, без степени); а прочих серебряною на Владимирской ленте медалью с надписью „За любовь к Отечеству“».[606]

    Согласно этому решению 23 человека из пятидесяти были представлены к награждению знаком отличия ордена св. Георгия, «…взятым (и) из таковых имеющихся на лицо без номеров», чтобы не было регистрации награждаемых крестьян-кавалеров в Капитуле орденов. А оставшиеся 27 человек представлялись к награждению медалью «За любовь к Отечеству».[607]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне её — погрудное, профильное, вправо обращённое, изображение Александра I без каких-либо украшавших его императорских атрибутов; по кругу медали, вокруг портрета, надпись: «АЛЕКСАНДР I. ИМП. ВСЕРОСС.». На оборотной стороне — во всё поле медали, венок из дубовых листьев, перевязанных вверху и внизу лентами; внутри его горизонтальная четырёхстрочная надпись: «ЗА — ЛЮБОВЬ — КЪ — ОТЕЧЕСТВУ», а ниже, под фигурным прочерком, указан год — «1812».

    Эта медаль, серебряная, обычного диаметра — 28 мм, предназначалась для ношения на груди на Владимирской (красной посредине и с чёрными по краям полосами равной ширины) муаровой ленте. Награждение ею было оформлено как разовое «всемилостивейшее пожалование» поимённо названных крестьян Московской губернии, чтобы она не приобрела статут массового награждения крепостных крестьян.[608]

    25 мая 1813 года в Москве, в губернском правлении в торжественной обстановке, после зачтения царского указа, генерал-губернатор Ростопчин самолично вручил отличившимся крестьянам соответствующие награды. Но… вместо 23 крестов (знаков отличия Военного ордена) и 27 медалей «За любовь к Отечеству» было вручено только 22 креста и 25 медалей. Трое крестьян не дожили до этого торжественного дня, предназначавшиеся им награды были возвращены на монетный двор в переплавку.[609] Остальным кроме регалий были вручены гражданским губернатором Н. В. Обрезковым наградные грамоты, «…на коих изображены в лавровом венке крест и вензель государя императора с надписью „За веру и царя“».

    После этого в доме Ф. В. Ростопчина последовало угощение, где поднимались тосты «За здоровье его императорского величества и августейшего его дома». На прощание сам хозяин дома — сиятельный граф, подарил кавалерам Георгиевского креста «синие бархатные шапки, на коих вышиты золотом слова „За бога и царя“», а награждённые медалями получили «синие тонкого сукна шапки с вышитым золотом же крестом и вензелем Государя императора».[610]

    Затем во главе с Ростопчиным они посетили приходскую церковь на Лубянке, где при стечении огромного числа зрителей был совершён благодарственный молебен, выслушаны наставления генерал-губернатора. Награждённые крестьяне — Иванов Егор, Прохоров Павел, Колюганов Пётр, Минаев Емельян …и все остальные — были отпущены в свои деревни. А ровно через семьдесят лет, в 1883 году, фамилии этих крестьян можно было увидеть в списках героев, помещённых в золочёных рамах на вечные времена в величественном храме во имя Христа Спасителя, возведённого в столице нашего Отечества — Москве в память потомству грядущих поколений нашего российского народа.[611]

    «В память отечественной войны 1812 года»

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    В ночь на 24 июня, переправившись с «Великой армией» через Неман, Наполеон забил мощный клин своей несметной военной силы между русскими армиями М. Б. Барклая-де-Толли и П. И. Багратиона, стараясь как можно глубже расщепить их и затем разбить поодиночке. Единственное спасение русских заключалось в быстрейшем соединении этих армий, что можно было осуществить лишь отводом их в тыл. Этот манёвр удалось совершить только на подходе к Смоленску, но сдержать натиск втрое превосходящих сил Наполеона не представилось возможным. Отступление русских стало неизбежным шагом для сохранения армии и последующего её укрепления с тем, чтобы собраться с силами для решающего удара и перехода в контрнаступление.

    В процессе отхода велись упорные арьергардные бои, которые сдерживали продвижение французских войск, изматывали и обескровливали их. Однако при этом сказывалось отсутствие согласованности между командующими — Барклаем-де-Толли и Багратионом. Не было между ними взаимного доверия. Для согласованных действий всех русских военных сил требовался главнокомандующий, который бы сумел возглавить их. Особый комитет выдвинул кандидатуру шестидесятилетнего М. И. Кутузова. Он обладал огромным военным опытом, пользовался непревзойдённым авторитетом и доверием всего народа. И хотя император Александр I был против его назначения, он уступил общему желанию. Вот что писал Александр I об этом своей сестре: «…Зная этого человека, я вначале противился его назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтобы Кутузов командовал армией… мне оставалось только уступить единодушному желанию и я назначил Кутузова».[612]

    20 августа был подписан указ о назначении, а 23 он выехал в армию, которая его встретила с восторгом. Солдаты поговаривали между собой — «Едет Кутузов бить французов».[613]

    Но вопреки ожиданиям, русская армия продолжала отступление. Объективные причины заставляли Кутузова не спешить с решающим ударом. Ещё силён был неприятель. А вместо обещанного подкрепления русской армии в 100 тысяч человек подошло к ней только 15 тысяч. Кутузов надеялся на новые формировавшиеся кадровые подразделения М. А. Милорадовича и на народное ополчение. Кроме того, он выискивал подходящую позицию для генерального сражения. И такое место было Кутузовым найдено, о чём он писал царю: «…Позиция, в которой я остановился при деревне Бородине, в 12-ти верстах вперёд Можайска, одна из наилучших, которую только на плоских местах найти можно…»[614]

    Бородино! Сколько в этом слове гордости и печали! Сколько об этом сражении написано, сложено стихов и песен! На этом маленьком клочке земли участвовало в небывалом побоище, по последним относительно точным данным, со стороны русской армии 120 тысяч человек при 640 орудиях, с французской — 130–135 тысяч человек при 587 орудиях.[615]

    Вот как пишет в своих записках участник сражения А. Н. Муравьёв: «…с 5 часов утра до 9 вечера более 1000 орудий с обеих сторон… разносили смерть между сражавшимися, не говоря уже о более 200.000 ружей и других оружий и штыков, со зверством необыкновенного исступления наносивших смерть на близком расстоянии и в рукопашном бою».[616] А приказ по русским войскам был такой: «…Чтоб… с позиций не снимались, пока неприятель не сядет верхом на пушки… Артиллерия должна жертвовать собою, пусть возьмут вас с орудиями, но последний картечью выстрел выпустите в упор и батарея, которая таким образом будет взята, нанесёт неприятелю вред, вполне искупающий потерю орудий».[617]

    «Описание Бородинского сражения будет всегда несовершенным, какая бы кисть или перо не предприняли начертать оное».[618] Да! Невозможно передать картину этого события простому смертному. Можно только в какой-то степени её представить по имеющимся цифрам. Так, по данным начальника артиллерии «Великой армии» генерала ла-Рибоаспера, в Бородинском бою было сделано только с французской стороны выстрелов:

    артиллерийских — 43.538,

    ружейных — 2.144.000,

    что составляет более 60 процентов всего боезапаса артиллерии Наполеона.[619]

    На Бородинском поле полегло 94 тысячи человек[620] и 32 тысячи лошадей.[621] Недаром это сражение называлось «битвой генералов» — их у французов выбыло из строя 47, а у русских 22. Вот так «французская армия, — по словам генерала Ермолова, — расшиблась о русскую».[622]

    Кутузов в донесении писал Александру I: «Баталия, 26-го числа бывшая, была самая кровопролитнейшая из всех тех, которые в новейших временах известны. Место баталии нами одержано совершенно, и неприятель ретировался тогда в ту позицию, в которую пришёл нас атаковать».[623]

    В этом решающем сражении главная задача Кутузова была решена — противник потерял почти половину своего войска и лишился огромного количества боезапасов. Но главное — его непобедимая армия утратила моральный дух, в то время как русские приобрели в Бородинском сражении уверенность в будущем успехе. И хотя Москва была сдана, Кутузов считал дальнейшую победу обеспеченной. На Совете в Филях, противореча собравшимся генералам, он сказал: «…С потерей Москвы не потеряна Россия. Первою обязанностью поставляю сохранить армию и сблизиться с теми войсками, которыя идут к нам на подкрепление. Самым уступлением Москвы приготовили мы гибель неприятелю…»[624] Кутузов гениальным тарутинским манёвром вывел из-под удара армию, поставил свои войска к югу от Москвы, отрезав тем самым Наполеона от южных продовольственных районов. В такой обстановке армия неприятеля не могла оставаться в Москве. Это как раз то, к чему стремился Кутузов.

    В Тарутино он укрепился лагерем, стал организовывать подвижные отряды, которые начали разворачивать военные действия на флангах, в тылу и коммуникациях противника. Во всех направлениях стали действовать партизанские отряды. Русская армия была подкреплена народным ополчением. Общими усилиями армии и народа началось уничтожение и изгнание захватнической армии из пределов России.

    Тарутинский рубеж стал основной опорой успешного осуществления контрнаступления. 6 октября был нанесён первый удар французской армии, в котором противник понёс серьёзное поражение.

    В окружённой партизанами и войсками народного ополчения Москве, голодной и обгорелой, армия Наполеона была обречена на смерть. Узнав о поражении войск Мюрата под Тарутино, французы выкатились из Москвы на 50 000 повозок с награбленным в русских землях добром.

    Под Малоярославцем Кутузов преградил им дорогу в южные нереквизированные районы и после 18-часового сражения заставил армию Наполеона двигаться обратно на запад по старой, опустошённой ею Смоленской дороге. Главные силы русских сопровождали её, нанося совместно с партизанами удары по отступающим французам, не давая им свернуть с навязанного маршрута.

    22 октября произошло крупное сражение под Вязьмой, где было уничтожено противника более 6 тысяч и 2,5 тысячи взято в плен.

    За победу под Красным М. И. Кутузов был титулован Смоленским. В этом бою офицером Байковым был взят маршальский жезл Даву. К концу преследования французской армии главнокомандующий планировал в междуречье окружить остатки измотанных и деморализованных войск неприятеля и окончательно добить их. «…Я полагаю, — писал он, — что главное поражение, которое неприятелю нанести можно, должно быть между Днепром, Березиною и Двиною…».[625] Но нерешительность Чичагова с его казачьим корпусом дала возможность французам 15 ноября прорваться к Березине у деревни Студенки, где при переправе их погибло огромное число. По воспоминаниям одного французского офицера, Березина была настолько забита трупами, повозками, лошадьми, что вышла из берегов.[626] От 40 тысяч неприятельских войск осталось на третий день отступления их с Березины только 9. Сам Наполеон, вырвавшись из окружения и добравшись с личной гвардией до Сморгони, бросил остатки армии под командование Мюрата и возвратился в Париж.

    14 декабря через Неман переправилось лишь 1600 безоружных, одетых в лохмотья людей, похожих более на бродяг, чем на солдат. Это всё, что осталось от 640-тысячной «Великой армии» Наполеона.

    «Война окончилась за полным истреблением неприятеля», — писал М. И. Кутузов. В обращении к войскам от имени русского народа он благодарил солдат, назвав их спасителями Отечества. Приехавший в Вильно государь император Александр I «…крепко обнял… старого фельдмаршала и осчастливил его продолжительной милостивой беседой. Наивысшая воинская награда — орден св. Георгия 1-й степени — украсила грудь героя».[627] Кроме этого, Кутузов был награждён золотой, украшенной алмазами и бриллиантами, шпагой огромной ценности — стоимостью в 25 125 рублей.[628] А 5 февраля 1813 года вышел указ о пожаловании участникам освобождения русской земли от нашествия Наполеона наградной медали «В память отечественной войны 1812 года», где император Александр I писал:

    «Воины! славный и достопамятный год, в который неслыханным и примерным образом поразили и наказали вы дерзнувшаго вступить в Отечество ваше лютаго и сильнаго врага, славный год сей минул, но не пройдут и не умолкнут содеянныя в нём громкия дела и подвиги ваши: вы кровию своею спасли Отечество от многих совокупившихся против него народов и Царств. Вы трудами, терпением и ранами своими приобрели благодарность от своей и уважение от чуждых Держав. Вы мужеством и храбростью своею показали свету, что где Бог и вера в сердцах народных, там хотя бы вражеския силы подобны были волнам Окияна, но все они, как о твёрдую непоколебимую гору, разсыплются и сокрушатся. Из всей ярости и свирепства их останется один только стон и шум погибели. Воины! в ознаменование сих незабвенных подвигов ваших повелели Мы выбити и освятить серебряную медаль, которая с начертанием на ней прошедшаго, столь достопамятного 1812 года, долженствует на голубой ленте украшать непреодолимый щит Отечества, грудь вашу. Всяк из вас достоин носить на себе сей достопамятный знак, сие свидетельство трудов, храбрости и участия в славе; ибо все вы одинакую несли тяготу и единодушным мужеством дышали. Вы по справедливости можете гордиться сим знаком. Он являет в вас благословляемых Богом истинных сынов Отечества. Враги ваши, видя его на груди вашей, да вострепещут, ведая, что под ним пылает храбрость, не на страхе или корыстолюбии основанная, но на любви к вере и Отечеству и, следовательно, ничем непобедимая».[629]

    22 декабря 1813 года, уже после смерти М. И. Кутузова, вышел именной указ нового главнокомандующего армиями М. Б. Барклая-де-Толли «О раздаче установленной (серебряной) медали в память 1812 годъ». На её лицевой стороне, в середине поля, изображено «всевидящее око», окружённое лучезарным сиянием; внизу указана дата — «1812 года». На оборотной стороне медали прямая четырёхстрочная надпись, позаимствованная из библейского писания: «НЕ НАМЪ, — НЕ НАМЪ, — А ИМЕНИ — ТВОЕМУ». Медаль называлась «В память отечественной войны 1812 года». Слово «отечественной» писалось с малой буквы.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Она была выдана «…строевым чинам в армии и ополчениях всем без изъятия, действовавшим против неприятеля в продолжение 1812 года. Из нестроевых, Священникам и Медицинским чинам тем только, кои действительно находились во время сражений под неприятельским огнём…» И далее следует предупреждение: «…За исключением поименованных… решительно никто не должен носить медалей», кроме особых случаев, при которых «…Его Величество предоставляет Себе давать… позволение на сие…»

    В связи с этим строго предписывалось, «…чтобы все те чиновники или чины, кои не подходят под сие правило, носили медали, тотчас оные сняли и возвратили в главное армии дежурство».[630]

    Медаль выдавалась на ленте ордена Андрея Первозванного (голубой), и носили её с особой торжественностью все участники боевых сражений от простого солдата до фельдмаршала. Всего было выдано серебряных медалей 250 тысяч штук.[631]

    Были изготовлены подобного рода серебряные медали и меньшего размера (диаметром не 28, а 22 мм) с поперечным ушком и продетым в него колечком для подвешивания на ленту. Такие медали носили кавалеристы.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Медаль в память Отечественной войны сначала предполагалось выполнить с профильным портретом императора Александра I. Но по каким-то неведомым причинам вместо этого изображения медаль была отчеканена с лучезарным «всевидящим оком» всевышнего. Но солдаты, глядя на эту медаль, вспоминали о былом великом фельдмаршале — герое войны и «…говорили, будто это „око“ самого Кутузова: „у него, батюшки, один глаз, да он им более видит, чем другой двумя“».[632]

    Через восемь месяцев после выдачи серебряной медали, уже в конце всей заграничной кампании, манифестом от 30 августа 1814 года была учреждена ещё одна медаль, выполненная впервые в истории медалистики из тёмной бронзы (меди), но теми же штемпелями, что и ранее серебряная. Она предназначалась для награждения дворянства и купечества, содействовавших победе армии в этой войне. «Благородное дворянство наше, — пишется в манифесте, — …издревле благочестивое, издревле храброе… многократными опытами доказавшее… преданность и любовь к… Отечеству, наипаче же ныне изъявившее беспримерную ревность щедрым пожертвованием не токмо имуществ, но и самой крови и жизни своей, да украсится бронзовою на Владимирской ленте медалию с тем самым изображением, каковое находится уже на (серебряной боевой) медали, учреждённой на 1812 год. Сию бронзовую… медаль да возложат на себя отцы или старейшины семейств, в которых, по смерти носивших оную, остается она в сохранении у потомков их, яко знак оказанных в сем году предками их незабвенных заслуг Отечеству…» Поэтому на некоторых воинских чинах можно было видеть рядом с серебряной и медаль из тёмной бронзы. Её они получали как старшие в дворянском роду.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    И далее в манифесте указывается:

    «Именитое купечество, принимавшее во всеобщей ревности и рвении знатное участие, да примет из уст Наших благоволение и благодарность. В ознаменование же тех из них, которые принесли отличные и важные заслуги, Повелели Мы рассмотреть оные, и по представлении вознаградим их тою же бронзового… медалию, на ленте ордена Святыя Анны».[633]

    А ещё через один год и семь месяцев по указу от 8 февраля 1816 года было разрешено носить такие же медали из тёмной бронзы старейшим женщинам дворянского рода. А чтобы выглядели на них награды более пригляднее, разрешалось носить медали уменьшенных размеров.

    Очень много было изготовлено медалей уменьшенных размеров — вплоть до фрачных (диаметром от 12 до 18 мм) — частным образом. Причём для этого использовались разные металлы, даже светлая бронза.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Словом, появилось множество медалей самых различных вариантов, которые отличались и по расположению треугольника со «всевидящим оком» на поле медали, и по форме, и чередованию лучей сияния, и по шрифту надписей на оборотной стороне и т. д.

    В связи с этим 11 сентября 1814 года вышел указ «О запрещении делать медали мимо монетного двора», в котором говорится, что «…разного рода медали выходят в продажу от мастеров золотых и серебряных дел… а через то могут те медали приобретать лица, которым носить их не следует…» Далее наказывается — «…объявить… через полицию всем, чтоб они отнюдь… оных медалей, жалуемых за отличия или в награду… из какого бы то ни было металла, ни вытеснением штемпелями, ни вырезыванием от руки, ни чеканкою не делали и не продавали, под опасением строжайшего взыскания: ибо все медали, установляемые, нигде больше выбиты быть не могут, как на монетном дворе…».[634]

    В год 100-летнего юбилея Отечественной войны 1812 года императором Николаем II было (15 августа 1912 года) утверждено положение «О ношении установленных Манифестом 30 августа 1814 года медали… потомками…», согласно которому им представлялось «…право по смерти отцов и старшин семейств… не только хранения, но и ношения медалей 1812 года, как дворянских, так и купеческих…» Такое право распространялось и на особ женского пола.[635] Наследовались и наперсные кресты за 1812 год.

    Потомки, не сохранившие подлинных медалей того времени, имели право изготовить их в частных мастерских. Нередко подобные награды выглядели изящнее и добротнее государственных.

    Наперсный крест для духовенства. 1812 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Русская православная церковь в тот памятный год возносила молитвы о даровании победы нашему воинству и призывала всех христиан России к участию в защите священной земли от иностранного нашествия. Духовные лица оказывали помощь раненым на поле боя и в госпиталях. В эту деятельность включилось всё русское духовенство от высших духовных санов до скромных сельских священников-пастырей и простых монахов. Они своими проповедями призывали народ к защите нашей православной веры, царя и Отечества и тем самым превращались в пламенных борцов за победу в этой всенародной войне. Церковные пастыри своей службой вселяли дух надежды в народ и ободряли людей в то тяжёлое время. В своих проповедях они использовали пламенные строки императорского манифеста, который призывал весь русский народ к защите своего родного Отечества: «…Соединитесь все: с крестом в сердце и с оружием в руках, никакие силы человеческие вас не одолеют».[636] Прислушиваясь к этим словам, народ вдохновлялся надеждой и верой в победу, брался за оружие и, не считаясь ни с чем — даже с собственной жизнью, дрался с французскими пришельцами. Вот достоверный яркий пример духовного состояния крестьян в то время:

    «…К маршалу Даву привели несколько поселян, захваченных французскими разъездами. Их тот час же употребил проводниками… но отряд французов встречен был на своём пути русскими отрядами; проводники были присуждены к смертной казни, как намеренно заведшие в западню. Маршал Даву хотел знать прежде всего причину, побудившую всех крестьян укрываться от французов в леса, оставляя на жертву свои селения, избы и поля. Мужики молчали. Наконец один ответил: „С тех пор как Россия стоит, мы никогда не призывали других царей, кроме своих православных, наша русская вера велит хранить присягу. Поэтому мы и не можем повиноваться вашей власти“.

    Даву свирепо крикнул:

    — Расстреляйте этого человека, он опасный фанатик и шпион!

    Сей приговор был тотчас выполнен. Прочих крестьян заставили таскать пушки вместо лошадей, бывших под артиллериею…».[637]

    Православное духовенство зачастую являло собой пример мужества и самоотверженности в жестоких схватках с врагом. Как истинные бойцы, они находились при воинских подразделениях армии и народного ополчения, священнодействовали на их моральный дух, сражались в тылу врага, как в партизанских отрядах, так и в одиночку — в разведывательных целях, доставая порой ценнейшие сведения для русского командования. Один из подобных служителей культа — дьячок Рагозин из деревни Рюхово, стал заправским разведчиком, он так навострился в этом деле, что с его помощью было в разное время взято в плен более 700 французов. Проводил Рагозин свои разведывательные операции между Рузой и Можайском. Узнав о месте нахождения неприятеля, оставлял в лесу свою старую кобылёнку и под видом нищего приходил в лагерь французов. Собрав необходимые данные, спешил в Волоколамск к русским казачьим частям…

    Бывали и такие церковные служители, которые создавали из крестьян, разбежавшихся по лесам, партизанские отряды и успешно командовали ими. Например, дьячок Савва Крастелев из города Рославля, возглавив такой отряд, бил неприятельские разъезды так, что о нём знала вся губерния, а французы боялись его панически. Долго действовал Савва, защищая местные поселения крестьян. Но однажды отряд его был окружён крупными силами французов, и знаменитый дьячок — боевой командир погиб геройской смертью, не сдавшись врагу.

    А вот другой предводитель партизан — пономарь из Смоленской губернии Смирягин. Он так же успешно действовал с отрядом крестьян и даже в одном из сражений с французами отбил у них боевое знамя, за что получил от Кутузова знак отличия Военного ордена.[638]

    На героические дела вдохновлял народ и сам император Александр I своим рескриптом на имя Смоленского епископа Иринея, в котором он поручал ему очередное патриотическое дело: «…Возлагаем Мы на Вас пастырский долг: внушениями и увещаниями собирать их (жителей Смоленска) и не токмо отвращать от страха и побега, но напротив, убеждать, как того требует долг и вера христианская, чтобы они, совокупляясь вместе, старались вооружиться чем только могут, дабы, не давая никакого пристанища врагам, везде и повсюду истребляли их и вместо робости наносили им самый великий вред и ужас».[639]

    На основании этого рескрипта проводились проповеди и даже была составлена епископом Августином, управлявшим в то время Московской митрополией, специальная особая молитва «Об избавлении от супостатов». Пламенные слова её читались во всех приходах России, они зажигали сердца народа гневом и призывали всех сообща «…препоясаться на великую брань».[640]

    Деятельность церкви этим не ограничивалась, она занималась и организацией сбора материальных средств. Священный Синод внёс в государственную казну на военные нужды полтора миллиона рублей — огромная сумма по тому времени. Кроме этого, духовенство вело активную работу по формированию народного ополчения и даже издало своё распоряжение по всей Российской империи о том, чтобы «…причетники, дети священно- и церковнослужителей, находившиеся при отцах, и семинаристы увольнялись по желанию в ополчение, получая от церкви пособие на одежду и продовольствие…».[641]

    А сколько страданий понесли служители церквей и священных храмов, сохраняя их от разрушения и разграбления, а духовные святыни — от поругания. Со вступлением Наполеона в Москву церковные служители оставались при священных храмах. Вполне естественно, что все ценности были скрыты и захоронены от ворвавшихся в город врагов. Зная это, французы старались пытками и издевательствами вырвать у служителей церквей тайну ценных захоронений. Но одухотворённые твёрдой верой и преданные священному русскому Отечеству, церковные служители были непоколебимы. Благодаря их подвигам, были сохранены на Руси бесценные священные реликвии.

    Вот как рассказывал религиозно-нравственный журнал «Кормчий» об одном таком эпизоде:

    «…в день вступления в Москву 2 сентября, к вечеру, поляки первыми заняли Новоспасский монастырь и стали грабить. Затем напали на смежный Сорокасвятский храм. 68-летний старец, священник Пётр Гаврилов, заявил им, что не только не выдаст ключ от дверей храма, но и не допустит в храм, как только через свой труп. Разъярённые враги умертвили его в притворе двери…».[642]

    Зверскими пытками был замучен московский священник Вельяминов, не проронив ни слова о спрятанных церковных ценностях. Долго его окровавленное тело лежало непогребённым на улице возле церкви.

    Можно привести множество подобных случаев, когда грабители подвергали священников пыткам прямо на порогах церквей и тут же убивали их за сопротивление; как бросали монахов в Москву-реку, пытаясь добиться у них признания о скрытых ценностях… Словом, духовенство тоже имело своих выдающихся героев войны наравне со всеми другими сословиями нашего Отечества и заслужило право на свои награды.

    Известно, что на основании приказа главнокомандующего М. Б. Барклая-де-Толли от 22 декабря 1813 года «…Священникам… тем только, кои действительно находились во время сражений под неприятельским огнём…» была вручена серебряная медаль «В память отечественной войны 1812 года». Позже, в конце всей кампании, 30 августа 1814 года, когда уже русские солдаты возвращались из покорённого Парижа, император Александр I обнародовал манифест «Об учреждении (наперсных) крестов для Духовенства…», в котором сообщалось: «…в сохранении памяти беспримерного единодушия и ревности, увенчанных от руки Всевышнего столь знаменитыми происшествиями, возжаловали Мы учредить и поставить… за избавление Державы Нашей от лютого и сильного врага, и в прославление… сего совершившегося… ежегодное празднование в день Рождества Христова…» А «…Священнейшее Духовенство Наше, призывавшее перед Олтарём Всевышнего тёплыми молитвами своими благословение божие на Всероссийское оружие и воинство, и примерами благочестия ободрявшее народ к единодушию и твёрдости, в знак благоволения к вере и любви к Отечеству, да носит на персях своих, начиная от верховного пастыря включительно до священника, нарочно учреждаемый для сего крест с надписью 1812 года».[643]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Этот четырёхконечный наперсный крест был учреждён одновременно с медалью для дворянства и купцов и чеканился из того же металла — тёмной бронзы (меди). Размеры его — 75x45 мм, в перекрестье своём, на лицевой стороне, имеет вид медали «В память отечественной войны 1812 года» — то же «всевидящее око» с лучезарным сиянием и та же дата внизу — «1812 годъ». Концы креста гладкие, не имеющие никаких украшений и надписей.

    На оборотной стороне, вдоль горизонтальных концов его, в перекрестье имеется, как у медали, четырёхстрочная надпись: «НЕ НАМЪ, НЕ НАМЪ, А ИМЕНИ ТВОЕМУ».

    Крест предназначался для ношения (на шее) на Владимирской ленте. Выдано таких крестов было около 40 тысяч лицам духовного сана, находившимся на службе в 1812 году.[644]

    Немало подобных крестов появилось в 1912 году, когда праздновалось 100-летие Отечественной войны и разрешили носить их духовным лицам — прямым потомкам по мужской линии духовных лиц, награждённых ими за 1812 год.

    Кульмский крест. 1813 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Однажды Наполеон заявил в Варшаве: «Через пять лет я буду господином мира: остаётся одна Россия, но я раздавлю её».[645]

    Самая могущественная в Европе армия, имеющая огромный опыт ведения захватнических войн, пересекла границы России. Прошло всего лишь полгода, и от этой «Великой армии» «дванадесяти» языков ничего не осталось. Около полумиллиона солдат, собранных Наполеоном со всех стран Европы, остались покоиться в русской земле. «От великого до смешного только один шаг», — бросил «Великий завоеватель» на ходу Станиславу Потоцкому, удирая из России в декабре 1812 года.[646] Он торопился в Париж, чтобы собрать новую армию и попытаться сохранить свою империю.

    1 января 1813 года русские войска перешли границу и вошли в Польшу. В союзе с Россией против наполеоновской Франции выступили Пруссия, Швеция, а затем и Австрия. Наполеон снова собрал армию и даже нанёс поражение союзным войскам под Лютценом и Бауценом. За ними Дрезден. И вновь неудача. В этом сражении 14–15 августа 1813 года союзные войска отступили в южном направлении через Рудные горы в Чехию. Наполеон направил 37-тысячный корпус генерала Вандама в обход через Теплице-Шанов в тыл союзным войскам, чтобы зажать их в долине гор. Но при Кульме (ныне г. Хлумец) 17 августа французы столкнулись с гвардейскими частями А. И. Остермана-Толстого, которые, не считаясь с огромными потерями, жертвуя собой, прикрывали отход союзных войск. В упорном, кровопролитном сражении с превосходящим впятеро противником русские отряды сумели остановить и закрыть его в узком Кульмском дефиле, загородив оба выхода из ущелья. Во время сражения А. И. Остерману-Толстому ядром оторвало руку, и командование войсками принял А. П. Ермолов.[647] Ночью были подтянуты части главных сил союзной армии под командованием М. Б. Барклая-де-Толли, а в тыл войск Вандама был брошен корпус Ф. К. Клейста.


    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Сражение при Дрездене

    На следующий день, 18 августа, сражение возобновилось, но французы так и не смогли пробиться и были разгромлены. Сам генерал Вандам был вынужден сдаться в плен.[648] Героем этого события стал Ермолов со своей гвардией, которая сумела в жестоком бою сдержать натиск французских войск. Прусский король Фридрих Вильгельм III был очевидцем непоколебимого мужества гвардейцев и в пылу восхищения невероятным успехом русских воинов заявил, что награждает всех участников Кульмской битвы высшей прусской наградой — «Орденом железного креста». В самой прусской армии такая награда жаловалась в редких случаях и считалась исключительной. И вдруг такая награда иноземным войскам! Да ещё в таком несуразном количестве — огулом более 12 тысяч! Но слово не воробей…

    Извещённые о награде гвардейцы, не дожидаясь настоящих, уже вырезали самодельные кресты из жести, кожи французских трофейных сёдел, накладывая эти кресты бутербродом — чёрный на белый так, чтобы края белого выходили по контуру из-под чёрного, скрепляли их по форме прусского ордена и нашивали на мундиры с левой стороны груди, где положено им было красоваться.

    А выдача подлинных крестов затянулась. Прусский король явно спохватился, что поступил опрометчиво. Но нужно было как-то выходить из создавшегося положения. Тогда жалованный крест был учреждён заново, несколько изменённый, под названием «Кульмский крест» (для русской гвардии), дата учреждения — 14 декабря 1813 года. Кресты были подразделены: на офицерский, размером 44x44 мм, и солдатский — 42x42 мм. Сработали эти ордена дешевле и много хуже, чем настоящие прусские «Железные кресты», предназначавшиеся для награждения прусских кавалеров.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Когда эти награды были выполнены в достаточном количестве — согласно списку гвардейцев — участников Кульмского сражения, включавшему в себя 9 генералов, 415 офицеров, 1168 унтер-офицеров, 404 музыканта и 10 070 нижних чинов, возникла новая проблема. Как выставить целый сундук прусских наград, похожих на бесценный «Железный крест», для раздачи целой иноземной армии на глазах своих подданных? Поэтому сфабрикованные Кульмские кресты, отдалённо напоминавшие прусскую высшую награду, были высланы в Петербург только в 1815 году.[649] А ещё через год, 27 апреля 1816 года, в «Русском инвалиде» появилось сообщение о получении их. В нём писалось следующее: «…24 числа сего месяца получены здесь отличия „Железного креста“. Его Величество Король Прусский Высочайше соизволил определить оные для раздачи тем из Гвардейских частей, которые с отличным мужеством сражались при Кульме в 17 день августа 1813 года. По случаю вручения сих лестных наград командующий Гвардейским Корпусом Господин Генерал от Инфантерии граф Милорадович отдал следующий приказ: „Государь Император и Союзные Монархи вместе с целою Европою отдали полную справедливость непреодолимому мужеству, оказанному войсками Российской Гвардии в знаменитом бою при Кульме в 17-й день августа 1813 года. Но его Величество Король Прусский, желая особенно ознаменовать уважение своё к отличному подвигу сих войск, соизволил наградить их Знаком Отличия Железного креста. Государь Император, отдавая им ту же справедливость, высочайше соизволил, да увенчается мужество их столь лестною наградой. Вам, достойные офицеры и храбрые солдаты Гвардии, сражавшиеся в 17-й день августа, принадлежат сии новые знаки отличия. Да умножат они на груди вашей число тех, которые трудами и кровью приобрели вы в битвах за спасение Отечества, за славу имени Русского и свободу Европы…“» Вручение знаков состоялось на специально организованном в эту честь параде. К этому времени в живых осталось только 7131 участник Кульмского сражения. Командующие гвардейскими отрядами генералы А. И. Остерман-Толстой и А. П. Ермолов получили ордена св. Андрея Первозванного, а «…Преображенцы и Семёновцы пожалованы Георгиевскими знамёнами, Измайловцы и Егеря — Георгиевскими трубами».[650]

    В память о героическом сражении при Кульме по указанию австрийского императора Фердинанда в 1835 году был сооружён монумент и в честь освящения его была отчеканена мемориальная медаль с латинскими надписями: на лицевой стороне — «Мужеству Русской Гвардии при Кульме», а на оборотной — «Фердинанд Император Австрийский, по предначертанию блаженной памяти Августейшего Родителя своего Франца, — повелено воздвигнуть памятник 1835».

    За Лейпцигское сражение. 1813 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После разгрома корпуса Вандама под Кульмом войска Наполеона стали откатываться к Лейпцигу, где произошло решающее сражение всей кампании 1813 года, получившее название «Битва народов». Здесь сосредоточилось огромное количество военных сил союзных войск и армии Наполеона. Со стороны коалиции — России, Австрии, Пруссии и Швеции — было выставлено 300 тысяч человек при 1385 орудиях. Армия Наполеона, собранная из французов, итальянцев, поляков, бельгийцев, голландцев и других народов, насчитывала около 200 тысяч человек при 700 орудиях.

    На главном направлении действовала 84-тысячная русская армия под командованием М. Б. Барклая-де-Толли против 120-тысячной армии французов. Наступавшие на Ваху союзные войска были опрокинуты мощным ударом французской конницы при поддержке её сильным огнём артиллерии. От полного разгрома их спасли введённые в бой резервы русской гвардии и гренадёров. Одновременное действие с севера Силезской армии Г. Блюхера совместно с частью русских войск и пруссаков заставили Наполеона отступить. Только за один день 4 октября в сражении было убито с обеих сторон 60 тысяч человек.

    На другой день после подхода новых союзных войск и армии Л. Л. Беннигсена с 54 тысячами человек, основу которых составляли русские воины, началось новое наступление. Наполеон вынужден был просить о мире, но союзные войска, оставив его просьбу без ответа, продолжали теснить французов к Лейпцигу.

    6 октября Наполеон ещё сдерживал натиск союзных войск, но 7-го начал отступление, через Ланденау, дальше на запад — к Рейну. В этом сражении была разгромлена армия Наполеона. Она потеряла 80 тысяч человек.[651] В плен было взято 22 генерала, 37 тысяч солдат и более 300 пушек.[652] Франция лишилась последних территориальных завоеваний в Европе.

    Вот как описывал сражение под Лейпцигом его участник — герой Смоленского и Бородинского сражений генерал от инфантерии Д. С. Дохтуров в своём письме в Россию 17 октября 1813 года:

    «…Мы шли без отдохновения, поспешая соединиться с главными армиями и наконец пришли к 6 октябрю и участвовали в главном деле, где, кажется, решалась участь всей Германии. Дело было жестокое, злодей везде был опрокинут в нескольких позициях; и ночь уже помешала его совершенному истреблению. На другой день, 7 числа, мы пододвинулись к Лейпцигу и ясно увидели беспорядок его ретирады; тут усилили наши движения и по некоторой обороне вошли в город… Тут ещё, засевши, неприятель в домах и садах защищался, но уже недолго; наши пушки тотчас очистили улицы. Представь себе, друг мой, этот спектакль: все жители в окошках кричат ура, машут платками, кидают на улицы цветы… после сего неприятель спешно ретируется к Рейну и, все пленные утверждают, в большом беспорядке…».[653]

    В честь победы при Лейпциге была отчеканена в Берлине серебряная наградная медаль овальной формы, размером 30x26 мм, на лицевой стороне которой изображены четыре вертикально стоящих боевых щита с государственными гербами союзных войск, обвитых дубово-лавровыми ветвями. Первым стоит русский щит с двуглавым российским орлом. Своим краем он перекрывает часть стоящего за ним австрийского щита. Далее следует прусский и шведский с тремя коронами. Вверху, над щитами, латинская надпись, которая в переводе на русский язык гласит — «ВСЯКОМУ СВОЁ»; а под щитами другая — «ГЕРМАНИЯ»; под обрезом медали дата: «1813». На оборотной стороне, вверху, изображён лучезарный треугольник на манер нашего «всевидящего ока»; в нём надпись: «ИОГОВА»; а ниже — на две трети медали выбита готическим шрифтом четырёхстрочная надпись, смысл которой — «КРЕПОСТЬ НАША — БОГ».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Сведений по поводу награждения этой медалью авторы этой книги в литературе не встречали. Только полковник Г. фон Гейден в своих трудах, изданных в 1897 году в Менингене (в Германии) за № 561, пишет, что «…она жаловалась немецкими патриотическими обществами за выдающиеся заслуги… (в битве) при Лейпциге в 1813 году, освободившей Германию от чужеземного ига». В «Собрании русских медалей», изданном Археографической комиссией в 1840 году за № 296, указывалось, что она выдавалась в качестве «…награды для воинов за победу при Лейпциге в 1813 году».[654]

    В начале XX века появились публикации об этой медали в популярном нумизматическом журнале «Старая монета», сделанные Холодковским и Гаршиным. Первый пишет, что «…Медаль на „Битву народов“ роздана всему составу особого волонтёрского легиона, собранного городами: Гамбургом, Бременом и Любеком для участия в борьбе с Наполеоном…».[655]

    В следующей заметке Гаршин уверяет, что Холодковский перепутал и описал медаль «Ганзейского легиона».[656] Так что пока остаётся неясным, кто же конкретно награждался этой медалью. Известно только то, что русские войска её не получали. Вышеуказанной медалью был награждён единственный российский подданный — лихой партизан Виктор Антонович Прендель, биография которого очень богата личными боевыми подвигами против Наполеона.

    Его военная карьера начиналась в Черниговском драгунском полку в 1804 году. Во время Аустерлицкого сражения он находился при Кутузове «…для особых поручений», затем командовал партизанским отрядом. В 1809 году стал адъютантом князя Голицына, позже — при русском после в Вене графе Шувалове. Затем был произведён в майоры с переводом в Харьковский драгунский полк и определён в адъютанты к генералу Дохтурову. Вскоре под чужим именем отправился в разведку за границу. В 1812 году активно участвовал в партизанском движении в тылу врага, дошёл до Парижа. В трудный момент для Германии Прендель был назначен комендантом города Лейпцига, где «…его избрали своим почётным гражданином, с поднесением „Лейпцигской овальной медали“…».[657] В 1834 году за «политическую» командировку в Галицию он получил чин генерал-майора, вышел в отставку, поселился в Киеве, где и дожил до 86-летнего возраста. Умер в 1852 году.

    «За взятие Парижа». 1814 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    В первый же день нового 1814 года русские войска переправились через реку Рейн близ города Базеля (в Швейцарии) и, вступив в земли Франции, стали с боями продвигаться (через Белияр, Везуль, Лангр) в глубь страны, к её сердцу — Парижу. Учитель А. С. Пушкина — К. Н. Батюшков, которому суждено было с войсками дойти до Парижа, 27 марта 1814 года писал Н. И. Гнедичу: «…Мы дрались между Нанжинсом и Провинс… оттуда пошли на Арсис, где было сражение жестокое, но не продолжительное, после которого Наполеон пропал со всей армией. Он пошёл отрезывать нам дорогу от Швейцарии, а мы, пожелав ему доброго пути, двинулись на Париж всеми силами от города Витри. На пути мы встретили несколько корпусов, прикрывающих столицу и… проглотили. Зрелище чудесное! Вообрази себе тучу кавалерии, которая с обеих сторон на чистом поле врезывается в пехоту, а пехота густой колонной, скорыми шагами отступает без выстрелов, пуская изредка батальонный огонь. Под вечер сделалась травля французов. Пушки, знамёна, генералы, всё досталось победителям, но и здесь французы дрались как львы».[658]


    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Вступление союзных войск в Париж 19 марта 1814 г.

    19 марта союзные войска торжественным маршем вошли в Париж. Французы были немало удивлены гуманным обращением пришедших с востока россиян. Они ожидали мщения русских за Москву, за пролитую в этой войне кровь разорением французской столицы. А вместо этого встретили русское великодушие. Жизнь Парижа продолжалась в том же размеренном ритме, как и до прихода русских войск — торговали лавки, шли театральные представления; толпы нарядных горожан заполнили улицы, они разглядывали бородатых русских солдат и пытались с ними объясняться.

    Совсем по-иному вели себя союзные войска. Яркий тому пример приводит будущий декабрист К. Н. Рылеев, сообщая о своём разговоре с французским офицером в Париже:

    «…— Мы покойны, сколько можем, но союзники ваши скоро нас выведут из терпения…

    — Я русский (говорит Рылеев), и вы напрасно говорите мне.

    — Затем-то я и говорю, что вы русский. Я говорю другу, ваши-то офицеры, ваши солдаты так обходятся с нами… Но союзники — кровопийцы!».[659]

    Но как бы там ни было, а война закончилась. Наполеон был сослан на остров Эльба в Средиземном море, и свергнутая французской революцией власть Бурбонов была снова восстановлена.

    Наступало лето. Русские войска походным маршем возвращались в Россию. А 30 августа того же 1814 года манифестом императора Александра I была учреждена наградная серебряная медаль, на лицевой стороне которой помещено погрудное, вправо обращённое, изображение Александра I в лавровом венке и в сиянии расположенного над ним лучезарного «всевидящего ока». На оборотной стороне, по всему обводу медали, в лавровом венке прямая пятистрочная надпись: «ЗА — ВЗЯТИЕ — ПАРИЖА — 19 МАРТА — 1814».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Медаль предназначалась для награждения всех участников взятия французской столицы — от солдата до генерала. Но она не была им вручена. С восстановлением династии Бурбонов русский император счёл негуманным выпуск в свет этой медали, которая бы напоминала Франции о былом крушении её столицы. И только спустя 12 лет она была роздана участникам кампании 1814 года по велению нового императора Николая I, который «…накануне годовщины вступления русских в Париж, 18 марта 1826 года, повелел освятить эту медаль на гробнице своего брата (Александра I)».[660]

    Выдача её участникам началась 19 марта 1826 года и затянулась до 1 мая 1832 года. Всего было выдано более 160 тысяч медалей. Естественно, что на портретах героев Отечественной войны 1812 года, которые были написаны до 1826 года, эта медаль отсутствует среди других наград.

    Существовало в основном три её разновидности по размеру: общевойсковая — диаметром 28 и 25 мм и для награждения кавалеристов — 22 мм. Имелось поперечное ушко с продетым в него колечком для подвески награды на ленте. Подобная медаль, принадлежащая знаменитому партизану 1812 года Денису Давыдову, хранится в Ленинградском военно-историческом музее.[661]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Существует также множество разновидностей этой медали уменьшенных размеров — 12, 15, 18 мм. Это фрачные медали для ношения на гражданской одежде.

    Носили медаль на груди на впервые введённой комбинированной Андреевско-Георгиевской ленте. Она была обычной ширины, но состояла как бы из двух узких ленточек: Андреевской — голубой и Георгиевской — оранжевой с тремя чёрными полосами.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    К 100-летнему юбилею взятия Парижа была выпущена бронзовая позолоченная медаль диаметром 28 мм. Лицевая сторона её представляет собой копию медали «За взятие Парижа», а на оборотной — в точно таком же лавровом венке по всему обводу медали прямая шестистрочная надпись: «Л.ГВ. — КОННО-ЕГЕРСКИЙ — ВЪ ПАМЯТЬ ВЗЯТИЯ — ПАРИЖА — Л.ГВ. ДРАГУНСКИЙ П. — 1814–1914». По-видимому, она была выдана в честь 100-летнего юбилея всем воинским чинам, находившимся к этому времени на службе в указанных на медали полках, бравших в 1814 году Париж.

    В память 100-летия Отечественной войны 1812 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Армия Наполеона была разгромлена, Париж взят, Европа освобождена от французов. Русская армия возвращалась в Россию. В Петербурге к её встрече были сооружены Нарвские триумфальные ворота, через которые войска торжественным маршем прошествовали в северную столицу для празднования победы. В то время эти ворота были выполнены по проекту архитектора Д. Кваренги из дерева. Но к 20-летнему юбилею они были переделаны В. П. Стасовым в каменные. Правда, первоначальный замысел их был сохранён. А за счёт современной архитектуры и интересных скульптур они приобрели ещё более величественную торжественность. Арку ворот венчает колесница победы, запряжённая шестёркой боевых коней; по обеим сторонам самой арки — между её колонн — статуи русских витязей.[662]

    К этой же годовщине славной победы русского оружия в 1834 году на Дворцовой площади была воздвигнута величественная монументальная колонна. Она выполнена по замыслу О. Монферрана из цельного колоссального гранитного монолита весом более 600 тонн. Фигура ангела, венчающая колонну, была исполнена В. Н. Орловским. Скульптор придал ему образ императора Александра I, и колонна получила название Александровской. Но ангел с крестом находится на высоте 47,5 метров, и поэтому черты лица его рассмотреть невозможно.[663] В память об этом событии был отчеканен рубль с изображением колонны и с надписью — «Благодарная Россия 1834».[664]

    Через три года в Петербурге, в колоннаде Казанского собора, где в 1813 году был похоронен М. И. Кутузов, открыли два памятника — М. И. Кутузову и М. Б. Барклаю-де-Толли. А внутри собора над надгробием знаменитого генерал-фельдмаршала был установлен уникальный иконостас из трофейного серебра, отбитого атаманом Платовым у отступающих из Москвы французов. Ныне этого иконостаса уже нет. Его «…выкорчевали с „кровью и мясом“ штыками да кувалдами, а потом он пропал неизвестно куда».[665]

    В новую годовщину 1839 года на незабвенном Бородинском поле, в десяти километрах от Можайска, был сооружён в честь знаменитой битвы под деревней Бородино чугунный памятник в виде пирамидальной колонны с рифлёным позолоченным куполом и венчающим его шестиконечным крестом. С западной стороны этого памятника, как описывалось раньше, «…сияет икона Спаса Нерукотвореннаго и под нею золотая надпись: „Тобою спасение наше“». На других сторонах перечислены все воинские подразделения и даже неприятельские — французские, итальянские, баварские, вюртембергские, участвовавшие в этом кровавом сражении. Тут же, за оградой, находится могила Багратиона. К открытию этого памятника были отчеканены памятные монеты крупного номинала достоинством в рубль и полтора рубля, на реверсе которых увековечено изображение «Бородинской колонны».[666] (В 1932 году монумент был взорван вместе с могилой П. И. Багратиона.)

    Через 70 лет после изгнания Наполеона из России в Москве было завершено строительство грандиознейшего храма Христа Спасителя. Он был возведён по замыслу императора Александра I в память об избавлении Москвы от нашествия французов. Но о нём речь пойдёт ниже.

    И вот 1912 год! Прошло ровно сто лет со времени разгрома наполеоновских полчищ, вторгнувшихся в праведные земли нашего Отечества.

    25 августа — канун знаменитой Бородинской битвы, к нему приурочено начало юбилейных празднеств. Ярко светило солнце, день был как по заказу. У Спасо-Бородинского собора, возведённого женой погибшего генерала Тучкова, в ожидании прибытия государя собралось многочисленное духовенство во главе с митрополитом Владимиром. Все аллеи возле храма были усыпаны листьями и живыми цветами. У батареи Раевского выстроены воинские части, предки которых участвовали в Бородинском сражении. У могилы Багратиона ожидали начала торжеств высшие воинские чины — генералы, адмиралы, а также офицеры рангом пониже и множество представителей разных ведомств.

    Император Николай II прибыл на автомобиле, под колокольный звон собора, со всем семейством — наследником и дочерьми.

    После торжественной встречи он побывал в соборе Тучкова, а затем отправился на Бородинское поле, где высились памятники полкам и дивизиям. У батареи Раевского он сел на приготовленного для него коня (семейство заняло роскошные экипажи), и начался объезд войск.

    К этим торжествам государственная комиссия готовилась усердно. Задолго до них были сделаны по всей России запросы у губернаторов о наличии живых свидетелей войны 1812 года. Их оказалось всего 25 человек и все в возрасте более 110 лет, за исключением одного И. Машарского, которому исполнилось 108 лет. Он был очевидцем сражения под Клястицами. Самому старшему из этих стариков, бывшему фельдфебелю А. И. Винтонюку, шёл 123-й год. Он был слаб настолько, что не мог ходить без посторонней помощи.[667] На торжества смогли прибыть только пятеро из них. Они сидели на стульях у решётки ограды.

    Окончив объезд войск, император в сопровождении свиты подошёл к старикам. Он беседовал с ними, подходил к каждому, спрашивал о прежней службе, о жизни. И когда кто-то из них пытался встать, государь запрещал это делать. Великие князья стояли тут же, перед старыми ветеранами.

    Недалеко за полдень к Бородинскому полю прибыл объединённый крестный ход, растянувшийся на четыре километра. Он шёл из самого Смоленска с чудотворной иконой Божьей Матери, той самой, что была в 1812 году в действующей армии, ею благословляли войска на Бородинском поле перед сражением.

    Возле главного памятника у братской могилы огромное шествие с хоругвиями (знамёнами) и походной церковью Александра I развернулось и был отслужен благодарственный молебен. К вечеру крестный ход направился к Спасо-Бородинскому монастырю, войска были препровождены на отведённые бивуаки.

    Утром 26 августа Бородинское поле огласилось раскатами пушечных выстрелов, которые известили народ о начале торжеств, посвящённых столетию великого сражения.

    Празднество началось торжественной литургией в храме Тучковского монастыря. Затем крестный ход направился к могилам героев Бородинского сражения.

    В честь юбилея был оглашён приказ, который заканчивался благодарственным обращением к павшим: «..имена ваши и содеянные вами подвиги неизгладимо будут жить в памяти благодарного отечества».[668]

    С Бородинского поля праздник переместился в Москву. 27 августа с самого утра народ потянулся к Кремлю. Красное крыльцо у Соборной площади было устлано красными коврами. Через него под звон колоколов состоялся выход всей царской семьи в Успенский собор. Государя и его свиту встречал митрополит Владимир с крестом в руке. Вокруг шумел народ, раздавался звон колоколов, среди которых своим могучим голосом из сорока сороков выделялся колокол Ивана Великого. Царь и его семейство, поклонившись народу, прошли в Успенский собор. Там, из ризницы, были вынесены ветхие, кое-где обожжённые и простреленные пулями боевые знамёна 1812 года. Началась служба и молебен с коленопреклонением к боевым реликвиям.

    29 августа торжества продолжились в величественном храме Христа Спасителя, который заполнила высшая государственная знать. «…По правую сторону… у солеи, заняли места лица императорской фамилии, позади лица государственной свиты, правая сторона заполнена военными мундирами. Левую сторону наполнял блеск мундиров сановников. На клиросе синодальные певчие в белых с синим кафтанах. Митрополит Владимир с епископами Анастасием Серпуховским и Василием Можайским в белых серебряных облачениях совершали торжественную литургию…»[669]

    Заключительные торжества по случаю этого юбилея состоялись на Красной площади. Они начались крестным ходом к специально установленному шатру с выставленными перед ним боевыми знамёнами под звон всех московских колоколов и гром пушек с Кремлёвской стены.

    И вот в один момент всё разом стихло. В наступившей торжественной тишине был зачитан высочайший императорский манифест,[670] затем совершён благодарственный молебен с коленопреклонением под трогательное пение всех московских духовных хоров. Во второй половине дня крестный ход направился через Никольские ворота в Успенский собор, а войска и народ под звуки музыки стали расходиться.

    Так завершилась торжественная неделя в честь столетнего юбилея победы 1812 года.

    Следует сказать, что комиссия по выработке программы празднования юбилея начала работать задолго до этой даты. Уже в начале 1910 года были известны некоторые её планы. К примеру о том, что «…Ко дню торжественного празднования… имеют быть, по Высочайшем одобрении рисунков, изготовлены на монетном дворе памятные медали:

    А) Большая золотая — для возложения на гробницы Императора Александра I Благославеннаго и славнейших Его героев-полководцев — князя Кутузова Смоленского, князя Багратиона и князя Барклая-де-Толли;

    Б) Золотые же медали для представления Его Императорскому Величеству Государю Императору, Государыням Императрицам и Наследнику Цесаревичу и, кроме сего, большия светло-бронзовыя — для представления Императорской фамилии… и… нагрудная светло-бронзовая медаль, подобная установленной при праздновании 200-летия Полтавской победы…»

    А нумизматический журнал «Старая монета» в своём первом номере за 1910 год писал о том, что в празднование «…100-летнего юбилея Отечественной войны 1812 года предрешено раздать воинским частям, которые участвовали в войне, „Бородинские рубли“ и особыя медали, напоминающия известную медаль 1812 года. Такие же медали предположено раздать в 11 губерниях, входивших в район театра военных действий… (1812 года), всем лицам, состоящим на службе в правительственных и общественных учреждениях, а также волостным старшинам». К этой великой дате «…в память славных подвигов предков, принесших в жертву Отечеству свою жизнь и достояние»[671] было изготовлено около 442 тысяч[672] светло-бронзовых юбилейных медалей, о которых так много говорила пресса. Штемпели для них резал мастер Васютинский Антон Фёдорович.[673]

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне медали погрудное, профильное, вправо обращённое, изображение Александра I без каких-либо императорских атрибутов. На оборотной стороне пространная надпись в семь строк: «1812 — СЛАВНЫЙ ГОД — СЕЙ МИНУЛЪ, — НО НЕ ПРОЙДУТЪ — СОДЕЯННЫЕ ВЪ — НЕМЪ ПОДВИГИ — 1912». Надпись для этой медали была заимствована из старого «Высочайшего приказа войскам…», подписанного императором Александром I 5 февраля 1813 года в главной его квартире в городе Конин.

    Медаль предназначалась для ношения на груди на Владимирской ленте. Награждались ею все участвовавшие в празднествах воинские чины от солдата до генерала, состоящие на службе «…в тех войсковых частях… которые участвовали в Отечественной войне 1812 года, от начала её до окончательного изгнания неприятеля из пределов России (т. е. с 12 Июня по 25 Декабря 1812 г.)».[674]

    Награждались этой медалью не только военные, но и гражданские служащие, лица духовного звания, принимавшие официальное «…участие в парадах на Бородинском поле и под Москвою», а также служащие императорской канцелярии, предки которых «…по случаю военного времени… следова(ли) в походе за Императором Александром I».[675] Кроме того, она жаловалась «всем лицам, принимавшим… (деятельное участие в подготовке) и по устройству юбилейных празднеств»; а также «всем прямым потомкам по мужской линии (не только воинского звания, но и гражданских ведомств; а также духовенства), участвовавших в Отечественной войне 1812 года… а ровно прямым потомкам, по женской линии, Генерал-фельдмаршала Князя М. И. Кутузова».[676] Все получившие право на награду, должны «…приобретать медаль за свой счёт».[677]

    В год 100-летия Отечественной войны 1812 года одновременно с медалью был отчеканен и памятный серебряный рубль, имевший на аверсе ту же надпись, что и на медали.[678]

    Помимо этого, для раздачи народу было наштамповано множество разных по форме и металлу жетонов в память об этом событии. Среди них встречаются очень любопытные, например с изображением горящей Москвы, выполненные из бронзы и белого металла, с портретами Александра I и Наполеона и т. п.

    В память освящения храма Христа Спасителя. 1883 г.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    После бегства Наполеона 10 декабря 1812 года русские войска вступили в Вильно (ныне Вильнюс) и остановились на отдых. А 22-го числа М. И. Кутузов оповестил народ и армию об окончании Отечественной войны. В это же время в Вильно прибыл сам император Александр I и 25 декабря (6 января 1813 года), в день Рождества Христова, обнародовал особый манифест о строительстве храма Христа Спасителя, под сводами которого обещал увековечить память о великой победе. По этому поводу Александр I писал: «В сохранение вечной памяти того беспримерного усердия, в вечности и любви к Вере, Отечеству, какие в сии трудные времена превознёс себя народ Российский… (во) спасение… от врагов, столь же многочисленных силами, сколь злых и свирепых намерениями и делами, совершенное в шесть месяцев их истребление…

    В ознаменование благодарности Нашей к промыслу Божию, спасшему Россию от грозившей ей гибели, вознамерились мы в первопрестольном граде нашем Москве создать церковь во имя Спасителя Христа…

    Да простоит сей храм многие века, да и курится в нём пред святым престолом Божиим кадило благодарности до позднейших родов, вместе с любовью и подражанием к делам их предков».[679]

    Был объявлен конкурс на лучший проект храма, и в 1815 году первое место на нём завоевал молодой художник — архитектор Карл Мангус (позже — Александр Лаврентьевич Витберг) — сын живописца Лоренса.[680] Его проект был необычно смелым и оригинальным. Композиционная суть архитектурного решения заключалась в сочетании трёх различных по форме объёмов, размещённых один над другим, составляющих гармоничное единство. Здание храма высотой более 240 метров должен был венчать сферический купол, имеющий в поперечнике более 50 метров. Проект был утверждён, и 12 октября 1817 года на Воробьёвых горах (Ленинские горы) в том месте, через которое французы в 1812 году бежали из Москвы, развернулось строительство.

    В нём было занято более четырёх тысяч человек. Строители срыли огромный косогор, перелопатили вручную свыше 100 тысяч кубометров земли, заложили фундамент и уже приступили к возведению стен. Однако воплотить в жизнь своё творение Витбергу не удалось. Подрядчики-дельцы проворовались, и на молодого руководителя строительства — автора проекта была навешена огромная сумма недостачи, подсчитанная ревизорами со скрупулёзной точностью — 292 887 рублей 3 и 1/2 копейки.[681] К этому времени государя Александра I уже не было в живых. Витберг был осуждён (имение конфисковано) и сослан с семьёй в Вятку. А на месте строительства храма возвели здание пересыльной тюрьмы. Так был похоронен гениальный проект храма Христа Спасителя в Москве.

    Позже всё началось сначала. На новом конкурсе проектов теперь уже император Николай I одобрил работу своего придворного архитектора Константина Андреевича Тона. Проект отвечал всем желаниям государя. Он предусматривал строительство величественного храма в русско-византийском стиле, который должен был отличаться своей грандиозностью и изящностью отделки внутренних помещений. Ему отводилась роль не только церкви, но и исторического памятника героическому прошлому России. Проект во всех отношениях отвечал этой идее. Небывалая громада храма должна была поражать взор каждого из смертных. Чтобы представить его масштабы, достаточно привести одно сравнение: в храм можно было свободно вместить Кремлёвскую колокольню Ивана Великого (высотой 82 метра), которую храм превышал на 21 метр.[682]

    Проект был утверждён 10 апреля 1832 года. Место под строительство выбрал сам царь — недалеко от Кремля, на берегу Москвы-реки, ныне здесь плавательный бассейн «Москва». Раньше на этом месте находился Александровский женский монастырь и Всесвятская церковь, которые были снесены в 1837 году.

    Участок освободили от других мелких строений, и началось производство земляных работ, которое затянулось до 1838 года. В процессе рытья котлована были найдены кости мамонта, а выше — на глубине 6,5 метров — две древние восточные монеты чеканки IX века.[683] Было вынуто 107 тысяч кубометров грунта.[684] Фундаменты выкладывали ленточные, из бутового камня. Ширина их под наружные стены составляла более трёх метров. Работы по устройству основания завершились только в 1839 году. Закладка храма была намечена на 10 сентября 1839 года. К этой церемонии подготовили все атрибуты: позолоченную плиту с надлежащей надписью, мраморные плитки с именами высоких особ; с Воробьёвых гор со стороны стройки доставили большой камень с закладной доской, было приготовлено 54 золотых и 120 серебряных монет разного достоинства для традиционной закладки их под стены храма.[685]

    Государь прибыл с наследником — будущим Александром II, в сопровождении свиты из великих князей, при множестве духовных лиц и различных иностранных гостей. Торжественная церемония закладки храма Христа Спасителя сопровождалась богослужением, молитвами и хоровым пением синодального хора. К этому торжественному моменту, в память закладки храма, были заготовлены 29 золотых и 100 серебряных медалей (памятных), «…повторявших медаль в память о войне 1812 года со «всевидящим оком».[686] Они были розданы крупным государственным сановникам, руководству строительством, духовным лицам и влиятельным иностранным гостям.

    Началось возведение самого здания. Привозили кирпич, клали стены, облицовывали их прекрасным светлым камнем, который добывали у села Протопоповка в Коломне. Для кладки коробки корпуса использовали 45 миллионов штук кирпича. Площадь облицовки наружных стен составляла более 27 тысяч квадратных метров. Эти работы продолжались почти 15 лет.

    С 1853 по 1857 год были смонтированы металлические конструкции крыши и куполов. Центральный (в поперечнике 25,5 метров, высота — с учётом креста — 38 метров) смонтировали раньше других. Для золочения медной поверхности только одного этого купола потребовалось около 400 килограммов золота.[687] Под малыми куполами, в звонницах, были подвешены 14 колоколов.[688] Самый большой из них весом в 2,6 тонны имел нижний диаметр юбки 3,55 метров.[689] Все металлические конструкции храма были связаны одной системой и заземлены по последнему слову техники; под землёй, до самой Москвы-реки, проложили толстые медные полосы.[690]

    Императору Николаю I не суждено было увидеть своё детище в полной готовности. В 1859 году, уже при императоре Александре II, разобрали леса у наружных стен, и белокаменный величественный храм с пятью шлемовидными золотыми главами предстал в полном своём великолепии. Но внутри работы ещё продолжались.

    Для отделки внутренних помещений мрамор, кроме отечественного, завозился из Италии и Бельгии. Внутри храма были установлены леса, по которым сновали как муравьи мастера — облицовщики и штукатуры.

    И вот в 1860 году началась самая кропотливая и сложная работа по художественной росписи храма. Более 20 лет велись эти удивительные, неповторимые по своей красоте и оригинальности художественные работы, более тридцати известнейших художников принимало участие в них. В их числе были академики живописи — Кошелев, Васильев, Макаров, Лавров, профессора — Бронников, Плешанов, Сорокин, известные художники — Суриков, Маковский, Прянишников, Горбунов, Корнеев, Крамской, талантливый польский живописец Семирадский и многие другие мастера кисти.

    Над горельефными композициями работали знаменитые скульпторы: Клодт, Логановский, Ромазанов, Толстой.

    Однофамилец гениального баталиста — живописец В. Верещагин расписывал иконы главного иконостаса,[691] представлявшего по сути своей целую часовню из белого мрамора, отделанную инкрустацией, с бронзовым вызолоченным шатром, суживающимся кверху, с четырьмя ярусами икон и находящимся внутри иконостаса престолом.

    Пять лет отдал профессор живописи А. Марков росписи только одной сферы под большим куполом.

    Удивительные, неповторимые по своей красоте шедевры русского искусства заполнили своды и стены храма. Вся внутренность его, озарённая золотом и пестротой чистых красок, поражала воображение всякого входящего туда православного человека. Полированные полы отражали золотые росписи в затейливых орнаментах заграничного мрамора. Коридоры, образованные наружными стенами здания и внутренними — главного церковного зала, предназначались для крестных ходов.

    На стенах коридоров было размещено более трёхсот мраморных досок, на которых отображались события войны, вся её летопись с 1812 по 1814 год, начиная с первого манифеста и народного призыва до взятия Парижа.

    С высоты птичьего полёта храм выглядел в виде огромного креста. На четырёх его идентичных фасадах гармонично размещались 60 окон, 12 массивных бронзовых литых дверей — по три с каждой стороны.[692]

    Храм был связан подземным ходом с Кремлём и с домом Пашкова — бывшим двором Ивана Грозного (ныне библиотека им. Ленина). Кроме этого, ход имел связь с Москвой-рекой, через него в 1812 году Наполеон вышел из Кремля. Когда-то этот подземный ход начинался с подворья Малюты Скуратова, находившегося в былые времена вблизи нового храма, и при строительстве он был с успехом использован.[693]

    К 1881 году была облицована набережная, облагорожены все подходы к зданию, расставлены фонари. Строительство храма завершилось, и он получил официальное название «Кафедральный во имя Христа Спасителя собор» и мог принять в свою обитель сразу 10 тысяч прихожан. Чтобы легче представить его величину, приведём такое сравнение. Если Большой театр в Москве вмещает 1000 человек, то храм мог вместить 10 таких театров. Стоимость строительства храма вылилась в колоссальную по тому времени сумму — 15 123 163 рубля 89 копеек.[694]

    Освящение храма затянулось на целых два года в связи с покушением народников на императора Александра II 1 марта 1881 года. И только 15 мая 1883 года, через 46 лет после начала строительства, пережив трёх царей, храм был освящён, и то благодаря необходимости коронования императора Александра III.

    В одно и то же время монетному двору пришлось чеканить две наградные медали — на освящение храма Христа Спасителя и в память коронования нового царя.

    Медаль на освящение храма чеканилась серебряной, необычного диаметра — 33 мм и предназначалась для ношения на Александровской ленте.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    На лицевой стороне её были изображены вензеля четырёх императоров — Александра I, Николая I, Александра II и Александра III, увенчанные императорской короной и распростёртой над ними лентой.

    По краю медали надпись: «В память освящения храма Спасителя», внизу, под вензелями, четырёхстрочная надпись: «ВЪ ЦАРСТВОВАНИЕ — ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА — АЛЕКСАНДРА III — 1883 г.».

    На оборотной стороне — изображение храма во всём его величии, вокруг него, по краю медали, надпись: «ХРАМЪ ВО ИМЯ ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ ВЪ МОСКВЕ»; под обрезом — в три строки — «ЗАЛОЖЕНЪ 1839 ГОДА — ОКОНЧЕНЪ — 1881 г.».

    Наличие вензелей четырёх императоров указывает на то, что строительство задуманного храма велось в период царствования четырёх императоров.

    Это последняя медаль из серии наград за строительство дворцов и храмов. Они вручались архитекторам, строителям, художникам, различным чиновникам, связанным со строительством, а иногда и мастеровым. Но почему-то медаль эта была учреждена с большим опозданием — только 4 мая 1884 года, так же как и коронационная.[695]

    Освящение храма проходило в торжественной обстановке, под колокольный звон и артиллерийские залпы салюта. В тот же день, 15 мая, был обнародован манифест, по которому храм благословлялся на своё существование: «…Да будет сей храм во все грядущие роды памятником милосердного промысла Божия о возлюбленном Отечестве нашем в годину тяжкого испытания, памятником мира после жестокой брани, предпринятой… не для завоевания, но для защиты Отечества от угрожающего завоевателя…».[696] Из казны на содержание храма было назначено ежегодное ассигнование в размере 66 850 рублей.

    Дальнейшая судьба храма Христа Спасителя такова. После революции 1917 года церковь была отделена от государства, ассигнование на содержание храма было снято. И хотя была объявлена свобода совести и вероисповедания, священнослужители преследовались, а церкви разорялись и вскоре стали уничтожаться. Естественно, что сократились и пожертвования прихожан. На такие мизерные деньги не мог, конечно, нормально содержаться такой огромный храм. Он был запущен, появилась в помещениях сырость, стала осыпаться штукатурка, трескались росписи. В руководящие органы страны от населения поступала масса писем с предложением взять здание на баланс государства и превратить его в музей. Это было бы разумное решение. Но некие видные деятели архитектуры того времени сумели убедить высокие правительственные инстанции в том, что якобы этот храм «…грузный, грубый, чуждый всякой оригинальности… холодный и мёртвый», да и вообще не соответствует русско-византийскому стилю, а просто это «…замаскированный луковицами глав и кокошниками входов католический собор…».[697] А дальше — якобы сам архитектор Константин Андреевич Тон в своё время «вступ(ил) на путь дурного вкуса…».[698]

    В 1922 году по постановлению Первого съезда Советов было решено построить «…в Москве, как в столице Союза…» Дворец Советов, над которым должен был возвышаться «…Рукой облака рассекающей Ленин», — как писал Е. Евтушенко в своей поэме. Заседание съезда вёл тогда Сергей Миронович Киров, и в то время о сносе храма и не помышляли. Этот вопрос возник гораздо позже — в конце десятилетия, когда начали подыскивать место под строительство. К тому времени уже бесчинствовал созданный в 1925 году Союз воинствующих безбожников во главе с Емельяном Ярославским. Взоры проектировщиков обратились к тому району застройки, где находился храм. Естественно, что Дворец Советов, поставленный вместо него, был бы отлично увязан, по мнению «специалистов», с общим ансамблем центра Москвы. Лучшего места для строительства нельзя было и желать. Решение о сносе было принято. Работы по сносу храма поручили «Союзвзрывпрому». Храм был обнесён высоким, глухим забором, жители из соседних кварталов были эвакуированы, в здание заложили заряды взрывчатки и протянули провода для подачи электрической детонации.

    И вот в субботу 5 декабря 1931 года был произведён взрыв. И что же? Храм продолжал стоять непоколебимо. Только внутри его был разрушен один из четырёх столбов, опираясь на которые всё так же высился огромный купол.

    Второй взрыв потряс окрестные кварталы Москвы. Рухнул внутри храма ещё один столб. Но огромный золочёный купол, будто удерживаемый неведомой силой, продолжал всё так же увенчивать величественный храм. Взрывник из «Союзвзрывпрома», которому были поручены работы по разрушению храма, сбежал, и замену ему никак не могли подыскать. Из Кремля пригрозили строгим наказанием за «нерадивое и халатное» отношение к делу.

    В третий раз ещё большим зарядом взрывчатки начинили здание храма, но никто из рабочих не брался повернуть ручку взрывной машинки… Но самый сильный взрыв всё-таки встряхнул Москву…

    «…И один позолоченный купол с крестом,

    Не расколовшись от взрыва, лежал,

    Как будто надтреснутый шлем великана…»[699]

    Храм Христа Спасителя, известный людям всей России, построенный на долгие века в память потомкам, просуществовал всего лишь на 4 года больше, чем строился. Почти полвека он строился, почти полвека простоял и вот уже более полувека его нет.

    «За персидскую войну». 1826–1828 гг.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    19 ноября 1825 года император Александр I скончался. Поскольку у него не было наследников, то царский трон по закону должен был перейти к среднему брату Константину. Народ России принял это как должное, и войска присягнули новому императору, который находился в это время в Польше. Но вдруг неожиданно обнаружился пакет с тайным документом,[700] в котором Константин задолго до смерти старшего брата официально отрёкся от престола в пользу младшего брата Николая Павловича. С новой присягой войск, намеченной на 14 декабря, в Петербурге создалась серьёзная обстановка. Неожиданный переход власти к третьему брату и выступление декабристов воспринялись на Востоке как государственный переворот, который должен был ослабить Россию и надолго отвлечь её внимание от Кавказа.[701] Недаром затягивал персидский шах вопрос размежевания пограничных земель в районе озера Гокча (ныне Севан) после Гюлистанского мира, заключённого ещё в 1813 году. Более 12 лет Фет-Али-шах мечтал о возврате богатых земель, лежащих к северу от его границ, не зря же он заключил союз с Англией и готовился столько лет к этой войне. А теперь вот настал самый подходящий момент.

    Чтобы предупредить назревавшие события и как-то отклонить шаха от войны, император Николай I послал в Персию дипломатическую миссию во главе с А. С. Меншиковым — правнуком сподвижника Петра I. Но сама миссия являла собой в глазах шаха слабость России. Переговоры были безуспешными. Война началась раньше, чем Меншиков вернулся обратно. Персидская армия, вымуштрованная английскими инструкторами, ассигнованная сотнями тысяч английских фунтов стерлингов, снаряжённая на европейский лад, 19 июля 1826 года вторглась в пределы русских границ со стороны Эриванского ханства, в районе Карабаха. Аббас-Мирза — наследник шаха — давно накапливал военные силы у русских границ и теперь, командуя армией в 60 тысяч,[702] сопровождаемый огромным числом иррегулярной конницы, намеревался быстрым маршем вклиниться в Закавказье, захватить Тифлис и вытеснить русских из Грузии и Армении.

    Нападение произошло неожиданно — в то время, когда А. С. Меншиков ещё вёл переговоры. Его послания в Россию о предполагавшейся неудаче перехватывались агентами шаха. В момент нападения в пограничной полосе находилось всего около трёх тысяч русских солдат, да и те были рассредоточены по аванпостам на большой дистанции друг от друга. Ещё задолго до начала войны наместник Кавказа генерал А. П. Ермолов неоднократно писал в Петербург о возможной войне, требовал дополнительных военных сил для укрепления кавказской армии. Но видя в нём сторонника декабристов, император Николай I откровенно заявил: «Я ему менее всего верю».[703] Он готов был убрать Ермолова с Кавказа, но пока не решался сделать это из-за высокого авторитета и популярности героя 1812 года.

    Ермолов мог выставить против огромной армии шаха всего лишь 10-тысячный Отдельный Кавказский корпус. Тем временем главные силы Аббаса-Мирзы ринулись в долину Куры, к Елизаветполю (бывшей Гандже). Но на своём пути к Тифлису Аббас-Мирза столкнулся с несгибаемым сопротивлением мужественного гарнизона крепости Шуша. Расположенная на высокой скале, она была неприступной и испокон веков являлась оплотом Карабаха. Но главной её бедой была недостача воды. Осаждённый гарнизон и население крепости в условиях летней жары оказались в критической ситуации. Однако 1300 русских солдат под командованием полковника Раута были непоколебимы. После получения ультиматума о сдаче крепости Раут писал в приказе «…Остаюсь совершенно уверенным, что всякий из моих сотоварищей по долгу присяги и чести… любви к отечеству неизменно будет исполнять свою обязанность, не щадя себя до последней капли крови, имея в виду непременным правилом победить или умереть…».[704] Рядом с русскими солдатами плечом к плечу «действовали с отличной храбростью» полторы тысячи армянских добровольцев. Один из них — Алтунян, сумел прорваться через окружение Аббаса-Мирзы и доставил в Тифлис донесение от полковника, за что получил от Ермолова в награду знак отличия ордена св. Георгия.[705] Целых 48 дней гарнизон крепости держал возле себя главную армию шаха. Потеряв терпение, предводитель персов оставил крепость и двинулся на Елизаветполь (бывшая Ганджа, ныне Гянджа). Но время было упущено. Ермолов собрал большое количество боевых дружин из добровольцев местного населения. Им же была выделена небольшая группа войск под командованием генерала Мадатова (армянина по происхождению) и направлена в район Шамхара, где действовал со своими войсками Мамед — сын Аббаса-Мирзы. 3 сентября стремительным ударом двухтысячный отряд Мадатова разбил эту группировку противника и обратил остатки её в бегство. А. П. Ермолов писал по этому поводу в своих дневниках: «…Сын Аббас-Мирзы на первых военных подвигах своих уподобился уже родителю, ибо начал их бегством. Сим же отличался родитель его в прежние годы…».[706]

    К этому времени на Кавказ прибыл с подкреплением генерал И. Ф. Паскевич, имея при себе царский указ о смещении А. П. Ермолова с поста главнокомандующего.[707] Но прибывший новый генерал не торопился заявить о своих правах. Он был предупреждён самим императором о деликатности этого акта и хранил документ до более подходящего момента. А пока что оба генерала выступили с объединёнными силами навстречу полчищам Аббаса-Мирзы, который шёл от непокорённой Шуши на бывшую Ганджу. Здесь, в четырёх верстах от Елизаветполя, у могилы знаменитого поэта Низами 13 сентября произошло решающее сражение, в котором «могучая, громоносная» армия персов была наголову разбита и отброшена за реку Аракс. Таким образом, район Карабаха был очищен от грабителей и русские войска начали освобождать земли, граничащие с Эриванским ханством.

    Участником этих сражений был и знаменитый герой 1812 года Денис Васильевич Давыдов. Он прибыл на Кавказ в середине сентября и возглавил группу войск, которая с большим успехом действовала за Араксом против Гасан-хана.[708]

    К этому времени Ермоловым были освобождены города Куба, Баку и все земли до бывшей русской границы. В конце летней кампании он сделал в своём кавказском дневнике последнюю запись: «…если большая часть баев виновна в самой гнусной измене, то простой народ был обрадован изгнанием ханов».[709]

    Кампания 1827 года началась (уже без А. П. Ермолова) с самых первых чисел апреля, когда персы и не предполагали о вторжении русских на их территорию. Несмотря на великие трудности перехода через горы, в середине месяца уже был взят Эчмиадзинский монастырь, но осада Эривани 24 апреля была снята из-за неблагоприятных погодных условий: в Араратской долине жара доходила до 40 градусов. Это было сделано по совету Михаила Пущина. Бывший гвардии капитан теперь служил у Паскевича разжалованным — за связь с декабристами — рядовым. Главнокомандующий считался с ним, и в сентябре, когда вновь вернулись к Эривани, назначил М. И. Пущина главным руководителем подготовки штурма, отстранив при этом нерадивого полковника Литова от должности инженера войск со словами: «…Я мог бы тебя сделать солдатом, но не хочу, а его (он указал на Пущина) я хотел бы произвести в полковники, но не могу».[710]

    В ходе сильной бомбардировки русской артиллерии 10 октября была разбита восточная угловая башня и часть стены. К этому времени подошли на помощь русским большие силы армянских добровольцев и крепость Эривань была взята в течение нескольких часов. Причём помогло этому население крепости, которое открыло северные ворота.[711]

    Пока сам И. Ф. Паскевич занимался Эриванью, генерал Н. Н. Муравьёв со своим отрядом уже подошёл к Тавризу. Не дожидаясь распоряжения главнокомандующего, он с помощью населения, без единого выстрела и жертв, занял крепость; зажёг мощные фейерверки на высокой цитадели, чтобы видели Аббас-Мирза со своими войсками и скакавшие от Паскевича гонцы триумф его победы.[712] Это был сильный удар по самолюбию главнокомандующего, у которого из-под носа увели победные лавры.

    Со взятием Тавриза можно было считать, что война выиграна. Вскоре и сама столица Персии — Тегеран, оказалась в «железном кольце русских войск».

    10 февраля 1828 года в маленькой деревушке Туркманчай, находящейся между Тавризом и Тегераном, был подписан, составленный А. С. Грибоедовым, мирный трактат.[713] Теперь не только Грузия и нынешний Северный Азербайджан были очищены от персов, но и Эриванское и Нахичеванское ханства перешли в подданство России. На этот раз Фет-Али-шах навсегда отказался от своих притязаний на российские земли, и русские суда теперь могли «…плавать свободно по Каспийскому морю и вдоль берегов оного, как равно и приставать к ним», никакая другая страна «…кроме России, — говорилось в грибоедовском трактате, — …не может иметь на Каспийском море судов военных».[714]

    За успешное ведение войны царский любимец генерал Паскевич был щедро награждён и получил титул «графа Эриванского».[715] За битву при Елизаветполе многие рядовые ополченцы из местного населения и командиры их «…были награждены боевыми российскими орденами и медалями, причём большая часть награждённых принадлежала к крестьянам».[716]

    Для всех участников войны, как рядовых, так и офицеров, была 15 марта 1828 года учреждена специальная наградная серебряная медаль, впервые отчеканенная диаметром 26 мм, с трёхстрочной надписью на оборотной стороне: «ЗА — ПЕРСИДСКУЮ — ВОЙНУ», с узорной подчёркивающей линией под ней. На аверсе, по обе стороны поля медали, изображены полувенком две лавровые ветви, перевязанные внизу лентой, между которыми указаны в две строки годы войны — «1826, 1827, 1828»; над ними, в самом верху — лучезарное «всевидящее око».

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    Эта медаль предназначалась только участникам военных действий, выдавалась она на двойной комбинированной Георгиевско-Владимирской ленте.

    Существовала медаль такого же размера, но несколько иного рисунка, с поперечным ушком и продетым в него колечком для подвески на ленту. Она предназначалась для награждения кавалеристов.

    Подобная медаль была отчеканена и диаметром 22 мм, она является третьей из этой серии наград после вышеописанных — «В память 1812 года» и «За взятие Парижа 1814 г.». Идентичная медаль, принадлежавшая когда-то Денису Давыдову, хранится в Ленинградском военно-историческом музее.

    Встречаются также медали «За Персидскую войну» из светлой посеребрённой бронзы, по-видимому, изготовленные частным образом, взамен утраченных. Существовали и миниатюрные — фрачные медали из серебра и светлой бронзы, диаметром 12 мм.

    Целая коллекция памятных медалей, отражающих события персидской войны, была выполнена непревзойдённым мастером Ф. П. Толстым. Такие из них, как «Битва под Елизаветполем 1826 г.», «Занятие Тавриза 1827 г.», на заключение мира с Персией в 1828 году и другие являются священными реликвиями истории России.[717]

    «За турецкую войну». 1828–1829 гг.

    Наградная медаль. В 2-х томах. Том 1 (1701-1917)

    С 1453 года греки томились под турецким игом, сохраняя при этом свою веру и национальную культуру. Они помнили былую славу своей страны и не теряли надежду на освобождение. Время шло, менялась международная обстановка. В начале XIX века Оттоманская империя, переживавшая внутренний кризис, начала распадаться на самостоятельные области. Недж, Хиджаз, Алжир, Тунис уже почти не признавали власти турецкого султана. Сербия и Черногория, ещё при поддержке русского императора Павла I, получили внутреннюю автономию; Валахия и Молдавия уже по Бухарестскому договору 1812 года находились под покровительством России. Маленький, но воинственный народ Эпира в горах Пинда и знаменитая Македония в 1820 году развернули национально-освободительное движение против турецкого султана и призывали греков последовать их примеру.

    Наступил долгожданный момент для выступления народов Греции против завоевателей. В 1821 году восстание разом охватило всю страну, его руководителем стал Александр Ипсиланти — сын молдавского господаря, служивший при русском дворе генерал-адъютантом Александра I. Все взоры греков были устремлены в сторону единоверной России. Но русский царь, связанный обязательствами Священного союза с влиятельными государствами Европы, при всём своём желании не мог оказать поддержку греческим повстанцам. Восстание окончилось неудачей, а его руководитель Ипсиланти бежал в Вену, там был схвачен и посажен в темницу. Но дело его не пропало даром. Поднялись на борьбу за своё освобождение греки Мореи (ныне Пелопоннес) и островов архипелага. Этот патриотический подъём вызвал небывалый гнев турецкого султана. Началось массовое истребление греческого населения даже в Константинополе. Сам православный константинопольский патриарх и три митрополита «…были повешены в полном облачении»[718] «перед церковью в Светлое воскресенье»,[719] «…умерщвлено было 80 епископов и архимандритов».[720] Повсюду на материке и на островах начались зверские расправы над греками. Только на одном острове Хиос были уничтожены или проданы в рабство тысячи православных жителей. Турки свирепствовали повсюду, и только Морея, охваченная пламенем восстания, не поддавалась им. Тогда султан направил к мятежному полуострову своего египетского наместника Магмета-Али.

    Огромная эскадра, состоявшая из 54 кораблей, подошла к юго-западному берегу Мореи и встала в Наваринской бухте. Предстояла жестокая расправа с восставшими. Такие действия турок вызвали возмущение передовых стран Европы, и они начали выступать в защиту единоверного греческого населения. Стали создаваться специальные комитеты по сбору пожертвований, набирались добровольцы, среди которых был и знаменитый английский поэт лорд Джордж Байрон.

    Россия более других сочувствовала национально-освободительному движению греков. И если Александр I не решился нарушить Священный союз, то пришедший к власти его брат Николай I отнёсся к этому иначе. Он не давал никаких обязательств и решил поднять авторитет России среди народов Балкан и «…положить конец восточному делу».[721] Но тут всполошились члены Священного союза. Они не хотели самостоятельного выступления России против Турции и, чтобы взять под контроль её действия, включились в совместные операции в Средиземном море для поддержки греческого восстания.

    Согласно принятой конвенции трёх держав Турции были предъявлены требования: прекратить военные действия против греков, предоставить им автономную свободу вероисповедания, торговли и самостоятельного управления. Но султан воспротивился этому, более того, когда союзная англо-франко-русская эскадра 8 октября 1827 года вошла в Наваринскую бухту, турецко-египетский флот обстрелял её. Посланный к туркам английский парламентёр был убит. Надежды Англии и Франции лишь на «дружескую демонстрацию силы» объединённой эскадры перед Османской империей потерпели крах. Пришлось драться.

    Союзники заняли фланговые позиции, предоставив русской эскадре центр боевой линии, на который приходился главный удар противника. Командующий русской эскадрой контр-адмирал Л. П. Гейден поставил согласно диспозиции впереди боевого порядка лучшие корабли России — «Азов», «Гангут», «Иезекииль» и «Александр Невский». Первым в бой вступил линейный корабль «Азов» под командованием М. П. Лазарева. Его превосходный экипаж, среди которого находились будущие легендарные адмиралы — П. С. Нахимов, В. А. Корнилов, В. И. Истомин, заслужил самую высокую оценку адмирала Гейдена. Испытывая нестерпимую жару у раскалённых пушек, моряки проявляли чудеса храбрости и мужества.

    Нахимов, в то время лейтенант, командовавший батареей носовых орудий, писал своему другу об этом сражении: «…Казалось, весь ад развергнулся перед нами. Не было места, куда бы не сыпались книппели (специальные снаряды), ядра и картечь… Надо было драться именно с особым мужеством, чтобы выдержать весь этот огонь и разбить противников…».[722] А Лазаревым он просто восхищался: «…Я до сих пор не знал цены нашему капитану. Надобно было на него смотреть, с каким благоразумием, с каким хладнокровием он везде распоряжался… и я смело уверен, что русский флот не имел подобного капитана».[723]

    В Наваринском сражении в течение четырёх часов был разбит весь флот Магмета-Али. Но и русские корабли немало пострадали. Только на одном «Азове» насчитывалось 153 пробоины от 60- и 36-фунтовых ядер, в том числе семь подводных.[724] «Азов» был первым кораблём в истории флота, экипажу которого был вручён «….кормовой флаг со знаменем св. Георгия в память достохвальных деяний начальников, мужества и