Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ЗА ВЕРУ, ЦАРЯ И ОТЕЧЕСТВО!
    В. Е. ШАМБАРОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • МОЛИТВА ВОИНА. перед вступлением в бой с врагами Отечества
  • ОТ АВТОРА
  • Часть первая. УВЕРТЮРА ДЛЯ ОРКЕСТРА МИРОВЫХ ДЕРЖАВ
  •   1. "ГЕРМАНСКИЙ ВОПРОС"
  •   2. "БАЛКАНСКИЙ ВОПРОС"
  •   3. ВОПРОС ТОЧКИ ЗРЕНИЯ
  •   4. ТРОЙСТВЕННЫЙ СОЮЗ
  •   5. ВИЛЬГЕЛЬМ И НИКОЛАЙ
  •   6. АНТАНТА
  •   7. ЛАВИНА СДВИНУЛАСЬ
  •   8. РОССИЯ И ЕЕ ДРУЗЬЯ
  •   9. РОССИЯ И ЕЕ ВРАГИ
  •   10. НАЧАЛОСЬ…
  • Часть вторая. ВЕЛИКАЯ ВОЙНА
  •   11. АРМИИ И ПЛАНЫ
  •   12. ПЕРВЫЕ БОИ
  •   13. ЛЬЕЖ
  •   14. ГУМБИННЕН
  •   15. ГЕЛЬГОЛАНД, АРДЕННЫ, НАМЮР
  •   16. ПРУССКОЕ ПОРАЖЕНИЕ
  •   17. ЛЬВОВ
  •   18. МАРНА
  •   19. ЭНА
  •   20. А ЧТО ТАКОЕ "ЦИВИЛИЗАЦИЯ"?
  •   21. БИТВА ЗА ГАЛИЦИЮ
  •   22. СРАЖЕНИЕ НА ВИСЛЕ И САНЕ
  •   23. СЕВАСТОПОЛЬ
  •   24. БАЯЗЕТ И КЕПРИКЕЙ
  •   25. ФЛАНДРИЯ, БЕЛГРАД, ЦИНДАО
  •   26. ЛОДЗЬ
  •   27. КАРПАТЫ
  •   28. САРЫКАМЫШ
  •   29. К НОВОЙ КАМПАНИИ
  •   30. ФРОНТ И ТЫЛ
  •   31. ОСОВЕЦ И АВГУСТОВ
  •   32. ПЕРЕМЫШЛЬ
  •   33. ДАРДАНЕЛЛЫ
  •   34. "АРМЯНСКИЙ ВОПРОС"
  •   35. ВАН
  •   36. КУРЛЯНДИЯ
  •   37. ГОРЛИЦКИЙ ПРОРЫВ
  •   38. ГАЛЛИПОЛИ, ИПР, ИЗОНЦО
  •   39. ГЕНОЦИД В ДЕЙСТВИИ
  •   40. САСУН И АЛАШКЕРТ
  •   41. "ВЕЛИКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ"
  •   42. БАЛТИКА И ВОЛЫНЬ
  •   43. АТАКА НА ВЛАСТЬ
  •   44. СВЕНЦЯНСКИЙ ПРОРЫВ
  •   45. ЛУЦК И РИГА
  •   46. НА ЗАПАДНОМ ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН
  •   47. ОККУПАНТЫ 1915-го
  •   48. КУТ-ЭЛЬ-АМАРА, ХАМАДАН, КУМ
  •   49. ТРАГЕДИЯ СЕРБИИ
  •   50. ВЛАСТЬ И ИЗМЕНА
  •   51. ЧАРТОРЫЙСК И СТРЫПА
  •   52. ЭРЗЕРУМ
  •   53. ВЕРДЕН И НАРОЧЬ
  •   54. ТРАПЕЗУНД
  •   55. ЮТЛАНДСКИЙ БОЙ И ТРЕНТИНО
  •   56. БРУСИЛОВСКИЙ ПРОРЫВ
  •   57. СОММА
  •   58. ДЕЙР-ЭЗ-ЗОР
  •   59. ЭРЗИНДЖАН И ОГНОТ
  •   60. КОВЕЛЬ И СТАНИСЛАВ
  •   61. РУМЫНСКИЙ ХАОС
  •   62. УСТОИ И ПРОБЛЕМЫ
  •   63. МИТАВА И БАГДАД
  •   64. РАСКАЧКА
  •   65. РОССИЯ НА ВЗЛЕТЕ…
  • Часть третья. ПОСТСКРИПТУМ. СКВОЗЬ ДЕСЯТИЛЕТИЯ…
  •   66. ЦАРЬ И РОССИЯ
  •   67. ЦАРЬ И СОЮЗНИКИ
  •   68. РЕЙМС, ГАЛИЧ, КАПОРЕТТО
  •   69. САРДАРАПАТ
  •   70. РУССКИЙ ЛЕГИОН
  •   71. ВЕРСАЛЬ
  •   72. ПОСЛЕ АНТРАКТА…
  •   73. ГЕРОИ СНОВА В СТРОЮ…
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • БИБЛИОГРАФИЯ
  • КНИГИ АВТОРА

    Ночь подошла,

    Сумрак на землю лег,

    Тонут во мгле пустынные сопки,

    Тучей закрыт восток.

    Здесь под землей

    Наши герои спят,

    Песню над ними ветер поет,

    И звезды с небес глядят.

    То не залп с полей долетел

    Это гром вдали прогремел.

    И опять кругом все так спокойно,

    Все молчит в тиши ночной.

    Спите, бойцы,

    Спите спокойным сном,

    Пусть вам приснятся нивы родные,

    Отчий далекий дом…


    Вальс "На сопках Маньчжурии", написанный после Японской войны, но особую популярность завоевавший в годы Первой мировой

    МОЛИТВА ВОИНА перед вступлением в бой с врагами Отечества

    Господи Боже, Спасителю мой! По неизреченной любви Твоей Ты положил душу Свою за нас. И нам заповедал полагати души наша за друзей своих. Исполняя святую заповедь Твою и уповая на Тя, безбоязненно иду я положить живот свой за веру, Царя и Отечество и за единоверных братий наших. Сподоби меня, Господи, непостыдно совершить подвиг сей во славу Твою. Жизнь моя и смерть моя — в Твоей власти. Буди воля Твоя. Аминь.

    1914 г.

    ОТ АВТОРА

    Первая мировая война занимает в истории России не менее важное место, чем борьба с нашествиями Наполеона или Карла XII, и значительно превосходила их по масштабам. Сотни тысяч солдат и офицеров — между прочим, и наших с вами предков или в той или иной степени далеких родственников, выполнив свой долг до конца, навсегда остались лежать на полях Галиции и Польши, в болотах Полесья и Прибалтики, в ущельях Карпат и Турции. И тем не менее об этой войне в нашей стране известно до удивления мало. Спросите о ней любого, и в лучшем случае ваш собеседник вспомнит трагедию армии Самсонова и Брусиловский прорыв. И вроде все… Хотя грандиозные сражения кипели несколько лет на тысячекилометровых пространствах. Были горькие поражения, но были и блестящие победы. Были ныне забытые талантливые полководцы, были ныне забытые многочисленные подвиги русских солдат, моряков, казаков. Русское оружие очередной раз покрыло себя неувядаемой славой. Громились неприятельские армии и эскадры, брались вражеские твердыни, эхо русских пушек не раз заставляло дрожать Берлин, Вену, Будапешт и Константинополь, а русские воины поили коней из Прегеля, Сана, Тигра и Евфрата.

    Впрочем, оказывается, что найти литературу, которая объективно рассказала бы о ходе Первой мировой на русском фронте, очень и очень непросто. Потому что все зарубежные источники, касающиеся войны на Востоке, базируются исключительно на немецких данных. Которые часто представляют из себя всего лишь пропаганду военного времени, ничего общего не имеющую с действительностью, либо являются привиранием мемуаристов, к коему склонны отставные генералы всех времен и народов. Не так уж много материалов по этой теме оставили и участники войны из числа эмигрантов. Ведь для них Первую мировую заслонила куда более катастрофическая и страшная по своим последствиям гражданская. И даже в тех случаях, когда отдельные авторы добирались до сражений 1914–1917 гг., на их описания волей или неволей накладывался отпечаток последующих событий. Эти авторы не располагали никакими архивными материалами, оставшимися в России, и, как правило, излагали лишь личные впечатления. И к тому же воспоминания военной эмиграции напрочь забивались потоками, исходящими от эмиграции политической. Лидеры либеральных и демократических партий были гораздо более известны и авторитетны за рубежом, имели несравненно большие возможности для публикации своих трудов. Но своей целью часто ставили оправдать перед историей (и перед самими собой) собственные действия по подталкиванию России к революции, доказать ее полезность и необходимость. И поэтому сильно грешили подтасовками фактов и всевозможными искажениями. Ну а большевистская литература по понятным причинам стремилась изобразить войну лишь в качестве "империалистической бойни", выдергивая и гиперболизируя негативные моменты. В итоге дошло до взаимного цитирования и подкрепления немецких (и основывающихся на них англо-американских), либерально-эмигрантских и коммунистических источников, что создало иллюзию «объективности» и способствовало формированию устойчивого штампа в массовом сознании.

    И все же надо отметить, что с военной (но не политической) точки зрения события Первой мировой на русских фронтах были наиболее полно и точно освещены историками советской школы. В их работах опускались фамилии героев, очутившихся в «контрреволюционном» лагере, некоторые цифры, противоречившие официальным установкам, но в целом ход боевых операций и их анализ приводились верно. Ну еще бы, ведь в 20-30-х гг. Красная Армия обучалась на опыте мировой и преподавали в училищах и академиях ее участники. Поэтому частенько при внимательном прочтении можно обнаружить несоответствие между основным содержанием и предвзятыми выводами, которыми авторы вынуждены были сопровождать свои работы. Новый всплеск интереса к Первой мировой произошел в годы Великой Отечественной и сразу после нее уж больно явные аналогии напрашивались. Причем в этот период были пересмотрены и многие политические оценки 20-х, смягчены тона и персональные акценты (хотя, конечно, с Лениным спорить все же не осмеливались).

    Но, к сожалению, такие работы писались и издавались лишь для специалистов, в рамках узких исследований, академических трудов, пособий для высших военно-учебных заведений. Широкой публике они оставались неизвестными, и в популярной советской (как и вышедшей из нее антисоветской) литературе сохранялась прежняя однобокая традиция изображать Первую мировую лишь в качестве "преддверия революции", и не более того. Зарубежная же литература к работам советской военно-исторической школы не обращалась никогда — видимо, по политическим причинам. И на Западе с наложением на первичные искаженные источники разного рода домыслов, гипотез, журналистских сенсаций к настоящему времени возникли такие фантастические нагромождения, что порой остается лишь руками развести. Приведу только один пример — если открыть 4-й том "Оксфордской иллюстрированной энциклопедии" (переведенной на многие языки, в том числе и на русский) на фамилии «Брусилов», то мы узнаем, что этот полководец одержал "блестящую победу", но потерял "1 млн. убитыми". Вот и гадай, откуда мог взяться этот миллион, да еще «убитыми», если у Брусилова во всех армиях фронта насчитывалось 600 тыс. штыков и сабель? Или авторы приплюсовали сюда и 400 тыс. пленных, которые тоже вдруг обрусели и все до единого погибли? Впрочем, у оксфордских авторов и представления о Западном фронте оказываются весьма смутными — в их энциклопедии мы можем прочитать, что маршал Жоффр был отстранен от командования "за поражение французской армии под Верденом". А если уж коллектив историков не знает, кто победил под Верденом, тут дальше и плыть некуда…

    Хочу предупредить, что в настоящей работе читатель не найдет никаких сенсационных гипотез, догадок, заумных версий и хитрых логических построений. Я предпочел излагать только факты — которые пришлось отбирать и компоновать из источников разного рода, и советских, и эмигрантских, и иностранных. Если же какие-то из этих фактов и покажутся вам «сенсационными», то лишь в силу их малоизвестности. Кстати, в этой книге возможно расхождение в датах с некоторыми другими историческими трудами. Дело в том, что русские современники всегда приводили хронологию событий по «старому», юлианскому календарю, а последующие авторы часто бездумно переписывали эти даты, что порождало путаницу и затрудняло синхронизацию событий в России и на других фронтах. Поэтому всю хронологию (кроме случаев, оговоренных в тексте), автор счел целесообразным привести к «новому», григорианскому календарю.

    Целью же своей работы я видел не какой-то «нетрадиционный» взгляд на войну, а наоборот, восстановление настоящей исторической картины, расчистку ее от ложных представлений, клеветы и случайных наслоений. Мне хотелось показать войну как таковую, как самостоятельное историческое явление. И отнюдь не явление «преддверия» падения России, ее кризиса и надлома — как выясняется, как раз это фактам не соответствует. Напротив, через призму Первой мировой я хотел бы показать величие России накануне ее падения. Величие и непобедимость, сохранявшиеся до тех пор, пока Россия была единой…

    Часть первая УВЕРТЮРА ДЛЯ ОРКЕСТРА МИРОВЫХ ДЕРЖАВ

    1. "ГЕРМАНСКИЙ ВОПРОС"

    Чтобы проследить истоки той или иной войны, обычно бывает достаточно проанализировать итоги войны предыдущей. Но чтобы проследить вызревание такого глобального конфликта, как Первая мировая, нужно вернуться во времени гораздо глубже — к потрясению, которое тоже по своим масштабам было близко к мировому и перекроило всю политическую карту земли — к наполеоновским войнам. Последствия их коснулись многих держав и регионов. Свое лидирующее положение в Европе утратила Франция. Была ослаблена ее традиционная соперница в борьбе за лидерство Австрия. Выбыли из числа "великих держав" Голландия, Испания, Португалия, а из числа "мировых банкиров" — итальянцы. В выигрыше оказалась Англия, лишившаяся главных конкурентов и на морях, и в торговле, и в промышленной и финансовой сферах. В раздробленной Германии французская оккупация вызвала ответную реакцию мощный всплеск национального самосознания. Пруссаки, баварцы, саксонцы, гессенцы вдруг вспомнили, что все они — немцы, и стали усиливаться тенденции к государственному объединению, что позволило бы противостоять врагам в будущем. И наконец, разгром Наполеона выдвинул на роль самой сильной континентальной державы Россию. Получившую таким образом право стать одним из главных арбитров в послевоенном устройстве Европы.

    Александр I и попытался играть такую роль. На Венском конгрессе, вырабатывавшем условия мира, он предложил создать Священный Союз государей, входящих в коалицию победителей. Это, кстати, была первая в истории попытка образовать международный коллективный орган для поддержания мира, стабильности и правопорядка. Предполагалось, что Священный Союз будет опираться на принципы нерушимости государственных границ, легитимизма правительств и сможет мирным путем регулировать возникающие спорные вопросы. Но такого единства не получилось. Усиление России вызвало озабоченность западных держав, и на том же самом Венском конгрессе против нее уже был заключен тайный союз Англии, Австрии и Франции, что предопределило на будущее не коллективную, а коалиционную политику. Условия мира также удовлетворили не всех.

    Недовольной осталась Германия. Хотя Пруссия внесла значительный вклад в победу, но и Австрия не хотела терять гегемонию в германском мире и, ловко играя на принципах «легитимизма», вступилась за права мелких немецких князей, не желавших попасть в зависимость от прусского короля. Поэтому Берлин не получил приращений, на которые рассчитывал, а тенденции немцев к объединению остались нереализованными. Вместо этого был создан чисто формальный Германский Союз, высшим органом которого стал Франкфуртский Сейм из представителей различных немецких государств, заведомо послушный Вене. Недовольной осталась взбаламученная в ходе войн Италия. При изгнании наполеоновских ставленников и возвращении прежних правителей тут утвердились австрийцы, и оккупацию страна восприняла болезненно. Недовольной осталась Польша — конгресс окончательно подтвердил ее раздел, хотя при этом в российской части поляки получили довольно широкую автономию вплоть до права иметь свою армию. Так возникли "германский вопрос", "итальянский вопрос", "польский вопрос".

    Но недовольной была и Франция. Хотя по инициативе Александра I с ней обошлись очень мягко, согласились считать войны не французской, а наполеоновской агрессией и вернули все владения Бурбонов, то есть дореволюционные границы. Однако французы все еще грезили былой славой и возмущались, что им не оставили… и их завоеваний. Или хотя бы "естественные границы" по Рейну и Альпам, включая Бельгию, часть итальянских и немецких земель. А Англия весьма прохладно отнеслась к принципам легитимизма и вместо них взяла на вооружение принципы либерализма, что в условиях XIX в. было равнозначно политике "экспорта нестабильности" и на чем ощутимо выигрывала сама Англия. Скажем, поддерживая революции в Латинской Америке, но одновременно и революции в Испании и Португалии, что не позволяло этим странам подавить восстания в Латинской Америке. А в итоге и новые государства, и ослабленные старые попадали под политическое и экономическое влияние Британии. Франция же в попытках повысить утраченный рейтинг встревала всюду — пробовала утвердиться в Италии, вводила войска в Испанию, заигрывала с поляками. И вместо легитимизма сделала ставку на "принцип национальностей" — право каждой нации иметь свое государство, что можно было использовать против многонациональных России и Австрии.

    Возникшие коалиции получились отнюдь не стабильными. Так, в «польском» и «итальянском» вопросах Россия, Австрия и Пруссия выступали заодно, а Англия и Франция им противодействовали. Но в "германском вопросе" Пруссия не находила поддержки ни у кого. А в «испанском» Франция выступала союзницей России и Австрии — против Англии. А вскоре добавился и сложнейший "восточный вопрос". Ведь в прошлом Париж был традиционным союзником Турции, обеспечивая ей финансовую, дипломатическую и техническую поддержку. И разгром Франции косвенно ударил и по Османской империи. Теперь французов стали заменять англичане. И поскольку Россия в конце XVIII — начале XIX в. прочно утвердилась в Закавказье, принялись помогать туркам играть против нее. Через порты, сохраненные Турцией на побережье Кавказа, засылалось оружие и деньги северокавказским горцам, пошли их интенсивные набеги на казачьи станицы и грузинские селения. Русские до этого времени в горные районы вообще не лезли, предоставляя им жить независимо и по своим обычаям. Но постоянные нападения, жертвы и угоны людей в рабство вынудили Петербург к ответным военным мерам. Началась полоса тяжелейших кавказских войн.

    А ослаблением Турции воспользовались балканские народы. В 1821 г. вспыхнуло восстание в Греции. Греки были настроены пророссийски, что очень обеспокоило Вену и Лондон. И Александра I, «царя-джентльмена», но более чем посредственного дипломата, стали водить за нос, указывая на его же принципы легитимизма и требуя через Священный Союз искать "политическое решение". Дело тонуло в словопрениях, турки резали повстанцев, а те разочаровались в России, не получая от нее помощи. Но окончательно подавить их не удавалось, и тогда Англия вдруг сменила тактику. Начала сама поддерживать греков в качестве "верного друга", привлекая к этому и французов. Ситуация изменилась после воцарения Николая I, человека не только решительного, но и проявившего себя тонким политиком. Формально соглашаясь с "международным сообществом", он настоял на том, чтобы объединенная миротворческая эскадра, направленная для пресечения перевозки карательных экспедиций, получила право при неповиновении применять силу. И грянуло Наваринское сражение, лишившее Порту ее флота (британский король Георг IV назвал эту победу "злосчастным происшествием").

    И турки сами полезли в полномасштабную войну. Русские провели ее блестяще. Армия Паскевича на Кавказе взяла Карс и Эрзерум, а армия Дибича с победоносными боями прошла Болгарию и очутилась на подступах к Константинополю. Впрочем, царь пообещал Западу не искать частных приобретений, и для себя Россия потребовала немного. По условиям Адрианопольского мира к ней отошли Анапа и Поти, через которые шло снабжение горцев оружием, а также Ахалцих и Ахалкалаки — для укрепления южных границ. Кроме того, для России и государств, с которыми она находится в мире, предоставлялся свободный проход через Босфор и Дарданеллы. Но зато получила независимость Греция, а автономию — княжества Молдавия, Валахия и Сербия. Однако распадом Османской империи решили воспользоваться и французы (из-за чего распался их альянс с Англией, еще тогда получивший название "Антант кордиаль" — "Сердечное согласие"). Они начали завоевание Алжира, поддержали сепаратизм египетского хедива. На этом опять умно сыграл Николай I — помог султану против хедива, и в благодарность был заключен Униар-Искелесский договор, по которому Россия признавалась союзницей Турции, получала право присылать султану войска и большие привилегии по использованию проливов. Действовал он, правда, недолго — встревоженные англичане, французы и австрийцы тут же объединились и при очередных затруднениях Порты навязали ей другой договор — о коллективном покровительстве Европы и нейтралитете проливов.

    Надо заметить, что в XIX в. внешняя политика воспринималась общественностью куда более горячо, чем сейчас. Уступка конкурентам в каком-либо уголке Земли считалась общенациональным позором, и в подобных случаях слетали правительства. Но особенно обострялись все международные вопросы в периоды революций. Так было в 1830 г., когда грянуло восстание в Польше с массовой резней русскоязычного населения, восстали тяготевшие к Франции бельгийцы, не желая быть в составе Нидерландов. А революционные французы вопили о реванше, требовали поддержать поляков и Бельгию и двинуть войска на Рейн и в Италию. Большой войны удалось избежать лишь из-за того, что войск у Франции не было — они завязли в Алжире. Поляков подавили, и царь в наказание лишил их автономии. А Бельгия переориентировалась на Англию и получила независимость на условиях нейтралитета, гарантированного пятью державами. Но и Германия, пережив угрозу вторжения, снова заговорила об объединении для борьбы с "наследственным врагом". И Пруссия сумела сделать шаг к интеграции, создав Цоллерферейн — Таможенный союз, объединивший в единое экономическое пространство сперва 8 государств, потом стали вступать остальные… Решения по уставу Цоллерферейна должны были приниматься только единогласно, что льстило мелким княжествам. Но когда Австрия спохватилась и захотела тоже вступить в Союз, Пруссия легко заблокировала ее принятие.

    В еще большей степени те же проблемы выплеснулись в революциях 1848 г., которые развернулись под лозунгами "свободы наций". Но все «освобождающиеся» нации повели себя крайне агрессивно. Во Франции брали верх как раз те политики, кто громче всех поднимал тему реванша. При подавлении восстания в Париже было расстреляно 11 тыс. чел., но большинство французов оказалось все равно довольно, поскольку во главе государства вместо миролюбивого Луи-Филиппа встал Луи-Бонапарт, вскоре провозгласивший себя Наполеоном III. Забузила Италия, и королевство Пьемонт, подстроившись к общим настроением, при науськивании французов и англичан выступило против Австрии. В самой Австрии передрались все против всех — хорваты, венгры, чехи, немцы. Причем все переманивали императора Фердинанда I на свою сторону и выражали готовность подавлять остальных. В Германии революционеры создали во Франкфурте парламент, требовали объединения против Франции, но предъявляли претензии уже на все земли, где жили немцы, — и на Эльзас с Лотарингией, и на Шлезвиг и Гольштейн, принадлежавшие Дании, и на Польшу, и на российскую Прибалтику (впрочем, войну против «реакционной» России провозглашали вообще "одной из необходимых мер нашей эпохи"). Прусский король Вильгельм IV начал под шумок войну с Данией за Шлезвиг и Гольштейн, чем заслужил чрезвычайную популярность, и парламент предложил ему императорскую корону. Но игрушкой в руках демагогов он стать не захотел и вместо этого начал помогать германским князьям подавлять революцию. Заставляя их взамен признать гегемонию Пруссии. А это вызвало угрозу войны с Австрией, тоже вознамерившейся реорганизовать Германский Союз в свою пользу… Выпутаться изо всей возникшей неразберихи помог столь мощный стабилизирующий фактор, как Россия. По просьбе императора Франца-Иосифа, занявшего престол отрекшегося отца, Николай I направил войска в Венгрию, разгромив повстанцев и позволив Вене сосредоточиться на Италии и навести там порядок. Немцев заставил оставить в покое Данию. А прусского короля и австрийского императора царь помирил и вынудил вернуться к прежнему статус-кво с Германским Союзом. После чего уже несложно было совместными усилиями ликвидировать последние революционные очаги.

    Но большая война все же разразилась. Она требовалась Наполеону III, чтобы примазаться к славе "великого предка" и упрочить власть. И он с англичанами, озабоченными усилением авторитета России, заключил тайный союз с Турцией. Там как раз в это время визирем стал Решид-паша, основатель партии "Молодая Турция", и начал реформы «танзимата» — вводились местные суды, общинные и окружные советы, провозглашалось "равенство перед законом", что было широко разрекламировано западной пропагандой как переход на демократический путь. Однако на деле «равенство» подразумевалось только для мусульман. Началось восстание в Боснии, поддержанное Черногорией. Турки двинули туда карателей. Россия начала заступаться за христиан. И на войну ее фактически спровоцировали. Не зная о сговоре против себя и считая состояние Порты плачевным, она серьезно к войне не готовилась, надеясь обойтись дипломатическими мерами и демонстрацией силы. А Турция, чувствуя мощную опору, наглела, усилила военную помощь Шамилю, наотрез отвергала все предложения. И первой открыла боевые действия, внезапно захватив форт Св. Николая. Лишь тогда царь дал команду атаковать — результатом чего стала Синопская победа. И тут же против России единым фронтом выступили Англия, Франция, Пьемонт. Фактически к ним примкнула и Австрия, «отплатив» за недавнее спасение и понадеявшись, что после поражения царя Балканы окажутся в ее зоне влияния. В драку австрийцы не полезли, но ввели войска в Молдавию и Валахию, сконцентрировали силы в Галиции, вынуждая держать там две трети русских войск. «Отблагодарила» и Дания, отказавшись соблюдать нейтралитет и открыв англичанам балтийские проливы.

    К такой войне Россия и впрямь была не готова — предположить, что на нее обрушится вдруг вся Европа, которой она не сделала ничего плохого, согласитесь, было трудновато. Но стоит обратить внимание и на другой аспект — под Севастополем впервые в новой истории война неожиданно приняла позиционный характер, когда наступательные средства не могли преодолеть оборонительных, и сражения вылились в перемалывание живой силы на одном месте. И к такому варианту западные державы оказались тоже не готовы. Военной победы им достичь так и не удалось. Понеся колоссальные потери, они вынудили русских оставить одну лишь Южную сторону Севастополя. На Балтике, на Белом море и на Камчатке нападения были успешно отбиты. А на Кавказе генерал Муравьев взял сильную крепость Карс. И первоначальные планы и требования антироссийской коалиции, доходившие до отторжения Польши, Финляндии, Северного Кавказа, где намечалось создание зависимой от турок «Черкессии» во главе с Шамилем, пошли прахом. Но и силы России иссякали. И тяжело сказывалась дипломатическая изоляция.

    Единственным верным другом проявила себя Пруссия. Там тоже была сильна антироссийская партия, но взяли верх более мудрые политики, убедившие короля, что не стоит играть на руку австрийцам и французам. Пруссия была еще слишком слаба, чтобы открыто поддержать царя, однако вела сложные дипломатические игры, связавшие Вену по рукам и ногам и не позволившие ей двинуть свои армии в бой. А потом дипломатам Александра II, занявшего престол после смерти отца, удалось склонить к миру Наполеона III, потерявшего 200 тыс. солдат и уже понявшего, что за "моральное удовлетворение" цена высоковата, а «материальные» плоды этих жертв пожнут англичане и турки. Тем не менее не по военным результатам, а по причине изоляции условия Парижского трактата о мире стали для России тяжелыми. Ей запрещалось держать флот и арсеналы на Черном море. У нее отбиралась часть Бессарабии — в пользу Молдавии. Ее протекторат над Молдавией, Валахией и Сербией передавался "под покровительство Европы". А права христиан в Турции отдавались на волю султана — хотя он обязывался обеспечить их равноправие. При этом Турция "допускалась к участию в выгодах общего права и европейского концерта", и все державы обязались не предпринимать в ее отношении никаких действий без согласования с другими.

    21 августа 1856 г. русский канцлер Горчаков издал свой знаменитый циркуляр: "Говорят — Россия сердится. Россия не сердится. Россия сосредоточивается". Но были в этом циркуляре и слова, на которые тогда Запад легкомысленно не обратил внимания. Что Россия "в сложившихся обстоятельствах считает себя свободной от всех обязательств, которые брала на себя ранее". Первой это почувствовала Австрия. Умело играя на противоречиях между европейскими державами, Россия ей закрепиться на Балканах не дала, вместо этого родилась автономная Румыния. А когда французы в союзе с Пьемонтом начали с Австрией войну, Петербург рассчитался с Веной адекватно — сосредоточив войска на Украине и вынудив Франца-Иосифа держать значительный контингент на восточной границе. Россия не позволила ему привлечь и германские княжества, заявив, что "Итальянская война не угрожает Германскому союзу". И Австрия потерпела разгром.

    Наполеон III в это время находился в пике могущества, и его авантюры расплескались на весь мир. В союзе с англичанами Франция дважды громила Китай, влезла в Индокитай, начала строительство Суэцкого канала, укреплялась в Африке, а пользуясь тем, что в США шла войной Севера с Югом и они были не в состоянии применить свою "доктрину Монро", запрещавшую европейским державам вмешиваться в американские дела, Наполеон III послал войска в Мексику, провозгласив там новую империю во главе со своим ставленником эрцгерцогом Максимилианом. Он также вынашивал проект "Латинской империи", где под его гегемонией объединились бы Италия, Испания, Мексика. Ничего хорошего из этого не вышло. Англия начала опасаться аппетитов Парижа. Мексиканцы встретили оккупантов пулями. А Италия вовсе не спешила сменять австрийцев на французов. Наполеон хотел образовать на Апеннинах конфедерацию нескольких государств, связанных с Францией так же, как немцы с Веной. Но Пьемонт вместо этого поддержал и инициировал цепную реакцию революций — и произошло объединение всей Италии, кроме Венеции, оставшейся у австрийцев, и Рима, занятого французами.

    Французская экспансия встревожила и немцев, и Пруссия под этим предлогом стала усиленно вооружаться. А вскоре Наполеон рассорился и с Россией. В 1863 г. в Польше опять вспыхнуло восстание, активно подпитываемое из-за рубежа. Базы мятежников находились в австрийской Галиции, в Париже открыто шла вербовка добровольцев в Польшу. И Запад снова попытался говорить с русскими на языке ультиматумов. Англия, Австрия и Франция предъявили требования создания в Польше национального правительства, назначения поляков на государственные должности и даже исключительного употребления польского языка в государственных учреждениях и системе образования. А увлекшийся Наполеон III опять стал сколачивать тайный союз, предлагая восстановить Польшу "в полном объеме" — с возвращением ей Украины, Белоруссии, Литвы, отобрать у Пруссии Силезию, а Турции отдать "Черкесский край". Но Россию снова поддержала Пруссия, где на политическом небосклоне взошла новая звезда — министром-президентом стал Бисмарк. Он сам предложил царю Альвенслебенскую конвенцию, по которой пруссаки обещали содействовать подавлению инсургентов и даже разрешали для этого русским войскам заходить на свою территорию. Да и Россия была уже не та, что в 1856 г. И канцлер Горчаков на западные ноты ответил совершенно другими условиями: безоговорочная капитуляция восставших, а англичанам и французам в эти дела вообще не лезть. Позже русский канцлер издал еще один меморандум, указывая, что единственной причиной длительности восстания являются симпатии к нему со стороны Европы. И советовал ей порекомендовать своим подзащитным бунтовщикам безоговорочную сдачу.

    И… тут же отступили. Австрия поняла, что если будет воевать против Пруссии в союзе с "наследственным врагом", это подорвет ее позиции в германском мире. Британия вспомнила, что за союз с Италией Наполеон взял Савойю и Ниццу, прикинула, что теперь он за союз как минимум хапнет Бельгию, и Пальмерстон пошел на попятную, заявив, что "с удовлетворением принимает благожелательные намерения России в отношении Польши". А о "наполеоновских планах" в России и Пруссии узнали. И запомнили. Ну а восстание в Польше и впрямь быстро погасло, едва лишь прекратилась помощь из-за рубежа.

    Вена между тем старалась упрочить свое пошатнувшееся влияние на немецкие государства. И созвала во Франкфурте "съезд князей", которых всегда можно было подмять под себя. Но и Пруссия была уже не та. И ощущала за собой поддержку России. Ее король Вильгельм I съезд князей проигнорировал, а Бисмарк бросил настоящую политическую «бомбу», объявив, что высшим органом Германского Союза может стать лишь парламент, избранный всеобщим голосованием. Однако тут же и «подыграл» Вене. Предложил для повышения авторитета среди немцев отвоевать у датчан спорные герцогства Шлезвиг, Гольштейн и графство Лауэнбург. Австрийцы клюнули… И Дания тоже пожала плоды своей неблагодарности в Крымской войне — на этот раз Россия за нее заступаться не стала. Пруссаки, австрийцы и федеральные войска Германского Союза без помех захватили "немецкие земли". А когда по этому вопросу все же созвали в Лондоне конференцию, сослались… на "право войны" — создав тем самым прецедент, опрокидывавший всю систему международного урегулирования.

    Ну а захваченные территории Бисмарк использовал весьма своеобразно сделал споры об их статусе предлогом для ссоры с Австрией. В принципе сама война была ему не очень-то и нужна. Он хотел лишь объединения Германии. Но в данном случае это действительно было невозможно без войны. Даже без двух войн — с Австрией и Францией. Был заключен союз с Италией, претендовавшей на Венецию. А Наполеону III "железный канцлер" запудрил мозги проектами еще и похлеще «наполеоновских». Пруссия и Италия открыто вооружались, но стоило начать мобилизацию и Австрии, они завопили о "подготовке агрессии". Предъявили ультиматум об отказе от мобилизации со сроком в несколько часов и после отказа нанесли удар. Прусская армия, обкатанная в репетиции Датского конфликта, действовала блестяще. И впервые проявил себя прусский Генштаб во главе с Мольтке. Все было спланировано четко, вплоть до часов. Немецкие княжества, союзные Вене, были мгновенно изолированы друг от друга и раздавлены, не успев мобилизоваться. А Австрию разбили «блицкригом», за две недели.

    По итогам войны Пруссия и еще 21 государство вошли в Северо-Германский союз. При этом им были поставлены условия: они сохраняют полную автономию, а лишаются всего-навсего… иностранных дел, армии, положения о гражданстве, федеральных налогов, уголовного, торгового, договорного права, банков, исполнения приговоров о наказаниях, почт, телеграфа, железных дорог, патентования, таможен, торговли, страхования и т. д. и т. п. Многие взвыли, но деваться было некуда. Была создана единая законодательная власть из рейхстага и бундесрата, где большинство заведомо принадлежало Пруссии. Был также распущен Таможенный союз. И южным германским государствам, еще не вошедшим в Северо-Германский союз, предложили перезаключить таможенные договоры на новых условиях. Главой союза становился прусский король, избирался "таможенный парламент" — по сути, уже расширенный, общегерманский рейхстаг. А в компетенцию союза вводились и мероприятия "вне таможенной зоны для безопасности общих таможенных границ". Далеко не всем это понравилось, но выгоды, которыми пользовались участники Таможенного союза в течение десятилетий, были слишком большими, к ним уже привыкли — и пришлось подчиниться.

    Италия получила Венецию и… раскатала губы на новые приращения. А в Австрии после разгрома к власти пришел новый премьер Бейст и провел ряд реформ. Для укрепления государства империя была преобразована в дуалистическую Австро-Венгрию с двумя правительствами, двумя парламентами и одним императором. Россия в этот период вела себя независимо. Начала осваивать Среднюю Азию. Завела новых друзей, в частности США, поскольку в ходе войны Севера с Югом поддержала северные штаты и посылкой боевой эскадры не позволила англичанам и французам вмешаться на стороне южан. Ну а Наполеон III продолжал совершать ошибки. Его отношения с русскими оставались крайне недружественными. Предложения Петербурга о вмешательстве международного сообщества в ходе новых восстаний в Османской империи — на Крите, в Боснии, Фессалии, Эпире, о нажиме на султана после случаев массовой резни христиан Париж неизменно блокировал вместе с Лондоном и Веной. И на Всемирную выставку во Франции в 1867 г. был приглашен султан, встреченный с большой помпой. А вот Александра II «забыли» пригласить. Правда, по настоянию дипломатов «недоразумение» устранили, но на царя в Париже произошло покушение. Стрелявшему в него поляку Березовскому суд вынес относительно мягкий приговор, а царя при посещении Дворца Правосудия французские судьи демонстративно приветствовали: "Да здравствует Польша, месье!" Комментарии излишни.

    Но положение Наполеона становилось все более шатким. Авантюра в Мексике, стоившая 50 тыс. погибших солдат, кончилась провалом — американцы, едва завершив гражданскую войну, потребовали от французов убраться, угрожая оружием. Поссорились и с итальянцами, расстреляв гарибальдийцев, пытавшихся атаковать Рим. Отреагировать на австро-прусскую войну Наполеон не успел он ожидал победы Австрии, после чего хотел вмешаться с вооруженным посредничеством за соответствующие выгоды. И теперь, оставшись ни с чем, вспоминал, что же ему наобещал Бисмарк, и затеял торг о «компенсациях» в надежде получить то ли германское левобережье Рейна, то ли Бельгию и Люксембург. Французские дипломаты вели себя чрезвычайно глупо. Соглашались на просьбы Бисмарка изложить эти претензии письменно. А канцлер познакомил с ними представителей южногерманских княжеств, и те тут же заключили с Пруссией военный союз. Бисмарк тянул резину, выдвигал все новые оговорки, пока до Наполеона не дошло, что его просто дурачат и не дадут ничего. Он стал делать угрожающие заявления — что и требовалось Бисмарку для сплочения Германии и настройки общественного мнения.

    Францию все сильнее раскачивала и собственная демократия, и император пошел на уступки, введя вместо прежней фактической диктатуры парламентский режим. Но это только усугубило положение, и раскачка пошла еще сильнее. Запахло новой революцией. Выход Наполеон увидел в новой победоносной войне, чтобы шовинистический подъем и приобретение новых земель подняли его престиж на прежнюю высоту. И впрямь — стоило начать подготовку к войне, как референдум по вопросу, быть или не быть империи в ее прежнем виде, дал Наполеону 7,5 млн. голосов против 1,6 млн. Предлог был выбран смехотворнейший — согласие одного из Гогенцоллернов стать кандидатом на освободившийся испанский престол, что было объявлено попранием "французских интересов". И даже когда Гогенцоллерны сняли эту кандидатуру, Париж продолжал цепляться, требовать еще каких-то извинений и заверений, что немцы "больше не будут".

    Настрой воевать был всеобщим. Депутатам парламента, пытавшимся занять более миролюбивую позицию, толпа била стекла, называла их «предателями» и «пруссаками». Англия и Россия предлагали созвать конференцию по урегулированию. Но куда там! Франция спешила! Потому что рассчитывала… застать Пруссию врасплох! Ну и напоролась. Ведь эта война требовалась и Пруссии как лучший способ завершить объединение Германии. Бисмарк не преминул опубликовать в «Таймс» французский проект аннексии Бельгии, и позиция Британии тоже стала однозначной. Австрийцам не позволили вмешаться русские. А прусская военная машина снова показала свою мощь, и Наполеон III был разгромлен. Впрочем, поражение еще не было катастрофическим — у Франции имелись еще армии, резервы. Но за Седаном и пленением императора грянула революция. Демократы, составившие правительство Национальной обороны, кричали о войне до победного конца, но правителями оказались никудышными. Они "выросли в оппозиции", выучились критиковать и клеймить, но сами не умели ничегошеньки. И пошел дальнейший развал вплоть до возникновения Коммуны.

    А Бисмарк получил возможность торговаться, соглашаясь признать ту власть, которая больше даст. Причем демократы ценой дополнительных уступок вынуждены были даже купить право самим подавить Коммуну, считая позором, если их внутренние проблемы будут решать немцы. Падением Франции воспользовалась Италия и смогла наконец-то занять Рим. Воспользовалась и Россия. И 29 октября 1870 г. канцлер Горчаков издал циркулярную ноту о разрыве Парижского трактата. В ноте указывалось, что царь отнюдь не испрашивает у Европы разрешения на нарушение этого вынужденного соглашения. Он просто расторгает его в одностороннем порядке. "Его императорское величество не может больше считать себя связанным обязательствами Парижского трактата, поскольку он ограничивает его права суверенитета на Черном море". В Европе это вызвало эффект разорвавшейся бомбы. Но реально выступать против России было некому, а Бисмарк с серьезным видом предложил созвать в Лондоне конференцию, где и спустил все на тормозах.

    Франция утратила Эльзас и часть Лотарингии, должна была выплатить 5 млрд. франков контрибуции с поэтапным выводом немцев, по мере выплаты. Но главным результатом войны стало окончательное объединение Германии. Бисмарк провел переговоры о присоединении к Северо-Германскому союзу южных немецких государств. Пугал угрозой французского реванша, соблазнял совместным пользованием плодами побед. Да и в Германии на волне триумфа царило такое настроение, что при отказе кого-то из князей его смели бы свои же подданные. В январе 1871 г. в пышных декорациях оккупированного Версаля Вильгельм I был провозглашен германским императором и телеграфировал Александру II: "Пруссия никогда не забудет, что именно благодаря Вам война не приобрела большого масштаба". Но… сразу после победы начальник Генштаба Мольтке начал разрабатывать первый план войны против России…

    2. "БАЛКАНСКИЙ ВОПРОС"

    В 1872 г. в Берлине на встрече Александра II, Вильгельма и Франца-Иосифа был образован "Союз трех императоров". Хотя стал он чисто номинальным — монархи лишь обменялись нотами, обязавшись сохранять территориальный статус в Европе и совместно решать важнейшие вопросы. Но внутреннего единства между ними не было. Австро-Венгрия, утратив влияние в Италии и Германии, перенацелила свою политику на Балканы, где ее интересы неизбежно сталкивались с русскими. А перед Германией был выбор. Сближение с Россией (но в таком альянсе первая роль принадлежала бы Петербургу) или с более слабой Веной (в союзе с ней лидировал бы Берлин). Бисмарк выбрал второе. Завершив объединение Германии, он откровенно заявил премьеру Бейсту, что причин для разногласий между их государствами больше не существует. И Австро-Венгрия пошла навстречу, сообразив, что утраченного не вернешь, а союз с победителями — дело выгодное.

    Но после отмены Парижских трактатов и свержения Наполеона III и у России не осталось причин враждовать с Францией. Мало того, на русских произвели неприятное впечатление как суровые условия капитуляции, так и варварское поведение германских войск, когда с ведома и при поощрении начальства сжигались французские деревни, производились расстрелы заложников, осуществлялись грабежи. Русская армия, что бы там ни говорили на Западе о ее «варварстве», никогда не позволяла себе подобного, это было просто несовместимо с психологией тогдашнего русского офицерства. Среди германского руководства пересказывали случай с баварским солдатом, который спросил своего офицера: "Как прикажете поступить с деревней: следует ли ее сжечь или умеренно опустошить?" Это вызывало благодушные улыбки. Русских представителей, тоже слышавших такие рассказы, они шокировали.

    Начинали сказываться опасения столь резкого усиления Германии, ее быстро растущих амбиций. И вопреки Бисмарку, стремившемуся держать Францию в изоляции, Петербург начал налаживать с ней контакты. А она возрождалась после поражения очень быстро — в ХIX в. она играла роль страны-банкира, главного центра мировой финансовой жизни. Поэтому огромная контрибуция оказалась для Франции отнюдь не критической. Она расплатилась досрочно, и уже в 1873 г. немцы должны были вывести оккупационные части. И забеспокоились — как бы соседи, восстановив силу, не нацелились на реванш. У Бисмарка возникла идея "превентивной войны", пока Франция еще не окрепла, и в 1875 г. Германия стала явно искать ссоры — точно такими же способами, как перед прошлыми войнами. Выдвигались требования отобрать у французов Бельфор и остатки Лотарингии, ограничить армию, наложить еще одну контрибуцию — такую, чтобы уже не оправилась. Бисмарк обратился с угрожающими нотами не только к Франции, но и к Бельгии. И начал зондировать почву о позиции других держав на случай войны. Французы в панике обратились за помощью к России. И она помогла, видя, что Германия попросту начала зарываться. Было твердо заявлено, что в данном случае немцы заняли вызывающую позицию без всяких оснований и в случае конфликта Россия возложит всю ответственность на них и оставляет за собой свободу действий. Чуть позже вмешалась и Англия, не желая уступать миротворческую миссию одним русским. И мир в Европе был сохранен.

    А тем временем опять обострилась ситуация на Востоке. Широко разрекламированный в Европе «демократический» режим танзимата, то есть местных самоуправлений, чрезвычайно усугубил положение христиан. Если паша, прежде правивший провинцией, все же поддерживал некое равновесие (хотя бы из собственной выгоды), то теперь власть фактически была отдана местным мусульманским общинам. А они беззастенчиво сваливали на христиан все повинности, вводили новые поборы, и о правосудии местных судов говорить не приходилось. Поэтому под угрозой постоянно находилась даже личная безопасность христиан, их семей и имущества — когда кого-то из них грабили, убивали, похищали жен, добиться правды было невозможно. В 1875 г. началось очередное восстание в Боснии и Герцеговине, пожелавших присоединиться к автономным Сербии и Черногории. И Россия поначалу проявила чрезвычайное терпение, пытаясь решить проблему совместными действиями международного сообщества. Но натолкнулась на противодействие Англии, где правительство возглавлял ярый русофоб Дизраэли. Он вообще вел весьма агрессивную политику. Перекупил у Египта контрольный пакет акций Суэцкого канала, хотя недавно помешал Франции сделать то же самое. Задумал покорить Трансвааль. А в турецких же делах нашел союзника в лице Австро-Венгрии. Которая, собственно, хотела сохранить на Балканах статус-кво, чтобы продолжить свою «мирную» политическую и экономическую экспансию.

    Шли переговоры, споры о формулировках. Султан Абдул-Азис хотел отделаться пустыми обещаниями, но христиане этому уже не верили, восстание разрасталось, к нему присоединилась Болгария, выступила Сербия. И в самой Турции произошел переворот, фанатики убивали европейцев, даже французского и немецкого консулов. Свергли султана за то, что он вообще ведет переговоры. И под влиянием улемов новый султан Мурад V провозгласил "священную войну". Османские войска и башибузуки (вооруженные добровольцы, в основном эмигранты с Северного Кавказа) разбили Сербию, учинили кошмарную резню в Болгарии и Боснии, истребляя самыми зверскими способами всех, кто под руку попадется. И западное общественное мнение, весьма активно поддерживавшее турок, прикусило язык. А Россия сделала тонкий ход, предложив поручить посредничество именно Британии, от чего та не могла отвертеться, не потеряв лицо.

    Но в Константинополе случился новый переворот, на трон сел Абдул-Гамид. И опять провозгласил широкие реформы, вплоть до парламентаризма и конституции на принципах Великой Французской революции. Всерьез этого никто уже не принимал. Но Дизраэли прикинулся, будто поверил, и потребовал, чтобы Турции дали время для проведения этих реформ. И в Константинополе собралась новая конференция, бесцельно заседавшая три месяца. А после ее закрытия Абдул-Гамид отказался от всех обещаний. Лишь тогда царь стал говорить, что при нежелании Европы защитить турецких христиан он готов действовать самостоятельно. Однако в Лондоне состоялась еще одна конференция, принявшая декларацию с требованием реформ для турецких христиан. Но Россия огласила и отдельную резолюцию, что, "если произойдет резня, наподобие той, которая обагрила кровью Болгарию, это неизбежно остановит демобилизационные меры". Кстати, это требование очень возмутило все ту же западную «общественность». Она сочла подобный тон «оскорбительным», требования «высокими» и сетовала, что царь таким образом делает войну неизбежной.

    Она и была уже неизбежной. Даже самые умеренные и обтекаемые требования Порта отвергла. Но лишь после двух лет бесплодных дипломатических баталий, убедившись в невозможности иных решений, Россия перешла к решительным действиям. Заключила союз с Румынией, пообещав ей вместо прежней автономии полную независимость, договорилась о нейтралитете с Австро-Венгрией и объявила войну. Причем было обещано, что русские не займут Константинополь, не затронут зон британских интересов, не будут искать приобретений за Дунаем и добиваться исключительного покровительства по отношению к балканским христианам. Но немедленно Запад поднял вой, напрочь забыв о своем возмущении по поводу недавней резни! Против Турции выступить единым фронтом оказалось невозможно, а против России — очень просто. Англия послала флот к Дарданеллам. Начала вооружаться и Австро-Венгрия, а в Будапеште венгры устраивали манифестации в поддержку турок. Правда, неудачи под Плевной Европу успокоили. Кстати, во многом они были обусловлены тем же, чем неудачи французов и англичан под Севастополем. Развитие вооружений уже диктовало другие законы войны, но на это еще не обратили внимания, и Запад счел, что Россия проиграла.

    Но ситуация вскоре изменилась. На Кавказе талантливый генерал Лорис-Меликов взял Карс и двинулся на Эрзерум. Тотлебен сумел овладеть Плевной. А Скобелев разгромил турок под Шипкой и Шейново, и его корпус стремительным победным рывком вышел на подступы к Константинополю. И 3 марта 1878 был заключен Сан-Стефанский договор. По нему предоставлялась независимость Румынии, Сербии и Черногории. К Черногории отходило два порта на Адриатике, к Сербии — Ниш. Босния и Герцеговина приобретали автономию под совместным контролем Австрии и России. Болгария становилась автономным княжеством с территорией до Эгейского моря и Албании (с присоединением Македонии). В Европе у Турции оставалось лишь несколько частей Константинополь с областью проливов, Салоникский полуостров, Фессалия и Албания. Крит также получал фактическую автономию. Город Котур с округом передавался Персии. В Европе России уступалась часть Добруджи, которую царь передавал Румынии, а взамен получал Бессарабию, отнятую после Крымской войны. Султан признавал себя должником России и ее подданных на сумму 1,5 млрд. руб. Но 1,1 млрд. ему уступали, за что он отдавал России на Кавказе Батум, Ардаган, Карс, Алашкертскую долину и Баязет.

    И вот тут-то Россия снова получила против себя объединенный фронт всей Европы! Австрия объявила мобилизацию и стягивала войска к Дунаю. Англия ввела в Мраморное море флот с десантным корпусом, перебрасывала вооруженные силы с Мальты и из Индии. Потребовали считать Сан-Стефанский договор «прелиминарным» и уточнить на международном конгрессе. Англию неожиданно поддержали Франция, у коей чувство благодарности оказалось вполне "на уровне", и Италия, позарившаяся на Албанию. И даже Румыния! Пытаясь жаловаться Европе, что ее «обобрали». Требовала возврата Бессарабии и оплаты ей со стороны русских военных издержек. Израсходовав в войне материальные и финансовые ресурсы, к новой, куда более масштабной кампании Россия была не готова. Но все зависело от позиции Германии, на которую, в общем, и рассчитывали. Поддержи Берлин Россию — и все ее враги дали бы задний ход, да и Бисмарк всячески демонстрировал благожелательное отношение к Петербургу. Поэтому была достигнута договоренность о созыве конгресса в Берлине… На котором "железный канцлер" внезапно раскрыл карты и сделал крутой поворот в сторону противников России. И Берлинский конгресс в 1878 г. стал чудовищным дипломатическим поражением русских.

    Условия мира изменились очень сильно. Боснию и Герцеговину оставили номинально в составе Турции, но позволили их оккупировать австрийцам. Сербия и Черногория получили независимость, однако территориальные прирезки им сократили на 60 % и сделали не за счет Боснии, а за счет Болгарии. Ее сократили втрое и поделили на две части — северная становилась автономным княжеством, южная оставалась под турками. Румынам в утешение за Бессарабию увеличили прирезки на 2 тыс. кв. км — и тоже за счет Болгарии. Порта сохранила право открывать и закрывать проливы по своему усмотрению. Из приобретений в Азии русские лишались Алашкертской долины и Баязета, отказывались от дальнейшего расширения границ в Закавказье. И оговаривалось, что турецкий долг России нельзя заменять территориальными уступками, и он не может уплачиваться в ущерб Англии и другим кредиторам. То есть такой долг не мог быть возвращен никогда. В довершение Британия преподнесла дурно пахнущий сюрприз — причиной ее ярой протурецкой позиции оказалось тайное соглашение с Портой, по которому она за защиту османских интересов получала Кипр.

    А в довесок к "балканскому вопросу" Берлинский конгресс породил еще и "армянский вопрос". Армян в Турции жило более 2 млн., и по Сан-Стефанскому договору для них предусматривались реформы по обеспечению их прав. Гарантом реформ выступала Россия, и требовалось немедленное их проведение, до вывода русских войск. В Берлине это тоже спустили на тормозах. Реформы в Турецкой Армении передавались под обезличенную гарантию «держав» без определенных сроков. Горчаков настаивал, чтобы конгресс выработал хотя бы меры контроля и воздействия на Турцию для выполнения данных резолюций. Однако и эти пожелания после трехдневной дискуссии закончились ничем. И вот этот мирный договор заложил уже очень серьезные предпосылки к будущей мировой войне. Потому что недовольными остались все. Разумеется, Турция, потеряв часть территорий. Разумеется, Россия, так круто облапошенная. И Италия с Грецией, не получившие ничего. И расчлененная Болгария. И урезанные Сербия с Черногорией. Причем округа, на которые претендовали болгары, достались сербам и румынам. А Вена получила сомнительное приобретение в виде Боснии и Герцеговины с оппозиционным ей населением и вражду с Россией.

    Что же выиграл Бисмарк своими маневрами? О, очень много. Подорвал позиции России, которая после разгрома Франции и Австрии начала было лидировать в континентальной Европе. Впервые вывел Германию на роль верховного международного арбитра. А Вена теперь откровенно боялась русских, что толкнуло ее к дальнейшему сближению с Берлином. И 15 октября 1879 г. между ними был заключен военный союз. Главным его пунктом стало соглашение, что если одна страна подвергнется нападению России, другая должна поддержать ее всеми средствами. Через Австро-Венгрию Германия получила возможность распространять влияние на Балканы. А Турция разочаровалась в англичанах — за такую цену, как Кипр, она рассчитывала на большее. И одна лишь Германия, не потребовавшая для себя ничего, выступила «бескорыстным» другом Порты. Получив огромные преимущества для экономической экспансии на Восток.

    Кстати, в 1879 г. Мольтке разработал новый план войны против России. Уже третий. Если по первому варианту предусматривались одновременные удары против Франции и России, по второму, уточненному в 1875 г. последовательные, сперва на Запад, потом на Восток, то теперь был создан новый вариант. Примерно половина сил оставлялась против французов, в обороне, а главный удар наносился по России. Но вторжения вглубь страны с решительными целями план не предусматривал — печальный урок Наполеона еще помнили. Война ограничивалась сугубо частными задачами. Одновременно должны были наноситься удары из Восточной Пруссии и австрийцев из Галиции, чтобы "отрезать Царство Польское еще до сосредоточения русских армий", а потом предполагалось удерживать захваченное в оборонительных боях, пока не получится измотать противника и склонить к миру. По расчетам Мольтке, эта война была бы весьма затяжной и продлилась 7 лет.

    3. ВОПРОС ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

    Наверное, стоит сделать отступление и остановиться на той системе двойных стандартов, которая, как нетрудно заметить, во все времена проявлялась в отношении России. Взять, скажем, упоминавшийся "польский вопрос". Отметим, что сами по себе екатерининские войны против Польши, завершившиеся ее разделами, начались с того, что поляки, поддержанные Францией, наотрез отказались обеспечить юридическое равноправие православного населения в своем государстве. И первый-то раздел со стороны России касался только присоединения угнетаемых православных областей, украинских и белорусских. С чем поляки не смирились и раз за разом брались за оружие, что и привело к новым разделам. Но никакие нарушения "прав человека" в отношении православных, совершавшиеся поляками, Европу никогда не волновали. Не волновали ее и восстания в Индии или Ирландии — это было внутренним делом Англии, а в Индокитае — внутренним делом Франции. Но едва касалось поляков — начинались международные осложнения.

    Или взять пресловутый "восточный вопрос", где Россию всегда обвиняли в "хищнических устремлениях". Но не секрет, что значительные территориальные приращения в войнах с турками она осуществляла только в XVIII в. — за счет Крымского ханства и ничейного "Дикого поля". Кстати, и эти войны начала Порта при подстрекательстве французов. Разумеется, и Россия не занималась чистым альтруизмом. В войнах с Османской империей она преследовала свои геополитическое цели, укрепляла свое влияние в Балканском регионе. Однако нетрудно заметить и другое — что собственные ее приобретения в XIX в. были очень даже скромными. Куда скромнее, чем у западных «друзей» Порты, отхвативших у турок Алжир, Тунис, Марокко, Кипр, Египет. В опровержение расхожих баек, русские никогда не пытались захватить Константинополь, в 1829 и 1878 г. сами останавливались на подступах к нему, а в 1832–1833 гг. их эскадра покинула Босфор, едва лишь выполнила свою миротворческую миссию. Для России, на самом-то деле, важнее было не обладание проливами, а всего лишь право свободного прохода через них. Потому что из Черного моря через Босфор и Дарданеллы шел главный путь для экспорта украинского зерна.

    Но захват западными державами даже чисто мусульманских регионов, вроде Алжира, мог вызвать между ними лишь умеренные дипломатические трения, в рамках "нормального соперничества". То же касалось "защиты христиан", когда это было выгодно Западу — например, Наполеон III по согласованию с англичанами в 1860 г. предпринял карательную экспедицию в Сирию, когда там произошла резня христиан-маронитов, признающих главенство римского папы. А стоило в защиту христиан выступить русским, как они немедленно вооружали против себя всю Европу!.. Словом, отчетливо видно, что и в событиях XIX в. отношение Запада к России бытовало в точности такое же, как повторяется сейчас — когда, например, борьба с терроризмом в Афганистане — это одно, а на Кавказе — совсем другое.

    И чтобы понять такую особенность, нам придется обратить внимание на столь уродливое (и тоже исторически сложившееся) явление, как западная русофобия. Более подробно я разбирал этот вопрос в своей книге "Государство и революции", поэтому здесь коснусь его лишь в общих чертах. Самой парадоксальной гранью русофобии оказывается то, что с точки зрения обычной логики и строгих фактов она получается вообще необъяснимой, поскольку те отрицательные черты, которые Запад традиционно приписывал и приписывает русским, выглядят либо несостоятельными, либо в большей степени присущими самому Западу. Возьмем хотя бы широко распространенные в зарубежной литературе представления о некой исконной русской «дикости» и о том, что всю культуру, как таковую, Россия переняла из Европы. Что представляется абсолютным нонсенсом. На самобытную и глубочайшую культуру Киевской, Московской, Новгородской Руси та же Европа, вроде бы, не претендует. А что касается международного обмена культурными достижениями — то ведь это явление в истории вполне обычное. И сама Европа некогда очень интенсивно перенимала культуру Рима, Византии, арабского Востока.

    Очень характерными представляются и обвинения в "русской жестокости" тут западные «специалисты» сразу хватаются за фигуры Ивана Грозного и Петра I. Но при более строгом взгляде оказывается, что правители Англии, Франции и Испании, современные Ивану Грозному, казнили в 30–40 раз больше своих подданных, чем он. А во времена Петра и в Англии, и во Франции, и в Германии, Италии, Швеции, Польше публичные казни были очень распространенным и любимым зрелищем как у простонародья, так и у аристократии. Но если перейти ко временам более поздним, то в правление Елизаветы в России смертной казни не было вообще. Екатерина вспомнила о ней только при подавлении пугачевского бунта. И дальше снова не было — вплоть до пяти декабристов. А после них — до 1847 г. Но в это же время в Англии вешали даже женщин и подростков за кражу предметов от 5 шиллингов и выше. Смертные приговоры мог выносить любой местный судья, и такие казни происходили по всем городам чуть ли не каждый базарный день. Или другой пример — маршал Мак-Магон при подавлении Парижской Коммуны казнил 20 тыс. чел. За неделю. В то время как Иван Грозный за все время царствования, по разным оценкам от 3–4 до 10–15 тыс. Но Мак-Магона никто «чудовищем» не считал. Наоборот, уже после этого громадным большинством избрали президентом Франции.

    Можно сопоставить и поведение в Италии солдат Суворова и матросов Ушакова с поведением союзных им англичан Нельсона, учинивших чудовищную бойню после взятия Неаполя. Или поведение русских во Франции в 1815 г. с немцами в 1870 — 71 гг. Как, впрочем, и с поведением французов в России в 1812 г. Но тем не менее в западной литературе в качестве общепризнанного пугала все равно утвердились "русские казаки". Неопровержимым доказательством «дикости» считается и российское крепостное право, задержавшееся до 1861 г. Но в Германии и Австрии оно существовало до 1848 г. — разница небольшая. В США рабовладение задержалось до 1865 г. Причем в войне Севера с Югом Англия и Франция поддержали именно южных рабовладельцев — в отличие от России. Большими друзьями англичан были и рабовладельческая Бразилия, и Османская империя. А в Трансваале рабство просуществовало до 1901 г. Впрочем, и в британских и французских колониях местные жители если и сохраняли личную свободу, то полноценными «людьми» не признавались. Но попутно отметим и то, что сами по себе юридические критерии крепостничества или его отсутствия никак нельзя считать однозначными показателями благоденствия. Так, в 1845 г. в Ирландии не уродился картофель. Крестьян, не способных из-за этого уплатить ренту, стали сгонять с земли и разрушать их фермы. И за 5 лет от голода умерло около миллиона человек! Случалось ли хоть что-то подобное в «крепостнической» России? Вот уж нет…

    Общеизвестным является и пресловутый штамп "русского кнута". Что ж, уточним — в России телесные наказания были отменены вместе с крепостным правом. В том числе и в армии, и в учебных заведениях. А в Англии их отменили только в 1880-х, на 20 лет позже. Причем в британском флоте они задержались до начала ХХ в., и в школах сохранялись — даже Черчилль вспоминал, что пороли его частенько. Ну а в английских колониях, например, в Индии, телесные наказания вполне официально существовали и в 1930-х гг. Неувязочка получается…

    Совершенно несостоятельными выглядят и умозрительные противопоставления якобы традиционной западной демократии и опять же традиционного русского деспотизма. Ведь в тех формах, которые мы наблюдаем сейчас, демократия даже и на Западе утвердилась относительно недавно. В Англии в XVIII в. избирательными правами обладали лишь 2 % населения. Какая же тут демократия? Расширение избирательного права пошло где-то с 1830-1840-х гг. В большинстве европейских государств демократические начала стали внедряться с середины XIX в. — в историческом плане не намного раньше, чем в России, где демократические реформы начались в царствование Александра II. Они были не полными? Но и на Западе они шли постепенно. Скажем, избирательное право для женщин в США было введено только в 1920 г., в Англии — в 1928 г., во Франции — в 1944 г., а в Швейцарии — в 1971 г… А «цветных» Америка уравняла в правах лишь в 1960-х.

    Впрочем, даже и во времена абсолютизма этот термин понимался на Западе и в России по-разному. Достаточно вспомнить высказывание Людовика XIV "Государство — это я!" и, по сути, его современника Петра I: "Не за Петра вы сражаетесь, но за отечество!" Или его повеление Сенату не выполнять царских распоряжений в случае своего пленения. И уж тем более смехотворным оказывается тезис о "рабской психологии", в подтверждение которого авторы очень лихо передергивают эпохи, ссылаясь на обращения к царям "холопов Ивашек" и "холопов Митюшек". Но уже и в XVIII в., когда в России такие обращения были официально отменены, видные западные ученые и деятели искусства унижались перед своими покровителями ничуть не меньше. Почти в тех же выражениях. Причем лебезили даже не перед монархами, а перед второстепенными вельможами в надежде на подачку.

    Особо стоит коснуться и штампа "имперских амбиций", "постоянной угрозы" со стороны России, ее завоеваний, обеспечивших колоссальные размеры страны. Однако факты говорят, что в течение всего XIX в. Россия ни на одну из европейских держав не нападала и ни одной не угрожала агрессией. А вот наоборот — было. И не раз. И относительно размеров завоеваний не мешает вспомнить, что размеры Британской империи в то время были куда больше. Да и Франция вместе со всеми колониями не сильно уступала. Причем при русских «завоеваниях» (которые в значительной доле были все же добровольными присоединениями), и грузин, и армянин, и якут становились полноправными «русскими». В отличие от индуса в составе Британии или алжирца в составе Франции. И, кстати, к тезису о «дикости» и «варварстве» очень красноречивой иллюстрацией служат "опиумные войны". Когда Китай пытался препятствовать ввозу наркотиков, но дорогу им расчищали бомбардировки английских и французских эскадр. Насильно заставляли принимать опиум, целенаправленно травили страну, плодя наркоманов и создавая спрос, чтобы затем грести сверхприбыли. Или возьмем истребление американских индейцев, уничтожение патагонцев и огнеземельцев, подбрасывание зараженных оспой одеял. Или охоты англичан на тасманийцев, объявленных "не людьми". Или истребление франкоязычных метисов в Канаде в 1885 г. Это дела «цивилизованных» людей Запада, а не русских «варваров». За русскими-то никогда и ничего подобного не наблюдалось.

    Столь же предвзятыми оказываются и другие "общеизвестные истины". "Русское пьянство"? Но Бисмарк, много лет проживший в России, пьяную женщину, валявшуюся под забором, в первый раз в жизни увидел в «культурной» Англии. И это его так потрясло, что он описал данный случай в своих дневниках. "Русское взяточничество"? Французские талейраны дали бы фору любым русским меншиковым. А в США в 1832 г. был даже введен в оборот красноречивый термин "дележ добычи" — когда вновь избранный президент или губернатор расплачивался разными "добрыми услугами" с теми, кто помог ему выиграть выборы. Взяточничество принимало даже легальные формы — во Франции считалось нормальным, когда чиновнику за решение определенного вопроса предлагалось "войти в дело". И таких примеров можно привести еще много, но все они будут говорить об одном — что обосновать фактами явление русофобии не получается. Никак не получается.

    Куда более логично данное явление объясняется теорией Л.Н. Гумилева о «суперэтносах» — западном, евразийском (русском), мусульманском, китайском и т. п. Которые представляют собой исторически сложившиеся сообщества людей, отличающиеся друг от друга стереотипами мышления и поведения. А разные стереотипы мышления как раз и создают представления о "загадочной русской душе". Ну а то, что не всегда понятно и «загадочно», то чуждо и вызывает барьер недоверия. При этом я вовсе не хочу обосновывать какое-либо превосходство российского суперэтноса перед западным — они просто другие.

    Так что и корни русофобии, можно сказать, сложились исторически. Западный суперэтнос всегда считал себя «наследником» римско-греческого мира. Для которого как раз и было характерным признание в качестве «цивилизации» только собственных порядков и обычаев, а все народы, не входящие в собственную систему, объявлялись «варварами». Сюда же наложились и особенности другого типа мышления — католического. Которое не только в вопросах религии, но и в вопросах бытовой, социальной и государственной организации объявляло все, отличающееся от собственного, ложным и враждебным. А на основе подобных представлений мыслители-гуманисты эпохи Возрождения породили теорию «европоцентризма», согласно которой главным и единственным носителем цивилизации объявлялся западный мир, остальные же народы признавались «неисторическими», способными получить культуру только от европейцев. И если в наше время эта теория затрещала по швам, сохраняясь лишь на уровне инерции мышления, то в XVIII–XIX вв. она была общепризнанной, позволяя и объяснить технические успехи Запада, и обосновать «просветительскую» необходимость колониальных захватов.

    Ну а русские попадали под ту же теорию — «неисторический» народ, а претендует на роль мировой державы! Что же касается конкретных обвинений, разобранных выше, то их в значительной мере можно отнести к закономерности, которая хорошо известна психологам, — любой человек, начиная выискивать недостатки у другого, в первую очередь склонен приписывать ему собственные пороки. Более понятные и более близкие собственной психологии. Но тем не менее, одними лишь суперэтническими различиями явление русофобии тоже не объясняется. Ведь при непосредственных контактах русских и западноевропейцев им почти всегда удавалось и удается найти общий язык. Те же солдаты в заграничных походах быстро сходились с местными жителями. А многие немцы, французы, шведы, ирландцы и т. д. поступали в Россию на службу или переселялись в качестве фермеров, торговцев, ремесленников. Иногда «обрусевали», иногда сохраняли национальные особенности, но тоже всегда находили взаимопонимание с местным населением. А с другой стороны — Запад часто находил взаимопонимание с Османской империей. Отличавшейся от европейцев куда сильнее России. Так что вывод следует еще один «психологическая» разница становилась благодатной почвой для целенаправленной политической пропаганды.

    А этим оружием европейцы умели пользоваться очень хорошо. Еще Наполеон успешно применял для раскачки противостоящих государств пропаганду свобод, декларированных в его "наполеоновском кодексе". (Между прочим, сам он этот кодекс в своих владениях и не думал вводить.) Ну а в XIX в. его опыт успешно переняла Англия, а затем и Франция, занявшись экспортом идей либерализма. А поскольку на протяжении почти всего этого столетия их соперницей или противницей оказывалась Россия, то пропагандистское оружие чаще всего использовалось против нее. Эти информационные войны велись из года в год, из месяца в месяц, что и привело к формированию в "общественном сознании" устойчивого антироссийского штампа.

    Но и в самой России следствиями тех же информационных войн стали два побочных явления — панславизм и западничество. До XIX в. панславизма как такового не существовало. Воевали и со славянами-поляками, а на Балканах не делали различия между поддержкой славян и других христиан — молдаван, валахов, греков. И истоки панславизма, как и его суть, сильно отличались от пангерманизма. Пангерманизм родился в разобщенной Германии, выражая на первых порах ее тягу к объединению, а затем трансформировался в теорию возвышения и дальнейшего расширения объединенной Германии. А панславизм стал инстинктивной реакцией на слишком явную систему "двойных стандартов" со стороны европейских держав. Откуда следовало — надо искать других друзей, близких по крови, более «родных», чтобы вместе с ними противостоять единому фронту Запада. Иногда это оказывалось верным, и некоторые славянские народы действительно проявляли искреннюю тягу к России. Но часто оставалось иллюзией — и панславистские идеи использовались различными славянскими политическими группировками лишь по мере собственной выгоды. Но во всяком случае, никакие, даже самые крайние российские панслависты не провозглашали цели объединения всех славян в одно государство. В лучшем случае речь шла лишь о союзе при главенстве России.

    Нужно коснуться и русского западничества, также оказавшего заметное влияние на последующие исторические события. Причем в данном случае под «западничеством» я вовсе не имею в виду заимствование технических или культурных достижений Европы и Америки. Это явление вполне нормальное. Почему бы не поучиться полезному? Я хочу рассмотреть те уродливые формы западничества, которые выросли из семян все той же русофобии, но пересаженной на собственную русскую почву. И выражающиеся формулой: "У них все хорошо, у нас все плохо". Нет, такое западничество родилось не при Петре. Да он и сам говорил: "Европа нужна нам лет на сто". Чтобы преодолеть техническое отставание и не стать чьей-нибудь колониальной добычей, как Китай. Не внедрилось подобное западничество и при немке Екатерине II. Она правила, опираясь на русскую национальную основу, подчиняла политику русским национальным целям, и вряд ли можно найти какую-то самоподгонку под иностранные образцы в Потемкине или в канцлере Безбородько, выражавшемся: "А як матушка императрыця скаже, то нехай воно так и буде".

    А вот пушкинская Татьяна, хотя и "русская душою", уже не могла по-русски письмо написать и переходила на французский. Потому что западничество вошло в Россию при Александре I. И не из-за того, что русские в Наполеоновских войнах повидали Европу и призадумались над ее благосостоянием. Это миф. В Европе, разоренной многолетними войнами, никаким благосостоянием тогда и не пахло. И впервые-то побывали за рубежом только солдаты и младшее служилое офицерство, западничеством отнюдь не заразившиеся. А укоренилось оно именно в верхушке общества, которая и раньше никакими преградами не была отделена от зарубежья. Произошло же это не в войну, а после смерти Павла I, державшего аристократию в строгой узде. И высшее дворянство ошалело от обретенных «свобод», да и сам Александр принялся играть в либерализм. В это время и из-за границы хлынули беженцы от наполеоновских завоеваний — и не служилые специалисты, как при Петре, или искатели заработка, как при Екатерине, а тоже из «верхов», привнося в российское общество свой «лоск» и свои суждения. А после победы над Бонапартом, когда Россия утвердила свое могущество, данные процессы активизировались. Александр примерялся к роли общеевропейского арбитра, и его окружение тоже вовсю подстраивалось "под Европу". Шла интенсивная космополитизация аристократии — и через браки с западной знатью, и через расплодившиеся масонские ложи, и через западные моды, через западных учителей и гувернеров. И через «передовые» либеральные учения, популяризаторами которых стали англичане и французы.

    В высших кругах отрезвение наступило довольно скоро. После восстания декабристов, после враждебных демаршей Запада в период русско-турецкой войны 1829 г. Но тогда идеи западничества были перехвачены либеральной оппозицией — которая, увы, нередко становилась просто ретранслятором западной политической пропаганды. Так, когда разразился мятеж в Польше и по поводу антироссийских выпадов за рубежом Пушкин написал свои стихотворения "Клеветникам России" и "Бородинская годовщина", то по словам Герцена, эти произведения "вызвали негодование у лучшей части нашей журналистики". В общем, точка зрения, что "у нас все плохо, а у них все хорошо", не только утвердилась в России, но и стала считаться «передовой». И чем «передовее» хотело выглядеть то или иное политическое течение, тем радикальнее оно принималось охаивать все свое в противовес чужому. Ведь тем легче оно находило «понимание» в Европе! Чем и гордилось, зараженное своими "комплексами национальной неполноценности".

    4. ТРОЙСТВЕННЫЙ СОЮЗ

    После Берлинского конгресса Россия была оскорблена тем, что вся Европа опять объединилась против нее. И когда в 1881 г. Александр II погиб в результате теракта, а на трон взошел Александр III, он повел «национальную» политику. Послал всю Европу подальше вместе с ее интригами и альянсами, а во главу угла поставил внутренние проблемы страны и ее дальнейшего развития. Германию это пока устраивало. Самый грозный конкурент был устранен из интересующих ее политических игр. Был вбит клин между Россией и Францией… А сама Франция опасности для немцев не представляла — там торжество демократов над монархистами обернулось внутриполитическим хаосом, и за 10 лет сменилось 14 правительств. Причем французы боялись уже не только поражений от немцев, но и победы, поскольку демократы там пришли к «мудрому» выводу, что удачливый полководец не устоит перед соблазном "цезаризма".

    Главной проблемой европейских держав в это время стало колониальное соперничество. Ведь по понятиям XIX в. любая держава, чтобы быть «великой», должна была иметь колонии. И для престижа, и для решения социальных проблем — отселения туда части граждан, и для развития экономики — в качестве сырьевой базы и рынков сбыта. И в 1880-х как раз и началась самая бешеная фаза борьбы за колонии, когда страны Запада будто с цепи сорвались и принялись захватывать все, что еще где-нибудь "плохо лежит". Причем новоиспеченные Италия и Германия колоний еще не имели и спешили наверстать упущенное. Итальянцы чуть не начали войну с Францией, захватившей у них из-под носа Тунис. Но Бисмарк, умело ловивший рыбку в мутной воде, счел это пока невыгодным и решил «законсервировать» их вражду на будущее. Уговорил итальянцев пока примириться с утратой. И втянул их в военный блок. В 1882 г. возник Тройственный союз Германии, Австро-Венгрии и Италии.

    Испортились и отношения между Англией и Францией. Из-за захвата британцами Египта, Бирмы, а французами — Мадагаскара, Тонкина. И в этом противостоянии Бисмарк принял сторону французов, поощряя их дальнейшую экспансию. Чем больше войск отправят за моря, тем меньше можно опасаться реванша. И наконец, когда соперничество достигло апогея, возникла идея поделить Африку по-хорошему, «по-цивилизованному». Для чего в 1884 г. была организована конференция. Угадайте, где? Ну конечно, в Берлине. А председательствовал на ней опять «незаинтересованный» Бисмарк. И все толком поделил. Но только и себя не забыл. Хапнув Юго-Западную Африку, Того, Камерун, Восточную Африку, Северную Новую Гвинею и архипелаг Бисмарка в Тихом океане. Мнения негров или арабов при разделе, ясное дело, не спрашивали, и если к началу 1880-х европейские колонии в Африке были рассеяны цепочкой вдоль побережья, то теперь пошло интенсивное продвижение в глубь материка — со всех сторон.

    Развернувшееся соперничество великих держав не ограничивалось колониальной проблемой. Оно охватывало и сферы финансов, промышленности, торговли. Только надо учитывать, что формы этой конкуренции в XIX в. во многом отличались от нынешних. Скажем, для финансовых операций, в том числе и международных, тогда широко привлекались частные средства. Когда одна страна обращалась к другой на предмет займа, то деньги предоставлялись определенными банками, а эти банки, в свою очередь, продавали с прибылью для себя заемные облигации рядовым гражданам. И они потом "стригли купоны" процентов. Отсюда, кстати, и происходила еще одна особенность, упоминавшаяся ранее, — повышенный интерес населения к внешней политике. Ведь если правительство плохо помогало какому-то союзнику, то могло понести убытки множество мелких рантье. Да и банки, осуществлявшие займы, через подконтрольную им прессу старались подправить "общественное мнение" в нужную сторону.

    Часто банки и сами проводили краткосрочные займы для тех или иных правительств. Хотя при этом государства-дебиторы оказывались уязвимыми со стороны кредиторов: займы можно было отозвать, если в инвестируемом государстве возникла нестабильная ситуация. Или оно вдруг начало проводить "не ту" линию. В разных державах данные процессы имели свои отличия. Скажем, в Германии экспорт капитала находился под полным контролем правительства, во Франции под более слабым, а в Англии государственными рычагами не регулировался. Поэтому немецкие банки оказывали услуги Австро-Венгрии даже в ущерб собственной прибыли. А французские нередко занимали деньги у себя в стране и ссужали в Германии — там процент прибыли был вдвое выше, чем в Париже. Отличалась финансовая политика и в других отношениях. Немцы предпочитали вкладывать деньги в собственную промышленность, англичане — в свои колонии и доминионы, а французы — куда угодно, лишь бы приносили доход. Поэтому к началу ХХ в. у Англии находилось за рубежом менее 6 % от общей суммы капиталов, а у Франции — свыше 60 %.

    В области промышленности Германия сразу же после объединения совершила гигантский рывок — реализовался и изрядный потенциал, накопленный за полвека мирного существования, и колоссальные вливания контрибуций. И ее развитие пошло чрезвычайно быстро, в результате чего она стала выходить на второе место в мире после Англии, а по некоторым направлениям и на первое. Вступив в игру "на новенького", Германия принялась осваивать новейшие, самые перспективные отрасли промышленности — электротехническую, химическую и т. п. Но и промышленная, и торговая конкуренция в то время были тесно связаны с политикой. Так, считалось обычной практикой защищать свою экономику от зарубежных производителей протекционистскими тарифами, ограничениями их импорта в свои страны и колонии. Такую политику повел и Бисмарк. Особенно сильно оказывались связаны с государством производители и продавцы оружия — вооружение союзников и потенциальных союзников уже само по себе было политикой. Поэтому Крупп, Сименс или банкиры, контролирующие австрийскую фирму «Шкода», французскую «Шнейдер-Крезо», британскую "Армстронг и Виккерс" имели прямые выходы на министров и глав государств, что и использовали для получения выгодных контрактов и рынков сбыта. Часто они нуждались в правительственной поддержке против иностранных конкурентов и получали ее. Скажем, обычной тактикой было, когда государству соглашались предоставить заем при условии монопольной продажи оружия своими фирмами.

    Что же касается России, то она тоже переживала бурный экономический подъем. Он начался еще раньше, после освобождения крестьянства, а "национальная политика" Александра III направила на эти преобразования главные усилия правительства. В стране росли новые фабрики и заводы, разрабатывались месторождения полезных ископаемых, строились железные дороги. Пошло интенсивное освоение Средней Азии, Сибири, Дальнего Востока. В европейские дрязги царь теперь почти совсем не лез — и подействовало! Уже наоборот, иностранцы засуетились перед Россией, силясь склонить ее на свою сторону. На что Александр III реагировать не спешил. Известен случай, когда он сидел с удочкой на берегу пруда и ему доложили, что прибыли западные послы. Александр ответил: "Когда русский государь удит рыбу, Европа может подождать".

    В Германии отношение к России было неоднозначным. Горячие головы, у которых все еще кружились головы от прошлых побед, считали ее целью для очередного удара. Главным выразителем этой тенденции стал военно-морской министр Каприви, заявлявший, что следующей "войной у нас будет война на два фронта — с Россией и Францией". Однако Бисмарк подобным идеям ходу не давал. И не потому, что был другом России, а просто умным человеком. Он хорошо знал нашу страну, проведя в ней несколько лет в должности посла. Знал ее, кстати, и Мольтке-старший, послуживший в Петербурге военным атташе. И оба приходили к выводу, что окончательно сокрушить Россию вообще нереально. Бисмарк указывал, что главная ее сила заключается не в территориях и армиях, а в единстве народа, который, собственно, и есть сама Россия. А Мольтке, как уже отмечалось, высчитал, что даже за одну Польшу пришлось бы воевать 7 лет. Пожалуй, дороговато. И даже в случае удачи пришлось бы жить под дамокловым мечом ответного удара…

    Поэтому Бисмарк полагал, что воевать с Россией нельзя. Можно интриговать против нее, столкнуть с кем-то другим, но самим — ни в коем случае. В данном направлении он и действовал. Старался втянуть в орбиту Германии все новые страны, отрывая их от русских, поощрял Австро-Венгрию на Балканах. Заключил оборонительный союз с Румынией. Поучаствовал в каше, заварившейся там в 1885–1887 гг. «Изгнав» Россию, уже ни Англия, ни Австрия не возражали против воссоединения Болгарии. И в ней произошло восстание. Турцию заставили смолчать. Зато возмутились сербы из-за одностороннего приращения соседей. Но сербов болгары разгромили, и князь Обренович, видя, что Россия не может ему помочь, стал искать сближения с Веной. А на трон Болгарии немцы, австрийцы и англичане возвели своего ставленника — принца Фердинанда Саксен-Кобургского.

    Петербург на недружественную политику отвечал аналогично. Ввел повышенный налог на иностранных владельцев недвижимости, что ударило по прусской аристократии, имевшей поместья в России. Бисмарк разозлился — и сделал ошибку. Россия в это время очень нуждалась в иностранных инвестициях для вложения в развивающуюся промышленность. Но Бисмарк стал играть на понижение курса русских ценных бумаг, а потом вообще запретил их продажу на Берлинской и Бременской валютных биржах. И русские обратились к Франции. А там откликнулись очень охотно. Во-первых, это было выгодно, а во-вторых, начали осознавать, что поссорившись и с Россией, и с Англией, и с Италией, они очутились в щекотливом положении. Тут-то Бисмарк и сообразил, что перегнул палку. И что дальше бодаться с русскими уже опасно. Потому что при дальнейшем развитии Германии как колониальной и промышленной державы ее главной соперницей должна была стать не Россия, а Англия. А Франция ох как охотно примкнет к любому противнику немцев…

    И "железный канцлер" совершил очередной резкий поворот. Пригласил российского посла и зачитал ему точный текст своего договора с австрийцами. После чего предложил заключить тайный договор о мире и дружбе между Германией и Россией. Нет, он и в этот момент не стал приятелем русских просто счел, что все возможные выгоды от противостояния с ними уже получил. А теперь собирался получить выгоды от сближения. В Петербурге подумали — и согласились. В конце концов, Франция тоже никогда не была для нас искренним другом. В 1887 г. Германия и Россия заключили на 3 года так называемый "договор перестраховки". О ненападении, экономическом и политическом сотрудничестве. И взаимовыгодные отношения между двумя государствами очень быстро стали улучшаться. Однако ненадолго. В 1888 г. умер старый кайзер Вильгельм. Его наследник Фридрих-Вильгельм был тяжело болен и властвовал лишь несколько месяцев. Кайзером стал его сын Вильгельм II.

    5. ВИЛЬГЕЛЬМ И НИКОЛАЙ

    Будущему кайзеру Вильгельму не везло с самого появления на свет в 1859 г. Роды были трудными, и когда младенца вытаскивали из материнского чрева, случайно допустили разрыв нервов в плечевом сплетении. К тому же произошло передавливание пуповины, а матери давали хлороформ, что оказало действие и на ребенка. Сперва его сочли мертвым и еле откачали. Но рука так и не работала, и разные курсы лечения результатов не дали. Он рос калекой, что несомненно нанесло ему тяжелую моральную травму. Рос с комплексами. В его детские годы на всю Европу гремела слава его деда и отца, под грохот пушек объединявших Германию. И понятно, какое впечатление это оставляло в душе маленького инвалида. С детства у него отмечалась повышенная раздражительность, склонность к импульсивным решениям, вспышки ярости. Мать в 1877 г. отмечала его "эгоизм и душевную холодность", жаловалась, что у него нет "скромности, доброты, доброжелательности, уважения к другим людям". Впрочем, она и сама внесла изрядный вклад в формирование его характера. Вильгельма объявляли "трудным ребенком" и пытались преодолеть отрицательные черты муштрой и наказаниями. А он отвечал озлоблением и упрямством. Которые приобретали и политическую окраску — его мать Виктория, британская принцесса, считала свою кровь благороднее, чем у мужа, и оставалась в душе англичанкой. Вильгельм же убедил себя, что мать "сознательно отстаивает английские интересы в ущерб германским и прусским", и называл ее и сестру не иначе как "английской колонией".

    Вот такой кайзер и очутился на троне в 1888 г. И первые же его "внешнеполитические шаги" наделали немало скандалов. Он отправился путешествовать и в Вене потребовал, чтобы на время его визита гостивший там британский принц Эдуард покинул город. Посетил и Петербург, где близко сошелся с престолонаследником Николаем. Точнее, считал, что сошелся. Потому что скромный и воспитанный Николай в разговорах с экзальтированным "кузеном Вилли" вежливо помалкивал. А кайзеру приятно было чувствовать свое лидерство, и «Никки» он воспринял просто как дурачка, которого нетрудно будет подчинить своему влиянию. Но на Александра III грубость и невыдержанность гостя произвела неприятное впечатление, как и его болтовня о необходимости перекроить мировое устройство. И кайзер, не встретив при русском дворе «понимания» своим планам, обиделся.

    Он был вообще обидчивым. Когда Бисмарк попытался поправлять буйного Вильгельма в политических вопросах, счел такую опеку унизительной и из противоречия поступал наоборот. А окружал себя воинственными деятелями и льстецами, готовыми восхвалять его «решительность». В 1890 г. в Берлин прибыл граф Шувалов для переговоров о продлении "договора перестраховки". Причем русские готовы были возобновить его на 6 лет и давали понять, что такое удлинение срока должно означать переход к настоящему, прочному союзу. Бисмарк был с этим согласен. Но в ходе переговоров кайзер обвинил его, что он ведет "слишком русофильскую политику". И отправил в отставку.

    А канцлером был назначен один из самых ярых русофобов Каприви, говоривший об "удовлетворении народно-психологической потребности народа в войне с Россией, к которой присоединится Франция". Сотрудничество между "тевтонами и славянами" он вообще называл "исторически неуместным" и первое, что сделал на посту канцлера, это разорвал "договор перестраховки", прекратил переговоры с Шуваловым и отправил его восвояси. Россией это было воспринято как "удар по лицу", и Шувалов писал: "Очень болезненное для нас решение". Поворот в политике усугубил и сам кайзер. Во время визита британского принца Эдуарда он произнес тост: "Английский флот совместно с германской армией обеспечит всеобщий мир". В Петербурге были шокированы. И отреагировали мгновенно. Уже в июне 1890 царь заключил первое соглашение с Францией. И как заявил русский премьер германскому послу о срыве переговоров в Берлине: "Вместе с нашим договором рухнула преграда, отделяющая нас от Франции". Теперь сотрудничество с Парижем стало развиваться в разных направлениях. С использованием французских займов пошло строительство Транссибирской магистрали. А в 1892 г. на пост министра финансов был назначен талантливый государственный деятель С.Ю. Витте, и в стране развернулась настоящая промышленная революция. В 1892 г. в Петербурге была подписана военная конвенция с французами, а в 1893 г. заключен союзный договор. В нем говорилось "Если Франция подвергнется нападению Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия все свои возможности использует для нападения на Германию. Если Россия подвергнется нападению Германии или Австрии, поддержанной Германией, Франция всеми силами атакует Германию". Договор не имел сроков действия.

    Ну а в Германии, ко всему прочему, умер Мольтке-старший, и начальником Генштаба стал Шлиффен, принявшийся вместо прежних осторожных планов войны с Россией разрабатывать более решительные. А в 1894 г. был продлен и углублен союз с Австро-Венгрией. В отличие от варианта 1879 г. (и от русско-французского союза) он был теперь не только оборонительным, но и наступательным. Стороны обязывались поддержать друг дружку в любой войне. Историки порой пытаются выделить «пробританские» и «пророссийские» периоды в политике Вильгельма, испытывая при этом немалые затруднения. На самом же деле целенаправленной политики у него не получалось вообще. Он пытался, подобно Бисмарку, играть на противоречиях, но делал это неумело и грубо. Англичанам говорил гадости о России и наоборот. И при этом оставался уверенным в собственной гениальности. Как писал один из придворных, граф Цайдлер-Трюммер: "Он ребенок, и останется ребенком навсегда". Но согласитесь, что ребенком можно умиляться в песочнице, а капризный большой «ребенок» во главе могущественной державы — это уже опасно.

    В целом же где-то до середины 1890-х Британию действительно считали как бы дополнением Тройственного союза. Однако в 1894 г. умер Александр III, и на троне оказался Николай II, которого Вильгельм рассчитывал держать под своим влиянием. Даже стал подсказывать «по-дружески» политические шаги. А с другой стороны, обозначилось именно то, что предвидел Бисмарк, соперничество с Англией. В начавшихся англо-бурских конфликтах Вильгельм поддержал буров, произвел ряд антибританских демонстраций и поставил перед государственным советом вообще вопрос о принятии бурских республик под германский протекторат. Но это означало войну с Англией, и кайзеру объяснили, что такая война невозможна из-за отсутствия сильного флота. Что толку от армии, если ее не дадут перевезти куда нужно или отрежут за морями от метрополии? Кайзер спохватился и решил исправить сие упущение.

    Всплески германской активности покатились и в других точках земного шара. Воспользовавшись тем, что китайцы потерпели поражение от Японии и находились в тяжелом положении, немцы купили у них кусок территории с портом Циндао, начав там строительство "германского Гонконга". Воспользовавшись поражением испанцев в войне с американцами, приобрели у проигравших несколько архипелагов в Тихом океане. Попробовали заодно прихватить Филиппины и Самоа, но США пригрозили войной. На море они были пока сильнее и заставили немецкую эскадру убраться от Манилы. А Самоа поделили, Западное — Германии, а Восточное — США. Эти события лишь укрепили немцев в убеждении — чтобы вести «полноценную» колониальную политику, надо иметь мощный флот. В 1898 г. был принят закон, вводивший в действие глобальную судостроительную программу, возглавил которую адмирал фон Тирпиц.

    Возникновению еще одного узла сильнейших противоречий способствовал "армянский вопрос". Только чтобы более отчетливо представить его масштабы, надо иметь в виду, что область компактного проживания армян в те времена была гораздо больше, чем сейчас. Она шла широкой полосой от нынешней Армянской республики через все Закавказье и Малую Азию вплоть до Киликии и Сирии. Реформ, обещанных по условиям Берлинского трактата, султан Абдул-Гамид проводить, конечно, и не думал. А жалобы армян европейским державам, которые теоретически являлись гарантами этих реформ, его раздражали. В 1894 г., желая наказать строптивцев, он учинил резню в высокогорном Сасуне, где армяне привыкли себя вести наиболее свободолюбиво. Последовал совместный дипломатический протест России, Франции и Англии. И султан совсем рассвирепел. Он счел это вмешательством в свои внутренние дела. Счел, что само наличие армян в составе империи может послужить предлогом к ее дальнейшим расчленениям — как перед этим наличие греков, сербов, болгар. И решил уничтожить их вообще или так запугать, чтобы больше пикнуть не посмели. Были организованы специальные банды «гамидие» из добровольцев и уголовников, к ним подключились полиция и войска, и избиение развернулось по всей стране.

    Как вспоминал очевидец: "Начали убивать, жечь. Испуганные армяне бегут из домов в поле, в горы. Но большая часть попадается на дороге в руки турок и находит себе страшную смерть. Одних кидают в огонь, других вешают вниз головой, как баранов, и сдирают кожу, третьих рубят и режут на куски топорами и серпами, четвертых поливают керосином и сжигают, на последних кладут другие жертвы, которые задыхаются от дыма. Многих зарывают живыми в землю, других обезглавливают, и головы их сажают на длинные шесты. Человек по пятидесяти армян турки связывают веревками в одну группу, расстреливают их, и трупы их крошат топорами и саблями. Вырывают груди у женщин, четвертуют их, кладут им порох в волоса и воспламеняют его. Беременным женщинам распарывают животы, извлекают зародыш и уничтожают его. Подобные же сцены неизменно повторяются в других местах…"

    Уничтожено было свыше 300 тыс. чел, 100 тыс. бежали в Россию, Болгарию, Египет. Николай II от одностороннего вмешательства воздержался, не желая снова получить конфронтацию с Западом. Ограничился дипломатическими мерами. И совместными демаршами русских, англичан, американцев и французов бойню кое-как остановили. Для расследования зверств впервые в истории была сформирована международная комиссия из представителей Франции, Англии, Италии и России, которую представлял видный юрист Ф. Мартенс (впоследствии один из авторов Гаагской конвенции о мирном разрешении международных споров), и он внес предложение на основе собранных материалов создать юридический казус для международной правовой оценки аналогичных преступлений. Однако от решительных шагов западные «гаранты» уклонились, и на Порту даже не было наложено никаких санкций. Но особенно ярко проявила себя Германия. Кайзер поначалу схватился за голову — дескать, с каким же чудовищем мы связались! Но политика очень быстро взяла верх над эмоциями. И германское правительство дипломатических протестов не поддержало. Министр иностранных дел Бюлов на все вопросы отвечал: "Предпочитаю вовсе не заниматься армянским вопросом". А в итоге немцы снова выступили "единственными друзьями" султана!

    Абдул-Гамид не преминул их отблагодарить. Еще раньше немецкие фирмы получили от него концессию на строительство первой железной дороги через Анатолию. И возник проект протянуть магистраль от Берлина и Вены до Багдада. Это сулило и колоссальные экономические выгоды, выводя немцев к богатствам Ближнего Востока, и политические — возникала единая «ось» Германии, Австро-Венгрии и Турции. Но реализация такого плана тормозилась противодействием России, Англии и Франции. Однако в 1898 г. Порту, которую вся Европа клеймила позором, не побрезговал посетить сам Вильгельм. В Константинополе ему устроили торжественную встречу, и соглашение о строительстве Багдадской дороги было достигнуто. А в Дамаске кайзер разразился речью, в которой объявил себя… другом и покровителем всех мусульман. Он говорил: "Пусть султан турецкий и 300 миллионов магометан, рассеянных по всему миру, которые поклоняются ему как своему калифу, пусть они будут уверены, что германский император — их друг навсегда". И из этой дружбы, дескать, возникнет "военная держава, которая может стать угрозой не только для Франции, России и Великобритании, но и для всего мира". А Петербург получил от Берлина предупреждение на правительственном уровне: "Если Россия выступит в защиту турецких армян, тогда Германия, в свою очередь, примет меры для защиты своих интересов в Анатолии и займет те районы, откуда проходит Анатолийская железнодорожная линия". Как сами понимаете, ни русским, ни англичанам, ни французам такое понравиться не могло.

    А Вильгельму поддержка "магометан всего мира" требовалась в преддверии большой войны, которая вот-вот должна была разразиться. И чуть не разразилась. Англия в это время планировала протянуть свои владения в Африке сплошной полосой с севера на юг, от Египта до Кейптауна. А Франция с запада на восток, от Атлантики до Индийского океана. И в сентябре 1898 г. в Судане столкнулись британский отряд, двигавшийся вдоль Нила, и французский, шедший из Габона. Драться в окружении племен, враждебных тем и другим, было не с руки. Но и отступать ни одна сторона не хотела. И стали ждать решения правительств. Париж обратился за военной помощью к России. Но Николай напомнил, что их союз касается только взаимовыручки в Европе. А в Африке, в борьбе за чужие интересы, русским солдатам делать нечего. В одиночку воевать Франция не могла — и уступила. Пошла на соглашение с Британией о разделе сфер влияния. Это был первый случай, когда они смогли вместо соперничества договориться — и вдруг выяснилось, что это удобнее и выгоднее, чем махать кулаками и ждать подвоха. Англичане попробовали использовать удачный опыт и точно так же договориться с немцами. Не тут-то было! Аппетит у Вильгельма сразу разыгрался, он потребовал себе целый ряд британских, бельгийских и португальских владений и вдобавок принятия союзных обязательств для войны в Европе! А получив отказ, опять обиделся на Англию.

    Впрочем, он уже и сам охладел к идее союза с англичанами. Прикинул, что в таком союзе лидировать будет Лондон, что немцам придется "таскать каштаны из огня", сражаясь с Россией и Францией. А плодами побед воспользуется Англия — господствуя на морях, передел колониальных владений произведет в свою пользу. Отсюда следовало, что начинать большую войну вообще бессмысленно, пока флот Германии не будет способен конкурировать с британским. И именно это обстоятельство отсрочило Первую мировую на полтора десятилетия.

    Что же касается политики России, то Николай II попытался предотвратить грядущее столкновение другим путем. Сейчас этот факт довольно прочно забыли, хотя о нем можно было бы и вспомнить. Николай первым за всю историю человечества, еще в 1899 г., предложил провести всемирную конференцию по сокращению вооружений и по выработке механизмов международного арбитража и мирного урегулирования конфликтов. Да вот только тогдашние «цивилизованные» страны лишь открыли рты от удивления, сочтя подобную идею полным абсурдом. Чтобы осознать и воплотить ее, «цивилизованному» миру потребовались побоища двух мировых войн. А Николая просто подняли на смех. Газеты с издевкой писали, что "российское правительство решило сэкономить на своих военных расходах". Правительства, правда, вынуждены были формально согласиться — на словах-то все были "за мир". Но отнеслись к конференции, созванной в Гааге, крайне цинично, как к глупому и ненужному фарсу. Вильгельм II говорил своим министрам: "Я согласен с этой тупой идеей, только чтобы царь не выглядел дураком перед Европой. Но на практике в будущем я буду полагаться только на Бога и на свой острый меч! И чихал я на все постановления!". Британское военное министерство выражало те же мысли более деликатно: "Нежелательно соглашаться на какие-либо ограничения по дальнейшему развитию сил разрушения… Нежелательно соглашаться на изменения международного свода законов и обычаев войны". Против идеи сокращения вооружений выступила даже Куба! Стоит ли удивляться, что конференция закончилась ничем? Не придя ни к каким решениям, договорились лишь собраться в другой раз и разъехались…

    6. АНТАНТА

    Не успели отзвучать благие пожелания Гаагской конференции, как по земле покатилась новая полоса войн. В Южной Африке — очередная англо-бурская. Понеся ряд поражений, британцы бросили туда огромную армию под командованием ген. Китченера, прославившегося при подавлении восстаний в Египте и Судане. Против буров он применил тактику "выжженной земли", уничтожая их поля, скот, селения. И впервые в истории стал строить концентрационные лагеря. Не в качестве наказания, а как превентивную меру для мирного населения — чтобы не помогало своим воюющим близким. В этих загонах из колючей проволоки под палящим солнцем только по официальным британским данным вымерло от голода и болезней 20 тыс. женщин, стариков и детей. Буры насчитывали куда большее число жертв и квалифицировали это как "умышленный геноцид".

    Но на международную ситуацию наложилось вдруг и восстание ихэтуаней, вспыхнувшее в Китае. Повстанцы видели все беды в засилье иностранцев и принялись убивать европейцев, купцов и миссионеров, как и китайцев, «продавшихся» европейцам. В 1900 г. они взяли Пекин и осадили иностранные миссии. Общая угроза сплотила все великие державы, несмотря ни на какие их противоречия. Формировались объединенные экспедиционные силы, в состав которых вошли и немцы, и англичане, и японцы, и французы, и итальянцы, а командование доверили германскому генералу Вальдерзее, что очень польстило Вильгельму, и он тут же загорелся энтузиазмом возглавить борьбу всего мира против "желтой опасности". Привлекли к союзу и русских. И царь согласился повстанцы погромили поселки русских железнодорожников в Китае, непосредственно угрожали Дальнему Востоку. Договор от 1881 г. о размежевании границ они не признавали, банды хунхузов накапливались у рубежей Приморья, совершали вылазки на российскую территорию. И едва международное соглашение было достигнуто, русская армия нанесла стремительный удар, разгромила главные силы китайцев, взяла Пекин и освободила осажденные посольства еще до прибытия контингентов из Европы.

    Но достигнутое единение "цивилизованного мира" на деле оказалось призрачным. Строительство Транссибирской магистрали, военные и дипломатические успехи русских в Китае вызвали «озабоченность» Англии. И она опять начала сколачивать антироссийскую коалицию, обратившись к Германии. Там канцлером недавно стал фон Бюлов, тоже являвшийся сторонником англо-австро-германского блока против России и Франции. Удалось достичь договоренности, что кайзер прекратит помощь бурам, а англичане смирятся с ростом немецкого влияния в Турции — они сочли, что Берлин поможет укрепить расшатанную державу Абдул-Гамида, что тоже ложилось в русло антироссийской политики. Но дальше переговоры зашли в тупик. Лондону требовалась поддержка для войны на Дальнем Востоке, что не устраивало Берлин, рассудивший, что в такой войне весь выигрыш достанется Британии. А кайзеру нужна была поддержка для войны в Европе — что не устраивало англичан, поскольку означало установление германского господства у себя под боком. И когда премьер Солсбери понял это, он наложил запрет на дальнейшее обсуждение, заявив: "Это предложение по вступлению Британии в Тройственный союз".

    Здесь стоит упомянуть еще одну характерную особенность тогдашней политики Англии. Она никогда и ни в чем не брала на себя конкретных обязательств, чтобы в любой ситуации сохранить свободу рук. Это было традицией. Считалось, что какое бы то ни было самоограничение может нанести ущерб собственным интересам. Кайзера же подобная неопределенность бесила. Между ними нарастали и другие противоречия. Германская промышленность продолжала развиваться. Под влиянием экономического подъема, роста благосостояния (и долгого периода мира — хотя об этом берлинское руководство забывало) естественный прирост населения был очень высоким оно увеличивалось на миллион человек в год. При ограниченной территории. И в Берлине возникли опасения, что из-за усиления конкуренции английских и британских товаров Лондон введет искусственные экономические барьеры в своих владениях — а это была очень значительная часть земного шара. Фактически так и не ввел, но дебаты на данную тему поднимались несколько раз. И начали рассуждать, что ежели германский экспорт будет зависеть от "милости иностранцев", то они в любой момент смогут задавить Германию экономической блокадой. Как писал госсекретарь по военно-морским делам фон Тирпиц: "Вопрос шел о том, не опоздали ли мы принять участие в почти закончившемся разделе мира; о принципиальной возможности сохранить на длительный срок… темпы развития, доставившие нам место в концерте великих держав, о том, не последует ли за быстрым подъемом еще более стремительный упадок". Выход виделся один: "Лучшим средством сохранения прироста населения является превращение Германии в мировую торгово-промышленную державу. Это развитие нужно нам как закон природы. Если бы на пути этого потока поставили плотину, он прорвал бы ее".

    И чтобы "открыть парадный ход в мир", в 1900 г. была принята еще одна судостроительная программа, по которой к 1920 г. предполагалось иметь 38 линкоров, 14 броненосных крейсеров, 96 эсминцев и т. д. А наращивание флота само по себе диктовало новые цели. Возникли проекты "Германии за морями". Адмиралтейство разработало даже планы высадки в США, были попытки получить базу в Санто-Доминго. Немцы приняли участие в интервенции в Венесуэлу, начали переселение колонистов и экономическую экспансию в Бразилию и Аргентину, что вызывало протесты со стороны США, видевших в этом нарушения своей Доктрины Монро. Кайзер в 1900 г. заявлял: "Океан необходим для величия Германии. Теперь ни одно важное решение в мире не может быть принято без Германии и германского императора. И применить для этого все, в том числе и самые жесткие меры, — не только мой долг, но и самая прямая для меня привилегия". Он был уверен, что противоречия между Англией, Францией и Россией вообще непреодолимы. Рано или поздно какая-то из сторон сама станет выпрашивать союз и можно будет ставить свои условия. Либо они сцепятся, а немцы займут такую позицию, какая им будет выгодна.

    И казалось, к этому шло. В 1902 г. англичане заключили антироссийский договор с Японией. Кстати, первый договор, в котором Британия нарушила свою традицию не брать обязательств. Но ее противоречия с Францией, вопреки берлинским мнениям, оказались не критическими. На английском престоле после смерти Виктории находился Эдуард VII, «король-дипломат». В 1903 г. он нанес визит в Париж, и давние соперники снова сумели полюбовно договориться о решении всех спорных вопросов в Индокитае, Африке, уступках франкоязычным канадцам. В 1904 г. было заключено соглашение о разделе сфер влияния. И родилась Антанта. Но только сперва она носила в значительной мере антироссийский характер, обеспечивая почву для конфликта на Дальнем Востоке.

    Ну а Вильгельм, наоборот, демонстративно держал сторону царя, подталкивал его устремления на Восток и делал провокационные жесты, вроде объявления его "адмиралом Тихого океана", а себя — "адмиралом Атлантического". Подарил ему собственноручно написанную картину "Желтая опасность". Но истинных целей от своих приближенных не скрывал: "Мы должны привязать Россию к Восточной Азии так, чтобы она обращала меньше внимания на Европу и Ближний Восток". И грянула Русско-японская. Причем сразу же выяснилось, что Россия опять очутилась в изоляции. Англия открыто держала сторону Токио. Франция разочлась за нежелание поддержать ее в Африке и напомнила, что союз с русскими касается только Европы. Но и нейтралитет Франции оказался далеко не благожелательным к Петербургу. Турция, не без влияния британцев, отказалась пропустить через Босфор русские военные корабли, и самый сильный флот, Черноморский, оказался запертым. Вдобавок Абдул-Гамид учинил рецидив армянской резни в Сасуне, истребив 3 тыс. чел., что смахивало на провоцирование России к конфликту — авось получится при поддержке складывающейся коалиции вернуть прежние потери.

    Единственным "верным другом" снова, вроде, выступила Германия. Кайзер о войне с японцами воодушевленно заявил: "Это та борьба, которую я предсказал в моей картине, в которой вся Европа должна будет объединиться, и объединиться в Соединенные Штаты Европы под предводительством Германии для защиты своих священных достояний". Однако дружба получилась далеко не бескорыстной. Соглашаясь снабжать русскую эскадру, даже выражая готовность "прикрыть тыл", чтобы царь мог беспрепятственно перебрасывать войска на Восток, Вильгельм ловко воспользовался дипломатическими затруднениями России и навязал ей очень невыгодный торговый договор на 10 лет. Германия получала возможность чуть ли не беспошлинно ввозить в Россию свои товары, набирать в приграничных губерниях дешевую рабочую силу. Даже в такой важнейшей отрасли, как экспорт сельхозпродукции, русские фактически отказывались от конкуренции с Пруссией, соглашались с односторонними германскими тарифами и уступали часть рынков сбыта.

    События Русско-японской войны достаточно хорошо известны. Но вот обычный их анализ относится как раз к тем историческим штампам, которые на поверку не выдерживают критики. И в первую очередь это относится к "бездарности русского командования", что преподносится как главная причина поражений. На самом же деле в условиях революционной раскачки царь просто допустил слабость и принес в жертву "общественному мнению" тех, на кого сыпались нападки со стороны некомпетентных журналистов — Стесселя, Рожественского, Куропаткина. А стоит взглянуть на факты, как они скажут совершенно о другом. Так, Стессель сдал Порт-Артур, когда дальнейшая его оборона уже не имела смысла. Враг занял господствующие высоты, расстреливая с них город и гавань, и продолжение сопротивления вело бы только к одностороннему и безответному избиению гарнизона и населения. В Цусимском поражении оказывается виноватым вовсе не Рожественский, один из талантливейших флотоводцев. Но вот русские снаряды главных калибров, попадая во вражеские корабли… не взрывались. То есть имела место либо диверсия, либо поставка флоту халтуры — по вине тех самых промышленников, которые формировали "общественное мнение". Однако дело предпочли замять…

    А особенно несправедливо история обошлась с Алексеем Николаевичем Куропаткиным. Это был отличный полководец, близкий соратник Скобелева. Воевал в его войсках в Туркестане, отличившись при штурмах Коканда, Андижана, Кульджи. На Турецкой стал у Скобелева начальником штаба дивизии. Потом, снова в Туркестане, совершил беспримерный марш с отрядом в 700 чел. по пустыне, сыграв важную роль в осаде Геок-Тепе, за что получил орден Св. Георгия IV степени. Был военным министром, дослужившись до генерала от инфантерии. Когда стал главнокомандующим на Дальнем Востоке, особую заботу проявлял о снабжении войск, а одной из своих главных задач считал беречь солдат и не допускать напрасных потерь. За это, кстати, и солдаты его беззаветно любили, а узнав об отставке, устроили настоящую манифестацию и несли на руках. Ну а выводы о его «бездарности» сделали иностранные военные специалисты, из-за того, что он… учил войска окапываться. Что по тогдашним представлениям европейских военных считалось для военачальника позором! Считалось, что победу надо искать в наступлении, добиваться ее смелыми маневрами, обходами и охватами. А ведь Куропаткин одним из первых понял характер современной войны. И как раз хотел навязать японцам невыгодные для них позиционные баталии. Ресурсы России многократно превосходили японские, но на Дальнем Востоке дело обстояло наоборот. Япония могла беспрепятственно перебрасывать морем войска и снабжение, а русских сил там было мало. Пополнения требовалось везти через всю Сибирь. Причем Токио поспешил напасть, пока Транссибирская магистраль имела разрыв у Байкала. Японские планы основывались на том, чтобы воспользоваться временным преимуществом и быстро разгромить противника до того, как подтянутся соединения из Европейской России.

    Позиционная тактика Куропаткина сорвала эти планы. Да, ему несколько раз пришлось отступить. Но не его вина, что ему дали нескольких негодных командиров корпусов, при вражеском натиске паниковавших и бросавших позиции. А когда он пытался их снять, в Петербурге его решения отменяли, поскольку издалека видели войну иначе. Но тем не менее именно куропаткинская тактика помогла выиграть время. В Маньчжурии удалось наконец сосредоточить значительное количество войск. И в то время как Япония выскребала последние резервы, Россия только разворачивалась для решающего удара! Предсказать его результаты было совсем не трудно. Но… в России началась революция. Разрушила тыл, парализовала пути сообщения — от которых целиком зависела армия на Дальнем Востоке. Вот она-то и стала настоящей причиной, по которой русское правительство вынуждено было спешно заключать мир. А "сокрушительный разгром" России — чистейшей воды миф. Всего за время войны погибло 37 тыс. наших солдат, матросов и офицеров. Это вместе — и Порт-Артур, и Цусима, и все битвы в Маньчжурии. Кстати, и японцы, понесшие куда большие жертвы и очутившиеся перед лицом превосходящих сил, предпочли удовлетвориться довольно скромными требованиями. Россия уступила им спорный Ляодунский полуостров, разрешила утвердиться в Корее, а из своих территорий отдала лишь Южный Сахалин…

    Однако параллельно с войной и революционными бурями продолжались дипломатические игрища. В германском МИД возникла идея использовать затруднения России и окончательно подмять ее под себя в политическом плане. Кайзеру план понравился. Он попросил царя о встрече, которая состоялась на яхтах в Бьерке, в финских шхерах. И здесь неожиданно предложил заключить оборонительный и наступательный союз для "поддержания мира в Европе". Николай колебался, опасаясь быть втянутым в авантюру, но "кузен Вилли" заверил, что к такому договору вынуждена будет присоединиться и Франция. А раз так, то и Англия не сможет больше мутить воду. Или пусть попробует… И царь согласился подписать, но с оговорками, что договор действительно будет более широким — в смысле услышанных разъяснений. Правда, по возвращении их в столицы договор дезавуировали обе стороны. Канцлер Бюлов, все еще надеявшийся на другой союз, с англичанами против русских, поставил перед Вильгельмом выбор — свою отставку или отказ Бьеркского соглашения. Кайзер выбрал второе. А в российском МИД, проанализировав текст договора, пришли к выводу, что он направлен скорее против Франции, чем против Англии. И когда проверили, выполнимо ли условие, оговоренное царем, и запросили Париж, французский премьер Рувье ответил: "Наш народ не согласится на установление тесных взаимоотношений с Германией". Николай направил Вильгельму извинения, что в таком виде договор не может быть заключен. И хотя кайзер уже сам склонился к отказу от альянса, он опять не преминул обидеться за такие "увертки".

    А положение России было действительно тяжелым. К внешне- и внутриполитическому добавился еще и финансовый кризис. В начале войны правительство, предложив высокие ставки процентов, добилось займа во Франции. Причем предоставлен он был на условиях, чтобы русские не брали у немцев. Но в связи с революцией западные банки отозвали из России свои капиталы. А она понесла огромные военные издержки, требовались средства для восстановления хозяйства, разрушенного беспорядками. Да еще проценты по старым долгам. Страна очутилась на грани банкротства, и срочно требовалось около 250 млн. руб. Премьер Витте поехал по разным странам в надежде занять их. Однако денег ему не давали. Потому что европейская "прогрессивная общественность" была возмущена… подавлением той же самой российской революции. В Англии царя величали "обыкновенным убийцей", а Россию провозглашали "страной кнута, погромов и казненных революционеров". Во Франции газеты вопрошали "Давать ли деньги на поддержку абсолютизму?", а парламент предлагал заем дать, но не правительству, а Думе — пусть диктует царю свои требования. В общем, система двойных стандартов заработала на полную катушку. Никто во Франции почему-то не вспоминал, какой ценой она подавляла собственные революции, а в Англии свои недавние дела в Южной Африке. А вот царь, допустивший смертные приговоры всего-то нескольким сотням убийц и террористов, сразу же стал в глазах Запада "чудовищем"!

    Но уже вскоре позицию пришлось изменить. Потому что господа демократы совсем забыли про Германию, которая упорно гнула собственную линию. Как раз в 1905 г. была разработана окончательная редакция "плана Шлиффена", считавшегося чудом военной мысли. Он основывался на разнице сроков мобилизации Франции и России и предусматривал их поочередный разгром, на что, по расчетам Генштаба, требовалось всего 2 — 3 месяца. Но в сложившейся ситуации подобные планы сочли даже излишеством, нейтралитет России и так был обеспечен. Так почему бы не попробовать на прочность одну Францию? Кайзер, отправившийся якобы в круиз по Средиземному морю, неожиданно сделал остановку в Марокко, считавшемся сферой интересов Франции и Испании, и в Танжере заявил, что Германия готова поддержать суверенитет Марокко и требует здесь для себя прав, одинаковых с французами.

    Вот тут-то в Париже и сообразили, в какой опасности они очутились, оставшись без помощи России. Поскольку всем стало ясно, что дело не только в Марокко, и Германия ищет предлога для ссоры. Правительство Франции запаниковало. Но на ее стороне выступила Англия. Что оказалось для Вильгельма полной неожиданностью. Правда, Генштаб настаивал, что все равно надо воевать, пока русские не оправились, но возобладала другая точка зрения — что немецкий флот еще не набрал достаточной силы. И кайзер пошел на попятную, согласившись на международную конференцию. А французское правительство экстренно возрождало дружбу с русскими, умоляя банкиров и парламентариев не отказывать в кредитах. В соглашении по этому вопросу открытым текстом говорилось: "Считать мирное развитие мощи России главным залогом нашей национальной независимости". Витте, в общем-то, просил денег и у немцев, но германское правительство, заинтересованное в ослаблении России, запретило это своим банкирам. И в итоге "великий заем", позволивший России выйти из кризиса, был получен во Франции. Но за все надо было платить. И хотя до Марокко русским не было никакого дела, на конференции, состоявшейся в г. Альхесирасе, они вынуждены были поддержать французов. Что дало Вильгельму повод заговорить о политике "международного окружения" Германии.

    Марокканский кризис, поставивший Европу на грань войны, заставил призадуматься и Англию. И она тоже стала переориентироваться на сближение с Россией. В результате Японской войны было подорвано как раз морское могущество русских, а агрессивная Германия продолжала наращивать флот, выходя на роль главной британской соперницы. К тому же опыт отношений с Францией учил, что насчет спорных территорий выгоднее договариваться, чем содержать лишние войска. И в 1907 г. была заключена конвенция, где русские и англичане разграничили сферы влияния в Иране, Афганистане и Тибете. Хотя министру иностранных дел Грею пришлось долго убеждать русофобов: "Антанта между Россией, Францией и нами будет абсолютно безопасна. Если возникнет необходимость осадить Германию, это можно будет сделать". А годом позже «король-дипломат» Эдуард VII нанес визит Николаю. Нет-нет, ни о каком союзе речь еще не шла. Ведь вся британская "передовая интеллигенция" была настроена резко против русских, вопила о "тысячах повешенных и брошенных в тюрьмы", что "руки царя обагрены кровью тысяч лучших его подданных". И формально визита, вроде, и не было. Эдуард прибыл не в Петербург, а в Ревель (Таллин), со своей яхты не сходил, оставаясь на британской территории. Но посетившего его Николая II красноречиво возвел в звание адмирала английского флота. И поднял вопрос о возможности войны с Германией. Царь предпочитал сохранить мир. И уклончиво отвечал, что Россия должна вести политику с Германией "с величайшей осторожностью". Но был согласен на нейтралитет, если воевать с немцами придется англичанам. И лед был сломан. За визитом Эдуарда, по всем нормам международного права, последовал адекватный ответ — визит Николая в Лондон…

    Так в Европе сложилась вторая коалиция. Но только надо иметь в виду, что Антанта и Тройственный союз вовсе не были монолитными военно-политическими блоками, вроде НАТО или Варшавского Пакта. Более менее прочный союз существовал только между Германией и Австро-Венгрией. Остальные соглашения содержали массу оговорок, позволяющих при желании отказаться от них. Союз России и Франции даже не был ратифицирован парламентом. Ну а Англия по своему обыкновению вообще не брала на себя никаких конкретных обязательств, обещая разве что "учитывать интересы" партнеров. Кстати, после урегулирования Марокканского кризиса наконец-то стало возможно вернуться к обсуждению вопросов, поднятых на Гаагской конференции. В 1906 г. в Женеве была выработана и принята конвенция об обращении с ранеными, больными и пленными в ходе войны. А в 1907 г. в Гааге состоялась вторая конференция по проблемам мира и разоружения. Особого прогресса достичь не удалось. Делегация Германии вообще отвергла саму идею международного арбитража. А Англия выступила против сокращения производства вооружений, поскольку это нанесет удар по экономике и вызовет массовую безработицу. Деятельность конференции свелась к выработке международных норм ведения войны. Был создан и международный суд для решения спорных вопросов, но его статус и права остались совершенно неопределенными.

    7. ЛАВИНА СДВИНУЛАСЬ

    Хрупкая европейская стабильность нарушилось не в 1914 г., а намного раньше — событиями, разыгравшимися в Османский империи. В начале ХХ в. британское влияние там почти сошло на нет — в частности, из-за захвата Англией Египта, который турки продолжали считать своим. А место англичан заняли немцы. За 9 лет объем торговли Германии с Портой вырос в 9 раз. В Салониках господствовали австро-венгерские пароходные компании. Были созданы Немецко-восточный, Немецко-палестинский и ряд других банков. Германия бралась за финансирование самых различных предприятий, вплоть до подъема кораблей, потопленных в Чесменском бою, — лишь бы внедриться в Турцию. Сюда посылались германские специалисты, миссионеры, был создан ряд училищ. Шло строительство Багдадской дороги, хотя и низкими темпами из-за хронической нехватки у немцев свободных капиталов.

    Чувствуя за собой столь солидную поддержку и считая Россию ослабленной, султан стал проявлять внешнеполитическую активность. В 1907 г. началось восстание в Иране, шаха заставили отречься и на престол посадили 14-летнего Ахмеда-Мирзу. Порта воспользовалась смутой. Вооружая и привлекая на свою сторону курдские племена, стала захватывать иранские территории. Россию это встревожило, и она ввела в Персию свои отряды. Небольшие, по 50 — 100 казаков и солдат при консульствах в Хое, Мараге и Урмии, но для успокоения — и этого оказалось достаточно. Турок заставили убраться. Абдул-Гамид не смирился и вознамерился то ли воевать, то ли припугнуть Россию серьезным конфликтом. В Иране его эмиссары стали натравливать народ на русских. С января 1908 г. начались военные приготовления вблизи российских границ. В гарнизоны завозились боеприпасы, пошла мобилизация резервистов. По донесениям наместника на Кавказе Воронцова-Дашкова и посольства в Константинополе, этой подготовке помогали немцы. К туркам прибыла военная миссия во главе с генералом фон дер Гольцем. Правда, генерал пробыл здесь недолго, но не по политическим причинам — его жену и дочь, решивших прогуляться по вечернему Стамбулу, изнасиловали турецкие солдаты. Но даже такой скандал предпочли замять, чтобы не нарушать «дружбу». Однако до конфронтации с Россией дело не дошло — в Турции грянула революция.

    Здесь существовала и постепенно усиливалась запрещенная партия «Иттихад» ("Единение и прогресс"), членов которой называли также «младотурками». Ядро их составляли купцы и финансисты из Салоник, офицеры, получившие образование в Берлине, выходцы с российского Кавказа — то есть те, кто вкусил прелести европейской цивилизации. И младотурки считали необходимым проведение реформ по западному образцу и установление конституционного парламентского режима, что, по их мнению, позволило бы превратить Порту в передовую великую державу. Союзников иттихадисты нашли в лице армян. У них существовали две национальных партии «Гнчак» ("Колокол"), старавшаяся бороться за улучшение положения армян легальными политическими методами, и "Армянская революционная федерация" — «Дашнакцутюн», смыкавшаяся с социалистами и державшая курс на вооруженную борьбу. Дашнаки участвовали и в русской революции, а после ее подавления многие из них бежали за границу. Это были опытные боевики, конспираторы, организаторы, и иттихадисты начали с ними переговоры, пообещав равенство всех народов в обновленном государстве. В 1907 г. на состоявшемся в Париже «конгрессе» было достигнуто соглашение о совместных действиях. Договорились и с Болгарией, все еще числившейся автономным княжеством в составе Османской империи. В надежде получить полный суверенитет, она превратилась в базу для подготовки восстания. На деньги салоникских и армянских спонсоров закупалось оружие, его распространяли и прятали в армянских селениях, где помнили зверства Абдул-Гамида, и добровольцев для борьбы против него находилось множество. И в 1908 г. вспыхнуло восстание.

    Но воспользовалась этим не только Болгария, провозгласившая независимость. Австро-Венгрия тоже решила извлечь выгоду из ситуации и окончательно присоединить Боснию и Герцоговину, оккупированные в 1878 г., но юридически все еще считавшиеся турецкими. В принципе за 30 лет многие проблемы в этих областях успели сгладиться. Население, поначалу встретившее австрийцев враждебно, привыкло к их управлению. И с точки зрения спокойствия и материального благополучия жило лучше, чем в сотрясаемых волнениями и конфликтами Сербии или Болгарии. Однако Сербия о своих притязаниях на данные территории не забыла, да и вообще их присоединение к Австрии нарушало решения Берлинского конгресса. Поэтому российский министр иностранных дел Извольский попытался договориться о взаимной выгоде. На переговорах с австрийским министром Эренталем он предложил вариант "баш на баш". Россия не будет возражать против присоединения, но при условии отмены еще одного пункта Берлинских трактатов — открытия Босфора и Дарданелл для русского флота. Эренталь, вроде, согласился. Окрыленный Извольский посетил Берлин и Рим, где тоже будто бы не возражали. Осталось договориться с Францией и Англией, и в успехе Петербург был уверен — они являлись союзниками. Но Эренталь обманул. Извольский только выехал из Рима в Париж, когда Австро-Венгрия объявила об аннексии Боснии и Герцоговины.

    Посыпались протесты, Сербия объявила мобилизацию. Возмущена была и Россия, и, разумеется, Турция. Но на турок надавили немцы — султан согласился на все, только бы они помогли ему в гражданской войне. Вена стала сосредотачивать войска на границе с Сербией, а русские вдруг получили германский ультиматум. В нем указывалось, что кайзер готов выступить за Австро-Венгрию "во всеоружии" и от Петербурга требовал даже не молчаливого признания факта, а публичного согласия на присоединение Боснии и Герцеговины. Безо всяких условий и «компенсаций». И мало того — чтобы русские еще и добились согласия Сербии. В общем, на Россию просто цыкнули, как на какую-нибудь «второсортную» страну, вроде Китая. После Японской и революции она еще не оправилась, воевать не могла, и пришлось подчиниться. Но царь осознал, чего на самом деле стоит дружба "кузена Вилли", и как раз с этого момента многие в российском руководстве стали считать, что война с немцами неизбежна.

    В это же время ухудшились отношения Германии с англичанами. Она приняла дополнение к прежней судостроительной программе — теперь к 1920 г. намечалось иметь 58 линкоров и множество кораблей меньших классов. Британия и англофил фон Бюлов предприняли несколько попыток договориться, но все они потерпели провал. Кайзер об ограничении флота и слышать не хотел, Бюлов был отправлен в отставку, а канцлером стал Бетман-Гольвег. Тоже, кстати, считавший, что воевать надо не с Англией, а с Россией и Францией, но признававший и необходимость гонки вооружений на морях.

    В Турции тем временем революция победила. Абдул-Гамида свергли и марионеточным султаном провозгласили старика Мехмеда Решада V. А реальную власть захватил правящий триумвират партии «Иттихад» в лице Энвера-паши, Талаата-паши и Джемаля-паши. И тут же младотурки показали зубы. Под влиянием революции и обещаний о реформах пробудились свободолюбивые тенденции у всех народов, населявших Османскую империю. Волнения происходили у македонцев, албанцев, греков, болгар, арабов. Ну а главные союзники иттихадистов, армяне, ожидали для себя кардинальных улучшений. Но «Иттихад» на самом деле планировал свои реформы только для турок. А остальных было решено усмирить, чтобы не поднимали головы. В 1909 г. на Средиземноморском побережье, в Адане, младотурки полностью повторили методы Абдул-Гамида, учинив резню, где было истреблено 30 тыс. армян. Кампании террора обрушились на греков, халдеев, айсоров. Начали жестоко усмирять албанцев, македонцев, арабов, курдов. Европейская дипломатия и "общественное мнение" оставили данные эксцессы почти без последствий, потому что вовсю шло соперничество за влияние на обновленную Турцию, и никто не хотел с ней ссориться.

    Ведь Вильгельм и Франц Иосиф являлись союзниками свергнутого султана, отторгли у Порты Боснию и Герцеговину, и в отношениях Стамбула с Берлином и Веной наступило охлаждение. В противовес им новая власть стала заигрывать с Англией и Францией. Пригласила для реорганизации флота британскую военную миссию, а для реорганизации полиции — французскую. Разместила в Англии заказы на покупку и строительство кораблей. А Россия в это время предприняла еще одну — вероятно, последнюю — попытку наладить взаимопонимание с Германией. В 1910 г. царь встретился с кайзером в Потсдаме и предложил договориться о взаимных уступках. Россия обещала не участвовать в английских интригах против Германии, принимала на себя обязательства ненападения и даже отводила некоторые соединения с польской границы. Она соглашалась с правом немцев строить Багдадскую дорогу. А взамен просила не поддерживать австрийцев на Балканах и признать Северный Иран сферой влияния русских. Царь вообще предложил от Багдадской дороги протянуть ветку на север, к Тегерану, чтобы эксплуатация магистрали была выгодна обеим державам. Стороны должны были также принять взаимные обязательства о неучастии во враждебных друг другу группировках.

    И Вильгельм на словах соглашался. Но когда после всех обсуждений и утрясок было заключено письменное соглашение, пункта о неучастии во враждебных группировках в нем уже не было. Да и проавстрийская политика немцев на Балканах не изменилась. Впрочем, это и не удивительно — Германия, закусив удила, уже неслась к войне. И даже не считала нужным это особо скрывать. Так, в 1910 г., когда Берлин посетил бельгийский король Альберт, кайзер просто ошеломил его, выдав на балу оскорбительную тираду в адрес Франции. А потом представил ему генерала фон Клюка, заметив, что это тот самый военачальник, который "должен будет возглавить марш на Париж". А Мольтке, не стесняясь, говорил Альберту, что "война с Францией приближается", так как это государство "провоцирует и раздражает" немцев. И разумеется, подобные факты не могли не стать известными в странах Антанты. А в 1911 г. разразился второй кризис вокруг Марокко. Там возникли внутренние волнения, и под предлогом наведения порядка Франция ввела войска в столицу — г. Фец. И тотчас же кайзер приказал канонерской лодке «Пантера», совершавшей плавание по Атлантике, войти в марокканский порт Агадир. Конечно, в военном отношении канонерка представляла ничтожную силу. Однако в символическом смысле это был вызов, что-то вроде брошенной перчатки. Нарушая решения Альхесирасской конференции, кайзер снова задирал Францию. Но и Париж, восстановив альянс с Россией, чувствовал себя увереннее. Кризис вызвал бурный всплеск антигерманских настроений, французы сразу вспомнили об Эльзасе и Лотарингии. Произошел полный разрыв экономических отношений между двумя государствами, банки с одобрения правительства отозвали из Германии французский капитал.

    Но Франция не получила стопроцентной поддержки России, а Германия Австро-Венгрии. Петербург войны не желал, соглашался выступить лишь в том случае, если Германия начнет первая. И если опасность будет угрожать самой Франции, а не ее колониальным интересам. В Вене, правда, начальник Генштаба Конрад фон Гетцендорф указывал, что это удобный случай для «превентивной» войны против Сербии, но правительство сочло, что марокканские вопросы не являются для их страны жизненно-важными и из-за них нельзя ввязываться в драку. Вильнула в сторону и Италия — она вынашивала планы захвата Триполитании и не хотела ссориться с англичанами и французами. Зато Лондон отреагировал однозначно. В речи министра финансов Ллойд Джорджа прозвучало открытое предупреждение: "Если обстоятельства будут выше нас и мир может быть сохранен только ценой отказа от великого и благодетельного положения Британии, добытого веками героизма и подвига, позволив попирать ее интересы… я подчеркиваю, что мир такой ценой будет унижением, невыполнимым для такой страны, как наша". И Вильгельм сбавил тон. Снова удалось договориться «полюбовно». Германия признала в Марокко протекторат Франции и Испании, а в виде компенсации получила два небольших кусочка Французского Конго. Причем в обеих странах народ остался недоволен. Французы возмущались, что их правительство вообще что-то отдало. Немцы обвиняли Бетмана, что он продешевил и что им мало дали. А Мольтке, раздосадованный, что кайзер пошел на мировую, говорил фон Конраду, что после такого "остается подать в отставку, распустить армию, отдать всех нас под защиту Японии, после чего мы сможем спокойно делать деньги и превращаться в идиотов".

    Из случившегося каждая держава сделала свои выводы. Британия в последний раз попыталась договориться с немцами об ограничении флотов. Но кайзер, оскорбленный ее позицией в кризисе, отверг все предложения в довольно грубой форме, заявив: "Мое терпение и терпение немецкого народа иссякло". А Тирпицу он писал: "В борьбе за существование в Европе, которую будут вести германцы (Германия, Австрия) против романцев (галлов) и поддерживающих их славян (Россия), англосаксы станут на сторону славян". И Тирпиц поставил перед англичанами вопрос ребром: "Наше политическое требование таково, что Британия не должна принимать участия в войне между Францией и Германией, независимо от того, кто начнет ее. Если мы не получим гарантий, тогда мы должны продолжать наше вооружение, чтобы быть настолько сильными, как Англия и Франция вместе, так как их союз фактически является агрессивным союзом". Отметим, что говорилось это еще в феврале 1912 г.

    Конечно, пойти на такое Англия не могла, и переговоры сорвались. И лишь после этой попытки Антанта стала приобретать более-менее определенное содержание — Британия заключила с Францией морское соглашение, по которому в случае германского нападения англичане брали на себя защиту Ла-Манша и атлантического побережья, а французский флот получал возможность сосредоточиться в Средиземном море. Стали проводиться и консультации генштабов. А Франция углубляла связи с Россией, встречи их военного руководства стали теперь регулярными. Германия отвечала на это дальнейшим наращиванием вооружений. Как говорил адмирал Тирпиц: "Добиться лучшего тона по отношению к Германии можно только созданием большого флота, внушающего британцам основательный страх". А Черчилль, в то время первый лорд адмиралтейства, предсказывал: "Это беспрерывное вооружение вперегонку должно в течение ближайших двух лет привести к войне". Сказано тоже в 1912 г. Впрочем, Черчилль чуть не ошибся, так как война могла грянуть и раньше.

    Италия после того, как Франция получила Марокко, решила "восстановить справедливость". И, воспользовавшись плачевным внутренним состоянием Турции после революции, объявила ей войну, претендуя на Триполитанию и Ливию. Чем подпортила отношения с немцами и австрийцами, даже не поставив союзников в известность — а то вдруг тоже попросят какую-нибудь компенсацию. В Триполитанию итальянцы влезли довольно опрометчиво. Хотя вооружены они были куда лучше турок и арабов, но завязнуть могли так же, как французы при покорении Алжира. Однако как только загремела Триполитанская война, против Турции стала складываться коалиция Балканских государств — Сербии, Черногории, Болгарии и Греции. И Порта запросила у Италии мира, соглашаясь на любые уступки, лишь бы освободить силы, поскольку Балканская лига угрожала самому существованию Османской империи. Но для сербов, болгар и греков столь быстрое признание поражения послужило лишь подтверждением слабости турок. Правда, Россия все же попыталась предотвратить столкновение. Нота министра иностранных дел Сазонова, переданная в Белград, гласила: "Категорически предупреждаем Сербию, чтобы она отнюдь не рассчитывала увлечь нас за собой…" Последствий это не имело — балканские государства сочли, что в данном случае они и сами справятся. В октябре началась война, а уже к началу ноября разгромленная Турция обратилась к великим державам с просьбой о посредничестве. Австрия объявила мобилизацию и сосредотачивала войска у сербских границ. Италия тоже вооружалась, положив глаз на Албанию. Но по инициативе России, поддержанной англичанами, в Лондоне была созвана конференция для мирного урегулирования кризиса.

    И ключевым вопросом стали притязания Сербии и Черногории на часть Албании и порты на Адриатике. Австрия и Италия, за которыми стояла и Германия, давали понять, что это будет означать войну. Которой Россия не хотела, и требования сербов не поддержала. Франция была настроена более решительно. Пуанкаре подталкивал царя занять жесткую позицию, а парижская биржа предлагала ему большой заем — в войне французы смогли бы вернуть территории, утраченные в 1878 г. Николай на это не пошел, и разочарованный Пуанкаре искал "тайные причины такой перемены". А председатель военного кабинета Мильеран обратился к русскому атташе в Париже Игнатьеву: "Намерены ли вы и впредь оставаться безучастными зрителями проникновения австро-германцев на Балканы или, точнее говоря, насколько вам дороги интересы Сербского государства?" Игнатьев ответил: "Мы не желаем вызвать пожар европейской войны и принимать меры, могущие произвести европейский пожар". На что Мильеран пожал плечами: "Следовательно, вам придется предоставить Сербию ее участи. Это, конечно, дело ваше, но надо только знать, что это не по нашей вине. Мы готовы — необходимо это учесть"

    Миролюбие царя позволило и на этот раз прийти к компромиссу. Сербии и Черногории пришлось отказаться от своих требований, а вместо этого из состава Турции выделялась автономная Албания, которая, как подразумевалось, попадала в итальянскую сферу влияния. Но вопрос, быть или не быть войне, в итоге решила позиция не России, а Германия. Потому что Австрия даже на такие компромиссы не соглашалась, провоцируя столкновение. И Вильгельм сперва вознамерился воевать, заявив, что "момент крайне серьезен, и мы не можем дальше брать на себя ответственность по удержанию Австрии от нападения". Прошла конференция германского и австрийского генштабов, на которой стороны гарантировали друг дружке, что выступят одновременно. А 8.12.1912 г. Вильгельм созвал совещание военного руководства. Тема совещания была сформулирована как "Наилучшее время и метод развертывания войны". По мнению кайзера, начинать надо было немедленно. Австрии предъявить Сербии такие требования, чтобы Россия уже не могла не вступиться, а Германия обрушится на Францию. Мольтке соглашался, что "большая война неизбежна, и чем раньше она начнется, тем лучше". Но указывал, что надо провести пропагандистскую подготовку: "Следует лучше обеспечить народный характер войны против России". И лишь Тирпиц возразил, что флот еще не совсем готов: "Военно-морской флот был бы заинтересован в том, чтобы передвинуть начало крупномасштабных военных действий на полтора года". В конце концов, с его мнением согласились. А полтора года — это получалось лето 1914-го.

    И германский МИД направил ноту австрийцам: "Попытка лишения Сербии ее завоеваний означала бы европейскую войну. И потому Австро-Венгрия из-за волнующего ее неосновательно кошмара Великой Сербии не должна играть судьбами Германии". Вена тут же сбавила тон и согласилась на компромисс. Но не успели успокоиться великие державы, как опять подрались малые. Поскольку Сербию и Черногорию Лондонская конференция лишила значительной части завоеваний, они потребовали переделить завоевания Болгарии. Та отказалась, и против нее вчерашние союзницы начали Вторую Балканскую войну. К Сербии и Черногории примкнули и Греция, и даже их противница Турция, и Румыния, вознамерившаяся прихватить Южную Добруджу. Российская общественность пребывала в шоке — если Первую Балканскую сочли торжеством идей панславизма, то Вторая их просто перечеркнула. А для дипломатических усилий и времени особого не было. Наступление на Болгарию развернулось со всех сторон, она за месяц была разгромлена и запросила мира, уступив не только завоеванное, но и некоторые собственные земли.

    И… все оказались обиженными на Россию. Сербы — за то, что не поддержала их требования о выходе к морю. Болгары — что не заступилась. А Турция, где разложившаяся революционная армия показала крайне низкие боевые качества, осознала, что ей надо иметь сильных покровителей. Да и материальное ее положение было плачевным — дефицит бюджета составлял 19 млн. лир, а на послевоенное восстановление требовалось еще 20 млн. — это при годовом доходе в 29 млн. И после нескольких лет охлаждения Порта снова пошла на сближение с Германией. "Дойче Банк" тут же выразил готовность помочь ей. За ряд уступок — за преимущественное право покупки казенных земель, за контроль над некоторыми налогами и т. п. Немцы предложили услуги и в реорганизации армии, направив в Стамбул миссию Лимана фон Сандерса, первоначально состоявшую из 42 генералов и офицеров. Кайзер придавал ей исключительное значение для привлечения Порты в союз и перед отъездом удостоил всю миссию личной беседы. Иттихадисты также возлагали большие надежды на немцев: каждый офицер получал в турецкой армии звание на ступень выше германского, а фон Сандерс стал фельдмаршалом и был назначен командующим войсками в Константинополе.

    Это сразу вызвало резкие протесты со стороны России. Дополнительным фактором, вызвавшим ухудшение русско-турецких отношений, стало обострение армянского вопроса. Как уже упоминалось, «Иттихад» успел отличиться акциями резни, а в ходе Балканских войн из потерянных районов Европейской Турции начался исход сотен тысяч мусульманских беженцев. Победители вели себя не лучшим образом, имели место и "этнические чистки", и грабежи, и изгнание с насиженных мест. Но правительство не позволяло этим массам обездоленных и озлобленных людей оседать в окрестностях Константинополя, а направляло их в Малую Азию, причем в районы, преимущественно населенные армянами. Что не могло не приводить к эксцессам и конфликтам, в которых власти принимали сторону мусульман — а армяне в надежде на заступничество обращались к России. Наместник на Кавказе Воронцов-Дашков представил царю доклад, советуя вернуться к прежней политике покровительства армянам, осуществлявшейся при Александре II. Николай согласился, и в июне 1913 г. министр иностранных дел Сазонов направил туркам ноту, указывая, что "положение армянского населения требует немедленно начать обсуждение необходимых реформ", которые были обещаны еще в 1878 г. Иттихадисты резко воспротивились, поскольку увидели в этом предпосылки для дальнейшего распада государства.

    Франция и Англия в обеих проблемах, как с германской миссией, так и с положением армян, заняли уклончивую позицию. Снова всплыли старые опасения, как бы Россия не воспользовалась положением Турции для собственного усиления. А Британия и сама не теряла надежды вернуть утраченное влияние в Османской империи — ведь в Стамбуле находилась и ее морская миссия во главе с адмиралом Лимпусом. Поэтому конфликт, связанный с фон Сандерсом, решили формальным компромиссом — Порту заставили «переименовать» его из командующего в «инспектора» при турецком командующем. А по армянскому вопросу в Лондоне созвали конференцию, на которую была вынесена программа, разработанная русским дипломатом А. Мандельштамом: она предусматривала реформы в шести турецких вилайетах (провинциях), где численность армян преобладала над другими народами и составляла около 40 % населения. Но обсуждение затянулось на несколько месяцев. Председательство на конференции досталось германскому послу в Стамбуле Вангенгейму, поддержавшему иттихадистов. И когда 8.2.1914 г. соглашение было все же подписано, программа Мандельштама оказалась сведенной к минимуму. Вангенгейм не преминул доказать визирю Халил-паше, что достигнуто это лишь благодаря Германии, подтвердившей таким образом репутацию "верного друга". Что же касается самих реформ, то к их практическому осуществлению Турция так и не приступила, спустив все на тормозах.

    8. РОССИЯ И ЕЕ ДРУЗЬЯ

    Что же представляла из себя Россия накануне мировой схватки? Если мы взглянем на объективные исторические реалии, нам придется отказаться от стереотипных представлений о ней как об отсталой и забитой стране — такие представления сложились под совместным массированным влиянием западнической и большевистской клеветы и фактам не соответствуют. Да, у России были свои особенности, которые, в общем-то, ничуть ей не мешали, а порой давали и преимущества. И человек, которого весьма трудно заподозрить в «славянофильстве» или в «реакционности», граф С.Ю. Витте, в 1893 г. писал: "Находясь на границе двух столь различных миров, восточноазиатского и западноевропейского, имея твердые контакты с обоими, Россия, собственно, представляет собой особый мир. Ее независимое место в семье народов и ее особая роль в мировой истории определены ее географическим положением и в особенности характером ее политического и культурного развития, осуществлявшегося посредством живого взаимодействия и гармоничной комбинации трех творческих сил, которые проявили себя так лишь в России. Первое — православие, сохранившее подлинный дух христианства как базис воспитания и образования; во-вторых, автократизм как основа государственнной жизни; в-третьих, русский национальный дух, служащий основанием внутреннего единства государства, но свободный от утверждения националистической исключительности, в огромной степени способный на дружеское товарищество и сотрудничество самых различных рас и народов. Именно на этом базисе строится все здание российского могущества".

    Перед войной Россия переживала бурный экономический подъем. А точнее, за предшествующие полвека периодов такого подъема было несколько. Один — в эпоху реформ Александра II, второй — в конце XIX — начале ХХ в., связанный с деятельностью министра финансов и премьера Витте, который ввел заградительные тарифы для защиты национальной промышленности, добился конвертации валюты путем установления золотого стандарта, проводил государственную политику поощрения предпринимательства. Третий подъем случился в 1907–1914 гг. и обеспечивался политикой премьер-министров П.А. Столыпина и В.Н. Коковцова. Средние ежегодные темпы экономического роста составляли 5–8%.

    За 50 лет объем промышленного производства вырос в 10-2 раз (за 13 предвоенных лет — втрое), а по некоторым показателям прирост получился просто баснословным. Так, химическое производство возросло в 48 раз, добыча угля — почти в 700 раз, нефти — почти в 1,5 тысячи раз. Нет, в царские времена еще не возводили Магниток и Днепрогэсов, да ведь и нужды в них пока не возникало. Зато в указанный период огромная страна покрылась сетью железных дорог, были освоены угольные месторождения Донбасса, вовсю стали функционировать нефтепромыслы Баку и Грозного, строились такие гиганты, как Путиловский, Обуховский, Русско-Балтийский заводы, текстильные центры в Иваново, Подмосковье, Лодзи и т. п. Между 1890 и 1914 гг. объем внешней торговли утроился, достигнув 3 млрд руб. В текстильной, легкой, пищевой промышленности Россия полностью обеспечивала себя и вывозила товары на внешний рынок. Она занимала первое место в мире по производству зерна ежегодный экспорт составлял 100 тыс. тонн, по 226 кг русского зерна на каждого жителя тогдашней Европы. Лидировала в Европе и российская текстильная промышленность, а экспорт ее в Китай и Иран превышал британский. Одно из ведущих мест наша страна удерживала по производству и экспорту сахара. Но развивалось и машиностроение — 63 % оборудования и средств производства изготовлялись внутри страны.

    По темпам роста промышленной продукции и по темпам роста производительности труда Россия к 1913 г. вышла на первое место в мире, опередив США, также переживавшие период бурного расцвета. А в целом по уровню экономического развития она уступала только Англии и Германии, догнав Францию, Японию и шагая вровень с Америкой. По объему производства она занимала четвертое, а по доходам на душу населения пятое место в мире. Впрочем, эти сопоставления на самом деле являются довольно некорректными. Ведь в экономические системы западных держав оказывались включены и их колонии, и за их счет обрабатывающая промышленность метрополий получала высокие валовые показатели. А вот "души населения" тех же самых колоний в расчет не принимаются. И надо думать, что если бы к Англии добавить население Индии, Бирмы, Египта, Судана, Южной Африки и т. д. и т. п., то реальная цифра стала бы куда ниже российской.

    Неверными оказываются и представления о том, будто наша экономика сильно зависела от иностранного капитала — в советское время Россию вообще изображали чуть ли не придатком западных стран. Общий объем зарубежных вложений в отечественную промышленность составлял по разным оценкам от 9 до 14 %, то есть был не больше, чем в западных странах, которые тоже пользовались иностранными инвестициями, когда это диктовалось целесообразностью. Можно привести сравнение — внешний долг России к 1914 г. достигал 8 млрд. франков (2,996 млрд. руб.), причем имел тенденцию сокращаться. А внешний долг США составлял 3 млрд. долларов (6 млрд. руб.). Превышал российский вдвое. Это была общая тенденция всех стран, развивающих свою экономическую базу. Почему не брать, если выгодно? Вот и Россия брала — либо в критических ситуациях, наподобие 1905–1906 гг., либо для осуществления крупных и капиталоемких проектов, как железнодорожное строительство. И это действительно было выгодно: немцы при нехватке свободных капиталов провозились с Багдадской дорогой 20 лет, так ее и не закончив, а огромная Транссибирская магистраль была создана за 14 лет и вскоре уже приносила колоссальную прибыль.

    Исключением в отношениях с иностранцами являлись связи с Германией. Она с лихвой использовала односторонние выгоды кабального договора, который навязала русским за «помощь» в 1904 г. Немецкие товары составляли половину импорта в Россию, подавляя развитие аналогичных отечественных отраслей. Причем русским навязывали даже совершенно не нужное им прусское зерно. Выращиваемое руками русских, так как ежегодно немцы за мизерную плату набирали в западных губерниях сотни тысяч сезонников. Германский капитал активно внедрялся и в самой России, захватив под контроль половину торговых фирм, часть банков, судостроительных и судоходных компаний, две трети электротехнических предприятий. Видный американский историк Дж. Спарго писал: "Хладнокровная, безжалостная манера, с которой Германия осаждала Россию со всех сторон, как в Азии, так и в Европе, систематические усилия по ослаблению своей жертвы, его экономическая эксплуатация вызывает в памяти удушение Лаокоона и его сыновей".

    Но в 1914 г. срок договора истек. И съезд российских экспортеров, состоявшийся в Киеве, обратился к правительству: "Россия должна освободить себя от экономической зависимости от Германии, которая унижает ее как великую державу". Предлагалось ввести тарифы для компенсации привилегий германским трестам, развивать торговлю с другими государствами — с которыми выгода будет обоюдной. Аналогичные требования сыпались отовсюду. Д.И. Менделеев говорил: "Вы не можете пахать всю русскую землю германскими плугами". А министр финансов Барк пришел к заключению: "Именно за счет своей торговли с Россией Германия смогла создать свои пушки, построить свои цеппелины и дредноуты! Наши рынки должны быть для Германии закрыты". В общем, продлить договор Петербург отказался, и газеты писали об "экономической дуэли между русскими и германцами". Хотя на самом деле Берлин просто поставили в равные условия с другими государствами.

    Население России составляло в это время 160 млн. чел. и быстро росло, рождаемость была очень высокой (45,5 детей на 1000 жителей в год), иметь 5–6 детей в крестьянской семье считалось нормальным. А версии о низкой культуре и "полной неграмотности" большинства тогдашних россиян реальным фактам отнюдь не соответствуют. Просто западные исследователи, оценивая уровень грамотности в России в 30 %, допускали «юридическую» подтасовку. Учитывали выпускников гимназий, реальных училищ, земских школ — но не принимали в расчет церковно-приходские, полагая, что они не дают «настоящего» образования. Хотя как раз их-то оканчивали почти все деревенские мальчишки и девчонки, и уж худо бедно, а читать, писать и считать обучались. А в 1912 г. в России вообще был принят закон о начальных училищах и введении обязательного начального образования. Так что неграмотность сохранялась только в некоторых национальных областях Северного Кавказа, Казахстана, Средней Азии, среди «инородцев» Крайнего Севера и Сибири. Но ведь и индус в составе Британской империи или алжирец в составе Франции вряд ли были более образованными. Однако и в этом случае подсчеты велись исключительно для метрополий.

    Если же коснуться российского среднего образования, то нелишне вспомнить, что тогдашние гимназии и реальные училища давали объем знаний примерно на уровне большинства современных вузов. А человек, получивший высшее образование, куда как отличался от советских и постсоветских "молодых специалистов". Он был Специалистом с большой буквы, высочайшей квалификации. Предвоенное время известно как "Серебряный век" русской культуры. Невиданного расцвета достигла литература, поэзия, музыка, балет, наука. И авторитетнейший критик и культуролог того времени Мэтью Арнольд, которого называли "законодателем вкусов", писал, что с конца XIX в области мировой литературы "французы и англичане потеряли первенство", оно перешло к "стране, демонстрирующей новое в литературе… Русский роман ныне определяет литературную моду. Мы все должны учить русский язык". А американский исследователь Дж. Спарго, которого также трудно заподозрить в пристрастности, приходил к выводу: "Годы правления Николая II были характерны быстрым промышленным ростом; происходила стремительная трансформация крестьянства в мелких хозяев, быстро распространялось образование, наблюдались новые, многообразные и оригинальные культурные процессы, осуществлялось приобщение целого поколения к политическому опыту посредством земств, муниципалитетов, Думы и судов; и происходило грандиозное освоение Сибири".

    Да, в жизни страны происходили очень заметные преобразования. В 1912 г. (кстати, раньше, чем в США и ряде европейских стран) Россия приняла закон о социальном страховании рабочих. А Столыпин своими реформами сбил остроту социальных напряжений в деревне и способствовал дальнейшему развитию сельского хозяйства. Патриархальные сельские общины, где земли подвергались периодическим уравнительным переделам и хорошему хозяину мог завтра достаться запущенный участок пьяницы, стали тормозом для частной инициативы. И по указу 1909 г. толковые крестьяне получили возможность выйти из общины на «отруба» и хутора, чем и воспользовалось 2 млн. хозяев. А для местностей, где особенно остро стоял аграрный вопрос, была начата переселенческая политика — на просторы Сибири, Казахстана, Дальнего Востока. Желающим получить там землю прощались недоимки, выдавались беспроцентные ссуды, обеспечивалась перевозка за государственный счет, они на 5 лет освобождались от налогов. В рамках этой кампании переселилось 3 млн. крестьян — а это, в свою очередь, способствовало освоению богатых окраинных регионов.

    Впрочем, заслуги Столыпина являются сейчас общепризнанными, и, например, Оксфордская энциклопедия вообще называет его "последним компетентным государственным деятелем Российской империи". Что также является совершенно несправедливым утверждениям и позволяет усомниться в компетентности авторов подобных оценок. Достаточно взять такого блестящего министра иностранных дел, как Сазонов. Или Коковцова, талантливого финансиста и экономиста, занявшего пост премьера после убийства Столыпина. Как раз при нем страна достигла своего наивысшего расцвета. Если в 1905 г. она оказалась в момент кризиса с совершенно пустой казной, то при Коковцове не только рассчиталась со старыми долгами, но и смогла создать солидный золотовалютный резерв. Настолько солидный, что хватило на мировую войну и еще осталось.

    В политическом отношении предвоенная Россия давно уже не являлась абсолютной монархией. Царь еще в 1864 г. ограничил свою власть введением Судебного Устава. И с этого времени Закон стоял выше воли самодержца. Тогда же стало внедряться земское демократическое самоуправление, в чью компетенцию входили вопросы благоустройства, здравоохранения, образования, социального обеспечения… А Манифест от 17.10.1905 г. и реформы 1907 г. установили в стране режим конституционной парламентской монархии. Поэтому граждане России имели примерно тот же объем гражданских прав и свобод, что другие великие державы. Но только сравнивать надо не с нынешним Западом, как это, увы, часто делается, а с Западом начала ХХ в. Да, избирательное право было еще не всеобщим — но всеобщим оно в то время не было ни в Англии, ни в США, ни во Франции, везде ограничиваясь системами цензов, социальными, имущественными, половыми, национальными и т. п. барьерами.

    Что касается свободы политических партий, то в Думе были представлены даже большевики и эсеры. Запрещена была только экстремистская и террористическая деятельность. Но ведь это вполне нормальное явление. А в других странах под «антигосударственными» или «антиобщественными» понимались деяния очень широкого спектра. Скажем, подавление вооруженной силой не только демонстраций, а даже забастовок широко применялось и во Франции, и в Германии, и в Италии, и в Швейцарии. В России к таким выступлениям относились, пожалуй, намного терпимее — в Швейцарии и Германии забастовщиков без разговоров угощали пулями, а во Франции в 1910 г. бастующих железнодорожников принудительно поверстали в солдаты. Существовала в России и свобода слова. Предварительная цензура была отменена. Осталась лишь карательная — возможность наложения штрафов или закрытия изданий за те или иные публикации, но и это в начале века практиковалось везде. Безграничной и бесконтрольной свободы тогда не существовало — регулировались и вопросы "общественного порядка", и нравственности. А уж за антиконституционные публикации и призывы к противоправным действиям авторы и издатели крепко поплатились бы в любом государстве.

    Из изложенного выше вытекает естественный вопрос — каких же в таком случае «свобод» еще не хватало русским либералам, и почему Дума находилась в вечной оппозиции к верховной и исполнительной власти? А она просто добивалась другой формы государственности. Чтобы правительство формировалось парламентским большинством и было ответственно перед парламентом. Хотя подобная структура власти и сейчас принята далеко не везде — она существует в Англии, а в США и Франции — нет. Но русских либералов интересовал только такой вариант. Чтобы самим получить возможность дорваться до власти. И их очень обижало, что при формировании очередных кабинетов царь предпочитает выбирать администраторов-профессионало в, а не думских болтунов. Ну и конечно же, играли роль все те же комплексы русского западничества, согласно которым свободы, полученные от царя, были как бы и не настоящими, были вообще "не свободами", раз они дарованы сверху. Поэтому воспринимать возню либеральной оппозиции как борьбу демократии против остатков абсолютизма глубоко неверно. Взять, скажем, вопрос — кто мешал Столыпину при проведении его вполне либеральных аграрных реформ? Реакционеры-черносотенцы? Вот уж нет. Дума! А кто так и не дал Столыпину ввести земства в западных губерниях? Опять Дума! Только лишь из-за того, что инициатива исходила «сверху». То есть борьба-то шла не за демократию, а за власть — со стороны тех, кто ее не имел, но хотел иметь. Но особенностью русской истории как раз и стал тот фактор, что наши западники постоянно апеллировали к западному "общественному мнению" и почти всегда находили там понимание.

    Если же говорить о царских «бюрократических» методах управления, то стоит указать, что такой аппарат был одним из самых дешевых и эффективных в мире. На всю Россию насчитывалось лишь 250 тыс. государственных чиновников. И прекрасно справлялись, потому что являлись весьма квалифицированными профессионалами, а не выборными случайными лицами, озабоченными в большей степени вопросами собственных рейтингов. Конечно, российская система правления тоже имела свои недостатки — протекции, интриги, придворные влияния, коррупция. Скажем, весной 1914 г. «подкопали» премьера Коковцова, и на его место был назначен И.Л. Горемыкин. Но и преувеличивать значение подобных «минусов» не стоит. Они не превышали аналогичных явлений в западных странах, а порой были и поменьше. Ведь нетрудно понять, что как раз при «партийной» схеме формирования власти возможности для протекций и коррупции создаются более благоприятные. А в России окончательное решение о назначениях принимал царь — человек, свободный от узкопартийных интересов и (теоретически) беспристрастный. Значительные перемены в жизни страны порождали и побочные явления. Так, оказались ослабленными традиционные патриархальные устои российской государственной морали — "Бог — Царь Отечество". А в некоем обновленном виде эти устои закрепиться еще не успели, что и определяло внутриполитическую неустойчивость. Развитие предпринимательства, реформы в деревне вели к усилению частнособственнической системы ценностей, что также укрепляло позиции либерализма. А резкое увеличение числа рабочих, вырванных из прежней деревенской среды обитания, создавало базу и для социалистических учений, и для роста преступности.

    Войны Россия не хотела, предпочитая сосредоточиться на внутреннем укреплении. И как было показано, царь неоднократно шел на уступки даже в ущерб геополитическим интересам. Правда, в стране были сильны франкофильские и панславистские настроения. Первые — среди интеллигенции. Вся культурная жизнь традиционно связывалась с Парижем, русская аристократия вообще чувствовала там себя "как дома". А заступиться за «братьев-славян» считалось святым долгом для большинства граждан. Как же "своих"-то в беде бросить? Не по-русски, не по-христиански получается. И на Первую Балканскую многие поехали добровольцами, в болгарской армии сражался отряд русских летчиков, другие воевали в сербских частях. Но несмотря ни на какое франкофильство и панславизм, к перспективам войны с Германией где-то до 1910–1911 гг. Россия относилась вообще отрицательно и всерьез такого варианта не рассматривала. И лишь после повторения кризисов, когда стало ясно, что никакие уступки налаживанию отношений не помогают, царь и правительство постепенно и весьма неохотно стали приходить к пониманию, что воевать все-таки придется. И между прочим, об отношении русских к войне свидетельствует и такой красноречивый факт — Дума с большим скрипом отпускала средства на вооружения, предпочитая направлять их на экономические и социальные нужды. Но даже те ассигнования, которые были выделены, в значительной доле оставались неистраченными. К наращиванию вооружений Россия в итоге тоже приступила, но позже других держав, когда от этого уже некуда было деться. В 1912 г. была принята судостроительная программа, но куда более скромная, чем у немцев, — так, на Балтике предполагалось иметь 4 дредноута и 4 линейных крейсера, что было достаточно только для обороны. А в марте 1914 г. Дума приняла большую военную программу, предусматривающую увеличение армии и модернизацию вооружений, в результате чего российские вооруженные силы должны были догнать и перегнать германские. Завершение обеих программ было рассчитано к 1917 г.

    Кроме России, была еще одна великая держава, не желавшая войны. Англия. По крайней мере, она не желала своего участия в войне. Однако лишь при условии, что сохранит свое господствующее положение в мире. Но только рассуждая о психологии колониальной империи, необходимо учитывать, что в начале ХХ в. на Западе считались общепризнанными теории «европоцентризма» причем европоцентризма с вполне конкретными практическими выводами. Есть народы «развитые» и есть «дикари». То есть самим Богом (или, как в теориях социал-дарвинизма, естественным отбором) среди людей заложено неравенство. А значит, миссия "белого человека", данная ему свыше, — управлять «дикарями», взамен чего те получают основы «цивилизации». Ну а англичане, сумевшие создать самую обширную империю, оказывались, соответственно, в роли самого энергичного и героического авангарда цивилизованного человечества, а их мировое первенство, выгоды и доходы выглядели наградой за труды и заслуги. Вся Британия была воспитана на колониальных мифах, на легендах о борьбе с "коварными туземцами", на произведениях Киплинга и озвученном им тезисе о долге англичан "нести бремя белого человека", распространяя "свет культуры и цивилизации" в самых «диких» уголках земного шара. Идея империи, созданной трудами многих поколений, понималась как сверхзадача — эта империя однозначно увязывалась с честью, благополучием и самим существованием Англии. Министр колоний Дж. Чемберлен говорил: "Британская нация — величайшая из правящих наций, какие когда-либо видел свет". А основатель организации бойскаутов, ветеран Англо-бурской войны Р. Баден-Пауэл поучал своих воспитанников: "Мы должны быть кирпичиками в стене великого предприятия — Британской империи… Мы должны сомкнуть плечо к плечу, если еще хотим сохранить наше теперешнее положение среди наций".

    Правда, к началу ХХ в. многие британские политики уже начали осознавать, что "бремя белого человека" становится тяжеловатым и дальнейшее расширение Британской империи уменьшает ее устойчивость. Она стала предоставлять права доминионов тем колониям, где население тоже состояло из "белых людей" — Канаде, Новой Зеландии, Австралии, Южной Африке. На тех или иных направлениях Англия соглашалась теперь ограничить свои захваты, лишь бы удержать достигнутое — так появилась возможность договориться о разделе сфер влияния сперва с Францией, а потом и с Россией. Хотя подобные альянсы были еще неустойчивыми, сильна была инерция прошлого противостояния. Так, постоянный подсекретарь МИДа А. Николсон в 1913 г. говорил: "Для меня это такой кошмар, что я должен почти любой ценой поддерживать дружбу с Россией". И в политике происходили колебания туда-сюда. Как раз в эти годы стала возрастать роль нефтяных ресурсов — строились дредноуты с турбинными двигателями, развивалось автомобилестроение, авиастроение, химическая промышленность. И англичане в 1913 г. выиграли контрольные пакеты акций на разработку месторождений, открытых в Ираке и Иране. После чего Британия стала требовать пересмотра соглашения с Россией о разделе сфер влияния в Персии, подняла вопрос о выводе из Ирана русских отрядов. И пошла на сотрудничество с немцами, войдя в пай для строительства Багдадской дороги. Но за это предлагая повернуть ее на юг, к Персидскому заливу. Правда, это были обычные для англичан игры — без сомнения, они надеялись со временем прибрать Багдадскую дорогу под свой контроль, как это случилось с Суэцким каналом, построенным французами.

    Но вот то, что Германия все настойчивее выступала в претензиями на мировое господство, — это уже было гораздо серьезнее. Ее промышленность развивалась куда более динамично, и темпы среднегодового прироста продукции заметно опережали британские: по добыче угля в 3 раза, по выплавке чугуна в 8, по выплавке стали — в 4. Немецкая продукция текстильной промышленности и машиностроения вторгалась на традиционные британские рынки и оказывалась более конкурентоспособной. Однако даже не это оказывалось главным. Главным было господство на морях — ведь именно океаны связывали между собой различные части Британской империи. И англичане хорошо помнили, как вырвали мировое господство у Испании именно тем, что подорвали ее морское могущество. После чего Испания быстро растеряла все владения и превратилась в третьесортную нищую страну, то и дело регулируемую иностранцами.

    Поэтому стремительное наращивание германского флота уже выходило за рамки обычного соперничества и считалось англичанами жизненной угрозой. И Британия фактически до последнего лавировала, выражая готовность договориться — но лишь с условием сохранения существующего соотношения сил. В начале 1914 г. она снова закидывала удочки насчет замораживания гонки флотов. Однако германский МИД ответил британскому послу, что "Германия не поддерживает эту идею". А такое упорство было красноречивым, все сильнее убеждая англичан в вероятности войны. Которую, разумеется, лучше вести с сильными союзниками, чем в одиночку. В 1914 г. Лондон откликнулся на предложение Петербурга начать переговоры о заключении военно-морского соглашения. Хотя все равно предпочел бы остаться в стороне от конфликта и от обязательств опять уклонялся. Когда начались эти переговоры, Грей говорил Пуанкаре: "Русские ресурсы настолько велики, что в конечном итоге Германия будет истощена даже без помощи Англии". Впрочем, главу британского МИДа отчасти можно было понять — в этот период у англичан был своих забот полон рот. Назревала гражданская война в Ирландии. Причем и католики, и протестанты закупали оружие в Германии, делавшей невинную физиономию честного продавца, интересующегося лишь прибылью. А продавала она немало скажем, в январе 1914 Ольстер приобрел в Гамбурге 30 тыс. винтовок.

    Во Франции отношение к войне было сложнее. Прежнюю свою «наполеоновскую» агрессивность она все же растеряла, наученная разгромом Франко-прусской. Но и особым миролюбием не отличалась. Например, в 1891 г. Э. Золя писал: "Мы должны есть, нас поедают, для того, чтобы мир мог жить. Только воинственные нации процветают. Как только нация разоружается, она погибает. Война — это школа дисциплины, жертвенности и отваги". Правда, существовали и другие тенденции. Как уже отмечалось, Франция была очень богатой страной — и финансовым, и культурным «центром» тогдашнего мира. И рисковать достигнутым уровнем благополучия ей тоже не хотелось. Но с другой стороны, как раз достигнутый уровень благополучия и авторитета делали более обидным "пятно национального позора", которое до сих пор казалось не смытым. Тема Эльзаса и Лотарингии поднималась в каждой предвыборной кампании, на ней играли те или иные партии в борьбе за голоса избирателей. И самые воинственные политики, вроде Пуанкаре (кстати, уроженца Лотарингии) уже целенаправленно желали столкновения. В 1913 г. он был избран президентом.

    Впрочем, тут надо помнить и о том, что германское откровенное усиление и участившиеся провокации Берлина создавали у французов ощущение жизни как бы под дамокловым мечом. И многим казалось, что будет действительно проще решить эту проблему одним махом. А что касается риска, то он вроде выглядел не таким уж большим. Представлялось, что главное — это привести в движение "русского гиганта", и немцам конец. Но вот активизировать русских и впрямь оказалось непросто — поэтому и досадовали в Париже, что не только марокканские, а даже и балканские кризисы не подтолкнули царя к решительным шагам. Хотя в целом политическая картина была, конечно, сложнее. У французов тоже хватало собственных внутренних проблем — у них опять наступил период политических свистоплясок. С 1912 по 1914 г. сменилось 7 кабинетов и 6 премьеров. И если одни партии ратовали за войну, то другие урезали военные статьи расходов, а левые социалисты вообще обсуждали идею в случае войны начать всеобщую стачку против мобилизации. Поэтому префекты департаментов даже подготовили списки людей, которых надо арестовать в случае столкновения с немцами — чтобы не сорвали мобилизационных мероприятий.

    Точно так же, как русские и англичане, Франция делала попытки договориться с немцами, и в Берне была организована франко-германская межпарламентская конференция по вопросам разоружения и мирного урегулирования конфликтов. От французов прибыл 121 делегат, от немцев всего 34. Что уже говорит о степени интереса к данным проблемам. А германская угроза становилась все более очевидной и диктовала соответствующие меры. В ответ на наращивание германских вооруженных сил Франция в 1913 г. приняла закон об увеличении срока службы с 2 до 3 лет, что увеличило бы армию на 50 %. Правда, для новых частей все равно не имелось ни оружия, ни снаряжения, так что проведение в жизнь этой реформы предполагалось поэтапное — по мере ухода в запас отслуживших и призыва следующих новобранцев. То есть в течение 2–3 лет. Углублялось сотрудничество с Россией. Страны обменивались визитами государственных и военных руководителей, проводили совместные совещания генштабов. И в сентябре 1913 г. было достигнуто окончательное соглашение о взаимодействии на случай войны, по которому Франция изъявляла готовность действовать на 11-й день мобилизации, а Россия — после 15-ти. А в ноябре французы предоставили союзнице крупный заем на строительство железных дорог в Западном крае, что ускорило бы выдвижение к границам и развертывание русских частей.

    Особо надо остановиться на такой российской союзнице, как Сербия. Здесь в политике боролись две линии. Одну представлял король Петр и премьер-министр Пашич. Петр был прочно связан с Францией и Россией, он окончил Сен-Сирскую академию, сражался под Седаном в составе французской армии, а оба его сына долгое время жили и учились в Петербурге, да и к власти он пришел в 1903 г. благодаря пророссийскому военному перевороту, свергшему династию Обреновичей, начавших сближение с Австрией. Петр провел в стране либеральные реформы, значительную полноту власти предоставил Скупщине (парламенту). И он, и Пашич видели будущее своей страны в мирном (или относительно мирном) развитии при политической и экономической поддержке обеих могущественных покровительниц. И Франция вложила значительные капиталы в хозяйство страны, ее банки и вооружение.

    Но существовала и "вторая власть" — те радикальные офицеры, которые организовали переворот в пользу Петра и, естественно, заняли высокие посты в сербской армии. Они тоже были настроены пророссийски, но рассматривали панславянские лозунги лишь как средство для достижения узконациональных целей — создания Великой Сербии, включающей территории всех южных славян: Хорватию, Македонию, Боснию, Герцеговину, Словению. Душой этой группировки являлся полковник Драгутин Дмитрович по кличке «Пчела», создавший тайную организацию "Черная рука", в уставе которой было сказано, что она "предпочитает революционные действия культурным". После переворота Дмитрович занял должность начальника сербской разведки и превратил свое ведомство в центр нового заговора. Примкнувшие к нему военные и политики хорошо понимали, что мирным путем достичь создания "Великой Сербии" никак не получится. А следовательно, нужна война. Такая, чтобы вовлечь в нее и Россию. Одна из газет, контролируемых Дмитровичем, в 1912 г. писала: "Война между Сербией и Австро-Венгрией неизбежна. Если Сербия желает жить по чести, она может сделать это только через войну. Это война наших традиций и нашей культуры. Эта война происходит из долга нашего народа, который не позволит себе раствориться. Эта война должна принести настоящую свободу Сербии, южным славянам, балканским народам. Весь наш народ должен подняться, чтобы отразить нападение этих чужеземцев с севера".

    В различных балканских странах "Черная рука" создала сеть дочерних террористических и националистических организаций — "Млада Босна", "Народна Одбрана" и т. п. С целью дестабилизировать обстановку и привести к войне. Причем в этих целях сербские радикалы смыкались и с самыми крайними революционерами — марксистами, социалистами, анархистами. А успехи в Балканских войнах вскружили сербам головы, в стране чрезвычайно повысился престиж военных. И радикалы стали брать верх над «умеренными». Делались попытки отстранить премьера Пашича, но он удерживался на своем посту благодаря заступничеству России. В июне 1914 г. в Белграде произошел очередной правительственный кризис. Не сумев свалить Пашича, радикалы вынудили фактически уйти от власти престарелого Петра, и принцем-регентом был назначен их ставленник Александр.

    9. РОССИЯ И ЕЕ ВРАГИ

    А теперь стоит поподробнее взглянуть и на страны противоположного лагеря. Потому что именно это, к сожалению, оказывается "за кадром" большинства исследований о мировой войне, что и мешает понять ее настоящую суть. "Добрая старая Германия" являлась не только передовым промышленным, но уже в те времена сильно идеологизированным государством. Ее облик, внутренний дух и политика определялись тремя взаимосвязанными составляющими — пангерманизмом, культом кайзера и культом армии. Пангерманизм, как уже отмечалось, изначально был выражением тяги к объединению раздробленной Германии. Но это объединение произошло под гром пушек, поэтому путь войны стали считать вполне нормальным для дальнейшего укрепления своего положения в мире. А пангерманизм по сути перенял идеи социал-дарвинизма, но довел их до «логического» завершения. Если англичане и французы останавливались на превосходстве "цивилизованных народов" над «дикарями», то пангерманисты проводили градацию уже и внутри "цивилизованных народов", делая вывод о превосходстве германской нации над остальными. Ведь она являлась самой образованной, самой дисциплинированной, самой деловой и самой развитой, раз смогла так легко одолеть противников и в короткий срок достичь столь впечатляющих успехов в экономике.

    А раз так, то ей по праву принадлежит не просто «достойное», а ведущее место в мире. Ну а война становилась всего-навсего аналогом естественного отбора в человеческой среде. Способом народа получить свое "место под солнцем". Так, еще Гегель доказывал, что главная роль в мировом прогрессе принадлежит германцам — правда, допускал в компанию англосаксов. А профессор М. Вебер в конце XIX в. говорил в своих лекциях: "Мы должны осознать тот факт, что объединение Германии было юношеской шалостью, которую совершила нация в зрелом возрасте, и лучше это не было бы сделано из-за ее целей, если бы это было итогом, а не началом политики мирового господства Германии". Конечно, идеи одного-двух теоретиков особого значения не имели бы — мало ли что и кому придет в голову? Но дело в том, что подобные идеи приобрели в Германии общенациональный характер. Например, был очень популярен историк Г. Трейчке из Берлинского университета, проповедовавший, что "война — народный трибунал, через который получает всеобщее признание существующий баланс сил". Он указывал, что Германия это государство, "которое стало великим благодаря своей армии, отстоявшей его величие" и дальнейшая ее задача — сокрушение "кольца враждебных государств". Будущий министр иностранных дел Англии О. Чемберлен, посетивший лекцию этого ученого, писал: "Трейчке открыл мне новую сторону германского характера — ограниченность, высокомерие, нетерпимый прусский шовинизм".

    Возникали и пропагандировались планы "Великой Германии" или "Срединной Европы", в которую должны были войти Австро-Венгрия, Балканы, Малая Азия, Прибалтика, «родственная» Скандинавия, Бельгия, Голландия, часть Франции. Все это соединялось с "Германской Центральной Африкой" — ее предполагалось создать за счет присоединения португальских, бельгийских, французских, части британских колоний. Предусматривалось создание обширных владений в Китае, распространение влияния на Южную Америку — в противовес США. Одна за другой выходили книги идеологов пангерманизма: профессора Г. Дельбрюка "Наследство Бисмарка", генерала П. Рорбаха — "Немецкая идея в мире", "Война и германская политика", Т. фон Бернгарди — "Германия и следующая война". А надо отметить, что в кайзеровской Германии подобного рода пропаганда могла быть только официальной. Массированное и легальное распространение идей, противоречащих взглядам государственной верхушки, в милитаризованной и очень дисциплинированной стране было просто невозможно. Ну а содержимое таких изданий было весьма впечатляющим. Так, Дельбрюк доказывал, что от Северного и Балтийского морей до Персидского залива и Красного моря должен простираться будущий "район приложения немецких экономических сил".

    А книга Бернгарди, вышедшая в 1911 г., стала настоящим бестселлером и неоднократно переиздавалась огромными тиражами. Кстати, и сам он был лицом вполне официальным — возглавлял военно-исторический отдел германского Генштаба. Он писал: "Война является биологической необходимостью, это выполнение в среде человечества естественного закона, на котором покоятся все остальные законы природы, а именно закона борьбы за существование. Нации должны прогрессировать или загнивать. Германия в социально-политических аспектах стоит во главе всего культурного прогресса", но "зажата в узких, неестественных границах". Откуда вытекали следствия — не надо избегать войны, а наоборот, надо готовиться к ней, чтобы доказать свое право на существование в "естественном отборе". Характерны даже названия глав "Право вести войну", "Долг вести войну", "Мировая держава или падение"…

    А вот некоторые выдержки из его труда: "Мы должны обеспечить германской нации и германскому духу на всем земном шаре то высокое уважение, которое он заслуживает… и которого он был лишены до сих пор". Каким способом? Разумеется, военным. "Мы должны сражаться за то, чего мы сейчас хотим достигнуть", "завоевание, таким образом, становится законом необходимости". А за что сражаться? Он и это указывал однозначно: "В штормах прошлого Германская империя претерпела отторжение от нее огромных территорий. Германия сегодня в географическом смысле — это только торс старых владений императоров. Большое число германских соотечественников оказалось инкорпорированным в другие государства или превратилось в независимую национальность, как голландцы, которые в свете своего языка и национальных обычаев не могут отрицать своего германского первородства. У Германии украли ее естественные границы; даже исток и устье наиболее характерного германского потока, прославленного Рейна, оказались за пределами германской территории. На восточных границах, там, где мощь германской империи росла в столетиях войн против славян, владения Германии ныне находятся под угрозой. Волны славянства все ожесточеннее бьются о берег германизма".

    Именно поэтому "требуется раздел мирового владычества с Англией. С Францией необходима война не на жизнь, а на смерть, которая уничтожила бы навсегда роль Франции как великой державы и привела бы ее к окончательному падению. Но главное наше внимание должно быть обращено на борьбу со славянством, этим нашим историческим врагом". "Славяне становятся огромной силой. Большие территории, которые прежде были под германским влиянием, ныне снова подчиняются славянам и кажутся навсегда потерянными нами. Нынешние русские балтийские провинции были прежде процветающими очагами германской культуры. Германские элементы в Австрии, нашей союзнице, находятся под жесткой угрозой славян…Только слабые меры предпринимаются, чтобы остановить этот поток славянства. Но остановить его требуют не только обязательства перед нашими предками, но и интересы нашего самосохранения, интересы европейской цивилизации". При этом автор призывал не ограничивать "германскую свободу действий предрассудками международного права". "Мы должны постоянно сознавать, что ни при каких обстоятельствах не должны избегать войны за наше положение мировой державы и что задача состоит не в том, чтобы отодвинуть ее как можно дальше, а напротив, в том, чтобы начать ее при наиболее благоприятных условиях". "На нас лежит обязанность, действуя наступательно, нанести первый удар". А на миролюбивые инициативы царя не следовало обращать внимания: "Политика выигрыша времени, проводимая Россией, может быть только временной".

    Последователей у подобных идей было множество. Другой идеолог пангерманизма, Гибихенфельд, утверждал: "Без войны не может существовать общественная закономерность и какое-либо сильное государство". Профессор Фукс в своей газете "Ди Пост" вопрошал: "Кто же возвышается и прославляется в национальной истории? Кому отдана глубочайшая любовь немца? Может быть, Гете, Шиллеру, Вагнеру, Марксу? О, нет… Барбароссе, Фридриху Великому, Бюхнеру, Мольтке, Бисмарку…, ибо они в свое время сделали то, что мы должны сделать сегодня". Фельдмаршал фон дер Гольц (кстати, тоже пребывавший на действительной службе) в книге "Нация с оружием" доказывал: "Мы завоевали наше положение благодаря остроте наших мечей, а не умов". А в 1912 г. на заседании "Пангерманского союза" в Эрфурте один из его руководителей генерал-лейтенант фон Врохем провозглашал: "Оружие надо постоянно держать в готовом состоянии и неустанно испытывать разящую силу германского клинка… Теперь же мы обязаны подготовить нашу молодежь к военным походам, к будням великих испытаний, когда судьба Германии будет решаться на полях брани". Годом позже он же говорил: "Нации, которая быстрее развивается и мчится вперед, подобно нации немцев, нужны новые территории, и если их невозможно приобрести мирным путем, остается один лишь выход — война". А в берлинских магазинах пользовались большим спросом фотографии кронпринца с его изречением: "Только полагаясь на меч, мы можем добиться места под солнцем. Места, принадлежащего нам по праву, но добровольно нам не уступленного".

    В итоге пангерманизм начала ХХ в. сводился к формуле: "Пруссия под руководством короля, Германия под руководством Пруссии, мир под руководством Германии". По всей стране создавались и функционировали соответственные «общественные» организации — "Пангерманский союз", "Военный союз", "Немецкое колониальное товарищество", "Флотское товарищество", "Морская лига", "Союз обороны", ведущие пропаганду этих идей. Министр образования Пруссии в 1891 г. давал указания вести обучение таким образом, чтобы "сердца молодых людей могли облагораживаться энтузиазмом за германский народ и за величие германского гения". И под теми же лозунгами возникали студенческие, молодежные, даже детские организации. Например, движение «Wandervogel». В 1910 по указу кайзера возник «Югендвер» ("юношеская армия"), затем появился еще и "Юнгдойчланд бунд", призванный сочетать усиленную физическую подготовку с пропагандистскими задачами. В воззваниях этой организации детям внушалось: "Война прекрасна… Мы должны встречать ее мужественно, это прекрасно и замечательно жить среди героев в церковных военных хрониках, чем умереть на пустой постели безвестным". Сплошь и рядом повторялось известное высказывание Мольтке: "Вечный мир некрасивая мечта"; ходовые выражения, вроде "кровь и железо", "сверкающая броня". Провозглашалось, что на немцах лежит "историческая миссия обновления дряхлой Европы", и утверждалось "превосходство высшей расы".

    Да-да, еще тогда. В работах упоминавшегося Бернгарди, Рорбаха, в газетных статьях. Франция объявлялась «умирающей», а славяне — "этническим материалом" и "историческим врагом". И Мольтке (действующий начальник Генштаба!) писал: "Латинские народы прошли зенит своего развития, они не могут более ввести новые оплодотворяющие элементы в развитие мира в целом. Славянские народы, Россия в особенности, все еще слишком отсталые в культурном отношении, чтобы быть способными взять на себя руководство человечеством. Под правлением кнута Европа обратилась бы вспять, в состояние духовного варварства. Британия преследует только материальные интересы. Одна лишь Германия может помочь человечеству развиваться в правильном направлении. Именно поэтому Германия не может быть сокрушена в этой борьбе, которая определит развитие человечества на несколько столетий". "Европейская война разразится рано или поздно, и это будет война между тевтонами и славянами. Долгом всех государств является поддержка знамени германской духовной культуры в деле подготовки к этому конфликту".

    Как нетрудно увидеть, антирусская направленность пангерманизма вообще была преобладающей. Сам кайзер заявлял австрийскому представителю: "Я ненавижу славян. Я знаю, что это грешно. Но я не могу не ненавидеть их". В 1912 г. он писал: "Глава вторая Великого переселения народов закончена. Наступает глава третья, в которой германские народы будут сражаться против русских и галлов. Никакая будущая конференция не сможет ослабить значения этого факта, ибо это не вопрос высокой политики, а вопрос выживания расы". Идеолог К.Кранц требовал расстаться с "наивным наследием Бисмарка" и послать войска на Варшаву, Ригу и Вильно. А пангерманист В.Хен утверждал, что "русские — это китайцы Запада", их души пропитал "вековой деспотизм", у них "нет ни чести, ни совести, они неблагодарны и любят лишь того, кого боятся… Они не в состоянии сложить два и два… ни один русский не может даже стать паровозным машинистом… Неспособность этого народа поразительна, их умственное развитие не превышает уровня ученика немецкой средней школы. У них нет традиций, корней, культуры, на которую они могли бы опереться. Все, что у них есть, ввезено из-за границы". Поэтому "без всякой потери для человечества их можно исключить из списка цивилизованных народов".

    Была популярна идея Бернгарди, как надо поступать с этим "этническим материалом": "Мы организуем великое насильственное выселение низших народов". А в период Балканских войн германская пресса начала кричать о "резком оживлении расового инстинкта" у славян, что "пора всех славян выкупать в грязной луже позора и бессилия", и о том, что грядущая война будет расовой, станет "последним сражением между славянами и германцами". Ну а Рорбах в своей книге "Война и политика" призывал поднять на эту битву все антироссийские силы и рассуждал: "Русское колоссальное государство со 170 миллионами населения должно вообще подвергнуться разделу в интересах европейской безопасности, ибо русская политика в течение продолжительного времени служит угрозой миру и существованию двух центральных европейских держав, Германии и Австро-Венгрии".

    Нет, конечно, не все немцы были пангерманистами. В стране были очень сильны и позиции социалистов, на выборах в 1913 г. им досталась треть мест в парламенте. Однако и германская социал-демократия была явлением довольно специфическим и брала на вооружение те стороны марксистского учения, которые, как казалось, подходили к требованиям текущего момента. А Маркс еще в 1870 г. горячо поддержал Франко-прусскую войну как «прогрессивную» и писал: "Французам нужна взбучка. Если пруссаки выиграют, централизация государственной власти послужит объединению германского рабочего класса… Кроме того, желания германцев являются самыми сильными, и это перемещает центр притяжения европейского рабочего класса из Франции в Германию. Превосходство воли германского пролетариата означает в то же время превосходство нашей теории над теорией Прудона". Нужно еще добавить, что и Маркс, и Энгельс были ярыми русофобами и главным препятствием для победы социализма в Европе считали «реакционную» Россию. А потому полагали, что любая война против нее заслуживает безусловной поддержки. Во времена Крымской кампании Энгельс доказывал, что даже режим Турции в данном случае не имеет значения, так как "субъективно реакционная сила может во внешней политике выполнять объективно революционную миссию". А о будущей войне он писал в 1887 г.: "Абсолютно можно быть уверенным только в одном: всеобщее разрушение создаст условия для победы рабочего класса".

    И лидеры социал-демократии А.Бебель и В. Либкнехт теперь тоже выступали за то, чтобы "встать на защиту европейской цивилизации от разложения ее примитивной Россией". А левые провозглашали Германию… лидером "мировой революции против плутократического Запада".

    Так что стремление к войне в начале ХХ в. в Германии стало в полном смысле слова общенародным. И даже будущий великий гуманист Т. Манн в то время считал, что война должна быть "очищением, освобождением, великой надеждой. Победа Германии будет победой души. Германская душа противоположна пацифистскому идеалу цивилизации, поскольку не является ли мир элементом, разрушающим общество?" Вероятно, при другом раскладе сил в государственном руководстве подобные настроения не получили бы столь широкого развития и остались достоянием узкого круга прожектеров. Но во главе Германии стоял Вильгельм II со своими комплексами, невыдержанностью и склонностью к аффектации. Юридически — будучи конституционным монархом, а фактически — неограниченным. И как раз такие теории соответствовали его личным взглядам, поощрялись императором. Но с другой стороны — и сам он со всеми крайностями своей натуры попадал в струю "общественных чаяний", так что воинствующий пангерманизм и культ кайзера оказывались двумя сторонами одной медали.

    Генерал Вальдерзее писал: "Я считал кайзера Фридриха крайне тщеславным государем — он любил драпироваться и позировать; но нынешний государь превзошел его во много раз. Он буквально гонится за овациями, и ничто не доставляет ему такого удовольствия, как «ура» ревущей толпы… так как он чрезвычайно высокого мнения о своих способностях — что, к сожалению, зиждется на самообмане, — то лесть доставляет ему весьма приятные ощущения". Да, о себе он был очень высокого мнения. Еще будучи ребенком, удивлял всех высказываниями вроде: "Горе тем, кому я буду приказывать". А став императором, заявлял: "Немецкую политику делаю я сам, и моя страна должна следовать за мной, куда бы я ни шел". К министрам мог порой обратиться "старые ослы", адмиралам сказать: "Вы все ни черта не знаете. Что-то знаю только я, и решаю здесь только я". В путешествиях на яхте заставлял "старых перечниц" генералов делать зарядку, подбадривая тумаками. Но тем не менее перед ним пресмыкались и слушались беспрекословно.

    В парламенте «правые» и «левые» могли как угодно ругаться между собой, но стоило высказать мнение кайзеру — и вопрос решался почти единогласно. Культ кайзера пронизывал всю жизнь Германии. Он красовался на портретах не только в общественных местах, но и в каждой «приличной» немецкой семье, изображался в статуях, аллегориях, о нем слагались стихи и песни. Художники, поэты, музыканты соревновались в самой низкопробной лести. Известный ученый Дейсен провозглашал, что "кайзер поведет нас от Гете к Гомеру и Софоклу, от Канта к Платону". Историк Лампрехт в одном из трактатов утверждал, что Вильгельм — это "глубокая и самобытная индивидуальность с могучей волей и решающим влиянием, перед которым… раскрывается все обилие ощущений и переживаний художника". А выдающийся физик Слаби выводил доказательства, что не было случая, когда кайзер бы ошибся. И о натуре Вильгельма можно судить хотя бы по тому, что с доводами Слаби он вполне согласился, заявив: "Да, это правда, моим подданным вообще следовало бы попросту делать то, что я им говорю; но они желают думать самостоятельно, и от этого происходят все затруднения". Перед войной вышла и книга "Кайзер и молодежь. Значение речей кайзера для немецкого юношества", где в предисловии указывалось, что император — это "источник нашей мудрости, имеющий облагораживающее влияние"…

    Стоп… а вам, случайно, не кажется, что все это напоминает нечто гораздо более близкое нам по времени и более широко известное? В принципе исторические параллели — штука довольно зыбкая, чреватая подгонками и ошибками. Но все же в некоторых исследованиях можно встретить осторожные высказывания, что пангерманизм очень уж смахивал на «репетицию» нацизма, как и сам кайзер — на более бледный, еще не доведенный до завершенности «эскиз» фюрера. И с подобными оценками вполне можно согласиться. Хотя бы потому, что они не случайны. Достаточно вспомнить, что нацизм родился на идее реванша, восстановления кайзеровской империи — и смог быстро завоевать популярность именно из-за такой схожести. Переняв положения пангерманизма, полвека внедрявшиеся в сознание народа, а культ кайзера подменив культом фюрера, достигавшего популярности такими же приемами, как Вильгельм, но более умело и целенаправленно. В обоих случаях все это дополнялось и культом военной силы. Еще в начале своего правления Вильгельм провозглашал: "Солдат и армия, а не парламентские большинства и их решения объединили империю. Я надеюсь на армию". И военные имели в империи высочайший статус. И школьники, и студенты оценивали сами себя главным образом с точки зрения способности стать военными. Сталелитейные магнаты, фирмы Тиссена, Круппа, Сименса вкладывали огромные средства в пропаганду армии и флота. В дела армии не позволялось вмешиваться никому, ее представители были неподсудны для гражданских властей. Все ключевые решения принимал сам Вильгельм, и начальник Генштаба имел к нему прямой доступ в любой час дня и ночи.

    Но и армию он воспитывал по-своему. Если еще во Франко-прусской войне немцы отличились чрезмерной по тому времени жестокостью, то эти качества культивировались и дальше. В 1891 г. в речи перед новобранцами кайзер поучал: "Может случиться так, что я отдам вам приказ стрелять в своих родственников, братьев, знакомых, и даже тогда вы должны выполнять мои приказы безропотно". Когда случилась забастовка трамвайщиков, он выразил пожелание подавлявшим ее частям: "Я рассчитываю, что при вмешательстве войск будет убито не менее 500 человек". А в 1900 г., отправляя в Китай экспедиционный корпус, призвал солдат вести себя "как гунны": "Пощады не давать, пленных не брать. Тот, кто попадет к вам в руки, в вашей власти". И они приучались действовать именно так. В 1904 — 1907 гг. произошло восстание племен гереро в Юго-Западной Африке. Германские войска под командованием Лотера фон Тротта «подавили» их таким образом, что из 200 тыс. чел., составлявших народ гереро, в живых осталось около 15 тыс., да и тех загнали в малопригодные для обитания пустыни Намибии… Да, нацизма еще не было, а вот это уже было.

    Только протестов это еще не вызывало, так как по «цивилизованным» понятиям начала ХХ в. «дикари» за людей не считались. Но постоянная агрессивная пропаганда в адрес соседей, конечно, не оставалась без внимания. Вызывала ответные антигерманские настроения, вынуждала к укреплению обороноспособности. Однако в Берлине все это старательно подтасовывалось в пропагандистское русло, газеты вопили об «окружении», и государство оправдывало этим дальнейшие военные приготовления. Правда, при этом возникало вопиющее противоречие. Армия готовилась для войны с Францией и Россией — для чего желательным был нейтралитет Англии. А флот нацеливался для борьбы с Британией. И ряд деятелей во главе с адмиралом Тирпицем так и считали, что для достижения германского господства воевать надо с Англией причем заключив союз с Россией и Японией. Но во-первых, это было нереально — Япония со своим самурайским кодексом чести свято держалась за союз с Британией, в то время как германские дипломаты то и дело наносили тяжкие оскорбления «дикарям». Да и Россия на участие в колониальных войнах не клюнула бы. А во-вторых, Тирпиц и его сторонники были в явном меньшинстве. И кайзер, и правительство Бетмана-Гольвега, и армейское командование, и промышленники, и общественное мнение нацеливались против России и Франции. Что же касается любимой игрушки кайзера — флота, вышедшего на второе место в мире и достигавшего 238 боевых кораблей, то его наращивание обосновали теорией "разумной достаточности". Чтобы заставить Англию сохранить нейтралитет и не позволить ей потом захватить французские колонии. Мол, британцы поймут, что даже при гипотетической победе над немцами их флот понесет огромные потери и уступит первенство на морях американцам. Вот и не вмешаются.

    Однако и против русских с французами Германия в одиночку воевать не решалась и должна была держаться за союзников. А главным из них являлась Австро-Венгрия. На немецкую часть ее населения тоже распространялись веяния пангерманизма. Но основная проблема империи Габсбургов была другая, внутренняя. Постоянной угрозой для нее были собственные межнациональные противоречия. Если в Российской империи различные народы слились в более-менее прочный симбиоз, и татары, якуты, мордва были одновременно и «русскими», то в Австрийской империи подобного единения не происходило, венгры оставались только венграми, а чехи — только чехами, что и приводило к конфликтам. В 1867 г., казалось бы, удалось упрочить государство введением дуализма — и действительно, прекратились самые серьезные восстания, венгерские. Наоборот, венгры стали верной опорой Франца Иосифа. Да только это обострило противоречия с другими народами. Ведь Австрия (Остеррайх) в переводе — всего лишь "Восточная империя", в которой сосуществовали разные нации. А превращение ее в Австро-Венгрию сразу выделило из этих наций две «главных», немцев и венгров, остальных же низвело в положение «второсортных». И хотя в дальнейшем удалось достичь некоторого примирения путем уступок славянам, но юридическое неравенство все равно сохранялось.

    А среди славян, итальянцев, румын, соответственно находили благодатную почву сепаратистские и панславистские идеи. Выход из тупика предлагал наследник престола Франц Фердинанд — путем преобразования дуалистической Австро-Венгрии в триалистическую Австро-Венгро-Славию. Хотя и неизвестно, что получилось бы из его планов, так как немцы, а особенно венгры отчаянно цеплялись за сохранение неравенства, блокировали все попытки реформ и крайне болезненно воспринимали саму мысль об уравнении себя со «второсортными» нациями. И главным кошмаром для немецко-венгерской верхушки империи Габсбургов считалась Сербия. Опасались не только ее подрывных акций или пропаганды среди подданных Вены — католики-хорваты и боснийские мусульмане теплых чувств к сербам не испытывали. Но опасались и того, что само по себе усиление Сербии подаст "плохой пример" для южных славян. Причем и угроза восстания где-нибудь в Боснии рассматривалась не в качестве местной, а глобальной. Боялись, что такое восстание станет детонатором цепной реакции среди чехов, поляков, галицийских русинов, словаков, словенцев, хорват, румын, итальянцев — и приведет к распаду всей империи. И когда в Балканских войнах главный территориальный выигрыш достался Сербии, это сразу подтолкнуло Австро-Венгрию к дальнейшей конфронтации.

    "Партия войны" в Вене окончательно взяла верх над "партией мира", и идея превентивного удара считалась жизненной необходимостью. Не присоединять Сербию, чтобы еще больше не «ославяниться», но разгромить, посадить на престол верную себе династию, обкорнать территориально, ограничить армию. Вроде устранить угрозу. Однако Австро-Венгрия хотела только короткой и локальной войны, а большой, общеевропейской, опасалась по тем же самым причинам — как бы она не стала толчком для процессов внутреннего распада. А Германия, стремившаяся именно к большой войне, учла уроки Агадира, где Австрия ее не поддержала, и теперь целенаправленно подталкивала союзницу на Балканы. Туда, где сами австрийцы были заинтересованы в войне. И Вильгельм поручил своему пропагандистскому аппарату "разъяснять народу жизненные потребности Австрии, иначе, когда начнется война, никто не будет знать, за что борется Германия". Впрочем, Берлин и по другим причинам был заинтересован в австрийской экспансии на Балканы. Ведь таким образом этот регион попадал и под германское влияние. И наконец, через Балканы вела дорога в Турцию. А она занимала очень важное место в планах пангерманизма. И в качестве объекта колонизации, и в качестве базы для дальнейшего проникновения на Восток, и в качестве союзницы. Еще Бисмарк говорил: "Тот, кто желает враждовать с Россией, должен дружить с Турцией".

    И такая «дружба» установилась. Хотя обе стороны полагали, что лишь используют друг друга. В планах немцев предусматривалось внедрение в Турции "германского духа" и ее "мирное экономическое завоевание". Так, германский востоковед Шпрингер писал: "Из всех областей земного шара нет более пригодной для колонизации, чем Сирия и Месопотамия… Это единственная территория, еще не захваченная какой-либо великой державой… Если Германия не упустит удобного случая и воспользуется им раньше, чем казаки протянут сюда свои руки, она получит при разделе мира лучшую долю". А идеолог пангерманизма П. Рорбах говорил, что будущность немцев лежит не только в Европе, но и в Малой Азии, Сирии, Палестине — "тут мы имеем большую часть нужного нам сырья, причем сконцентрированного в одном месте". И это "мирное завоевание" уже шло вовсю. В Турции организовывались представительства германских фирм, банков, немецкие школы, приюты, миссионерские общества. Был создан и Германо-армянский комитет под руководством доктора И. Лепсиуса — тоже при поддержке правительства, считавшего, что если симпатии турецких армян повернуть от России к Германии, этот народ может стать хорошими проводниками немецкого влияния на Востоке. Кроме того, еще в 1898 г. объявив себя "покровителем мусульман", кайзер намеревался использовать огромные человеческие ресурсы исламского мира для борьбы за собственное мировое господство. Как пишет в своем дневнике его адъютант фон Ильземан, Вильгельм заявлял: "Я наконец понял, какое будущее ожидает нас, немцев, в чем состоит наша миссия! Мы станем вождями Востока в борьбе против Запада…" И в 1913 г. в Берлине было сформировано особое делопроизводство, которому поручалось закрепление германского влияния в Османской империи, руководителем этого учреждения стал кронпринц Вильгельм.

    Но и лидеры «Иттихада» тоже считали, что смогут использовать германскую техническую, организационную и финансовую помощь в собственных целях. Потому что в постреволюционной Турции господствующей идеологией стало сочетание пантюркизма и панисламизма. Что, в принципе, очень противоречило одно другому. Младотурецкий пантюркизм, во многом перенявший уроки пангерманизма, был по своей сути теорией расовой, провозглашая превосходство "тюркской расы" над другими и обосновывая ее права на господство. А ислам расового и национального неравенства не признает негр, китаец или славянин, принявший эту религию, становится полноценным мусульманином. Кстати, и среди лидеров «Иттихада», если уж строго говорить, почти не было «чистокровных» турок. Большинство их было родом из Салоник (как говорили их противники — " из македонского котла, в котором плавает расовое крошево со всех Балкан") и происходило от принявших ислам славян, греков, евреев. Много было среди них и эмигрантов с российского Кавказа. Однако подобное несоответствие их, похоже, не смущало (точно так же, как впоследствии главарей нацизма не будет смущать их собственное не совсем «нордическое» происхождение). А что касается противоречий между идеями пантюркизма и панисламизма, то оно преодолевалось примерно так же, как у немцев — "Пруссия над Германией, Германия над миром". Иттихадисты провозглашали, что в мире должно установиться господство мусульман, а внутри исламского сообщества — господство "тюркской расы". То есть, панисламизм играл подчиненную роль для достижения целей пантюркизма.

    Турецкая газета "Сиратель Мустагим" в 1910 г. писала, что "ислам уже покорял половину Европы", но могущество его рухнуло из-за внутренних противоречий. Этим воспользовались европейские страны, захватившие Марокко, Тунис. Египет, Закаспийские области, Индию, Туркестан, Дагестан. Доказывалось, что вся мировая наука и культура вышли из стран ислама, и покорение тех или иных стран арабами и турками сопровождалось их просвещением. То же самое провозглашал идеолог панисламизма Сами Заде Сурея: "Цивилизация до ХХ в. принадлежала только мусульманам; европейцы украли ее у мусульманского мира, присвоили себе, а мусульмане на определенное время, благодаря своей беспечности, отстали от них". Отсюда следовал призыв к мусульманам Азии, Африки и Европы объединиться вокруг халифа, т. е. турецкого султана (который был всего лишь марионеткой в руках лидеров "Иттихада"). По утверждению той же "Сиратель Мустагим", "когда мы достигнем этой цели, мы, без сомнения, станем нацией, господствующей над всем миром".

    Общеисламской объявлялась задача воссоздания турецкого флота. За 10 лет младотурки наметили приобрести 6 линкоров, 12 эсминцев, 8 подводных лодок и другие суда. И для сбора средств на это среди мусульман всего мира продавались книжечки из папиросной бумаги с изображением дредноута. В Стамбуле подкармливали лигу арабских политиков, в рядах которой были представители от Египта, Туниса, Йемена, Индии — чтобы, когда потребуется, поднять население этих стран на "священную войну". Российский военно-морской агент в Константинополе еще в 1913 г. предупреждал, что "иттихадисты хотят взорвать Магрибинскую бомбу в тылу западных держав". Но главное направление своей экспансии младотурки видели в Азии — что было особенно актуально после того, как в Балканских войнах были потеряны почти все европейские владения. И возникла идея создания Великого Турана. Суть ее состояла в том, что идеологи пантюркизма производили свой народ от древних тюрок — алтайских племен, создавших в VI в. огромный каганат, простиравшийся от Черного до Желтого морей. Конечно, с научной точки зрения это являлось совершенной чепухой. Древние тюрки — родственные монголам, туркмены — потомки среднеазиатских скифов, перенявшие тюркские языки, и османские турки — исламизировавшееся население Малой Азии, были совершенно разными этносами (см., напр.: Гумилев Л. Н. "Древние тюрки", "Тысяча лет вокруг Каспия" и др. работы).

    Но пантюркисты вряд ли задумывались о таких «мелочах», и планы получались поистине глобальные. Один из главных идеологов пантюркизма Зия Гекальп утверждал: "Политические границы родины турок охватывают всю территорию, где слышна тюркская речь и где имеется тюркская культура". И патетически вопрошал: "Где ныне Туран? Где же Крым? Что стало с Кавказом? От Казани до Тибета везде только русские". В газете "Тюрк юрду" ("Тюркская родина"), ее редактор, эмигрант из России Юсуф Акчура, писал о "единой нации всех тюркоязычных народов от Дуная до Китая". То же самое провозглашали другие видные деятели и идеологи партии «Иттихад» — доктор Назым, Текин Альп, доктор Карабеков, бек Агаев и др. А отсюда следовали выводы о необходимости дойти до Алтая и "попить там кумыс", расширить границы "до места рождения прародителя турок Эртогрула, до родины серого волка — пустыни Синцзяна".

    Причем тюрки объявлялись "чистокровной высшей расой", призванной господствовать над другими народами. В 1910 г. на обсуждение меджлиса (парламента) была вынесена резолюция о запрещении туркам вступать в смешанные браки. В том же году на съезде партии «Иттихад» был выдвинут лозунг "Турция — только для турок" и доказывалось, что в государстве не должно остаться места ни армянам, ни грекам. Д-р Назым на этом съезде говорил: "На Востоке в Азии имеются беспредельные просторы и возможности для нашего развития и расширения. Не забывайте, что наши предки пришли из Турана, и сегодня в Закавказье, как и к востоку от Каспийского моря на просторных землях тюркоязычные племена составляют почти сплошное население, находящееся, увы, под ярмом нашего векового врага — России. Только в этом направлении открыты наши политические горизонты, и нам остается выполнить наш священный долг: осуществить объединение тюркских племен от Каспийского до Желтого моря… Представьте себе существование армянской государственности в наших восточных вилайетах. Такое государство было бы могильным камнем для нашей программы туранизма". И ставил вопрос о полном уничтожении армян — как единственно возможном решении.

    Вторил ему в своих работах азербайджанец бек Агаев, который под будущей Турецкой империей имел в виду Крым, Балканы, Кавказ, север Прикаспия, часть Сибири, Туркестан, Монголию, часть Китая, Афганистан, Месопотамию. Но некоторые авторы шли еще дальше, через древних тюрок устанавливали свои "родственные связи" с гуннами, а через них — и с угорскими народами. Поэтому в состав "Великого Турана" включали все Поволжье, Венгрию, Финляндию и с какой-то стати Японию, Курилы, Тайвань. Видный иттихадист Текин Альп в своей книге «Туран» выдвигал программу-минимум и программу-максимум. Минимумом был "Малый или Новый Туран" от Байкала до Стамбула, от Монголии до Казани. А на втором этапе виделось создание "Великого Турана" — до Ледовитого океана, Скандинавии, Японского моря. Все это предстояло совершить "огнем и мечом", и провозглашалась эра "новой чингизиады". И один из членов правящего триумвирата, министр внутренних дел Талаат-паша соглашался, что пантюркизм "сможет привести нас к Желтому морю".

    Правда, в руководстве «Иттихада» сознавали, что для подобной «чингизиады» их государство еще слабовато, и начало глобальной войны планировалось где-то в 1925 г. — а создание "Великого Турана", соответственно, в 1930-х. Но ведь ждать было так долго! И оставалась еще благоприятная возможность в виде союза с немцами. Поэтому тот же Текин Альп писал: "Если русский деспотизм… будет уничтожен храбрыми армиями Германии, Австро-Венгрии, Турции, тогда от 30 до 40 миллионов турок получат независимость. Вместе с 10 миллионами османских турок они образуют нацию… которая так продвинется вперед к великой цивилизации, что, вероятно, сможет сравняться с германской цивилизацией… В некотором отношении она достигнет превосходства над вырождающейся французской и английской цивилизацией". Причем все эти глобальные проекты вовсе не были безобидными теоретическими бреднями. В стране одно за другим возникали пантюркистские общества "Тюрк оджагы" ("Тюркский очаг"), "Тюрк юрду" ("Тюркская родина"), "Тюрк гюджю" ("Тюркская мощь") — в программе которого говорилось: "Железный кулак турка вновь опустится на планету, и весь мир будет дрожать перед ним". Солдат воспитывали в духе мести «неверным». Они маршировали под речитатив: "В 1328 (1912) г. надругались над честью турок. Отомстим, братцы, отомстим!" А относительно возрождения "воинского духа", например, газета «Азм» писала 1.7.1913 г.: "Каждый солдат должен вернуться к дням варварства, жаждать крови, быть безжалостным, убивая детей, женщин, стариков и больных, пренебрегать имуществом, честью, жизнью других".

    В 1908–1914 гг. российский Кавказ и Среднюю Азию буквально наводнили турецкие эмиссары и агенты, действующие под видом купцов, паломников, путешественников. Вели пропаганду, искали связи с антирусскими силами, организовывали центры подрывной деятельности. Так, 22.4.1911 начальник Тифлисского жандармского управления полковник Пестрюлин докладывал о появлении панисламистских училищ и школ в Шемахе, Агдаме, Геокчае, Темирхан-Шуре, Баку, Балаханах, Сабунчах, Елисаветполе, Шуше, Петровске, Эривани. Отмечалось, что их создание направляется из Турции, а руководство осуществляется из единого центра — турецкого общества «Ниджат». А 5.9.1911 г. Особый отдел канцелярии наместника на Кавказе представил доклад, посвященный панисламизму как новой опасности, угрожающей этому краю. "Учение панисламизма представляет при многочисленности магометанского населения края несомненную политическую опасность для России, так как он идет к нам из Турции и находится в самой тесной связи с успехами младотурецкого движения в Османской империи". Отмечалось, что эмиссары в ряде случаев возбуждали население против России и немусульманских народов, "что угрожает общественному порядку". Указывалось, что пропагандой занимаются мусульманские газеты "Ени Хагигат", «Сада», журналы "Ени Феюзат", "Шехаби Сагиб".

    Дальше засылка агентов приняла еще более массовый характер. 14.1.12 прошел доклад, что турецкий консул в Карсе ведет шпионаж и панисламистскую пропаганду, получая на это крупные суммы. 2.2.1912 г. жандармское управление представило сообщение о панисламистской деятельности владельца "татаро-турецкой типографии" в Тифлисе, некоего Кемаль-эффенди Гусейне, 6.2.12 — о такой же работе бакинского фабриканта Сулейман-бека, 6.6.12 — о том, что в Петровске обосновался турецкий эмиссар Емен Хайрула-оглы, под именем Омри-эфенди. 13.2.13 губернаторам было разослано сообщение российской разведки, что влиятельные младотурки "Мезар Аркали Мевглю и Риза, брат Акифа-аги" должны посетить русский Кавказ с целью сбора денег для борьбы с «неверными». 3.3.13 прошло предупреждение, что офицеры турецкого генштаба Али Фуад-бей и Исмаил Хакки-эфенди, "переодетые в лазские костюмы, перейдут границу у Ольты, Карсского округа, и направятся затем в г. Тифлис" для подрывной работы. 15.5.13 начальник Тифлисского жандармского управления сообщает: "Из Константинополя в Батум прибыло около 15 человек офицеров турецкой службы". Разъехались они кто куда — в Сухум, Одессу, Тифлис, Баку, Дагестан. В портах Батума и Поти систематически обнаруживались ящики с панисламистскими прокламациями. 7.3.1914 г. Кутаисское жандармское управление докладывало о широкомасштабном распространени из Турции упоминавшихся книжечек для сбора средств на флот. А в докладе наместнику на Кавказе от 23.3.1914 г. говорилось о распространяемых слухах о близких осложнениях между Турцией и Россией. Сообщалось, что влиятельный курд из Стамбула шейх Абдул Кадыр-эфенди разослал письма бекам в Персии, чтобы готовили свой народ к нападению на русские отряды, когда начнется война. При этом обещалась помощь из Турции деньгами и оружием. В других сообщениях отмечалось, что Турция усиливает приграничные гарнизоны. И Сазонов при переговорах с Вильгельмом в Берлине указал на это явление, которое беспокоит Россию.

    Но немцев планы «туранизма» вполне устраивали. Морской атташе Щеглов еще в мае 1912 г. докладывал из Константинополя: "Живя здесь, можно наблюдать факты, доказывающие, что задача германской дипломатии состоит в том, чтобы отвлечь силы и помыслы России от внутреннего культурного устроения своего и толкнуть на внешние осложнения с Турцией…" Конечно, к умопомрачительным идеям турок дойти до Желтого моря немцы вряд ли относились серьезно. Но возможность отторжения от России Кавказа считали реальной. А перейдя под владычество турок, он попадал и под германское влияние, мог стать отличным объектом колонизации. О выгоде такого приобретения писали Рорбах, Грейнфельд, а видный экономист Г. Гроте указывал: "Овладение Арменией даст нам большое преимущество для овладения Месопотамией… для господства даже над всем Ближним Востоком".

    Самые горячие головы в Германии раскатывали губы и на большее. Скажем, адмирал Лобей и его сторонники считали, что "Черное море должно стать немецким озером", а для этого следовало захватить «мост» на Кавказ через Украину — поскольку это ближе, чем через Балканы и Константинополь. Другой идеолог, Де Лагард, был вполне с ним согласен и указывал, что от русских надо очистить Польшу, Прибалтику и черноморское побережье. Дескать, это "миссия Германии" и ради этого немцы "имеют право применить силу". Граница, по его разумению, должна была установиться по линии Нарва — Псков Витебск, но кроме того, к Рейху надо присоединить Украину, Крым и район Саратова, где проживают "этнические немцы". Теориями, кстати, дело не ограничивалось. Перед войной на Кавказ вдруг хлынули не только турецкие агенты, но и немецкие геологи, археологи, востоковеды, туристы. Сам Рорбах предпринял путешествие по России, исследуя разные районы на предмет сепаратистских настроений. Была создана "Лига инородческих народов России" во главе с бароном Экскюлем. А общее руководство этой подрывной деятельностью было возложено на статс-секретаря германского МИДа Циммермана. И, по сообщению русской разведки от 16.9.13, немецкий консул в Эрзеруме Андерс потратил на шпионаж и подобную деятельность 10 млн. марок.

    Правда, более трезвые берлинские политики все же учитывали силы России и глобальные проекты, вроде Украины, оставляли "про запас". Не для ближайшей войны, а для следующих. Но сама необходимость и близость войны сомнений не вызывала. В 1912–1913 гг. донесения русских военных агентов в Германии и Швейцарии Базарова и Гурко сходились на том, что война начнется в 1914 г. и начнется со стороны Германии. Гурко сообщал: "Насколько я лично убежден в том, что Германия не допустит войны до начала 1914 г., настолько же я сомневаюсь в том, чтобы 1914 год прошел без войны". И к этому были все основания. Германские военные расходы с 1909 по 1914 г. возросли на 33 % и составили 2 млрд. марок в год. В 1911–1912 гг. были приняты законы о чрезвычайном военном налоге, увеличении армии и программа модернизации вооружений. Рассчитана она была на 5 лет, до 1916 г. Но вскоре было решено, что программа должна быть выполнена раньше — к весне 1914 г. А в 1913 г. к прежним был добавлен ряд новых законов — о повышении расходов на вооружения путем введения налога на доходы и об очередном увеличении набора в армию ее состав мирного времени возрастал на 200 тыс. чел.

    Наложился и ряд дополнительных факторов. Трения между англичанами и русскими в Иране кайзер воспринял как окончательную их ссору. А после принятия Францией в 1913 г. закона о трехлетней службе, который к 1916 г. значительно увеличил бы ее армию, и принятия Россией военной программы в марте 1914 г. соотношение сил грозило измениться, и военно-технический перевес Германии и ее союзников мог сойти на нет. Мольтке писал, что "после 1917 г. мощь России окажется неодолимой", она будет "доминирующей силой в Европе", и "он не знает, что с ней делать". Откуда следовало — начинать надо быстрее. В мае 1914 г. в Карлсбаде состоялось совещание между начальниками генштабов Германии и Австро-Венгрии, где произошло окончательное согласование планов, а насчет сроков их осуществления Мольтке заявил Конраду: "Всякое промедление ослабляет шансы на успех союзников". Впрочем, была еще одна важная причина, требовавшая поскорее начинать войну. Как подсчитал профессор Лондонского университета Джолл: "Стоимость вооружений и экономическое напряжение германского общества были так велики, что только война, при которой все правила ортодоксального финансирования останавливались, спасла германское государство от банкротства". В общем, причина та же самая, которая в 1939 г. торопила и Гитлера, также находившегося на грани дефолта.

    Проводилась уже и психологическая подготовка. Так, ген. Брусилов, приехавший в мае 1914 г. на курорт в Киссинген, вспоминает городской праздник, когда на площади был построен большой макет московского кремля, а затем подожжен под восторженный рев толпы. Причем в 1914 г. война должна была начаться обязательно на Балканах — немцам это требовалось, чтобы Австро-Венгрия опять в последнюю минуту не смогла вильнуть в сторону. Еще в 1913 г., когда Бетман-Гольвег представил доклад о балканской ситуации, Вильгельм на полях написал, что требуется хорошая провокация, дабы иметь возможность нанести удар. "При нашей более или менее ловкой дипломатии и ловко направляемой прессе таковую (провокацию) можно сконструировать… и ее надо постоянно иметь под рукой".

    Но от «конструирования» провокации немцев избавили сербские заговорщики, также рвущиеся к войне. 28.6.1914 г. в боснийском городе Сараево от рук террористов погибли эрцгерцог Франц Фердинанд и его жена София Хотек. Кстати, и сербский премьер Пашич, и российская дипломатия сумели по своим каналам добыть сведения о готовящемся покушении и пытались предотвратить его, предупредив Австро-Венгрию. Пашич — через посланника в Вене Иовановича, глава российского МИДа Сазонов — через румынского министра Братиано. Но до Франца Фердинанда эти предупреждения то ли не дошли, то ли он пренебрег ими… Вильгельм узнал о теракте во время празднования "Недели флота" в Киле. И на полях доклада начертал: "Jetzt oder niemals" — "Теперь или никогда". Он любил фразы "для истории". А банкир М. Варбург, тоже приглашенный на праздник, был крайне удивлен, когда кайзер, узнав о выстрелах в Сараево, заговорил вдруг о «предупредительной» войне… против Франции.

    10. НАЧАЛОСЬ…

    Хотя о большой войне рассуждали в Европе постоянно, но о ее приближении даже после Сараева знали лишь единицы. Все вроде успокоилось ведь террористы были даже не сербскими, а австрийскими подданными. Настолько успокоилось, что министр иностранных дел Сазонов даже взял отпуск и уехал на дачу на пару недель. Но пружины уже начали раскручиваться. Только скрытно, в глубокой тайне. В Вене канцлер Бертольд заявил венгерскому премьеру Тиссо: "Необходимо использовать сараевское преступление, чтобы свести счеты с Сербией". Здесь даже шутили, что убийцам надо поставить памятник за такой «подарок». Правда, все зависело от позиции Германии, но надеялись, что она опять цыкнет на Россию и та спасует. Германский посол Чирчки сперва осторожничал, предостерегая австрийцев от необдуманных шагов, однако получил вдруг нагоняй от самого кайзера, наложившего на доклад о его действиях резолюцию: "Кто его на это уполномочил? Это глупо! Это вовсе не его дело!.. Если дела потом пойдут неладно, будут говорить, что Германия-де не захотела! Пусть Чирчки изволит бросить эти глупости. С сербами нужно покончить, и чем скорее, тем лучше".

    Начались встречи и совещания. В Берлин прибыл глава тайного кабинета граф Хойош с личным посланием Франца Иосифа, где говорилось: "Нужно, чтобы Сербия, которая является нынче главным двигателем панславянской политики, была уничтожена как политический фактор на Балканах". И в ходе переговоров 5–6 июля Вильгельм заверил: "Если бы дело дошло даже до войны Австро-Венгрии с Россией, вы можете быть уверены, что Германия с обычной союзнической верностью встанет на вашу сторону… Если в Австрии признается необходимость военных действий, было бы жалко упустить столь благоприятный случай". Немцы зондировали и позицию других стран. 6.7 посол в Лондоне граф Лихневский "совершенно доверительно" сообщил главе МИДа Грею, что в Германии, "пользуясь слабостью России, считают необходимым не сдерживать Австро-Венгрию". Грей ответил уклончиво, а о разговоре известил русского посла Бенкендорфа, заверив, что в случае конфликта "Англия займет позицию, благоприятную для России". А 9.7 германский посол в Риме подкатился к министру иностранных дел Санджелиско, намекая, что за помощь в грядущей войне "не совсем невозможно" получить австрийские Триест и Трентино. Но и Италия не дала определенного ответа — она решила выждать и поторговаться с обеими сторонами.

    Засуетилась и Турция, прикидывая возможные выгоды от готовящегося конфликта. И весь ее правящий триумвират разъехался вдруг с визитами: Джемаль — в Париж, Талаат — в Петербург, Энвер — в Берлин. Тоже вынюхивая, кто может больше посулить за союз. Но в отличие от Италии, они не выжидали, а сами напрашивались на контакты, и попытки торга получались явно провокационными. Ну что могла туркам обещать Россия, которая вообще не собиралась еще воевать? И Франция тоже. Так что визиты в эти страны были лишь маскировкой для союза с немцами или игрой, чтобы Германия была пощедрее. Реальные обещания мог дать лишь тот, кто готовил войну, и не случайно в Берлин отправился Энвер, глава триумвирата. Имел беседы с членами правительства, с Мольтке, и 23.7, когда кризис только начинался, германский посол в Стамбуле Вангенгейм говорил о турецко-германском соглашении уже как о решенном вопросе.

    Австрия тем временем вырабатывала текст ультиматума, и 10.7 Чирчки докладывал из Вены, что условия будут чрезвычайно тяжелыми. "Если сербы согласятся выполнить все предъявленные требования, то такой исход будет крайне не по душе графу Бертольду, и он раздумывает над тем, какие еще поставить условия, которые оказались бы для Сербии совершенно неприемлемыми". И кайзер тоже участвовал в творческом процессе, подсказывая неприемлемые пункты. Окончательный текст был утвержден 14.7. От Сербии требовали чистки офицеров и чиновников, замеченных в антиавстрийской пропаганде, ареста подозреваемых в содействии терроризму. Причем предусматривалось привлечение Австро-Венгрии в подавлении подрывных действий против себя и ее участие в расследовании на сербской территории. Но вручение ультиматума преднамеренно отложили до более удобного момента, и в Европе сохранялась иллюзия затишья. Точнее, относительного затишья. В июле разразился кризис в Ирландии — вооруженные националисты высадились в Дублине, там начались бои. Американские ирландцы даже призывали немцев к вторжению на их остров, но при господстве британского флота десант не имел шансов на успех, и приглашение отклонили. Англичанам удалось подавить восстание, однако ситуация оставалась напряженной. Ну а французам в это время не было дела ни до Сербии, ни до Ирландии. Все их внимание занимало сенсационное дело мадам Калло, жены министра финансов — она застрелила редактора газеты «Фигаро», обвинив его в клевете на мужа. Суд начался 20.7, и материалы о нем занимали первые полосы газет, оттеснив даже начавшийся в этот день визит в Россию президента Пуанкаре и премьера Вивиани.

    Но и в Петербурге их приезд пришелся очень некстати, так как в России разразились революционные беспорядки, по размаху сравнимые разве что с 1905 г. Начались забастовки без видимых причин или по поводам совершенно пустяковым. В столице шли массовые демонстрации и митинги, толпа опрокидывала трамвайные вагоны, валила столбы, строила баррикады, так что полиции для разгона не хватало и потребовалось вмешательство армии. Была ли причастна Германия к июльским событиям в Британии и в России? К волнениям в Ирландии — однозначно. И оружие закупалось, и суда для повстанцев фрахтовались в Германии. Что касается эксцессов в России, то председатель Думы М.В. Родзянко также считал их результатом агитации "несомненно германского происхождения". С ним был согласен и Пуанкаре — возможно, располагавший какими-то данными французских спецслужб. И все же визит французов прошел более-менее гладко. При встрече с дипломатическим корпусом президент Франции намекнул послу Австрии, что "у Сербии много друзей", а посла Сербии успокоил — дескать, может, и обойдется. Но не обошлось. Корабли французской эскадры, с президентом и премьером на борту, отчалили 23.7. И тогда-то австрийцы вручили сербам ультиматум. Дождавшись момента, когда Франция осталась фактически без руководства, а русские не могли с ней проконсультироваться. Кайзер прокомментировал вручение ноты: "Надо покрепче наступить на ноги всей этой славянской сволочи". А Сазонов, узнав о требованиях, сразу сказал: "Это война в Европе".

    Сербы это тоже поняли. На ответ было дано всего 48 часов, что заведомо не оставляло времени на дипломатическое урегулирование. Страна начала мобилизацию, а принц-регент Александр обратился к царю, указывая, что время коротко, а требования унизительны: "Мы не можем защититься сами. Поэтому умоляем Ваше Величество оказать нам помощь как можно скорее. Ваше Величество столько раз раньше уверяло в своей доброй воле, и мы надеемся, что это обращение найдет отклик в Вашем благородном славянском сердце". Николай ответил: "Пока остается хоть малейшая надежда на избежание кровопролития, все мои усилия будут направлены к этой цели. Если же… мы ее не достигнем, Ваше Высочество может быть уверенным, что Россия ни в коем случае не окажется равнодушной к участи Сербии".

    Правда, и Австрия предпочла бы обойтись без столкновения с Россией, и Бертольд попытался заверить Петербург в отсутствии у Вены "захватнических планов". Кайзера это разозлило, и он написал: "Совершенно излишне! Создается впечатление слабости… Этого нужно избегать по отношению к России." 25.7 Германия начала скрытую мобилизацию — без официального ее объявления рассылались повестки резервистам. А флоту, совершавшему плавание в Норвежском море, кайзер в этот день приказал возвращаться на базы, намереваясь бросить все корабли на Балтику, против России. От Вены немцы требовали начинать боевые действия немедленно, указывая, что "любое промедление можно рассматривать как величайшую опасность вмешательства других держав". Посол в Берлине граф Сечени сообщал: "Нам советуют выступить немедленно, чтобы поставить мир перед свершившимся фактом". 26.7, не дожидаясь ответа на ультиматум, Австрия объявила частичную мобилизацию, а посол в Белграде Гизль получил инструкции — если не будут безоговорочно приняты все пункты, считать это поводом к разрыву отношений.

    Другие державы действительно пытались вмешаться. Грей выступил с инициативой конференции и мирного урегулирования при посредничестве Англии, Франции, Германии и Италии. Франция и Италия сразу дали согласие — Германия отказалась. И что особенно любопытно, в этот же день, 26.7, когда ни одна из держав Антанты еще не приступала к военным приготовлениям, германское правительство заранее выработало и подписало ультиматум… Бельгии. В котором говорилось — дескать, Германия, получила "надежную информацию", будто Франция намерена напасть на нее через Бельгию. А поскольку бельгийская армия французов остановить не сумеет, то Германия вынуждена "в целях самосохранения предвосхитить вражеское нападение" и ввести войска в Бельгию. Если та согласится, немцы обещают уйти с ее территории после войны и возместить убытки. А если не согласится, то "будет считаться врагом" Германии.

    Ответ на ультиматум Вены премьер Пашич дал очень примирительный. Он принял все условия, кроме пункта об участии Австро-Венгрии в следствии на сербской территории и в наказании виновных. Но этот пункт и невозможно было принять. Формально — потому что он нарушал суверенитет Сербии. А фактически из-за того, что за терактом и в самом деле стояли высокопоставленные авантюристы из сербской армии. Пашич это знал. И знал, что австрийцы это знают — в их руках были все исполнители. Поэтому и принятие указанного пункта Сербию от удара не избавляло — она сразу получила бы новый ультиматум, по результатам следствия. И давала согласие на собственную оккупацию в порядке наказания со стороны Австрии. Однако и тут Пашич выкрутился — по совету Николая II он предлагал передать расследование международному трибуналу в Гааге, и Сербия обещала подчиниться его решению. Ведь трибунал мог свести вопрос к персональной ответственности заговорщиков, а покровители Сербии успели бы сорганизоваться и не допустить ее уничтожения как государства.

    Но посол Гизль инструкции имел четкие. Придрался к тому, что хоть что-то не принято и покинул Белград. В Берлине, кстати, узнав текст ответа, были разочарованы. Кайзер счел, что "полнейшая капитуляция налицо" и желанный предлог для войны исчез. Впрочем, все же советовал "оккупировать Белград, чтобы заставить сербов выполнить свое обещание" и дать войскам "моральное удовлетворение". Англия и Россия склоняли Вену к переговорам на базе сербского ответа. Однако посол в Петербурге Сапари получил инструкции "вести разговоры, ни к чему не обязывающие, отделываясь общими местами". А формальностями Австрия решила пренебречь и все же нанести удар.

    К сожалению, кризис выявил и всю непрочность союзных связей Антанты. Англия, например, от просьб Сазонова и Пуанкаре сделать официальное заявление, которое однозначно определило бы ее позицию, долго уклонялась. Грей действовал вполне в духе традиций британской дипломатии воздерживаться от определенных обязательств — и повторял: "Мы должны сохранять полнейшую свободу действий исходя из сложившихся обстоятельств в развитии настоящего кризиса". Но на самом деле, единой позиции в британском руководстве в это время и не было, шла борьба нескольких точек зрения. Большинство предпочло бы вообще остаться в стороне от европейской войны. На это было настроено и общественное мнение. Причем глава лондонских Ротшильдов, связанных с австрийскими Ротшильдами, использовал все свое влияние и финансовые вливания, чтобы самые популярные газеты, вплоть до «Таймс», активизировали пропаганду невмешательства. И если бы германо-австрийская агрессия была нацелена только против Сербии и России, то Британия скорее всего и не вмешалась бы. Но все более отчетливо проступало другое направление агрессии — на Запад. Российский посол докладывал из Лондона: "Англию страшит не столько австро-венгерская гегемония на Балканах, сколько мировая гегемония Германии".

    И часть политиков приходила к выводу, что воевать придется. В Британии только что завершились летние маневры флота с участием резервистов, но первый морской лорд Баттенберг и первый лорд адмиралтейства Черчилль, пока еще на свой страх и риск, отдали приказ резервистов по домам не распускать и корабли по местам мирной дислокации не рассредоточивать — чтобы "дипломатическая ситуация не определила военно-морскую". То бишь чтобы не оказаться неготовыми перед внезапным нападением. Однако большинство в правительстве не разделяло их опасений. И немцы, кстати, расценили колебания Англии по-своему — Бетман-Гольвег сделал откровенное предложение купить ее нейтралитет. Заведомо подразумевалось, что война будет с Францией — еще абсолютно не причастной к "сербскому вопросу", и Берлин обещал, что при невмешательстве Британии он не позволит себе приобретений за счет собственно французской территории. Ну а колонии, дескать, могут стать предметом раздела. Тут немцы, конечно, допустили грубую ошибку. На такое Англия не пошла, и помощник подсекретаря британского МИДа А. Кроу прокомментировал: "Единственный вывод, который необходимо сделать, что эти предложения дискредитируют тех государственных деятелей, которые их выдвинули".

    Россия в данный период тоже вела себя чрезвычайно осторожно. У царя в течение нескольких дней шли непрерывные совещания с Сазоновым, с военным министром Сухомлиновым и морским — Григоровичем, с начальником Генштаба Янушкевичем. Николай опасался спровоцировать столкновение собственными военными приготовлениями, и меры предпринимались лишь предварительные. 25.7 были отозваны из отпусков офицеры. А 26.7, когда Австрия разорвала отношения с Сербией, царь согласился на подготовку к частичной мобилизации. Но только к частичной — соответствующие мероприятия начинались в Киевском, Казанском, Московском и Одесском округах. Но не в Варшавском, который граничил с Австро-Венгрией и одновременно с Германией. И пока разрешались только подготовительные мероприятия, а не сама мобилизация. Николай все еще не терял надежды на мирный исход и пытался использовать свою, как он считал, личную дружбу с "кузеном Вилли". Одну за другой слал ему телеграммы, умоляя помешать австрийцам "зайти слишком далеко".

    На самом же деле ни сдержанность Англии, ни сдержанность России уже ничего не определяли. Все решалось в Берлине. Германский посол Лихневский впоследствии признавал: "Конечно, достаточно было одного намека из Берлина, чтобы побудить графа Бертольда, успокоившись на сербском ответе, удовлетвориться дипломатическим успехом. Этого намека, однако, не последовало. Напротив, настаивали на войне". Кайзер уже закусил удила, его пометки на полях докладов в это время приобретают почти «ленинский» стиль: "Ага, обычный обман!", "Он лжет!", "Грей — лживая собака", "Болтовня!", «предатели-славяне», "предатели-англичане", а на предупреждениях Сазонова, что Россия не оставит Сербию на растерзание — "Что ж, валяйте" и "Это как раз то, что нужно!" Бертольду он пишет: "Славяне рождены для того, чтобы повиноваться!" А министр Ягов успокаивал Вену: "По существу, Россия теперь небоеспособна".

    И колебания царя как раз и становились для кайзера лучшим доказательством слабости России. Причем казалось, что вся Германия стремится убедить в этом себя и свою союзницу. Из Петербурга шли доклады посла и военного атташе, что царь боится войны, что "в русской армии настроение больного кота" и она "планирует не решительное наступление, а постепенное отступление, как в 1812 г.". Немецкая пресса вопила о "полном разложении" в России. Поэтому разногласия в германском руководстве тоже существовали, но другого рода, чем в Петербурге или Лондоне. Мольтке требовал от Конрада: "Всякая потерянная минута усиливает опасность положения, давая преимущества России. Отвергните мирные предложения Великобритании. Европейская война — это единственный шанс на спасение Австро-Венгрии. Поддержка Германии вам абсолютно обеспечена". А канцлер Бетман-Гольвег, наоборот, за 2 дня направил в Вену 6 телеграмм, чтобы не отказывались безоговорочно от любых мирных предложений, а делали вид, что собираются их рассмотреть, иначе "будет трудно возложить на Россию вину за пожар в Европе". И Бертольд разводил руками — кто же, мол, возглавляет германское правительство, Бетман или Мольтке?

    28.7 Австро-Венгрия объявила Сербии войну. Британский посол докладывал: "В Вене царило такое всеобщее настроение, что сообщения вызвали всеобщее ликование, толпы народа заполонили улицы, распевая патриотические песни до утра". То же происходило и в Будапеште. Царила атмосфера настоящего праздника, горожане устраивали патриотическое гуляния, а дамы засыпали цветами и знаками внимания военных, которым предстояло пойти и побить проклятых сербов. В принципе такая война воспринималась как недолгая, и конечно же, заведомо успешная прогулка. К наступлению австрийцы были еще не готовы, но 29.7 началась бомбардировка Белграда кораблями Дунайской флотилии и батареями крепости Землин, расположенной на другом берегу Дуная.

    И в этот же день германскому послу в Брюсселе фон Белову был доставлен пакет с ультиматумом Бельгии. Но вскрыть его следовало позже, по особому указанию. А Франции и России Бетман-Гольвег направил угрожающие ноты. В Париж — что "военные приготовления, которые Франция собирается начать, вынуждают Германию объявить состояние угрозы войны". А нота в Петербург "очень серьезно уведомляла", что "если Россия будет продолжать свои военные приготовления, даже не приступая к мобилизации", то эти меры "заставят нас мобилизоваться, и тогда едва ли удастся избежать европейской войны". В общем, стало ясно, что Германия опять задирает соседей и ищет предлога для ссоры.

    Лишь тогда, с 29.7, начали происходить сдвиги в позиции стран Антанты. Грей предложил новый план урегулирования — "занятие Австро-Венгрией части сербской территории в качестве залога" с последующим посредничеством великих держав. Намекая, что при отказе даже от такого варианта возможно более решительное вмешательство Англии. Черчилль приказал флоту перебазироваться на север, в Скапа-Флоу, чтобы корабли были подальше от баз немецких миноносцев и подводных лодок, и уговорил премьера Асквита подписать приказ о "предварительном военном положении". Хотя в целом мнение правительства еще не определилось. На очередную просьбу Пуанкаре "сказать свое слово" Англия не отреагировала. Асквит, докладывая королю, пояснял: "Кабинет считает, что вопрос, если он возникнет, скорее вопрос политики, чем законных обязательств". А сотрудник МИДа А. Кроу рассуждал: "Англия не могла участвовать в большой войне, ибо это означало отказ от независимости" — под независимостью понималось следование собственным интересам, а не союзническим.

    Во Франции правительственный кабинет заседал непрерывно. Начальник Генштаба Жоффр, еще в отсутствие президента и премьера, провел подготовительные меры к началу мобилизации, убеждал привести войска в готовность и занять позиции на границе. Положение усугублялось тем, что по французским законам солдатам предоставлялись отпуска на время жатвы! И половина армии разъехалась по деревням. Жоффр докладывал, что немцы могут начать вторжение без единого выстрела: "Любое промедление с мобилизацией во Франции будет означать, что начало войны пройдет с потерей французской территории". Но даже такие сторонники войны, как Пуанкаре, когда эта война грозила из теоретических рассуждений обратиться в реальность, растерялись. Снова вставали призраки Седана, и казалось необходимым использовать все шансы на мир. Убедить в своем миролюбии Англию — чтобы не бросила в беде, Италию — чтобы не ударила в спину. Поэтому Жоффру разрешили лишь отозвать солдат из отпусков и мобилизовать 5 приграничных корпусов. Но одновременно приказали отвести их на 10 км от границы. Чтобы случайный выстрел не спровоцировал конфликт и чтобы доказать миру — Франция атаковать первой не будет.

    Сходная ситуация была и в Петербурге. Правда, после объявления Австрией войны сербам царь согласился на частичную мобилизацию. Однако это оказалось невозможным. В Генштабе существовали планы частичной мобилизации против Турции, против Швеции, но не против Австро-Венгрии. И не по какой-то оплошности, как это порой представляют малокомпетентные авторы, — просто военные специалисты и политики отлично знали, что в одиночку, без Германии, Вена против России не выступит. А сама Россия нападать на Австрию не собиралась. Вариант частичной мобилизации рассматривался на заседании правительства в 1912 г., и точку в обсуждении тогда поставил премьер Коковцов. Он сказал, что это просто не имеет смысла, потому что враги, если уж захотят придраться, то все равно придерутся. "Наши противники расценят как саму войну все наши подготовительные действия, как бы мы их ни назвали — мобилизация остается мобилизацией".

    Но царь настаивал, чтобы мобилизация была только частичной. И начальник Генштаба Янушкевич доказывал, что если не мобилизовать Варшавский округ, останется неприкрытым как раз тот участок, где, по разведданным, должен быть сосредоточен ударный кулак австрийцев. И что если начать импровизированную частичную мобилизацию, это сломает все графики железнодорожных перевозок — и при необходимости объявить потом общую мобилизацию все окажется скомкано и перепутано. Тогда Николай решил пока вообще не приступать к мобилизации — ни к какой. Информация к нему стекалась самая противоречивая. Приходили обнадеживающие телеграммы от Вильгельма, посол Пурталес передавал, что Германия склоняет Вену к уступкам, и Австрия, вроде, соглашалась. Но тут же прикатилась упомянутая выше нота Бетман-Гольвега. Стало известно о бомбардировке Белграда, о придирках к Франции. А Вена после всех виляний наотрез отказалась от любого обмена мнениями с Россией.

    И 30.7 царь отдал приказ о мобилизации. Но сразу и отменил. Потому что пришли еще несколько миролюбивых телеграмм Вильгельма, заявлявшего: "Я прилагаю последнее усилие, чтобы вынудить австрийцев действовать так, чтобы прийти к удовлетворительному пониманию между вами. Я тайно надеюсь, что Вы поможете мне в моих стремлениях сгладить трудности, которые могут возникнуть. Ваш искренний и преданный друг и брат Вилли". Особо кайзер просил не начинать военных приготовлений — это, мол, помешало бы его посредничеству. Царь направил ответ, сердечно благодаря за помощь и предлагая вынести конфликт на рассмотрение своего любимого детища Гаагской конференции. А Сазонов ринулся к Пурталесу, снова вырабатывать отправные точки для урегулирования. Но в следующих телеграммах кайзера тон вдруг сменился на куда более жесткий, фактически повторял ноту Бетмана. Австрия отказывалась от любых переговоров, и поступили доказательства, что она четко координирует действия с Берлином. А по разным каналам стекались сведения, что в самой Германии военные приготовления идут полным ходом. Об угрожающих перемещениях немецкого флота из Киля в Данциг на Балтике, о выдвижении к границе кавалерийских соединений — уже в полевой форме. А для мобилизации России и без того требовалось на 10 — 20 дней больше, чем Германии. И становилось ясно, что немцы просто морочат голову, желая выиграть еще и дополнительное время… Когда все выводы доложили царю, он задумался и сказал: "Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей! Как не остановиться перед таким решением". Но потом, взвесив все аргументы, добавил: "Вы правы. Нам ничего другого не остается, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба мое приказание об общей мобилизации".

    Она была объявлена 31.7. Причем сопровождалась заверениями МИДа, что будет остановлена в случае прекращения боевых действий и созыва конференции. Но Австрия ответила, что остановка военных операций невозможна, и объявила общую мобилизацию — против России. А кайзер, получив подходящую зацепку, отправил Николаю новую телеграмму, что теперь его посреднические усилия становятся «призрачными», и царь еще может предотвратить конфликт, если отменит все военные приготовления. Впрочем, ответа даже и не подразумевалось. Всего через час после отправки телеграммы Вильгельм торжественно въехал в Берлин и под восторженный рев толпы выступил с балкона, объявив, будто его "вынуждают вести войну". В Германии вводилось "военное положение" — что просто легализовывало приготовления, которые она вела уже неделю. И тотчас были направлены ультиматумы, опять в два адреса, Франции и России. Что любопытно, одновременно с ультиматумом был сразу заготовлен и текст объявления войны Франции. Под предлогом, что ее самолеты и дирижабли бомбили немецкие города. Зачем собирать правительство несколько раз, если все решено?

    Да и сам ультиматум был соответствующий. Предписывалось в течение 18 часов ответить, останется ли Франция нейтральной в случае войны с Россией, а если да, то от нее требовалась… "передача Германии в залог крепостей Туль и Верден, которые сначала будут оккупированы, а после окончания войны возвращены". Тут уж даже посол в Париже фон Шен ошалел от такой наглости и по собственной инициативе ограничил ультиматум только требованием нейтралитета. Но французское правительство узнало и полный текст спецслужбы перехватили и расшифровали депешу. Позиция Германии была более чем понятной. Паники в Париже добавила и ситуация внутри страны. Общество уже было взвинчено, и в одном из кафе представитель патриотической партии застрелил лидера пацифистов Жореса, угрожавшего сорвать мобилизацию всеобщей стачкой. Правительство сочло, что убийство вызовет возмущение левых и революцию. И приготовилось ввести в действие план «Карне-Б» — по заранее заготовленным спискам провести масовые аресты левых социалистов, анархистов, экстремистов и просто «подозрительных». Да, демократическая Франция, в отличие от монархической России, в мерах по охране своей безопасности не стеснялась. Но до этого не дошло, поскольку никаких волнений не случилось.

    История с ультиматумом России еще более показательна. В Петербурге о нем сперва узнали… из прессы. Он был опубликован во всех германских газетах. А посол Пурталес получил инструкцию вручить его только в полночь, с 31.7 на 1.8, и срок давался 12 часов, до полудня субботнего, выходного дня. Чтобы русским было труднее сорганизоваться, проконсультироваться с союзниками и предпринять какие-то конкретные шаги. В тексте требовалось не только отменить мобилизацию, но и "дать нам четкие разъяснения по этому поводу", однако слово «война» не упоминалось, а говорилось: "Если к 12 часам дня 1 августа Россия не демобилизуется, то Германия мобилизуется полностью". Сазонов в недоумении уточнил: "Означает ли это войну?" Пурталес округло выкрутился: "Нет, но мы близки к ней".

    И посол в Париже Извольский, поднятый среди ночи, вынужден был будоражить французское правительство. Ведь оставалось неясным даже то, поддержит ли Россию Франция! Напомним, что их союзный договор не был ратифицирован французским парламентом. А в сложившейся ситуации даже упоминавшийся отвод войск от границы говорил о нежелании Парижа столкнуться с немцами. Да и Грей убеждал французов подождать "дальнейшего развития событий". Поскольку, мол, "конфликт между Россией, Австрией и Германией не затрагивает интересов Англии". Но позицию Франции определили уже не политические соображения, а логика событий. 1.8 немцы безо всякого объявления войны вторглись в Люксембург — в 7 часов утра первой пересекла границу рота лейтенанта Фельдмана из 69-го полка 16-й пехотной дивизии и заняла городок Труа Вьерж (в переводе "Три девственницы"), где сходились границы и железнодорожные линии Бельгии, Германии и Люксембурга. И немцы шутили, что война началась с овладения тремя девственницами… Франция в этот день отклонила ультиматум о нейтралитете и все же согласилась на доводы Жоффра объявить мобилизацию. Правда, заявление выдержала в очень вежливых тонах, пояснила, что "будет исходить из своих интересов" и что "мобилизация — это не война".

    Вторжение обеспокоило и Бельгию. А она по договорам 1839 и 1870 гг. обязана была соблюдать полный нейтралитет, гарантом которого выступали все великие державы. Бельгийцы не имели права даже проводить военных приготовлений, пока на них не напали. Правительство обратилось за разъяснениями по поводу Люксембурга к послу в Брюсселе фон Белову, но получило заверения: "Бельгии нечего опасаться Германии". "Может гореть крыша вашего соседа, но ваш дом будет в безопасности". А Англия даже тогда не определилась, хотя к ней продолжали взывать французы, и их посол Камбон тщетно доказывал, что есть же, в конце концов, соглашение между ними, по которому французский флот сконцентрирован в Средиземном море, а Атлантическое побережье в случае войны должна прикрывать Англия. Премьер Асквит в этот день записал в дневнике: "Главный вопрос заключался в том, следовало ли нам вступать в войну или остаться в стороне. Разумеется, всем хотелось остаться в стороне". Из 18 членов кабинета 12 были против поддержки Франции. И Грей говорил Камбону: "Франция сейчас должна сама принять решение, не рассчитывая на помощь, которую мы в настоящий момент не в состоянии оказать". Когда после этого редактор «Таймс» спросил посла, что он собирается предпринять, Камбон ответил: "Я подожду, чтобы узнать, не пора ли вычеркнуть слово «честь» из английского словаря".

    Но вот угроза Бельгии — это было уже серьезно. Не только из-за того, что Англия выступала главным гарантом ее нейтралитета. Это был плацдарм, с которого можно было наносить удары по самой Англии. И Грей запросил правительства Франции и Германии, готовы ли они уважать нейтралитет Бельгии. Франция ответила утвердительно, Германия промолчала, поскольку делать этого не собиралась. Правильно оценив отсутствие ответа, Лондон направил ноту, что при нападении на Бельгию "Британия не может соблюдать объявления нейтралитета". Впрочем, и вступление в войну оставалось еще под вопросом. Например, Ллойд Джордж полагал, что если немцы займут лишь ближайший к Люксембургу «угол» Бельгии, а не побережье, то такое нарушение стоит считать "незначительным".

    Николай II тоже стремился избежать войны. Он тоже направил в Берлин заявление, что мобилизация — это еще не война, и настаивал на переговорах. Но по истечении срока ультиматума к Сазонову явился Пурталес, официально спросил, отменяет ли Россия мобилизацию, и услышав «нет», вручил ноту, где говорилось, что "Его Величество кайзер от имени своей империи принимает вызов" и объявляет войну. Вот только посол при этом допустил грубейшую накладку. Дело в том, что ему из Берлина передали две редакции ноты — в зависимости от ответа России. И война объявлялась в любом случае варьировался только предлог. А Пурталес, переволновавшись, отдал Сазонову обе бумаги сразу…

    Ну а поздно вечером довелось удивиться и царю. Он вдруг опять получил от Вильгельма телеграмму — опять чрезвычайно любезную, в которой кайзер по-дружески выражал надежду, что "русские войска не перейдут границу". Николай был поражен: объявлена все-таки война или нет? Срочно связались с Пурталесом, не получил ли он каких-то новых инструкций? Даже проверили, не залежалась ли телеграмма на почте со вчерашнего дня. Однако отправлена она была в 22 часа 1.8. И царь понял, что "кузен Вилли" все это время просто держал его за дурака и откровенно водил за нос.

    Между тем в берлинском руководстве шли нешуточные споры. Мольтке и Тирпиц полагали, что вообще нечего заниматься такими глупыми формальностями, как объявления войны. Надо начинать — и все. А противники предпримут ответные действия, вот и станут «зачинщиками». Да и как согласуется, что Германия первой объявляет войну, с тем, что она играет роль миротворца и хочет возложить вину на Россию? К тому же, с Италией и Румынией у немцев только оборонительные договоры, они получают хорошее оправдание для неучастия. Но Бетман-Гольвег требовал соблюдения норм международного права — иначе и он, и правительство оттеснялись военными от причастности к великим событиям. И кайзер принял сторону Бетмана — он ведь любил красивые позы и жесты. Вместе с торжественным объявлением войны в Германии была объявлена мобилизация — со следующего дня, 2.8.

    Тут, впрочем, требуется уточнение. Германия была единственным государством, где слово «мобилизация» автоматически означало «война». То, что понималось под мобилизацией в других странах, вводилось уже "военным положением". А команда на «мобилизацию» давала старт грандиозному "плану Шлиффена". Тотчас на железных дорогах вводился военный график, многократно отработанный на ежегодных учениях. На узловые станции направлялись офицеры Генштаба, начиная дирижировать перевозками, — ведь в короткие сроки предстояло перебросить на рубежи наступления 40 корпусов — и для каждого требовалось 140 поездов. И от даты мобилизации во всех планах велся отсчет, на каких рубежах должны находиться войска в такой-то день. Поэтому и схитрили сами с собой, добавив «лишние» сутки — считать не с 1, а со 2.8.

    И ситуация получилась весьма далекая от логики. Германия пока объявила войну только России, которая якобы угрожала ей и Австрии, а немецкие армии двинулись на Запад! Правда, и у немцев нервы были на пределе, и в последний момент чуть не произошел сбой. В Лондоне состоялся телефонный разговор между послом Лихневским и Греем. Министр опять изложил мысли насчет общеевропейского нейтралитета, но в столь обтекаемых выражениях, что Лихневский понял его иначе и телеграфировал в Берлин: "Если мы не нападем на Францию, Англия останется нейтральной и гарантирует нейтралитет Франции". Правительство растерялось — войска-то уже шли на Францию. Но кайзер ухватился за мысль, что воевать можно с одной Россией, а Франция потом никуда не денется. Мольтке устроил истерику, доказывая, что так запросто планы не меняют, что развернуть полуторамиллионную армию уже невозможно — ведь это 11 тыс. железнодорожных составов. План Шлиффена был отработан до таких мелочей, что каждый офицер даже имел уже карту с маршрутом своего полка по Бельгии и Франции! Однако Вильгельм настоял на своем и направил Георгу V условия: "Если Франция предложит мне нейтралитет, который должен быть гарантирован мощью английского флота и армии, я, разумеется, воздержусь от военных действий против Франции и использую мои войска в другом месте. Я надеюсь, что Франция не станет нервничать".

    Но в 23 часа стало известно, что Лихневский ошибся. И что англичанам вовсе не улыбается такой «нейтралитет», при котором они "мощью армии и флота" окажутся по сути на стороне Германии. А другие варианты, чтобы Франция, даже нейтральная, сохраняла возможность нанести удар, не устраивали немцев. И Вильгельм, «по-солдатски» накинув шинель поверх ночной рубашки, явился ночью к пребывающему в прострации Мольтке и заявил: "Теперь вы можете делать все, что хотите". 2.8. германские войска окончательно оккупировали Люксембург, а посол в Брюсселе получил указание вскрыть пакет с ультиматумом Бельгии о пропуске войск и вручить правительству. Предписывалось "сделать это таким образом, что все инструкции получены сегодня впервые". На размышления давалось всего 12 часов, а ответ посол должен был направить не только в Берлин, но и на машине в соседний Аахен ген. Эммиху, командующему силами вторжения.

    Бельгийское правительство пребывало в трансе, получив только вчера противоположные заверения посла. Король Альберт, пользовавшийся в стране большим авторитетом, призывал защищаться. И министры приходили к выводу, что ничего другого не остается. Пустить немцев — значило добровольно отказаться от нейтралитета и лишиться поддержки англичан и французов. А иллюзиями, что германцы и впрямь уйдут после войны, себя не тешили верность своим обещаниям Берлин уже продемонстрировал. И министр Бассомпьер говорил: "Если нам суждено быть разбитыми, то лучше быть разбитыми со славой". Но все же оставались сомнения, что Германия нападет — считали, что такими действиями "они поставят себя в неудобное положение". И строили наивные рассуждения: может быть, сам ультиматум — это провокация? Чтобы Бельгия нарушила свой нейтралитет, и вот тогда-то действительно появится повод… Поэтому преднамеренно не начинали военных приготовлений и не обращались за помощью к другим державам. Но в этот день наконец-то определилась Англия. Было подтверждено, что британский флот готов прикрыть Атлантическое побережье Франции от возможных операций германского флота. И решено, что поводом для вступления в войну может стать нападение на Бельгию. Ряд министров, возражавших против вмешательства, подали в отставку, и Асквит начал формирование нового кабинета. В Берлин было направлено новое требование гарантировать нейтралитет Бельгии, но теперь уже в ультимативной форме.

    А в Константинополе 2.8 была подписана тайная конвенция между Германией и Турцией. Договоренность о ней была достигнута во время визита Энвера в Берлин, а текст был парафирован еще 31.7 и за два дня несколько устарел. Пункт 1 предусматривал, что "в австро-сербском конфликте" Германия и Турция обязуются держать нейтралитет, а пункт 2 — что в случае вмешательства России, а следовательно и Германии, Турция выступит на стороне Германии. Но в момент подписания Россия и Германия уже находились в состоянии войны — иттихадистов это ничуть не смутило. Следовательно, они этого и хотели, заключая соглашение. Но тогда же была подписана и на следующий день опубликована декларация о нейтралитете Турции в войне, что было явным блефом, учитывая только что заключенный союз. И с 3.8 турки начали мобилизацию резервистов с 23 до 45 лет — фактически всеобщую. Якобы в качестве "меры предосторожности". А статс-секретарь германского МИДа Циммерман уже 3.8 направил в Стамбул просьбу поднять против России народы Кавказа.

    В этот день Германия объявила войну Франции, обвинив ее в "организованных нападениях и воздушных бомбардировках" и даже… в нарушении "бельгийского нейтралитета". Чтобы это «подкрепить», газеты еще накануне принялись публиковать фальшивки о бомбардировках "в районах" Нюрнберга и Карлсруэ. Где жители ни о чем подобном слыхом не слыхивали и пожимали плечами — может, в другом городе или деревне? А Бельгия ответила отказом на ультиматум, и первый секретарь посольства фон Штумп удивленно сказал: "Почему они не уйдут с дороги?… Мы не хотим делать им больно, но если они окажутся на нашем пути, мы втопчем их в грязь, смешаем с землей. О, несчастные глупцы…" И 4.8 лавина войск хлынула через бельгийскую границу. Лишь тогда король Альберт обратился к странам-гарантам. А британское правительство передало своему послу в Берлине инструкцию добиться прекращения вторжения или требовать паспорт. Немцы этим очень возмутились и назвали "расовым предательством". На британские требования они еще не ответили, но по всему Берлину уже висели листовки — "Англия объявила войну!" Под вопли об «окружении» и «предательстве» Рейхстаг единогласно проголосовал за военный кредит в 5 млрд марок. На «защиту» страны. Кайзер, узнав о столь единодушной поддержке, удовлетворенно отметил, что "отныне в Германии нет никаких партий, а только немцы. А Черчилль по истечении срока ультиматума отдал приказ флоту начать боевые действия. Заявили о нейтралитете Болгария, Греция, Швеция, Норвегия, Дания, Голландия, Испания, Португалия, Италия, Румыния, США, ряд стран Азии и Латинской Америки… Мировая война началась…

    И в заключение остается поднять главный вопрос — могла ли Россия не участвовать в этой войне? Разными авторами давался различный ответ в зависимости от степени их компетентности и политической конъюнктуры. Но факты говорят однозначно — нет, не могла. Потому что война была предрешена в Берлине. И именно против России. И начало ее намечалось именно на 1914 г. Так что даже полная капитуляция в сербском вопросе ничего не меняла нашелся бы другой предлог, у германской дипломатии с этим никогда проблем не возникало. Собственно, ценой Сербии Россия не получила бы существенного выигрыша во времени — Германию торопили собственные соображения. И наоборот, все прежние уступки воспринимались как доказательства слабости русских, делали немцев еще наглее и самоувереннее. Уступают — значит боятся. И воевать все равно пришлось бы, но уже потеряв одного из союзников и испортив репутацию на международной арене в качестве предателя своих друзей.

    Имелась ли точка выбора раньше? Да, имелась, где-то в 1905–1907 гг. Отказаться от союза с Францией и перейти в кильватер Германии. Но и такой маневр, если разобраться, выгоды России не давал. По сути, подобным образом всего лишь реализовался бы на 30 лет раньше вариант "пакта Молотова Риббентропа". И разгромив противников на Западе, германская агрессия неизбежно повернула бы на Восток. К этому Берлин толкали и экономические, и геополитические интересы, и идеология пангерманизма, и "турецкая составляющая" их политики. Но в отличие от 1941 г., Россия осталась бы с Германией не "один на один", а по крайней мере, "трое на одного" — против коалиции из Германии, Австро-Венгрии и Турции. К которой при подобном раскладе почти стопроцентно примкнули бы Италия, Румыния, Болгария. А могли соблазниться и Япония, Швеция, Англия. В Петербурге это понимали и строили политику соответствующим образом. И было так, как было.

    Часть вторая ВЕЛИКАЯ ВОЙНА

    11. АРМИИ И ПЛАНЫ

    Да вскипит фиал заздравный

    Во привет стране родной

    Нашей Руси православной,

    Броненосице стальной…


    Хоровая песня

    Что же представляли собой вооруженные силы держав, готовившихся вступить в борьбу? В тогдашних армиях примерно 70 % составляла пехота, 15 % артиллерия, 8 % конница, остальное приходилось на другие виды. Имелись броневики, самолеты, но на первом этапе войны они выполняли сугубо вспомогательные функции — как средства связи, разведки. Иногда аэропланы использовались и для бомбометания, но оно осуществлялось вручную. Например, итальянские летчики в Триполитанской войне бросали бомбы по 1 кг, русские в Балканской — по 10 кг. Авиация, связь, автомобильный транспорт еще не выделились в самостоятельные рода войск — например, в России они входили в состав инженерных войск вместе с саперами. А границы всех стран прикрывались в то время линиями мощных крепостей. Во Франции — Мобеж, Вуазье, Верден, Туль, Эпиналь, Бельфор. В Германии вдоль французских границ — Кельн, Майнц, Мец, Страсбург, вдоль русских — Кенигсберг, Летцен, Данциг, Торн, Позен, Бреслау. У австрийцев — Краков, Перемышль, Стрый, Станислав. У русских — Ковно, Гродно, Осовец, Новогеоргиевск, Брест-Литовск.

    И по уровню подготовки, и по технической оснащенности лучшей армией была германская, насчитывавшая после мобилизации около 2,5 млн. штыков и сабель. Общий срок службы у немцев составлял 24,5 года — из них 2 года солдат служил на действительной, 4,5 числился в резерве, 5 — в ландвере (территориальных войсках) I призыва, 8 — в ландвере II призыва, а потом переходил в ландштурм (ополчение), где и числился до возраста 45 лет. В ландштурм определялись также допризывники от 17 до 20 лет и лица, непригодные к службе по состоянию здоровья. Причем в отличие от других государств, где служба в запасе была больше формальностью, в Германии она понималась буквально. С запасниками регулярно проводились сборы, учения, так что войска резерва не уступали кадровой армии. Германский корпус насчитывал 45 тыс. чел. и состоял из 2 дивизий и ряда специальных частей. В дивизии (17 тыс.) было 2 бригады, в бригаде — 2 полка, в полку 3 батальона. Всего, таким образом, в дивизии было 32 батальона по тысяче человек в каждом, а на вооружении имелось 24 пулемета и 72 орудия, из них 12 тяжелых. А корпусная артиллерия состояла из 16 тяжелых орудий (калибр 150 мм). Кавалерийский корпус состоял из 2 — 3 дивизий по 4200 сабель.

    Немецкая военная наука обращала особое внимание на взаимодействие пехоты и артиллерии. Так, строевой устав, введенный в 1906 г. и дополненный в 1909 г., учил: "Деятельность пехоты в бою не только находится в тесной связи по времени и месту с деятельностью артиллерии, но должна вытекать одна из другой". И требовал "поддерживать непрерывную связь между артиллерией и передовыми пехотными цепями". Профессиональные качества командиров были высокими. В германской армии существовал строгий порядок новогодних "синих конвертов" — нерадивый офицер мог обнаружить на столе извещение, что он уволен, и жаловаться было уже бесполезно. Но и доверие было высоким. Командарм в рамках поставленной задачи мог не оглядываться на вышестоящее начальство и выполнять ее так, как считает нужным. При подготовке войск требовалось развивать самостоятельность и инициативу офицеров и солдат. Важное место уделялось идеологической подготовке, в которой уже тогда фигурировали теории о "расовых особенностях" и "особой исторической миссии".

    Однако идеализировать качества германской армии тоже нельзя. Свои минусы имелись и у нее, причем серьезные. Хотя немцы тщательно следили за техническими новинками, за опытом локальных войн, но должных уроков так и не извлекли, и тактика их армии очень серьезно отставала от современных требований. Обороне отводилось недостаточное внимание. А при наступлении предусматривались атаки в полный рост без применения к местности, причем густыми цепями — с интервалами в 2 шага, а то и сомкнутыми колоннами. Требовалось, чтобы цепь держала равнение. Отрабатывался и такой архаичный прием — через определенное число шагов цепь останавливалась, прицеливалась, давала залп и маршировала дальше (под огнем противника!). И кавалерия тоже готовилась к конным атакам в плотных строях.

    Существенные изъяны имела и германская стратегия. По опыту войн XIX в. она нацеливалась на победу в одном генеральном сражении. Поэтому отрицалась необходимость стратегических резервов, следовало бросить в бой все сразу и выиграть. Как уже отмечалось, основой этой стратегии был "план Шлиффена", учитывающий разницу сроков мобилизации в Германии (10 дней) и России (30 дней). Поэтому основная масса войск направлялась на Запад, чтобы разбить французов еще до сосредоточения русских. Здесь концентрировалось 7 армий, а против русских оставлялась одна, довольно слабого состава (2 корпуса и ландверные соединения). По географическим условиям граница Франции была неудобна для столь массированного вторжения, вдоль нее тянется ряд лесистых гор и возвышенностей — Арденны, Аргонны, Вогезы, а проходы в них запирались крепостями, способными замедлить продвижение и похоронить саму идею плана.

    Шлиффен нашел решение во вторжении через равнину Фландрии. Здесь, на правом фланге, и сосредотачивался ударный кулак. При этом заведомо предусматривалось вторжение в нейтральные страны — Люксембург, Бельгию и Нидерланды. На левом фланге, в Лотарингии, тоже оставлялись довольно слабые силы. Шлиффен допускал, что в начале войны будет временно потеряна Восточная Пруссия, имелось в виду и отступление в Лотарингии — при котором французы будут сами втягиваться в «мешок». А тем временем мощный правый фланг проламывает оборону и выходит в долину Сены, обходя и Париж, и весь французский фронт и отрезая их от остальной части страны. А потом, зайдя таким образом в тыл французским армиям, прижимает их к границам и устраивает грандиозные «Канны», вынуждая к капитуляции. После этого германские дивизии быстро перебрасываются на Восток, против русских. И наносятся сходящиеся удары — немцы с севера, а австрийцы с юга, от Кракова. Союзники встречаются в районе Варшавы, окружая русских в Польше и устраивают им еще одни "Канны".

    Мольтке, преемнику Шлиффена, план показался слишком рискованным, и он несколько перераспределил силы. Ослабил ударную группировку на 5 корпусов, увеличив за счет этого на 2 корпуса войска в Восточной Пруссии, и на 3 — в Лотарингии, где вместо одной армии стало разворачиваться две. В целом же соотношение сил на флангах Западного фронта стало не 7:1, как планировал Шлиффен, а 3:1. Впоследствии многие обвиняли Мольтке, что как раз эта «ошибка» стала причиной неудачи блицкрига. С чем никак нельзя согласиться. Поскольку сам по себе проект Шлиффена относился именно к тем планам, которые высмеивал Толстой: "Ди эрсте колонне марширт, ди цвайте колонне марширт…" Гладким он был только на бумаге, не учитывая, например, психологического фактора. Но любой опытный военный знает, что войска, впервые вступившие в бой и попавшие под удар многократно превосходящего врага, не отступают — они бегут. Что и грозило произойти в Восточной Пруссии и Лотарингии. А что толку в прорыве ударной группировки, если французы вторгнутся за Рейн, а русские выйдут к Берлину? Кроме того, при поправках Мольтке стало возможным не нарушать нейтралитета Голландии. Нет, не по моральным соображениям. Мольтке еще в 1913 г. писал: "Мы должны отбросить все банальности об ответственности агрессора. Только успех оправдывает войну". Просто лезть в Голландию стало не нужно — уменьшившаяся группировка могла развернуться и в одной Бельгии. Но все равно успех казался обеспеченным. Операция была четко расписана по суткам. На 12-й день мобилизации предстояло взять Льеж, на 19-й Брюссель, на 22-й начать общее вторжение во Францию, а на 39-й вступить в Париж. Верховным Главнокомандующим являлся сам кайзер, а фактическое руководство осуществлял его начальник штаба — Мольтке.

    В армии Австро-Венгрии прохождение службы и войсковые структуры были близки к германским. Хотя вооружение было послабее — на корпус приходилось 132 орудия (у немцев 160), часть из них — тоже тяжелые. Но слабее была и подготовка солдат, особенно запасников, хуже офицерский состав австрийские офицеры куда больше германских коллег отдавали дань "жизненным радостям", увлекались балами, ресторанами, театрами, женщинами (или мужчинами — в их армии это было модно), и часто — в ущерб служебным обязанностям. Слабой стороной была национальная неоднородность австро-венгерских войск. Впрочем, проявлялась она далеко не в той степени, на которую надеялись ее противники. Лучшими частями являлись венгерские, они сражались ничуть не хуже германских. Отличными бойцами были немцы и, вопреки всем расчетам панславистов, босняки и хорваты. Но у поляков, русинов, словаков, а особенно у чехов и румын воинский дух и дисциплина были заметно ниже.

    Тем не менее австро-венгерская армия представляла собой грозную силу численностью в 1,5 млн. штыков и сабель. Императору Францу Иосифу было уже 74 года, а после гибели Франца Фердинанда наследником стал эрцгерцог Карл, человек далекий от политики и вопросов стратегии. Поэтому Верховным Главнокомандующим сделали другого родственника императора, эрцгерцога Фридриха. Разумеется, номинальным. А фактическим был и остался генерал Франц Конрад фон Гетцендорф. Планы австрийцев представляли собой некую вариацию плана Шлиффена, но меньшего масштаба. Войска развертывались тремя группировками. Эшелон «А» — 3 армии, армейская группа и отдельный корпус (примерно 50 % сил) — против России. Эшелон «В», или "минимальная группа Балкан", из 2 армий (около 25 % сил) — против Сербии. А эшелон «С» из 1 армии — в центре страны для усиления той или иной группировки. Конрад тоже учел разницу сроков мобилизации в 15 дней между Россией и Австро-Венгрией и полагал эшелон «С» сперва направить на Балканы. Силами трех армий быстро раздавить Сербию, а потом перебросить войска в Галицию. Где в это время эшелон «А» ведет активные операции против русских, еще не успевших сосредоточиться. Его подкрепляют части из Сербии, и происходит генеральное сражение — главные удар наносится между Вислой и Бугом навстречу немцам, которые тоже должны к этому сроку подтянуться, разгромив Францию. Планы развертывания Австро-Венгрии стали известны русским, завербовавшим еще в 1902 г. начальника австрийской контрразведки полковника Редля. Но в 1913 г. он попался, причем довольно глупо. Методы конспирации в агентурной работе тогда были вообще весьма примитивными, и Редль (профессионал!) получал вознаграждение по почте, куда ходил переодевшись и напялив парик. Но когда его вычислили, Конрад поступил хитро — не поднимая шума, Редля вынудили застрелиться, а план развертывания был изменен, о чем русские не знали.

    Еще одной союзницей немцев являлась Турция. Ее державы Антанты поначалу вообще не принимали всерьез, помня ее поражения в Триполитанской и Балканской войнах. Но не учитывали, что легко громились войска, разложившиеся и мало дисциплинированные в результате собственной революции. А к лету 1914 г. с помощью немцев была уже воссоздана регулярная армия. Здесь порядок прохождения службы разделялся на три ступени: низам регулярные войска, ихтиат — резерв, и мустафхиз — ополчение. По закону от 1909 г. воинская повинность распространялась не только на мусульман, но и на христиан и евреев. И если при прежнем режиме допускалось откупаться от службы, внеся особый налог «бедел», то теперь такая возможность сохранялась лишь для ополчения. Всего было сформировано 13 корпусов и 2 отдельных дивизии. Турецкий корпус насчитывал 45 тыс. бойцов и состоял из 3 пехотных дивизий, кавалерийской бригады, артдивизиона, истребительного и санного батальонов. В дивизии было 3 полка по 3 батальона, пулеметная рота, кавалерийский эскадрон, дивизион тяжелых и дивизион легких орудий — по 2 батареи. В целом же Турция готова была выставить армию в 780 тыс. чел., имея еще около 1 млн. обученного резерва. Дополнялись вооруженные силы иррегулярными отрядами конницы, курдской и арабской, насчитывавшей по разным оценкам 150 — 200 тыс. сабель.

    Слабым местом турок было вооружение — в Османской империи оно почти не изготовлялось и закупалось за границей, поэтому было довольно разношерстным. Но к началу войны немцы построили в Стамбуле заводы по производству боеприпасов. Солдаты частей, размещаемых на главных направлениях, были перевооружены современными германскими винтовками «маузер». А старые 10-зарядные винтовки «маузер», стрелявшие свинцовыми пулями без оболочки, как и однозарядные «пибоди» и «мартин», пошли на вооружение курдских племен. Но артиллерии еще не хватало. Корпусные и дивизионные тяжелые батареи оснащались немецкими орудиями калибра 105 мм, в легких батареях имелись пушки и гаубицы разных систем — и Круппа, и «Шкоды», и «Крезо». Все наблюдатели отмечали впоследствии отличные качества турецких солдат, исключительную выносливость, дисциплину, стойкость. И офицеры были подготовлены прекрасно. Многие из них учились в Германии, а более 100 офицеров и генералов, занимавших в армии высшие посты, не только являлись выпускниками Берлинской академии, но и по 20 — 30 лет служили в германской армии. Кайзер, кстати, так и называл их "немецкими офицерами". На командных постах находились и 70 настоящих немецких офицеров. Верховным Главнокомандующим стал лидер «Иттихада» Энвер-паша, а планы во многом определялись идеологией «туранизма» и панисламизма. Предполагалось нанесение двух ударов. Одного — на Кавказ, чтобы отобрать его у русских, "поднять дух нации". Второй — на Суэц, что перекрыло бы Англии ближайшую дорогу в Индию. И, как считалось, это инициировало бы восстания мусульман в России и Северной Африке. В случае, если на стороне Центральных Держав выступит Румыния, рассматривалась и возможность совместного с ней похода на Одессу.

    Среди стран Антанты наиболее подготовленной к войне считала себя Франция. В действительности же дело обстояло наоборот — из всех великих держав ее армия была самой отсталой. Из уроков Франко-прусской войны ее военные теоретики выводы извлекли довольно своеобразные и пришли к убеждению — для одержания побед армия должна вернуться "к своим высоким традициям" (так гласило наставление для старших войсковых начальников). А понимались под таковыми традиции еще наполеоновской армии. И в результате была принята теория "элан виталь" — "жизненного порыва". Как учил начальник Высшей военной школы ген. Фош: "Война равняется раскладке моральных сил. Победа равняется моральному превосходству победителя, моральному угнетению побежденного. Сражение равняется борьбе двух воль". "Виктуар се ля волонте" — "Победа это воля". Особенности местности, фортификация, вооружение, организация, снабжение — все это объявлялось ложными теориями, касающимися "низшей части воинского искусства". А главное — добиться «порыва». В целом французская военная наука смахивала на пресловутые теории "ворошиловских ударов" — "малой кровью на чужой территории". Напор — и враг бежит. Только во французском варианте это доводилось почти до абсолюта. Скажем, оборона как вид боевого искусства вообще сбрасывалась со счетов. Главным провозглашалось "наступление до предела". Полевой устав, принятый в 1913 г., учил: "Французская армия, возвращаясь к своей традиции, не признает никакого другого закона, кроме наступления". Об обороне, об огневой мощи в уставе не говорилось ни слова. А в других руководящих документах указывалось, что единственным оправданием временного перехода к обороне может быть "экономия сил на некоторых участках с точки зрения подключения их к наступлению".

    Да и в таких случаях предполагалось использовать для укрытия лишь складки местности. Окапываться солдат не только не учили, но и запрещали, чтобы не испачкали форму и не утратили бодрого вида и наступательного духа. А в приказах писалось: "Никогда французская армия не будет рыть окопы, она будет всегда решительно атаковать и не унизит себя до обороны". За месяц до войны один гусарский лейтенант даже угодил под арест — за то, что проявил инициативу и познакомил эскадрон с рытьем окопов. Что же касается наступления, то один из главных военных теоретиков, начальник оперативного бюро Генштаба Гранмезон поучал: оно должно быть «немедленным», нельзя задерживаться, выясняя, что делает противник, а надо атаковать внезапно и стремительно. Рекомендовал "сразу, без оглядки пускать в бой все средства". "Важнее воспитать в себе дух, необходимый для победы, нежели разбирать способы ее достижения". Роль разведки сводилась к минимуму. И наступать предполагалось «змейками» по открытому полю, а лучше, для пущего напора сомкнутыми строями. Стратегических резервов также не предусматривалось ведь все должно решиться в первых сражениях. Подобные теории определяли и другие особенности французской армии. И немцы, и русские, и англичане давно переодели солдат в защитную форму, а французы начинали войну в красных штанах, красных кепи (у офицеров с белыми плюмажами), в синих мундирах и шинелях. Кавалерия красовалась в сверкающих кирасах и касках с хвостами из конского волоса или султанами из белых перьев. Когда же военный министр Мессими предложил ввести защитное обмундирование, сочли, что отказ от ярких цветов подорвет воинский дух, и бывший военный министр Этьен провозглашал в парламенте: "Ле панталон руж се ля Франс!" — "Красные штаны — это Франция!"

    Подготовка войск велась исключительно на плацу — чтобы не портить крестьянских полей. Огневой подготовкой занимались мало, а для кавалерии курс стрельбы составлял всего 3 дня — основными должны были стать штыковые и сабельные удары. А пехоту тренировали в «наполеоновских» маршах по 40 км. И отрабатывали нормативы штыкового броска — 50 м следовало преодолеть за 20 секунд. Считалось, что это время нужно вражескому солдату, чтобы перезарядить винтовку, прицелиться и выстрелить. Из крепостей была оснащена современными железобетонными укреплениями только одна — Мобеж. Остальные были выстроены из кирпича и давно устарели. Но их не совершенствовали зачем, если все решится в наступлении? А крепость Лилль на крайнем левом фланге упразднили совсем, там немцев не ждали. Роль артиллерии сводилась к "огневому шквалу" — чтобы продожить дорогу броску пехоты. Легкие пушки калибра 75 мм считались одними из лучших в мире, но тяжелой артиллерии у французов не было совсем. Полагали, что она замедлит темпы наступления. И в марте 1914 г. военные расходы были сокращены на 80 млн. франков — из них исключили крупнокалиберные пушки и гаубицы. Так что ситуация выглядела, мягко говоря, своеобразно — на французских заводах выпускались отличные тяжелые орудия, но не для своей армии, а по иностранным заказам.

    Дивизии по численности примерно соответствовали германским, в пехотной 17 тыс., в кавалерийской 4 тыс. Но орудий в пехотной дивизии было всего 36. А корпусная артиллерия составляла 48 стволов. Таким образом, на корпус приходилось 120 орудий — все легкие. Не было во французских войсках даже полевых кухонь. Тоже из "наполеоновских традиций". Солдат в походе должен был получать еду сухим пайком и готовить на кострах, каждый для себя. В полном загоне была и связь, предполагавшаяся, в основном, через посыльных. На такую новинку, как радио, не обращали внимания. А телефонные провода в ротах и батареях «привязывали» бы их к месту и мешали стремительному продвижению. И телефоны предусматривались только для старшего командования. Верховным Главнокомандующим стал начальник Генштаба 62-летний маршал Жозеф-Жак-Сезар Жоффр. Герой войн на Мадагаскаре, абсолютный сторонник вышеупомянутых теорий, человек крайне консервативный и весьма самоуверенный. В 1912 г. корреспонденты спросили его: "Вы не думаете о войне?" Он ответил: "Да, я думаю о ней все время. У нас будет война, я буду ее вести, и я выиграю ее". По французским законам с начала войны Главнокомандующему передавалась полная власть в военных вопросах, и ни президент, ни правительство уже не имели права вмешиваться в его распоряжения. А командующим армиями не предоставлялось ни малейшей инициативы — каждый свой шаг они должны были согласовывать с Верховным. Начальником штаба у Жоффра стал генерал Белен.

    Прохождение службы во Франции подразделялось на действительную и службу в запасе. Но в отличие от немцев, на подготовку резерва никакого внимания не обращалось. Считалось, что войну должна вести только кадровая армия. Потому что у резервистов не может быть нужного «порыва», и разбавлять ими регулярные дивизии значило ослабить "боевой дух". На долю призванных из запаса оставлялась только тыловая служба — охрана объектов, патрулирование и т. п. Причем собственные убеждения французское командование ничтоже сумняшеся переносило и на противника. И пребывало в полной уверенности, что немцы тоже не станут использовать резервистов в активных действиях. Главная ошибка полководцев Франции заключалась не в том, что они не учли возможности обхода через Бельгию. А в том, что они значительно преуменьшали силы врага. У немцев почти все корпуса существовали "в двух экземплярах", полевые и резервные, причем с таким же номером. Французы считали их за один. И отметали многочисленные сообщения разведки, что это не так — дескать, такого не может быть, потому что не может быть никогда. Остальные ошибки являлись уже следствием главной. План Шлиффена командованию был известен, французская разведка купила его за огромную сумму у офицера германского Генштаба. Однако его сочли фальшивкой. Прикинули численность немецких армий по собственным оценкам (получалось 26 корпусов), и выходило, что этого не хватит на такую протяженность фронта. Заместитель Жоффра Кастельно говорил, что если немцы так растянут свои боевые порядки, чтобы идти через Бельгию, "тем лучше для нас — мы перережем их пополам". А когда заместитель председателя военного совета ген. Мишель, воспринявший ситуацию верно, стал предлагать меры противодействия, Жоффр заявил: "Нет смысла обсуждать это предложение. Генерал Мишель не в своем уме". И "ересь оборонительной стратегии" была решительно вытравлена.

    Для французской армии был разработан "План 17", чисто наступательный. Его авторы Жоффр и Фош полагали двигаться на Берлин самым коротким путем. Вдоль границ с Германией и Люксембургом развертывались 5 армий. Главный удар наносился на правом фланге, в Лотарингии — тут предполагалось прорвать оборону и вторгнуться в Германию. Второй удар планировался в Арденнах отрезать германское правое крыло (как считалось, не очень сильное) от своих баз и вместе с первой группировкой двигаться на Рейн. А левый фланг — две трети французско-бельгийской границы, вообще оставлялся неприкрытым. Именно тот участок, куда нацеливались стрелы немецкого Генштаба.

    В Берлине о недостатках французской армии хорошо знали. И более подготовленным противником считали англичан, имевших большой опыт войн в колониях. Это было верно лишь отчасти. Наращивая свой флот, англичане стали экономить на сухопутных войсках, и ассигнования на них за 10 предвоенных лет сократились втрое. Тех мощных армий, которые Британия выставляла в Бурских войнах, уже не существовало. Были части, несущие службу в колониях — разбросанные по всему миру. А в самой Британии располагалось всего 6 пехотных и 1 кавалерийская дивизии. Не было в Англии и воинской повинности — армия формировалась по принципу добровольного найма. Так что и развернуть эти соединения за счет подготовленных резервов не представлялось возможным. Да, личный состав в них был отборный, они состояли почти из одних сержантов, многие прошли через британские "горячие точки". Но там им приходилось нести, в основном, полицейскую службу. А если действовать, то в составе батальона, максимум полка.

    И полки были отличными, профессиональными. Но к большим сражениям они не готовились, воевать в крупных соединениях и с применением современной техники не умели. Мало того, победы над «дикарями» вырабатывали у солдат и офицеров довольно легкомысленное отношение к войне. Анахронизмов у англичан тоже хватало — например, наставлениями предусматривалось, что на третий день мобилизации должна производиться заточка офицерских сабель. Некоторые высшие офицеры пренебрегали даже пулеметами, считая их "пустой игрушкой". Военным министром с началом войны был назначен фельдмаршал Гораций Герберт Китченер — герой покорения Судана и подавления буров. Человек очень волевой, жестокий, но и умный, дальновидный политик. Командующим экспедиционными силами стал Джон Френч, а его начальником штаба ген. Мерэй. Однако четких планов у англичан не было. Некоторые политики и военачальники вообще считали, что армия должна быть лишь придатком флота и использоваться для десантов. Правда, в 1911 г. начальник штабного колледжа Г. Вильсон договорился с французским Генштабом, что англичане займут позиции на левом, открытом фланге их фронта. Но каких-то конкретных обязательств на данный счет не существовало — это было лишь мнение "экспертов".

    Вторжение немцев толкнуло в лагерь Антанты и Бельгию. Она три четверти века прожила в состоянии сугубого нейтралитета, и ее армия пребывала в совершенно неудовлетворительном состоянии. Сами граждане считали ее лишней, сборищем дармоедов, и служили те, кто не нашел другую работу. Только в 1913 г. здесь ввели воинскую повинность, крайне непопулярную в народе. Части были расхлябанными, дисциплина низкой. Солдаты даже не умели ходить в ногу. Стрельбы проводились изредка, по выстрелу на человека. Правда, на границах существовали сильные крепости Льеж и Намюр. Но полевая армия была вооружена слабо. Заказ на тяжелую артиллерию разместили в Германии — однако поставки, намеченные на весну 1914 г., очень подозрительно задержали. Главнокомандующим являлся король Альберт, его начальником штаба стал ген. де Моранвиль. Численность вооруженных сил достигала 175 тыс. (вместе с жандармами), и состояли они из 6 пехотных и 1 кавалерийской дивизий. Располагались они тоже по принципам подчеркнутого нейтралитета, одна в Генте — со стороны Англии, другая в Антверпене — со стороны Голландии, третья в Льеже — со стороны Германии, две на французской границе и две в Брюсселе.

    А в Сербии, оборонявшейся против австрийцев, была милиционная система комплектования армии. Фактически она являлась общенародным ополчением и насчитывала 12 пехотных, 1 кавалерийскую дивизии и отдельные отряды (по разным данным, 250–300 тыс. чел.) Армия была недостаточно организована, слабо вооружена. Но она приобрела большой опыт в Балканских войнах, солдаты были уже «обстрелянными», части спаянными. Очень высоким был воинский дух, войска пользовались горячей поддержкой всего населения. Главнокомандующим, или «воеводой», в Сербии являлся генерал Радомир Путник.

    Широко известные рассуждения о том, будто русская армия вступила в войну совершенно неподготовленной, и из-за своей «отсталости» вынуждена была искупать солдатской кровью и храбростью нехватку вооружения и техники, являются не более чем дилетантскими или пропагандистскими баснями. Достаточно взглянуть на цифры, чтобы убедиться в обратном. Она уже и в Японскую показала себя на высоком уровне и проиграла не по военным, а по политическим причинам. А оценки иностранцев очень часто оказывались субъективными. Так, германский Генштаб вынес безапелляционный приговор: "Позиционная война доказала неумение русских воевать", — поскольку сам еще не понял тенденций современной войны. А британский атташе, посетив один русский гарнизон на афганской границе, с удивлением отметил, что там не было "ни одного теннисного корта". Из чего заключал, что в русской армии царит "лень и отсутствие интереса к физическим упражнениям".

    Ну а после Японской в вооруженных силах была проведена серьезная реорганизация, осуществлялась колоссальная работа по устранению недостатков, проявившихся в ходе боевых действий. И к 1914 г. по своей технической оснащенности и уровню подготовки русская армия значительно превосходила большинство европейских армий, уступая разве что германской ну да ведь немцы целенаправленно готовились к войне. В ходе реформ 1906 г. срок действительной службы в России был сокращен до 3 лет, что позволяло иметь и 1,5 — миллионную армию, на две трети состоящую из солдат второго и третьего года службы, и значительное количество резервистов. Общий же срок службы в сухопутных войсках составлял 18 лет: 3 — на действительной, 7 — в запасе I разряда, 8 — в запасе II разряда. Те, кто не служил, но был пригоден к строевой, входили в состав ополчения двух разрядов и назывались «ратниками». Русский пехотный корпус по численности примерно соответствовал германскому, но дивизия была больше — 21 тыс. чел. Она состояла из 2 бригад, бригады из 2 полков, полк из 4 батальонов (по 1 тыс.), а батальон из 4 рот. Кавалерийская дивизия состояла из 4 полков по 6 эскадронов (один полк драгунский, один уланский, один гусарский и один казачий, и их номера обычно соответствовали номеру дивизии — так, в 10-ю кавдивизию входили, соответственно, 10-й драгунский, 10-й уланский и т. д.). Общая ее численность составляла 4 тыс. сабель, но в отличие от германской и французской, русская кавдивизия включала еще пулеметную команду и дивизион из 12 орудий.

    На вооружении русской армии состояла трехлинейная винтовка Мосина образца 1891 г., револьвер Нагана образца 1895 г. и пулемет Максима, усовершенствованный тульскими оружейниками (образца 1910 г.). Все это оружие было лучше или, по крайней мере, не хуже зарубежных аналогов. Пулеметов было по 8 в полку — так же, как у немцев и французов. Одними из лучших в мире были скорострельные трехдюймовые (76 мм) орудия В.С. Барановского. В дивизии имелось 48 пушек (у немцев — 72, у французов — 36). А всего в русской армии — 7030 орудий (из них 240 тяжелых). Для сравнения: в Германии — 9398 орудий (1300 тяжелых и 996 осадных), в Австро-Венгрии 4083 (960 тяжелых и 338 осадных), во Франции — 4800 (тяжелых лишь несколько штук). Первые полевые радиостанции, созданные А.С. Поповым и капитаном Троицким, были введены еще в 1900 г., применялись в Японскую, и к 1914 г. во всех корпусах имелись "искровые роты", в полной мере применялась телефонная и телеграфная связь.

    Использовалась и авиация — в русской армии насчитывалось 263 самолета и 14 дирижаблей, в германской — 232 самолета и 15 дирижаблей (их еще называли цеппелинами), у Франции — 156 самолетов и 5 дирижаблей (и когда Жоффру говорили о их полезности, он отмахивался: "Ну, это для спорта!"). Впрочем, как раз в данном случае судить об оснащенности по количеству было бы некорректно. Авиация являлась совершенно новым видом техники, очень быстро развивалась, и ее возможности сильно зависели от года выпуска. Одни самолеты были уже хорошо приспособлены для выполнения боевых задач, другие больше чинились, чем летали. Например, на русском флоте имелись отличные гидропланы М-5 и М-9, созданные Д.П. Григоровичем и считавшиеся лучшими в мире. В 1913 г. на Русско-Балтийском заводе сконструировали многомоторный самолет "Русский витязь", а в 1914 на его базе — бомбардировщик "Илья Муромец", уже имевший специальные подвески для бомб, сбрасыватели и прицелы. Для летчиков на этом самолете применялся парашют Г.Е. Котельникова. Однако большинство аэропланов, имевшихся в русских сухопутных войсках, были иностранного производства и устаревших моделей, ненадежные и невооруженные. В российской армии было более 3000 автомобилей — в то время как в германской… лишь 83 штуки. Да-да, немцы автотранспорт вообще недооценивали и предназначали лишь для передовых отрядов.

    Отечественными изобретателями Федоровым, Токаревым, Рощепеем были уже созданы образцы автоматических винтовок. В 1904 г. мичманом Власовым и капитаном Гобято был изобретен и впервые применен миномет. Появлялись образцы ручных пулеметов, «противосамолетных» орудий. В.Д. Ментелеевым был сконструирован первый танк «Вездеход». Правда, эти виды вооружения оставались еще на уровне разработок, но к началу войны их не было и в других армиях. Кстати, в европейских армиях еще не было и ручных гранат их считали очень сложным и опасным оружием. У немцев, например, гранаты при необходимости изготовлялись не на заводах, а саперами — и ими же применялись. У русских гранаты уже производились, начали поступать в войска, и новое Наставление для пехоты предусматривало забрасывание противника гранатами перед штыковым ударом. Но к практическому обучению этим действиям части еще не приступили.

    Развивалась военная наука. Издавались весьма глубокие, вполне соответствующие современным условиям, работы военных теоретиков: Н.П. Михневича — «Стратегия», А.Г. Елчанинова — "Ведение современного боя", В.А. Черемисова — "Основы современного военного искусства", А.А. Незнамова "Современная война". На основе новейших теорий в 1912 г. был принят "Устав полевой службы", "Наставление для действий полевой артиллерии в бою", в 1914 г. — "Наставление для действий пехоты в бою" и "Наставление по ведению стрельбы из винтовки, карабина и револьвера". Стратегия и тактика были передовыми для того времени, в частности, учитывался и опыт Японской. Главным видом боевых действий признавалось наступление, но должное внимание уделялось и обороне. В атаках применялись более редкие боевые порядки, чем в других европейских армиях (интервалы до 5 шагов). Применялось переползание, движение перебежками, выдвижение отделениями или одиночными солдатами от позиции к позиции под прикрытием огня тех, кто остается на месте. Не требовалось общего равнения или какой-нибудь заданной последовательности. Наставление гласило: "Атака должна быть быстрой, решительной, стихийной, как ураган". Причем не только в обороне, но и в наступлении от солдат требовалось самоокапывание.

    Всей армией изучался встречный бой, действия в ночных условиях, вместо «ударной», т. е. штыковой, вводилась «огневая» тактика. Русская пехота в стрельбе показывала очень высокие результаты, а артиллеристы не знали себе равных — в их среде считалось делом чести не только метко стрелять, но и досконально, вплоть до винтиков, знать свое орудие. Русская артиллерия впервые применила в Японскую стрельбу с закрытых позиций с помощью угломера и панорамы, а для корректировки огня использовала аэростаты. Прекрасно

    Планы и развертывание сторон была подготовлена и кавалерия — и обучалась она действиям не только в конных, но и в пеших строях. Кадровая русская армия превосходила германскую и по «качеству» бойцов. Солдаты в ней служили в прямом смысле слова отборные. Ведь Россия содержала гораздо меньшие вооруженные силы, чем позволяли ее человеческие ресурсы. И из призывников медицинские комиссии отбирали лишь около 52 %! Не просто «годных», а только самых здоровых и сильных. В то время как в Германии отсев составлял всего 3 % — не брали разве что инвалидов. На очень высоком уровне находилась в России подготовка офицерского и унтер-офицерского состава. А уж у выпускника Академии Генштаба подготовка была поистине энциклопедической, они получали колоссальный объем теоретических и практических знаний в самых различных областях. Важная роль отводилась индивидуальному обучению на всех уровнях, тезисы классика военной педагогики М.И. Драгомирова требовали "близко общаться с подчиненными"; "ставить службу выше личных дел"; "не бояться самостоятельности"; "действовать целеустремленно".

    Очень высоко ставилось понятие офицерской чести. Драгомиров даже поучал: "Офицер должен быть смирен и безобиден, как овечка, но малейшее посягательство на оскорбление его действием должно вызывать с его стороны возмездие оружием мгновенное, рефлекторное". Дуэли в русской армии существовали официально и запрещались только на время войны. Но и понятию солдатской чести придавалось огромное значение. Устав гласил: "Солдат есть имя общее, знаменитое, имя солдата носит всякий военный служащий от генерала до последнего рядового". Армия воспитывалась в строгом религиозном духе. Однако при этом допускалась и широкая веротерпимость — мусульманам, католикам, лютеранам, даже язычникам из народов Поволжья и Сибири разрешалось отправлять свои обряды, а присягу каждый принимал по обычаям своей веры. Но, кстати, роль полковых священников не сводилась только к религиозной. Они учились и умели понимать саму душу солдата и, уж наверное, дали бы фору большинству современных психологов.

    Разумеется, и у русской армии были свои слабые стороны. Так, со времен Петра, который ввел единую "Табель о рангах" и рассылал своих доверенных военных на любые должности, сохранялась практика назначать офицеров и генералов на посты в гражданской администрации. Чины и выслуга при этом шли, и потом их, уже забывших о строевой службе, могли вернуть в армию. Сохранялась и практика переводов из гвардии и Генштаба в армейские части с преимуществом перед армейскими офицерами. Но переводили-то обычно худших, и получалось, что они затирали талантливых армейцев. Важную роль при назначениях играло и старшинство пребывания в том или ином чине. Очень плохо была поставлена подготовка резерва. Сборы и учения запасников проводились только у казаков. А солдат обладал лишь теми знаниями и умением, которые приобрел на действительной. Ну а те самые 48 %, что отсеивались и попадали в ополчение, подготовки не имели вообще. С офицерским резервом дело обстояло еще хуже. Это были выпускники вузов, получавшие с дипломом чин прапорщика запаса, но о службе не имевшие понятия, или офицеры, уволенные по возрасту, состоянию здоровья, за проступки.

    Долгое время в России недооценивалась тяжелая артиллерия — под влиянием французских теорий и германской дезинформации (перед войной немцы усиленно ругали крупнокалиберные орудия). Позже, правда, спохватились, и по новой военной программе артиллерию предполагалось значительно усилить. На корпус должно было приходиться 156 орудий, из них 24 тяжелых. Но выполнение этих планов только начиналось, и к началу войны на корпус приходилось 108 пушек, из них 12 тяжелых — 122 или 152 мм. Крайне уязвимым местом стала и ориентация военного министерства на иностранных производителей. Возглавлял это министерство генерал от кавалерии Владимир Александрович Сухомлинов. Он был довольно толковым администратором и для подготовки страны к войне сделал действительно много. Но и чрезмерным рвением не отличался, работал «от» и «до». И в решении служебных вопросов действовал по линии минимизации усилий. А вместо того чтобы развивать отечественную промышленную базу, оказывалось проще, а то и дешевле, сделать заказы в Англии, Франции, даже Германии. Заказал, заплатил, получил — не надо договариваться с заводчиками о перепрофилировании, утрясать технические детали, отлаживать, контролировать. За рубежом изготовлялись для русской армии те же тяжелые орудия, самолеты, моторы, даже часть боеприпасов.

    Не исключено, что предпочтение иностранцам было и не бескорыстным, такое за министром замечалось, поскольку он постоянно нуждался в деньгах. Имел неосторожность в 60 лет жениться на 28-летней красавице, оказавшейся особой чрезвычайно ветреной и расточительной. Впрочем, Сухомлинов вообще был знаменит своим легкомыслием и беспечностью. В ответ на претензии французов насчет неготовности к войне ляпнул в интервью газете "Новое Время": "Россия готова, а готова ли Франция?" — подарив новую зацепку германской пропаганде. А среди тех, кто наставлял ему рога с супругой Еленой Викторовной, был и резидент австрийской разведки Альтшиллер. В служебные же «мелочи» министр вникать не любил. На январь 1914 г. из ассигнований, выделенных военному ведомству, накопилась огромная сумма в 250 млн. руб., которые просто не удосужились использовать. Министерство почти не следило за своевременностью выполнения заказов заводами, графики поставок срывались. Но царю Сухомлинов умел нравиться и оставался на своем посту.

    План Шлиффена был в России известен. Немцы подбросили русской разведке фальшивку, но генштабисты определили, что это дезинформация, а "от противного" восстановили и истинную информацию, которую противник хотел исказить. А русские планы предусматривали два варианта действий. Вариант «А» — если первый удар немцев обрушится на Францию, и вариант «Г» — если на Россию. По первому варианту, который и начал осуществляться, основная группировка, 4 армии (52 % всех сил), сосредотачивались против Австро-Венгрии. Встречными ударами из Польши и с Украины они должны были уничтожить вражескую группировку в Галиции и развивать наступление на Вену и Будапешт. Против Германии действовали 2 армии (33 % сил). Их целью было сходящимися ударами с востока, из Литвы, и с юга, из Польши разгромить немцев в Восточной Пруссии и создать угрозу центральным районам Германии таким образом оттянув на себя войска из Франции. Кстати, впервые в военном искусстве в России создавались такие оперативные объединения, как фронты, в Германии, Австрии, Франции все армии, где бы они ни действовали, пока замыкались на единственный орган управления, Ставку. А кроме Северо-Западного и Юго-Западного фронтов, развертывались две отдельные армии (15 % сил) — 6-я для прикрытия Петрограда и побережья Балтики, и 7-я для защиты румынской границы и берегов Черного моря.

    Сперва считалось, что Верховным Главнокомандующим станет царь, а фактическое руководство достанется его начальнику штаба. Поэтому особую важность приобретал пост начальника Генштаба, который и займет данное место. На эту должность в 1914 г. прочили талантливого стратега М.В. Алексеева. Но Сухомлинов придрался, что он, будучи выходцем из низов, не знает языков — как же он, мол, будет общаться с союзниками? И назначен был Н.Н. Янушкевич, прежде возглавлявший Академию Генштаба. А на должность генерал-квартирмейстера, отвечающего за всю оперативную работу, он выбрал ген. Данилова. Но в дни июльского кризиса царя уговорили не принимать на себя командование. Пост предложили Сухомлинову — однако на этот раз он имел благоразумие отказаться.

    И Верховным Главнокомандующим стал 58-летний великий князь Николай Николаевич. Это был опытный и мужественный военачальник, генерал от кавалерии. Закончил Академию Генштаба и прославился в Русско-турецкой войне, когда одним из первых под огнем форсировал на понтоне Дунай. Достойно сражался на Шипке и был награжден орданом Св. Георгия IV степени. С 1895 г. являлся генералом-инспектором кавалерии, а с 1905 г. командующим войсками Петербургского округа. Возглавлял военный совет, проводивший реорганизацию армии после Японской. Лично знал и помнил всех офицеров, с кем когда-либо встречался, и многих солдат. И обладал в войсках огромным авторитетом. Брусилов вспоминал: "По моему мнению, в это время лучшего Верховного Главнокомандующего найти было нельзя… Это — человек, несомненно всецело преданный военному делу, и теоретически, и практически знавший и любивший военное ремесло… Назначение его Верховным Главнокомандующим вызвало глубокое удовлетворение в армии. Войска верили в него…". Причем отметим, что писалось это уже при советской власти, когда Николай Николаевич был одним из лидеров белой эмиграции. А значит, подобный отзыв тем более "дорогого стоит". Кстати, и немцы оценивали его высоко, считали "жестким и умелым противником, обладающим железными нервами". А некоторые его стратегические идеи Людендорф называл "в высшей степени смелыми и блестящими".

    Правда, он видел для себя других помощников — на должность начальника штаба хотел взять ген. Палицына, а генерал-квартирмейстером Алексеева. Но царь уговорил его отказаться от перестановок, остались Янушкевич и Данилов. Впоследствии на них навешали много «собак», и совершенно незаслуженных. Выдающимися полководцами они не являлись, но были вполне компетентными и грамотными специалистами, со своими задачами справлялись успешно, а если и допускали ошибки, особенно в начале войны, то ничуть не большие, чем их германские и французские коллеги. Во всяком случае, Николай Николаевич в выборе этих сотрудников никогда не раскаивался. Ставка Верховного Главнокомандующего разместилась в Барановичах. Здесь все было устроено без какой-либо роскоши, даже без «лишних» бытовых удобств, приспособлено только для дела. Для Николая Николаевича сперва выдели лучший дом в городе, но он оказался далеко от дома начальника станции, где имелись линии связи и обосновались оперативный и разведывательный отделы. Поэтому великий князь предпочел жить в вагоне. И большинство служб также располагались в вагонах на запасных путях. Хотя не обошлось без казусов — Николай Николаевич был очень высокого роста и, задумавшись, несколько раз набивал себе шишки в низких вагонных дверях. Тогда его сотрудники догадались наклеивать бумажки на верхние притолоки, чтобы обратить его внимание и заставить вовремя нагибаться.

    Общее соотношение сил к началу войны составляло — в странах Антанты 6,2 млн солдат и офицеров и 13 тыс. орудий, у Центральных Держав — 4,4 млн и 15 тыс. орудий. Но надо помнить, что английские и французские войска были рассредоточены по колониям, а русские — по просторам своей страны. Если же брать соотношение к началу активных операций, то на Западном фронте французским, английским и бельгийским частям численностью 1,6 млн при 4640 орудиях противостояли германские армии тоже в 1,6 млн бойцов при 5 тыс. орудий. На Восточном театре германские и австро-венгерские силы насчитывали более 1 млн при 2,7 тыс. стволов артиллерии, а русские — 850 тыс. при 3,2 тыс. пушек. Как видим, и в этом случае русские имели преимущество не в живой силе, а в технике.

    12. ПЕРВЫЕ БОИ

    Дрогнул воздух, туманный и синий,

    И тревога коснулась висков,

    И зовет нас на подвиг Россия.

    Веет ветром от шага полков…

    Марш "Прощание славянки"

    2 августа 1914 г. был объявлен манифест Николая II о вступлении России в войну. И первым из мобилизуемых воинов торжественно принял присягу сам царь — на Евангелии, по форме присяги Александра I в 1812 г. Как вспоминал председатель Думы М.В. Родзянко: "В день манифеста о войне с Германией огромная толпа собралась перед Зимним дворцом. После молебна о даровании победы Государь обратился с несколькими словами, которые закончил торжественным обещанием не кончать войны, пока хоть одна пядь русской земли будет занята неприятелем. Громовое «ура» наполнило дворец и покатилось ответным эхом в толпе на площади. После молебствия Государь вышел на балкон к народу, за ним императрица. Огромная толпа заполонила всю площадь и прилегающие к ней улицы, и когда она увидела Государя, ее словно пронизала электрическая искра, и громовое «ура» огласило воздух. Флаги, плакаты с надписями "Да здравствует Россия и славянство!" склонились до земли, и вся толпа, как один человек, упала перед царем на колени. Государь хотел что-то сказать, он поднял руку, передние ряды затихли, но шум толпы, несмолкавшее «ура» не дали ему говорить. Он опустил голову и стоял некоторое время, охваченный торжественностью минуты единения царя со своим народом, потом повернулся и ушел в покои. Выйдя из дворца на площадь, мы смешались с толпой. Шли рабочие. Я остановил их и спросил, каким образом они очутились здесь, когда незадолго перед тем бастовали и чуть ли не с оружием в руках предъявляли экономические и политические требования. Рабочие ответили: "То было наше семейное дело. Мы находили, что через Думу реформы идут слишком медленно. Но теперь дело касается всей России. Мы пришли к своему царю как к нашему знамени, и мы пойдем с ним во имя победы над немцами".

    Да, действительно, эту войну народ встретил с единодушным патриотическом порывом. Даже политические партии прекратили свою обычную грызню, и либералы сперва решили "заключить мир" с правительством. Впрочем, далеко не все при этом были искренними. Одни опасались, что в условиях всеобщего подъема обычное охаивание власти подорвет их популярность. Другим нравился союз с Англией и Францией, и они уже рассуждали, что будущие успехи станут не победами царя, а "победами демократии". Но в Думе война тоже нашла общую поддержку (кроме большевиков). Левый Милюков и правый Пуришкевич публично обменялись рукопожатием, отложив взаимные разборки до мирного времени. А национальные фракции — поляки, латыши, литовцы, татары, евреи и т. п. — приняли общую декларацию, в которой выражалось "неколебимое убеждение в том, что в тяжелый час испытания… все народы России объединены единым чувством к родине, твердо веря в правоту своего дела, по призвыу своего Государя готовы стать на защиту Родины, ее чести и достоинства".

    Санкт-Петербург был переименован в Петроград — символически открещиваясь от всего «немецкого», даже в названиях. В стране на время войны объявлялся сухой закон — но даже это народ поначалу воспринял с полным пониманием. Кстати, и сама война не называлась тогда мировой (и уж конечно, не Первой мировой). Этот термин утвердился в исторической литературе значительно позже. В простонародье ее сперва называли «Германской», а официально — Великой войной. А поскольку опасность нависла над самим Отечеством и война началась при общей народной поддержке, то привилось и другое наименование — Вторая Отечественная. Или Великая Отечественная — этот термин тоже употреблялся очень часто.

    А когда в Петрограде и других городах произносились речи и устраивались манифестации, боевые операции уже шли. Первыми их начали моряки Балтфлота. Командовал им вице-адмирал Николай Оттович Эссен. Это был замечательный флотоводец, сподвижник и друг адмирала Макарова, отличившийся в Японской войне. Но количественный состав русских и германских морских сил был несопоставимым. (В составе Балтфлота было 4 старых линкора, 10 крейсеров, 49 эсминцев). Существовала угроза массированного немецкого удара не только по Кронштадту, но и по столице. И чтобы предотвратить это, был разработан план обороны путем создания "минно-артиллерийской позиции" от Ревеля (Таллина) до Поркала-Удд. Самая узкая часть Финского залива перекрывалась восемью линиями минных заграждений. Их дополняли береговые батареи, которые вместе с кораблями прикрывали эти заграждения и должны были дать врагу бой, если он попытается протралить проходы. Авторами плана были сам Эссен и капитан I ранга Александр Васильевич Колчак — известный ученый-полярник, совершивший несколько смелых экспедиций, и герой Порт-Артура, еще в Японскую зарекомендовавший себя как непревзойденный мастер минного дела.

    В дни июльского кризиса Эссен назначил Колчака своим флаг-капитаном (адъютантом). И считая войну почти неизбежной, уже с 27.07 несколько раз запрашивал разрешения ставить мины, однако получал отказ. А 31.07 поступили агентурные данные, что германский флот двинулся на Балтику и может быть в горловине Финского залива на следующий день к 16 часам. Возникла опасность внезапного нападения, как в Порт-Артуре. Эссен доложил: "Считаю необходимым тотчас же поставить заграждения, боюсь опоздать. Если не получу ответа сегодня ночью, утром поставлю заграждения". И решился действовать на свой страх и риск, готовый перечеркнуть собственную карьеру. Вывел в море корабли, начал подготовительные работы к постановке мин. Но как раз в эту ночь Россия получила германский ультиматум, и в 4.15 утра, когда Эссен уже готов был в нарушение субординации отдать приказ о минировании, он получил радиограмму: "Разрешаю поставить главные заграждения. Николай". Как позже стало известно, Вильгельм действительно намеревался начать войну с удара флота, корабли приводились в готовность. Но в это время британский флот по команде Черчилля перемещался в Скапа-Флоу. Кайзера обеспокоили эти маневры, он счел, что само побережье Германии может оказаться под ударом, и приказа о рейде на Петроград не отдал.

    На период развертывания главных сил по границам с обеих сторон выставлялась завеса из кавалерийских частей. И первая стычка произошла у литовского местечка Торжок. Пост из 6 казаков 3-го Донского им. Ермака Тимофеевича полка заметил разъезд вражеских драгун, заехавший на русскую территорию. Немцев было 22, но казаки их атаковали с гиком и посвистом, надеясь загнать под огонь другого поста. И драгуны стали удирать, но сеседи уже отошли, а противник, разобравшись, что казаков мало, повернул на них. В рубке особенно отличился уроженец Усть-Хоперской станицы приказной (ефрейтор) Кузьма Крючков. На него насели восемь врагов, выбили шашку, желая взять живым. Тогда он выхватил у немца пику и начал отмахиваться ею, как колом. Вышиб нескольких из седла, был убит вражеский офицер, а остальные драгуны прекратили бой и ускакали. О Крючкове писали все газеты, его, нанизывающего на пику по дюжине немцев, рисовали потом на плакатах, открытках, на пачках папирос. Он стал первым награжденным в этой войне, удостоившись Георгиевского креста. (Во избежание путаницы, стоит пояснить, что в России существовал орден Св. Георгия для офицеров — очень высокопрестижный, награждали им только в боевой обстановке за исключитальные заслуги, а для нижних чинов были введены Знак отличия ордена Св. Георгия и Георгиевская медаль. По статусу они примерно соответствовали Ордену Славы, но полный бант состоял из 8 наград, 4 крестов и 4 медалей. Награжденный Георгиевским крестом одновременно повышался и в звании, при IV степени — до ефрейтора, III — до унтер-офицера, II — производился в подпрапорщики, а I — в прапорщики, но только при наличии среднего образования).

    Более серьезные бои произошли 4 — 5.8 в Восточной Пруссии у г. Кибарт между русской и германской конницей, поддержанной пехотой. А по стране тем временем шла мобилизация. Она осуществлялась четко и слаженно, на высоком организационном уровне. Способствовало этому и настроение, царившее в народе. Многие современники отмечали, что на Японскую призывники шли неохотно, не понимая, зачем нужно ехать в какую-то Маньчжурию. Но войну с Германией сразу восприняли как справедливую. Рабочие прекратили все забастовки. Крестьяне осеняли себя крестным знамением, и, не дожидаясь повесток, шли на призывные пункты. Много было добровольцев. Записывались в армию и рабочие — даже имеющие броню, и студенты, и интеллигенция. В числе прочих пошли, например, воевать Александр Куприн, поэт Николай Гумилев, стал медбратом Сергей Есенин. Перешел добровольцем на курсы гардемаринов студент Иван Исаков — будущий адмирал. Группа учеников Костромской духовной семинарии попросила сдать экзамены экстерном, чтобы идти на войну — среди них был будущий маршал Александр Василевский. А под Одессой, тайком забравшись в воинский эшелон, сбежал на фронт 16-летний мальчишка Родион Малиновский — тоже будущий маршал. И уговорил, чтобы его приняли, как сироту. Мальчишкой сбежал воевать и будущий писатель Всеволод Вишневский. Дух армии был высоким. Куприн, попав в часть, писал: "Как иногда вспоминаешь после многолетнего перерыва человека, которого помнил еще ребенком, и не веришь своим глазам, что он так вырос, так и на службе я не узнал ни солдат, ни офицеров. Где же образы моего «Поединка»? Все выросли, стали неузнаваемыми. В армию вошла новая, сильная струя, которая связала солдата с офицером. Общее чувство долга, общая опасность и общие неудобства соединили их".

    По русским военным планам западную часть Польши оборонять не предполагалось. Генштаб учел, что в этом районе, глубоко вклинившемся между Австрией и Германией, войска будет легко окружить, и перемещение сюда крупных контингентов удлинило бы сроки мобилизации (что и требовалось противнику). Поэтому развертывание главных сил велось по линии р. Неман Брест — Ровно — Проскуров (Хмельницкий). А "Завислянский край" с началом войны эвакуировался, и сюда сразу вошли германские части ландверного корпуса ген. Войрша. Заняли Калиш, Ченстохов. Повели себя, между прочим, не блестяще. Брали заложников, накладывали контрибуции, а мужчин, не успевших или не захотевших уехать, объявляли пленными и отправляли в лагеря. Навстречу немцам выдвигались русские кавалерийские части. Причем большинство поляков симпатизировало русским, и добровольцев здесь тоже хватало. Так, когда 5-й Каргопольский драгунский полк сделал привал в местечке Гроец, к командиру явились два парня с просьбой принять на службу — Вацлав Странкевич и Константин Рокоссовский — еще один будущий маршал. Тогда ему было 17, и он добавил себе 2 года, чтобы взяли. Полковник Шмидт согласился, зачислив их в 6-й эскадрон, а уже через несколько дней Рокоссовский отличился. Немцев обнаружили в селе Ново-Място, и он вызвался в разведку. Переодевшись в гражданское, сходил в село и вернулся, доложив, что силы противника насчитывают кавалерийский полк и роту велосипедистов. И когда немцы двинулись вперед, на переправах через р. Пилицу их встретили огнем, обратили в бегство и разгромили. А Рокоссовского наградили Георгием IV степени.

    На австрийской же границе первое время было тихо, так как дипломатическая ситуация сложилась весьма своеобразная. Германия объявила русским войну, якобы защищая Австро-Венгрию, но сама Австро-Венгрия войны России не объявляла! И в Берлине, кстати, начали серьезно нервничать — а что если вообще не объявит? Потому что «агрессор» — русский царь — тоже на австрийцев не нападал и выжидал, как они себя поведут. Но Вена лишь тянула, пока не подтянет достаточно сил, и лишь тогда объявила русским войну — 6.8. А Франция и Англия, кстати, объявили о состоянии войны с австрийцами вообще 12.8 — после дипломатического нажима России, причем крайне неохотно и выразив послам этой державы сожаление, что приходится так поступать.

    Но русско-австрийскую границу первым нарушил все же противник. В полосе 8-й армии ген. Брусилова, возле местечка Городок (ныне в Хмельницкой обл.) разворачивалась 2-я сводная казачья дивизия. И кавалерийская дивизия 11-го австрийского корпуса переправилась через пограничную реку Збруч и ударила на русских, сбив посты. Казаки и их начдив сперва растерялись, но быстро сориентировался командир одной из бригад Павлов. Четырем ротам пехоты, приданным дивизии, он приказал занять оборону на окраине, свою бригаду расположил в сторонке. Выдвинул пулеметы и артдивизион. А австрийская конница сомкнутым строем, без разведки, ринулась на Городок. Встретили ее шквалом огня. Первые ряды были скошены, разогнавшиеся задние налезали на них, спотыкаясь о трупы, и сами падали под пулями и снарядами. А во фланг ударили казаки, и враг, спасаясь, покатился обратно за Збруч. Возможность начать преследование и довершить разгром начальник дивизии упустил, за что Брусилов его отрешил от должности и назначил Павлова.

    А на юге пришлось принимать меры предосторожности и пока «мирному» Черноморскому флоту. Уже 2.8 его командующий адм. Эбергард доложил в Петербург о перехваченных радиограммах — что между Портой и Германией заключен союз. На следующий день от дипломатов и разведки стало известно о мобилизации в Турции. А 5.8.14 фон Сандерс и 15 германских офицеров посетили крепость Эрзерум, проверяя укрепления. Вскоре добавилась еще одна угроза. Еще в период Балканских войн немцы по просьбе турок посылали им свои корабли, и в Средиземном море находились новейший линейный крейсер «Гебен» (махина в 23 тыс. т водоизмещения, экипаж 1013 чел., скорость хода до 29 узлов — 54 км/ч, с мощнейшим вооружением — 10 орудий по 280 мм, 12 по 152 мм и 12 — по 88 мм) и легкий крейсер «Бреслау» (4,5 тыс. т водоизмежения, 373 чел. команды, скорость до 27 узлов, 12 орудий по 105 мм). При угрозе войны от них требовалось идти в Мессину на соединение с флотами Австро-Венгрии и Италии — по существовавшему соглашению объединенную эскадру должен был возглавить австрийский адмирал Гаус. Но Италия в войну вообще не вступила, а Австрия еще тянула. И немецкие крейсера оказались одни против французской и английской эскадр. Но командир отряда контр-адмирал Сушон сдаваться не собирался. Он отдал приказ предпринять предварительные меры для затопления кораблей и начать боевые действия на коммуникациях между Алжиром и Францией. Но получил от Тирпица радиограмму: "2.8 заключен союз с Турцией. «Гебену» и «Бреслау» идти немедленно в Константинополь". В Средиземном море действовал почти весь флот Франции — 11 линкоров, 14 крейсеров и 24 эсминца. Но они обеспечивали перевозку войск из Алжира, и адм. Буэ де Лаперер не решился их отвлекать. Поэтому немцы безнаказанно обстреляли французские африканские порты Филиппвиль и Бонэ, а узнав о приближении британской эскадры, двинулись на восток.

    Англичане под командованием адм. Милна тоже имели подавляющее превосходство, но повели себя довольно нерешительно, к тому же в неразберихе первых дней войны получали противоречивые указания из Лондона. Потом приказание уничтожить противника получил младший флагман Трубридж. 7.8 произошел бой, были попадания в «Бреслау», но атаковать «Гебен» Трубридж опасался. Немцы воспользовались преимуществом в скорости и ушли. В последующие дни англичане то находили их, то теряли из вида, и 9.8 Сушон вошел в залив Смирны (Измира), отправив радиограмму: "Военная обстановка требует моего выступления против неприятеля на Черном море. Примите крайние меры, чтобы я во что бы то ни стало мог пройти проливы с разрешения турецкого правительства, в крайнем случае без официального соглашения". Берлин предпринял соответствующие шаги, и иттихадисты сразу согласились. У входа в Дарданеллы Сушона встретил турецкий миноносец, подняв сигнал "следовать за мной", и 10.8 крейсера укрылись в Мраморном море. Адм. Эбергард получил из Петрограда приказ принять все меры против прорыва немцев в Черное море, но особо оговаривалось — ни в коем случае не задевать Турции, чтобы не подтолкнуть ее к войне.

    А в Константинополе в эти же дни происходили весьма странные дипломатические маневры. 5.8 Энвер-паша вдруг пожелал увидеться с русским военным агентом Леонтьевым и предложил… заключить союз. Уверял, будто Порта еще ни с кем не связана никакими соглашениями и изложил план создания блока, направленного против Австро-Венгрии и балканских стран, выступающих против политики России. Обещал отвести войска от границ, в удобное время спровадить немецких офицеров. Но просил за союз, чтобы Турции пообещали вернуть Эгейские острова, Западную Фракию и отменили «капитуляции» (торговые привилегии иностранцам). Эти переговоры продолжались вплоть до 15.8, и российский посол Гирс с Леонтьевым даже советовали Сазонову принять предложения.

    Впоследствии эта история стала предметом многочисленных «сенсационных» исторических спекуляций, но конечно, всерьез Турция о таком союзе и не помышляла. Ее предложения являлись вполне обычной и довольно грубой "дипломатической удочкой", каковыми нередко оперировал еще Бисмарк кстати, очень почитаемый Энвером. Ведь "режим капитуляций" касался в основном интересов Англии и Франции, а территории, которые просили турки, принадлежали Греции и Болгарии. И дай Россия требуемые обещания, вбивался бы клин между союзниками по Антанте, русских окончательно поссорили бы с греками и болгарами. И Порта обеспечивала себе тыл для удара на Кавказ. Разумеется, столь опытный дипломат, как Сазонов, на подобную удочку не клюнул, тем более уже зная о германо-турецком союзе. Такая дипломатия была способом поторговаться и с немцами — потому что параллельно Энвер вел переговоры и с германским послом Вангенгеймом, выясняя, что получит Турция за участие в войне. Тоже просил Эгейские острова, часть Фракии, но кроме того и российские Карс, Ардаган, Батум. И получил заверения, что Германия обещает Порте "исправление ее восточной границы, которое даст Турции возможность соприкосновения с мусульманскими элементами в России". Причем посол поощрял Энвера: "Отдавая вам Кавказ, мы хотим открыть дорогу на Туран". Вдобавок, 10.8.14 Германия предоставила туркам заем в 100 млн. франков золотом. В это же время, не прерывая переговоров с русскими, Энвер дал приказ пропустить в Дарданеллы корабли Сушона. И явился на заседание правительства с таинственной улыбкой, объявив: "У нас родился сын" — имея в виду приход «Гебена». Там же был поднят вопрос — что делать? Ведь по международным законам нейтральное государство обязано интернировать корабли воюющей страны, оказавшиеся в его порту. И после консультаций с Берлином турки получили согласие «купить» крейсера. Хотя, как признавал Джемаль, "сделка была, конечно, фиктивная".

    Посол Гирс 13.8 сообщал: "Здесь все упорнее утверждается мнение, что турецко-германское соглашение уже состоялось. Посылка войск в Анатолию как бы подтверждает это мнение". А Леонтьев 15.8 от своей агентуры узнал, что из Смирны, Сирии и Анатолии войска двинулись на кавказские границы. Тем не менее Россия пыталась удержать Порту от войны. Сазонов направил послам в Англии и Франции телеграмму, извещая что военные приготовления турок и ситуация с «Гебеном» оставляют мало надежд на нейтралитет. Поэтому поручал им предложить правительствам Антанты сделать совместное заявление трех держав, что нападение турок на одну из них будет равнозначно объявлению войны всем. Коллективно гарантировать Порте ее неприкосновенность, потребовав демобилизации. А за нейтралитет отдать ей после войны все германские концессии и предприятия на ее территории. Но в тот же день, 15.8, «Гебен» и «Бреслау» подняли турецкие флаги. Их переименовали в "Явуз султан Селим" и «Мидилли», команды одели в фески, а Сушон стал командующим военно-морскими силами Османской империи. Британской военно-морской миссии пришлось уезжать восвояси, а на их место были приглашены офицеры из Германии. Черчилль отреагировал сразу и добился наложения секвестра на 2 дредноута и 2 миноносца, строившиеся в Англии по турецкому заказу. Что дало повод иттихадистам к массированной антибританской пропаганде — ну а как же, деньги по грошам собирали по всему мусульманскому миру, а богатая Британия взяла и присвоила!

    Восточноевропейский театр войны

    Особо стоит остановиться на судьбах иностранцев, которых война застала на чужбине. Русских среди них было очень много. Жили они не бедно, рубль высоко котировался, и провести за границей отпуск или каникулы было столь же обычно, как нынешнему англичанину съездить в Грецию. Те, кто побогаче, любили «оттянуться» во Франции. А люди более скромного достатка или предпочитающие тихий отдых, ехали в Германию. Тут были и недорогие курорты, и горные пансионаты, ехали подлечиться "на водах" и в знаменитых германских клиниках. Ехали на экскурсии по "стране Гете", поступать на учебу в германские университеты. В одном лишь Берлине оказалось свыше 50 тыс. русских. Много было за границей политэмигрантов. Наконец, как обычно, в Восточную Пруссию летом хлынули десятки тысяч сезонников Русской Польши, Литвы, Белоруссии. А ведь кризис от австрийского ультиматума до войны развивался стремительно. Еще 23.7 все было спокойно, а уже через неделю Европа была перечеркнута фронтами…

    В Англии и Франции подданных враждебных держав интернировали. А сотни русских в патриотическом порыве ринулись в посольство в Париже — раз уж быстро вернуться на родину не получалось, они желали сражаться в союзной французской армии. Такая договоренность была достигнута. Но французы зачислили русских добровольцев в Иностранный легион. Это была особая часть, формировавшаяся из всякого сброда и проявлявшая очень высокие боевые качества. Однако достигались подобные качества самым крутым мордобоем. И когда с русскими новобранцами-интеллигентами стали обращаться таким же образом, они возмутились и накостыляли своим сержантам. Французы же церемониться не стали, арестовали «бунтовщиков» и по законам военного времени «зачинщиков» расстреляли. Да так быстро, что дипломаты и вмешаться не успели.

    В Австро-Венгрии русских интернировали и отправляли в лагеря. Хотя некоторым удавалось выкрутиться — скажем, Ленину и иже с ним. За него поручился депутат Ф.Адлер, и распоряжение министерства внутренних дел, направленное в полицию Кракова, недвусмысленно гласило: "По мнению д-ра Адлера, Ульянов смог бы оказать большие услуги при настоящих условиях". Но хуже всего пришлось русским в Германии. Еще до объявления войны у них вдруг перестали принимать рубли, и многим стало просто не на что уехать. Больных, даже послеоперационных, стали выкидывать из клиник на улицу. А потом началась всеобщая русофобская истерия. Озверевшие толпы ловили и избивали "русских шпионов", некоторых до смерти. Очевидцы описывают факты, как одну женщину буквально растерзали, другой, студентке, повезло больше — с нее «только» сорвали всю одежду и в таком виде сдали подоспевшей полиции. Русских арестовывали всюду, полицейских участков не хватало, и их свозили в казармы воинских частей. Мужчин призывного возраста объявляли даже не интернированными, а сразу военнопленными. Били, глумились. Свидетель пишет, что в казармах драгунского полка под Берлином офицеры "обыскивали только женщин, и притом наиболее молодых. Один из лейтенантов так увлекся обыском молодой барышни, что ее отец не вытерпел, подбежал к офицеру и дал ему пощечину. Несчастного отца командир полка приказал схватить, и тут же, на глазах русских пассажиров, его расстреляли".

    При посредничестве нейтральных государств женщинам, детям и старикам все же позволили выехать. И Станиславский, очутившийся в Германии со своим театром, описывает, как это происходило. Массу людей, измученных и голодных, гоняли с поезда на поезд, высаживали на станциях. При этом лупили, подгоняли пинками, заставляли ходить строем. Конвоиры, сопровождающие их до границы нейтральной Швейцарии, не уставали издеваться. Офицеры и тут периодически развлекались обысками женщин, причем требовали от них раздеваться догола. А солдаты с винтовками сопровождали дам в уборную, не разрешая закрывать за собой дверь. Жене Станиславского актрисе Лилиной, проявившей недостаточную покорность, когда велено было обнажиться для «обыска», офицер разбил лицо рукояткой револьвера. А ехавшей с ними московской старушке-баронессе офицерам очень понравилось давать пощечины. И она кричала: "Что вы делаете? Я же приехала к вам лечиться, а вы меня избиваете…" А с массами рабочих-сезонников обошлись еще проще, чем с "культурной публикой". Всех обобрали, мужчин объявили пленными, а женщин отправили на работы в те же прусские поместья, но уже на рабских условиях. Тех, кто пробовал протестовать и требовать отправки в Россию, расстреливали на месте. Да, нацизма еще не было, а такое тоже было…

    В России некоторые антигерманские эксцессы также имели место например, возбужденная толпа погромила опустевший особняк германского посольства. Но подобные проявления «патриотизма» были только стихийными. Но в отношении иностранных граждан — а в нашей стране находилось 170 тыс. германских подданных и 120 тыс. австрийских, никаких преследований и арестов не производилось. Россия была единственной воюющей державой, где их даже не интернировали, а позволили свободно выехать за границу. А кое-кто и остался — из тех, кто служил на российских или совместных предприятиях. И ничего, продолжали жить и работать.

    13. ЛЬЕЖ

    Несмотря на вопли об «окружении», в Германии царило настроение почти праздничное. Ведь противников предстояло разбить молниеносно, когда ни Россия, ни Англия еще и раскачаться не успеют. Вся пресса писала о "войне до осеннего листопада". Взахлеб повторялось выражение кронпринца Вильгельма "frischfrolich Krieg", что можно перевести, как "освежающая веселая война". И солдаты бодро маршировали в бой. Семь армий разворачивались для наступления на Францию. 1-я, 2-я и 3-я (16 корпусов, 700 тыс. чел.) готовились к вторжению через Бельгию. Центральная группировка, 4-я и 5-я армии (11 корпусов, 400 тыс.), должна была поддержать их ударом через Арденны, а на левом фланге 6-й и 7-й армиям (8 корпусов, 320 тыс.) предписывалось лишь удерживать перед собой французов, чтобы не перебрасывали сил против основной группировки. А французские 1-я и 2-я армии (10 корпусов, 620 тыс.) как раз на этом участке, в Эльзасе и Лотарингии, собирались нанести главный удар. Левее 3-я и 5-я (8 корпусов, 450 тыс.) должны были наступать через Арденны. А 4-я (3 корпуса, 125 тыс.) несколько сзади, во второй линии. Левый фланг фронта опирался на крепость Мобеж, а еще левее, от Мобежа до моря — именно там, где намечался прорыв немцев, граница оставалась не прикрытой.

    Правда, по договоренности генштабов там предполагалось разместить британские войска. Но вопрос был «политическим», и в Англии пошли споры. Часть руководства полагала, что в таком случае небольшие британские силы станут «придатком» французской армии, и предлагала «самостоятельные» варианты — высадить свои дивизии десантом в Восточной Пруссии или перебросить в Антверпен и действовать вместе с бельгийцами. Разногласия решил только Черчилль, заявивший, что флот сможет надежно прикрыть перевозку войск через Дуврский пролив, но не через Северное море. И постановили воевать все-таки во Франции. Но послать туда лишь 4 пехотных и 1 кавалерийскую дивизии, чтобы не оголять саму Англию до прибытия войск из колоний. К тому же военный министр Китченер уже предвидел, что война будет долгой. И догадался о направлении германского удара через Бельгию. С ним спорили и главнокомандующий Френч, и генштабисты, однако министр не считал нужным губить свои войска за Францию и полагал, что главное — сохранить армию. Чтобы иметь основу для формирования новых соединений. Поэтому Китченер настоял на том, чтобы англичане не подчинялись союзному командованию и принимали решения самостоятельно. В инструкциях Френчу было оговорено, что он должен проявлять "максимум осторожности в отношении потерь", а в случаях, если от англичан будут требовать наступать без крупных сил французов, предписывалось сперва проконсультироваться со своим правительством.

    А бельгийцы уже воевали. Ключевым пунктом их обороны считалась крепость Льеж, построенная в 1880-х по последнему слову техники. Специалисты по опыту Порт-Артура, державшегося 9 месяцев, были уверены, что Льеж побьет этот рекорд или окажется вообще неприступным. Длина его обвода достигала 50 км, а укрепления состояли из 12 главных фортов и 12 промежуточных. Каждый сам по себе представлял сильную крепость с железобетонными укреплениями и подземными казематами. Половина фортов располагалась на правом берегу Мааса, половина на левом. В Льеже было 400 орудий, среди них крупнокалиберные, до 210 мм, имелись и скорострельные пушки, и пулеметы. Глубина рвов достигала 12 м, а гарнизон каждого форта насчитывал 400 чел. Промежутки между фортами должна была прикрывать 3-я дивизия, и ее командир ген. Леман был назначен начальником обороны. Но рытье траншей, установка заграждений и расчистка от строений пространства для ведения огня только-только начинались. Остальные соединения бельгийской армии развернуться на Маасе уже не успевали. Оборонительный рубеж для них было решено создавать по р. Жет, в 40 км восточнее Брюсселя. И колонны, потянувшиеся сюда, выглядели совсем не воинственно. В маленькой Бельгии все еще было «по-домашнему». Войска провожали на позиции родственники, поили и угощали солдат. Пулеметы везли на тележках молочников, запряженных собаками. Ни у кого не оказалось лопат, да окапываться и не умели.

    А в планах немцев Льеж занимал особое место. Здесь находились основные мосты через Маас, важный железнодорожный узел. Не захватив крепость, нельзя было двигаться дальше и начинать развертывание всей ударной группировки. Поэтому 4.8, сразу с объявлением войны, сюда были брошены сводный отряд ген. Эммиха из 33 тыс. солдат и кавалерийский корпус Марвица. Сбив жандармские посты, германская кавалерия, велосипедисты и пехота на машинах ринулись занимать переправы, захватывать фермы и деревни, как источник снабжения. И попутно всюду распространяли прокламации с угрозами репрессий за нелояльность, порчу дорог или линий связи. Первую попытку переправы через Маас отбили огнем, но к вечеру кавалерия форсировала реку у Визе, а отряд Эммиха вышел к Льежу. И 5.8 пошел на штурм. Тут-то и проявилась отсталость германской тактики. Огнем батарей и пулеметов передовые части были буквально сметены. Бельгийский офицер вспоминал: "Они даже не старались рассредоточиться. Они шли плотными рядами, почти плечом к плечу, пока мы не валили их на землю. Они падали друг на друга, образуя страшную баррикаду из убитых и раненых". А на место погибших командование гнало новых и новых…

    Понеся большие потери, немцы начали артобстрел города и воздушную бомбардировку с цеппелинов. Но в Бельгии царило общее ликование — штурм отбит! Предлагали даже перейти в наступление, однако король благоразумно запретил. И в это время положение изменил ген. Людендорф. Он считался одним из самых талантливых стратегов Генштаба, рвался на пост начальника оперативного управления. Но был «низкого» происхождения, не «фоном», что в германской армии являлось серьезным минусом, да и по возрасту — 49 лет, был "слишком молод". И его отослали на фронт оберквартирмейстером 2-й армии. Под Льежем он принял на себя командование 14-й бригадой, командир которой фон Вюссов был убит, и среди ночи атаковал между фортами Флерон и Эвене. Опасаясь в темноте накрыть своих, форты огня не открыли, и Людендорф прорвался к городу. И направил парламентеров к Леману, требуя сдачи Льежа. Тот растерялся, о возможности выбить врага контратакой не подумал, и поскольку немцы были уже внутри кольца укреплений, приказал своей дивизии отступать к основным силам армии. А сам, ответив Людендорфу отказом, остался.

    Мосты так и не взорвали, и немцы вслед за уходящими полевыми войсками просочились в Льеж. Причем ошибка, едва не стоившая Людендорфу жизни, упрочила его славу. Он поехал к центральной цитадели, считая, что она уже занята. Но там был бельгийский гарнизон. Мгновенно сориентировавшись, он взял нахрапом — забарабанил кулаком в ворота и потребовал сдачи. И цитадель капитулировала. В Берлин доложили о взятии Льежа, хотя форты еще держались, и под огнем их пушек пользоваться переправами через Маас было нельзя. Однако Людендорф, уже вовсю распоряжавшийся вместо Эммиха, штурмовать их и не собирался. И затребовал осадную артиллерию. А Альберту немцы направили ноту — дескать, бельгийская армия уже поддержала свою честь, поэтому можно и договориться. Король отказался и слал к союзникам просьбы о помощи.

    Да только Жоффр упрямо не желал считаться с действительностью и менять свои планы. Многочисленные предупреждения об опасности на левом фланге он отвергал или игнорировал, а команданта Мобежа Фурнье, преуменьшавшего силы врага втрое и доносившего о 5 — 6 корпусах, обвинил в панике и отстранил от должности. Да и французский Генштаб в эти дни выразил "убеждение в том, что главного наступления через Бельгию не будет". Главное устремление Жоффра было — на Рейн! Сосредоточение его армий еще не завершилось, но по французским доктринам главное было — захватить инициативу, и началась частная операция в Эльзасе. Занять проходы в Вогезах и, как надеялись, вызвать восстание франкоязычного населения. 5.8 7-й корпус ген. Бонне смял германские погранзаставы и повели штыковую атаку на г. Альткирк. Взяли его после 6-часового боя, потом заняли г. Мюлуз. И устроили праздник «освобождения». Торжественно валили пограничные столбы, часть населения действительно встречала как освободителей, закидывала цветами. Но немцы подтянули свои части, атаковали и выкинули войска Бонне назад. А тех, кто восторженно встречал французов, другая часть населения, немецкая, позаботилась переписать. И их целыми семьями расстреливали и вешали на площадях.

    Британские дивизии с 6 по 9.8 только еще перевозились в Руан, Булонь и Гавр. И, как вспоминал ген. Колуэлл, Френч после высадки "впервые узнал много нового о германской армии" из доклада начальника разведки. "Он называл свежие резервные и сверхрезервные дивизии, как фокусник достает вазы с золотыми рыбками из своего кармана. Казалось, что он делает это нарочно. Невозможно было не злиться на него". И пошли споры с французами, которые требовали от союзников выдвижения на линию Мобеж — Ле-Като к началу общего наступления, намечавшегося на 14 — 20.8, а Френч заявлял, что его войска не смогут занять позицию раньше 24.8.

    В Бельгию Жоффр послал кавалерийский корпус Сорде — больше для «моральной» поддержки и разведки. И бравый командир совершил один из «наполеоновских» бросков, к которым готовились французы. Преодолел за 3 дня 180 км, но вышел к Льежу в весьма плачевном состоянии. Ведь темпы рассчитывались на учениях по скорости свежих коней. Чтобы выдержать их, пришлось сокращать привалы, ночевки, лошадей даже не поили. И половина их пала в пути. А когда остатки корпуса столкнулись с немцами и попробовали на измученных животных атаковать, винтовки егерей, велосипедистов и установленные на машинах пулеметы легко их побили. И части Сорде откатились прочь, к Мобежу. Впрочем, в это время и германский кавкорпус Марвица наткнулся на позиции бельгийцев по р. Жет, тоже ринулся в лихую конную атаку — и с тем же результатом. И снова в Бельгии царило ликование. Газеты писали, что произошла "решающая битва войны", и делали вывод — "отступление германской кавалерии следует считать окончательным". А насчет Льежа уверялось, что "форты будут держаться вечно".

    Но 12.8 туда прибыла осадная артиллерия. Настоящие монстры, один вид которых приводил в ужас. Гигантские орудия марки «Шкода» калибром 350 мм и Круппа калибром 420 мм. Перевозили их несколькими секциями, имеющими собственные двигатели или упряжками по 36 лошадей. Перемещались они по рельсам или на гусеницах, а на месте собирались. Снаряд весил 520 кг, обслуживающий персонал орудия состоял из 200 чел. А выстрел производился с помощью электрозапала — прислуга отходила от пушки на 300 м, ложилась на землю и закрывала глаза, уши и рты специальными повязками. Эти махины называли "Большими Бертами" или "Толстыми Бертами" — их под Льеж доставили 4 штуки. Кроме того, было привезено 16 мортир калибром 210 мм, столько же дальнобойных пушек и тяжелые минометы. Начался обстрел. Снаряды рушили любые перекрытия. Уже 13 — 14.8 пали северные и восточные форты — и только тогда через Льеж хлынули основные потоки германских войск. 1-я армия фон Клюка двинулась на Брюссель. Слева от нее пошла к французской границе 2-я армия фон Бюлова, еще левее — 3-я фон Хаузена. А орудия перенацелили на западные форты. И через 2 дня пали все. Последним держался Лонсэн, где командовал ген. Леман. Но 16.8 там от очередного попадания взорвался склад боеприпасов. Лемана в бессознательном состоянии извлекли из-под руин и взяли в плен.

    А французская армия начинала свое главное наступление в Лотарингии. 1-я армия Дюбая наносила удар на Саребур и вспомогательный в Эльзасе на Мюльгаузен. 2-я армия Кастельно наступала на Моранж, Дьер и Шато-Сален. С 20.8 намечалось и другое наступление — в Арденнах, силами 3-й армии Рюффе и 5-й Ларензака. Но Ларензак слал донесения, что если армия втянется в Арденны, то обратно уже не выйдет, ее обойдут и окружат. Жоффр в ответ сыпал угрозы и оскорбления. Но по мере поступления все новых сигналов о накоплении немцев в Бельгии, игнорировать эти сигналы было уже невозможно. И Жоффр приказал Ларензаку перевести армию на 80 км западнее. Туда же, на левый фланг перебрасывались три территориальных (ополченских) дивизии д`Амада. Эти силы должны были прикрыть удар в Арденнах, а для участия в нем вместо 5-й выдвигалась из второй линии 4-я армия де Карре.

    А между тем германская кавалерия взяла Динан на французско-бельгийской границе и пыталась углубиться дальше, но была встречена и отброшена передвигаемым сюда 1-м корпусом 5-й армии. Одним из тех, кто был ранен в этом бою, стал лейтенант Шарль де Голль — будущий президент Франции. Но французское командование начало выполнение прежних планов. Жоффр самоуверенно заявил: "У нас сложилось впечатление, что у немцев там ничего не готово". И действительно, при атаках французов враг начал отступать. Потому что германские 6-я армия баварского принца Руппрехта и 7-я фон Хеерингена имели приказ отступать, завлекая противника в «мешок», который захлопнут армии другого фланга. И выполняли приказ очень неохотно, расстроенные, что им не дают проявить себя. И отыгрывались налетами тяжелой артиллерии: французы двигались колоннами, и крупнокалиберные снаряды производили в их рядах жуткие опустошения. Но наступление развивалось вроде успешно — 17.8 20-й корпус генерала Фоша занял Шато-Сален и вышел к Моранжу, 18.8 части 1-й армии захватили Саребур. Что вызвало во Франции ликование — и уже говорили о победе!

    А бельгийцев, продолжавших молить о помощи, успокаивали, что против них действуют только «заслоны». И предлагали отступить к Намюру соединиться с французами. Однако Альберт полагал, что у Намюра его армия будет отрезана от севера страны и оттеснена во Францию. А он хотел удержаться на своей территории и приказал отступать к Антверпену. 17.8 передовые отряды Клюка с ходу атаковали позиции на р. Жет и были отражены, после чего бельгийцы получили приказ отходить. Это их и спасло. Клюк и Марвиц получили задачу отрезать армию Альберта от портов и уничтожить. Но когда бросили подвижные части на перехват, она уже ускользнула. 20.8 немцы вступили в Брюссель. Через бельгийскую столицу они двигались сплошным потоком три дня и три ночи. Причем особенно поразили современников полевые кухни, готовившие пищу на ходу — казалось, будто эта масса войск может дойти куда угодно, вообще не нуждаясь в остановках (кухни кайзер перенял у русских — увидел на маневрах в Царском Селе, и ему понравилось). На Брюссель и провинцию Брабант была наложена контрибуция в 500 млн франков. Бельгийская армия в Антверпене была теперь отрезана от французов. На ее преследование Клюк отрядил один корпус, а остальные войска повернул на юг. 4-я бельгийская дивизия еще оставалась в Намюре. Эта крепость была такой же сильной, как Льеж, и полагали, что она продержится до подхода французов. Но Франция посылать сюда соединения не спешила, а вскоре Намюр стали обтекать с двух сторон 2-я и 3-я германские армии. Блокировали его и вышли к французской границе.

    В этот период сражения происходили и в Сербии. Завершив мобилизацию, австрийцы 12.8 перешли здесь в общее наступление силами 5-й, 6-й и 2-й армий. Поначалу имели успех, но уперлись в подготовленную оборону на р. Ядар. А потом сербы нанесли контрудар и прорвали фронт. Австрийцы попятились, а с 20.8 отход стал все более беспорядочным, части побежали. К 24.8 их выбросили с сербской территории. Разгром был впечатляющий — сербы захватили 50 орудий и 50 тыс. пленных. Причин подобному исходу сражения было несколько. Австрийцы поплатились за легкомыслие, настроившись на легкую карательную экспедицию. В бою их солдаты были впервые. А сербы являлись уже опытными бойцами, да и сражались на высочайшем патриотическом подъеме. К тому же планы австрийцев им были известны. Как уже отмечалось, русская разведка получила их от завербованного Редля — и поделилась своей информацией с Белградом. Конрад же, узнав о предательстве, изменил планы развертывания против русских, а против Сербии — нет. И его удары ждали именно там, где нужно. Ну и наконец, попытка Конрада осуществить нечто вроде "плана Шлиффена" содержала в себе крупную ошибку. Он строил рассчеты на том, что мобилизация в России займет 30 дней. Однако из-за интенсивного железнодорожного строительства перед войной, умело составленных мобилизационных планов русские армии сосредоточились гораздо раньше, и уже 17 — 18.8 перешли в наступление. Поэтому "эшелон С" — 2-ю армию, направленную на сербский фронт и еще не успевшую там ничего сделать, пришлось срочно снимать и перебрасывать в Галицию.

    14. ГУМБИННЕН

    За Россию, за веру святую,

    В бой пойдем мы во имя Христа…

    Марш лейб-гвардии уланского полка

    Русские военные планы проведения не одной, а сразу двух наступательных операций в свое время были раскритикованы вдоль и поперек. Поскольку, мол, противоречили учению Клаузевица об одном главном ударе. Еще больше осуждалась другая их особенность — что наступление начали «неготовыми», до сосредоточения основных сил. Дескать, из-за легкомыслия командования (вариант — поскольку зависели от Франции) вынуждены были в ущерб своим интересам действовать на 15-й день мобилизации, тогда как для общей готовности требовалось 30 — 40 дней (а некоторые уверяют, что до 2 месяцев). Сразу отметим — авторами подобных нападок являлись политические и общественные деятели, абсолютно некомпетентные в военных вопросах, но готовые везде увидеть недостатки "царского режима". Ну и литераторы, бездумно переписывавшие чужие мнения. Что же касается военных специалистов как в старой армии (Брусилов, Алексеев, Деникин), так и советских (см. напр. работы проф. А. Коленковского, предисловие О. Касимова к кн. Б. Такман "Августовские пушки" и др.), то они, несмотря на разницу политических взглядов, приходили к выводу — планы 1914 г. были в своей основе верными, если не единственно возможными.

    Впрочем, в этом нетрудно убедиться и не специалисту. Допустим, Россия бросила бы все силы против австрийцев, оставив против немцев лишь заслон. Но ведь это и требовалось Германии — выиграть время, чтобы разгромить Францию, а потом перенацелиться на Восток. А если бы сосредоточили все что можно против Германии, то получили бы мощный удар во фланг и тыл со стороны Австро-Венгрии, ее главная группировка как раз и собиралась от Кракова наступать на север и захлопнуть "польский мешок". А заодно такой вариант событий обрекал на гибель Сербию. Правда, иногда приводится альтернативный план. Бросить все силы на австрийцев, разгромить их и выйти в Силезию, что для Германии было бы более чувствительным, чем Восточная Пруссия и тоже вынудило бы снимать войска с Запада. Однако учтем — разгромить Австро-Венгрию и прорваться в Силезию следовало бы за 2 недели, пока немцы не раскатали Францию и не взяли Париж. А это попахивало авантюрой почище, чем у Шлиффена. Надо иметь в виду и то, что пропускная способность железных дорог — величина ограниченная и сосредоточить, а потом и снабжать две группировки в разных местах — далеко не то же, что сконцентрировать и обеспечивать их в одном месте.

    Ну а теории Клаузевица как раз в ходе Первой мировой стали давать сбои. И практику нескольких одновременных ударов впоследствии применяли и русские, и немцы, и французы, и советские армии во Второй мировой. Серьезная ошибка в русском военном планировании, конечно, имелась, но другая — расчет на короткую войну. Но он основывался на вполне объективных исходных данных — ни в одной стране экономика не была рассчитана на длительные военные действия. Вот и Россия к таковым не готовилась. Тот факт, что никакой ее зависимостью от Запада в 1914 г. даже не пахло, признали впоследствии даже советские историки. Наоборот, с военной точки зрения Франция очень сильно зависела от русских. Но и Россия, в свою очередь, была заинтересована спасти союзницу и не остаться одной против трех враждебных держав. И между прочим, обязательство она брала выступить не на 15-й день мобилизации, а после 15-ти дней. Наверное, разница есть. Так, начать наступление Северо-Западного фронта намечалось на 17.8 (18-й день), а Юго-Западного на 19.8 (20-й день).

    Что же касается «неготовности», то в России очень умно было распланировано поэтапное развертывание частей. На 15-й день на фронте сосредотачивалось около 1/3 всех войск (27 пехотных и 20 кавалерийских дивизий). Через 8 дней добавлялась еще 1/3 (32 — 35 пехотных и 1,5 кавалерийских дивизии). К 30-40-му дню мобилизации вводилось еще 12 — 17 дивизий. А потом начинают прибывать войска из Сибири. В общем, если Франция и Германия использовали примитивную стратегию прошлых веков — собрать все войска и разом бросить в бой, то русские впервые в мире применили общепризнанную ныне систему эшелонирования боевых порядков! Что позволяло и широко маневрировать силами, и осуществлять наращивание ударов в глубину.

    Другой вопрос, что для таких действий требовалось весьма грамотное командование. Вот это во многом и определило разное положение вещей на Северо-Западном и Юго-Западном фронтах. Главнокомандующим Северо-Западного стал 61-летний генерал от кавалерии Яков Григорьевич Жилинский. В строю он за свою карьеру прослужил всего 3 года. А единственный командный опыт имел — год в должности командира Нежинского драгунского полка. Вся остальная служба протекала в штабах и военно-дипломатических миссиях. С 1911 г. он возглавлял Генштаб, но и там больше проявил себя дипломатом (кстати, неплохим дипломатом), отлаживая контакты с союзниками. А перед самой войной был назначен командующим войсками Варшавского округа. Ни освоиться с этим постом, ни изучить здешний театр военных действий не успел. И в роли главкома фронта чувствовал себя весьма неуверенно.

    А силы он получал немалые, на его фронте предполагалось развернуть 30 пехотных и 9,5 кавалерийских дивизий, из них к началу наступления — 17,5 пехотных и 8,5 кавалерийских, сгруппированных в 2 армии. План действий, собственно, диктовался самой картой Восточной Пруссии. У побережья располагался мощный Кенигсбергский укрепрайон. Южнее — система Мазурских озер и болот и крепость Летцен. 1-я армия должна была с востока, с рубежа р. Неман наступать в промежуток между этими препятствиями. 2-я армия шла с юга, с рубежа р. Нарев и обходила Мазурские озера и Летцен с другой стороны. Они должны были соединиться в районе г. Алленштайн, расчленив и взломав таким образом систему вражеской обороны и разгромив противостоящие части.

    Однако срок готовности к наступлению у двух армий получался неодинаковым. В полосе 1-й, в Литве, сеть железных дорог была довольно разветвленной, подходила к самой границе, сюда можно было быстро стянуть войска из Прибалтики и столичного округа. В Польше, в полосе 2-й, с коммуникациями было хуже, части подвозились издалека, приходилось разгружать их на разных станциях и выводить к границе пешим маршем. И открыть боевые действия армиям приказали не синхронно, а по очереди, в порядке готовности. Что оказалось серьезной ошибкой командования. Другая ошибка была допущена, когда из разведданных стало известно, что главные силы врага собраны в Пруссии, а границу в Польше прикрывает лишь один ландверный корпус. И в Ставке возник импровизированный проект — когда Северо-Западный и Юго-Западный фронты свяжут противника на флангах, сколотить новую группировку и ударить прямо на Берлин. Жилинскому идея понравилась, и вместо запланированного наращивания войск на прежних направлениях части, прибывающие для усиления 1-й и 2-й армий, стали собирать у Варшавы для формирования новой, 9-й армии.

    А между тем, географические особенности Восточной Пруссии были очевидны и для немцев. Их командование уже лет 10 предусматривало, что русские будут наносить удар из Польши "под основание" прусского выступа и на различных учениях отрабатывало контрмеры. Тут располагалась 8-я армия фон Притвица, начальником штаба был ген. Вальдерзее, и она представляла собой серьезную силу. Включала в себя 4,5 пехотных корпуса и кавалерийскую дивизию — общей численностью около 200 тыс. штыков и сабель. Но кроме того, в распоряжении Притвица были все местные территориальные и ополченские части, которые русское командование, как и французское, не учитывало. А их тоже хватало — 7 ландверных бригад, 3 эрзац-резервных дивизии, в качестве полевых войск использовали и части Кенигсбергского и Летценского гарнизонов, заменив их в крепостях ополченцами из ландштурма.

    И в итоге получалось, что численным преимуществом русские почти не обладали. В двух армиях насчитывалось 254 батальона пехоты, 196 эскадронов конницы, 1140 орудий (из них всего 24 тяжелых), 20 — 30 аэропланов и 1 дирижабль. У немцев было 199 батальонов, 89 эскадронов, 1044 орудия (из них 188 тяжелых), 36 самолетов и 18 дирижаблей. Впрочем, как показали впоследствии военные специалисты, подсчет сил по батальонам, применявшийся в Первую мировую (и до сих пор приводимый многими историками), был уже некорректным, потому что основой боя стал не штыковой удар этими самыми батальонами, а огневая мощь. Поэтому правильнее будет оценка по дивизиям, введенная во всех армиях позже. И с этой точки зрения русская дивизия, включавшая 16 батальонов, примерно соответствовала по силам германской включавшей 12 батальонов, но лучше оснащенной артиллерией. А тогда соотношение выглядит следующим — у Притвица было 15 пехотных дивизий, а в обеих противостоящих ему армиях — 17,5. Однако после раздергивания части сил в 9-ю армию осталось 13. У русских, правда, был заметный перевес в кавалерии, но в условиях Восточной Пруссии — болот и лесов с узкими дорогами, ее массированное применение было проблематично.

    Впрочем, и у немцев изначальные планы ломались. Так, по идее Шлиффена, вообще допускалось оставление Восточной Пруссии. И директива Мольтке разрешала бои с превосходящими силами противника не принимать и отходить за Вислу. Но… ведь Кенигсберг являлся как бы сердцем империи, местом коронации прусских королей! Здесь были истоки самой прусской истории. Здесь была родина большинства генералов и располагались их поместья. Да и личный состав 8-й армии был, в основном, местный. Так как же можно было все это отдавать «варварам»? А с начала войны в Германии была развернута колоссальная пропагандистская кампания, изображающая русских именно варварами. Всюду расклеивались плакаты с ужасными рожами казаков и призывами "спасти Восточную Пруссию от славянских орд". Их читали солдаты, а местные жители смотрели на них как на своих единственных защитников. Как же тут отступать без боя? И вразрез с прежними установками командованию 8-й армии сверху стали намекать, что бросать Пруссию все же не стоит. А поскольку в германской армии командующие обладали очень высокой самостоятельностью, решать эту задачу предстояло Притвицу. Помогли ее решить талантливые сотрудники штаба ген. Грюнерт и подполковник Хоффман. Они верно рассчитали, что русские армии перейдут в наступление не одновременно, и предложили разбить их по очереди.

    Первой должна была выступить 1-я, или Неманская, армия. Командовал ею боевой и опытный военачальник, 60-летний Павел Карлович Ренненкампф. Закончил Академию Генштаба, служил в штабах разных частей и соединений. Был командиром Ахтырского гусарского полка, традиции которого создавались такими замечательными личностями и лихими вояками, как Денис Давыдов и генерал Мадатов. И Ренненкампф показал себя вполне достойным этих традиций. Когда его позже назначили начальником штаба Забайкальского округа, началась Китайская война. Он сформировал отряд для защиты Благовещенска от хунхузов, а затем с этим отрядом устремился в рейд по Маньчжурии. Перевалив Хинган, прошел с боями 500 км. С сотней-другой казаков дерзкими налетами сваливался на голову противнику, разоружая и беря в плен многотысячные гарнизоны и толпы повстанцев. Причем спас своими стремительными действиями сотни русских железнодорожников, служащих, строителей и членов их семей, ожидавших мучительной смерти, — ихэтуани уже начали казни заложников, подвергая их обезглавливанию, четвертованию и т. п., но отбирали их для расправы небольшими партиями, и большинство Ренненкампф успел выручить. Его отряд брал с налету и большие города — Цицикар, Гирин. Он был произведен в генералы и удостоен орденов Св. Георгия IV и III степени. На Японской он командовал Забайкальской казачьей дивизией и сводным корпусом. Участвовал в сражениях на Шахэ, при Цихечене, под Мукденом героически сдерживал натиск армии Кавамуры. Был ранен. Совершал успешные рейды в тыл врага, заслужив репутацию храброго и инициативного начальника. Потом, возглавив отряд из 2 дивизий, решительно подавил революционные беспорядки вдоль железной дороги Харбин — Чита (за что и был позже оклеветан советской литературой).

    Восточно-Прусская операция

    С 1913 г. Ренненкампф, будучи уже генералом от инфантерии, командовал войсками Виленского округа, так что знал и свои войска, и театр предстоящих действий, и штаб у него был сработавшийся — в него он взял лучших сотрудников из штаба округа. А вот армия у него была небольшая. Всего 3 пехотных корпуса, но много конницы — 5,5 дивизий. 14.8 передовой отряд, кавдивизия генерала В.И. Гурко, совершила разведывательный рейд, вторгшись через границу и заняв г. Макграбов. Но разведать, собственно, ничего не удалось. У немцев оказалась отлично отработанной система оповещения, в которой участвовало все население. То там, то здесь поднимались в небо дымы — жители зажигали кучи соломы, показывая продвижение русских. А мальчишкам 12–14 лет были выданы велосипеды, и они служили посыльными. И неприятеля дивизия не встретила — своевременно оповещенные, войска уходили. Часто уходили и гражданские лица. Поймали лишь нескольких солдат-разведчиков, переодетых в крестьянские и женские костюмы. Как докладывал Гурко, еще больше наверняка не поймали: "Нельзя же было задирать юбки каждой женщине в Восточной Пруссии". В тот же день дивизия вернулась на свою территорию.

    А 17.8 перешла в наступление вся 1-я армия и на 60-километровом фронте пересекла границу. На северном крыле двигался 20-й армейский корпус, южнее — 3-й, еще южнее 4-й. Кавалерия располагалась по флангам. На правом цвет гвардии, корпус Хана Нахичеванского из 4 дивизий. Там же двигалась конная бригада ген. Орнановского. Левый фланг прикрывала группа Гурко из кавдивизии и стрелковой бригады. Притвиц, в общем-то, действовал не лучшим образом. Он действительно мог разбить русских поодиночке или сорвать наступление — если бы проявил большую активность и ударил первым. Ведь немцы были готовы еще 10–11.8, когда войска Ренненкампфа только сосредотачивались на исходных рубежах. Но германский командующий эту возможность упустил. Не использовал он и время от выгрузки русских частей на станциях до их выхода к границе. И разведку наладил слабо — до первых сражений немецкое командование ничего не знало о настоящих силах и порядке развертывания русских. Притвиц выжидал, и только когда корпуса Ренненкампфа устремились вперед, начал выдвигать свои части навстречу. Против 2-й русской армии оставлялся заслон — 20-й корпус ген. Шольца и ландверные бригады. По расчетам Грюннерта и Хоффмана, для того чтобы эта армия изготовилась к наступлению и достигла рубежей, где располагались германские силы, нужно было 6 дней. А значит, за 6 дней требовалось разбить 1-ю армию, чтобы перенацелиться на 2-ю.

    Бой было решено дать в районе г. Гумбиннена в 40 км от границы, и сюда направлялись главные силы — на северном фланге 1-й корпус Франсуа с кавалерийской дивизией, правее его — 17-й Макензена, еще правее — 1-й резервный фон Белова. У русских было 6,5 пехотных и 5,5 кавалерийских дивизий и 55 батарей, против них выставлялось 8,5 пехотных, 1 кавалерийская дивизии и 95 батарей, в том числе 22 тяжелые. Однако еще во время марша на исходные позиции в штабе Притвица вдруг узнали, что 1-й корпус миновал Гумбиннен и идет дальше навстречу русским. А его самонадеянный и склонный к авантюрам командир Франсуа намерен атаковать. Задерживать Ренненкампфа на промежуточных рубежах в планы Притвица никак не входило. Наоборот, было выгодно, чтобы он подальше оторвался от своих тыловых баз и побыстрее достиг главных позиций немцев — чтобы успеть его разбить до подхода 2-й армии. И Франсуа слали приказы остановиться.

    Но он возражал — дескать, "чем ближе к России, тем меньше опасность для германской территории". Он возомнил себя чуть ли не новым Наполеоном и собирался проявить себя поярче. Противника он обнаружил 17.8 у городка Шталлупенен — в 32 км от Гумбиннена и в 8 от границы. 3-й русский корпус в движении опередил остальные. Брошенные немцами селения и отсутствие сопротивления притупили бдительность. Войска шли колоннами, без разведки и охранения. Этим и воспользовался Франсуа, нацелившись во фланг 27-й пехотной дивизии. Причем он был убежден, что наносит удар по северному флангу всего русского фронта, хотя правее 27-й шла 25-я дивизия того же корпуса, а еще правее — 20-й корпус. Немцы обрушились на авангардный, Оренбургский полк. Франсуа бросил на него бригаду пехоты с 5 батареями, и колонна на марше попала под жестокий фланговый огонь пулеметов, броневиков и артиллерии. Понесла большие потери, погиб и командир. Русские стали откатываться назад. В штабе 8-й армии, узнав, что Франсуа все же вступил в бой, были в бешенстве. Снова приказали немедленно отступить.

    Он заносчиво ответил: "Сообщите генералу фон Притвицу, что генерал Франсуа прекратит бой, когда разобьет русских". И донес о победе и 3 тыс. пленных. Откуда он взял этих пленных, исследователи гадают до сих пор. Видимо, таким количеством генерал оценил число раненых, оставшихся на поле боя. Но даже в этом случае они пробыли в руках немцев недолго. Отступившие русские опомнились от неожиданности, сорганизовались и перешли в контратаку. А во фланг Франсуа уже выходила соседняя 25-я дивизия, поспешившая на шум боя. В итоге русские взяли Шталлупенен, и не только отбили своих раненых, но и немецких, оставленных своими удирающими частями. Были также захвачены большие интендантские запасы и 7 вражеских орудий. Ну а Франсуа, спасая лицо (и должность), донес, будто одержал полную победу, но вынужден был отступить, повинуясь приказам Притвица. Хотя на самом деле, если бы он захотел задержаться, его вообще раздавили бы — вырвавшихся вперед соседей догонял и 20-й корпус.

    Армия Ренненкампфа перегруппировалась, подтянула отставших и двинулась дальше. Конный корпус хана Нахичеванского, оперирующий на правом фланге, получил от командарма задачу идти в рейд по немецким тылам и погромить вражеские коммуникации. Выступил он 19.8, но никакого рейда, собственно, не получилось. Немцы обнаружили корпус, и сюда была спешно переброшена по железной дороге ландверная бригада из Тильзита. А Хан Нахичеванский, вместо того чтобы обойти ее и углубиться во вражеские тылы, решил вступить в бой. Ведь это была лейб-гвардия, в которой служили представители лучших аристократических фамилий, с молоком матерей и родословными отцов впитавшие традиции доблести и воинской славы. Так как же можно было пройти мимо врага? На пространстве 10 км его 4 дивизии спешились и атаковали в лоб. И опять же каждый демонстрировал доблесть и презрение к опасности, вышагивали не кланяясь, в полный рост. Кавалергарды маршировали, как на параде, даже без выстрелов, а пример подавал командир полка князь Долгоруков, возглавивший атаку и шедший с сигарой в зубах. Под огнем пулеметов и винтовок. Так что потери понесли очень серьезные. А 1-я бригада лейб-гвардии кавалерийской дивизии вообще оказалась в критическом положении.

    Она взяла деревню Краупишкен, однако противник с двумя орудиями закрепился в соседнем селении Каушен и поливал картечью. Атака на Каушен захлебнулась, а оставаться на месте или отступить все равно выходило боком, немцы пристрелялись и наносили большой урон. Был ранен и командир конногвардейского полка Гартман. Оставалось одно — любой ценой подавить пушки. И начальник дивизии Казнаков бросил в бой резерв — 3-й эскадрон конногвардейцев, которым командовал ротмистр Петр Николаевич Врангель. Он был выпускником Горного института, потом выбрал военную службу и поступил в гвардию. Отличился добровольцем в Японскую, командуя казаками и заслужив несколько орденов. Позже окончил Академию Генштаба и по собственному желанию вернулся в родной полк. Задача ему предстояла нелегкая — наступать по открытому месту в пешем строю было безнадежно. Единственным шансом было проскочить на скорости — всех не перебьют. И Врангель с эскадроном ринулся в конную атаку. Урон понесли серьезный, выбило всех офицеров, кроме Врангеля, а под ним убило коня. Но орудия захватили, прислугу порубили и Каушен взяли. Врангель стал первым, кто в этой войне был награжден офицерским орденом Св. Георгия. Но потрепанный корпус вместо рейда пришлось отвести во второй эшелон, чтобы привести части в порядок. А хана Нахичеванского за неумелые действия Ренненкампф отстранил от должности. Однако тот был любимцем всей гвардии, офицеры обратились с ходатайством к Верховному. И Николай Николаевич упросил Ренненкампфа отменить приказ, дать командиру корпуса возможность реабилитироваться.

    Главные силы Притвица ожидали русских на удобной позиции по р. Ангерапп. Но Франсуа, чей корпус оставался выдвинутым вперед, снова выступил с предложением атаковать немедленно — и уверял, что есть возможность обойти северный фланг всего русского фронта. Притвиц колебался — то ли приказать Франсуа тоже отойти на Ангерапп, то ли подтягивать к 1-му остальные корпуса. Решающими оказались два обстоятельства. Командир 20-го корпуса Шольц доложил, что 2-я русская армия вышла к границе. Да и по расчетам получалось, что миновало 3 дня из 6, имевшихся в запасе у немцев, чтобы разбить Ренненкампфа до подхода Наревской армии. А главнокомандующий фронтом Жилинский нервничал. Счел, что немцы перед 1-й армией бегут, оставляя Пруссию без боя, и срывался план стратегического окружения. И послал приказ Ренненкампфу остановиться. Подождать, пока 2-я выйдет во вражеские тылы.

    Немцы зашифрованную радиограмму перехватили. Но сложных кодов в управлении войсками не применишь, а то вдруг и свои не распутают? А в штабе 8-й армии специально имелся профессор математики для таких случаев и разобрал содержание. Притвица приказание Жилинского взволновало. Получалось, что ожидая на позициях, можно попасть в клещи между двух армий. Значит, нужно было или самим атаковать 1-ю, или отрываться от нее и двигаться навстречу 2-й. Но на сражение с Ренненкампфом уже настроились, да и донесения Франсуа о «победе» под Шталлупененом выглядели обнадеживающе, и Притвиц приказал 20.8 нанести удар. Как писал впоследствии военный историк ген. Зайончковский: "Обнаружив движение двух корпусов в направлении Гумбиннен — Инстербург, не выведав еще определенно направления 20-го русского корпуса, германское командование решило обойти северный фланг этой группы, а у суетливого командира 1-го корпуса генерала Франсуа эта мысль развилась даже в желание устроить ей шлиффеновские клещи. Эта предвзятая мысль о русской группировке и идея клещей послужили основным мотивом розыгрыша сражения у Гумбиннена".

    Битва разыгралась на фронте 50 км от г. Гумбиннен до г. Гольдап. Соотношение сил было не в пользу русских. У них было 6,5 пехотных и 1,5 кавалерийских дивизии (63,8 тыс. бойцов, 380 орудий, 252 пулемета) против 8,5 пехотных и 1 кавалерийской дивизий немцев (74,5 тыс. чел., 408 легких и 44 тяжелых орудия — по другим данным 508 орудий, 224 пулемета). Вначале схватка завязалась на северном крыле, где на рассвете атаковал Франсуа. Он полагал, что наносит удар во фланг 20-го корпуса, хотя ошибался и развернул наступление в лоб. Но был настолько уверен в успехе и своем превосходстве, что сразу, без разведки, бросил в бой все части. Как вспоминает современник, войска шли "густыми цепями, почти колоннами, со знаменами и пением, без достаточного применения к местности, там и сям виднелись гарцующие верхом командиры".

    Удар германского корпуса обрушился на 28-ю русскую дивизию. А кавалерийскую дивизию с тремя батареями Франсуа послал в обход, чтобы прошлась по тылам. Корпуса Хана Нахичеванского в это время на фланге не было — он был отведен в тыл после вчерашней баталии. На пути немецкой конницы оказалась только кавбригада Орнановского. В ходе встречного жестокого боя ее отбросили, и противник погромил обозы 28-й дивизии. Впрочем, дальше углубиться в русские тылы немцам не позволили. Да и на фронте 28-я, хотя и понесла значительный урон, но опрокинуть ее двукратно превосходящим силам врага не удалось. Она организованно отступала под защиту своей артиллерии и отчаянно отбивалась. Предоставим слово самим немцам. Полковник Р. Франц писал: "20.8 впервые после полутора столетий в большом сражении встретились пруссаки и русские. Русские показали себя как очень серьезный противник. Хорошие по природе солдаты, они были дисциплинированы, имели хорошую боевую подготовку и были хорошо снаряжены. Они храбры, упорны, умело применяются к местности и мастера в закрытом размещении артиллерии и пулеметов. Особенно же искусны они оказались в полевой фортификации: как по мановению волшебного жезла вырастает ряд расположенных друг за другом окопов".

    А непосредственный участник этой атаки лейтенант Гессле из 71-й дивизии корпуса Франсуа вспоминал: "Перед нами как бы разверзся ад… врага не видно, только огонь тысяч винтовок, пулеметов и артиллерии. Части быстро редеют. Целыми рядами уже лежат убитые. Стоны и крики раздаются по всему полю. Своя артиллерия запаздывает с открытием огня, из пехотных частей посылаются настойчивые просьбы о выезде артиллерии на позиции. Несколько батарей выезжают на открытую позицию на высотах, но почти немедленно мы видим, как между орудий рвутся снаряды, зарядные ящики уносятся во все стороны, по полю скачут лошади без всадников. На батареях взлетают в воздух зарядные ящики. Пехота прижата к земле русским огнем, ничком, прижавшись к земле, люди лежат, никто не смеет даже приподнять голову".

    А вот описание того же боя из уст одного из русских артиллеристов: "Утром на 28-ю дивизию обрушился удар германского корпуса, подкрепленного частями Кенигсбергского гарнизона. Долго и упорно держалась наша пехота. Отдельных выстрелов слышно не было, казалось, что все кипело в каком-то гигантском котле. Все ближе и ближе, и вот на батарее стали свистеть немецекие пули. Под страшным огнем, наполовину растаявшая и потерявшая почти всех офицеров, медленно отходила 28-я дивизия на линию артиллерии 4-й, 5-й и 6-й батарей. Меньше, чем в версте от батареи тянулось шоссе, и через минуту, насколько хватал глаз, по шоссе хлынула серая волна густых немецких колонн. Батареи открыли огонь, и белая полоса стала серой от массы трупов. Вторая волна людей в остроконечных касках — снова беглый огонь, и снова все легло на шоссе. Тогда до дерзости смело выехала на открытую позицию германская батарея, и в то же время над нашими батареями пролетел немецкий аэроплан с черными крестами. На батареях стоял ад. Немецкая пехота надвигалась на батареи и обходила 4-ю, которая била на картечь, а в ее тылу уже трещал неприятельский пулемет, она погибла. С фронта немецкая пехота подошла к нашей батарее на 500 — 600 шагов и, стреляя, лежала. Батареи били по противнику лишь редким огнем, ибо уже не было патронов. Понесшие большие потери немцы дальше не пошли, и поле боя осталось ничьим".

    28-я дивизия потеряла до 60 % личного состава. Впрочем, тут следует оговориться насчет характерной и очень-очень существенной ошибки, которую слишком часто делают исследователи, автоматически приравнивая слово «потери» к убитым. В Первую мировую подсчет велся отнюдь не так, как в Великую Отечественную, и в цифры потерь включали всех выбывших из строя, вплоть до легко раненных, вскоре возвращавшихся в часть. Но все равно, урон был серьезный. Да только и немцы, сумев всего лишь потеснить противника, заплатили за успех дорогой ценой. Например, упоминавшееся выше шоссе, служившее русским артиллеристам хорошим ориентиром, было завалено трупами в несколько слоев. Враг был остановлен. А к полудню на помощь 28-й подтянулась 29-я дивизия, и русские перешли в контратаку. И части 1-го германского корпуса побежали. Франсуа вообще утратил управление войсками и смог восстановить его только к 15 часам. Правда, в донесениях опять наврал, что побеждал, но должен был отойти из-за неудачи соседей.

    А соседям и впрямь досталось еще больше. Наступавший в центре 17-й корпус Макензена выдвинулся на исходные рубежи к 8 часам утра. Но русские обнаружили его и открыли огонь первыми. Пехоту прижали к земле и не давали подняться. Рвались зарядные ящики. А части Ренненкампфа продолжали долбить врага и стали теснить атаками. Потери Макензена достигли 8 тыс. солдат и 200 офицеров. И во второй половине дня 35-я германская дивизия дрогнула. Побежала сначала одна рота — побежала, бросая оружие, — потом другая, потом целый полк, потом соседний… А офицеры штаба опережали их на машинах потом оправдывались, что хотели остановить войска. Русским досталось 12 трофейных орудий. Ну а на южном фланге 1-й резервный корпус фон Белова промешкал с выступлением, сбился с маршрута и в соприкосновение с противником вступил только к полудню. Тоже встретил плотную и хорошо подготовленную огневую оборону, а вскоре в связи с разгромом Макензена дал приказ отступать.

    Ренненкампф сперва дал команду преследовать врага, но потом отменил. Требовалось перегруппировать войска и разведать намерения противника. А главное, артиллерия расстреляла боекомплект, а тылы отстали. По данным воздушной разведки Ренненкампф знал о рубеже обороны на р. Ангерапп — и лезть туда очертя голову, без снарядов, было рискованно. Да ведь и главнокомандующий фронтом приказывал остановиться. А наутро выяснилось, что противник перед фронтом 1-й армии исчез… Потому что немцы удирали очень резво, некоторые части бежали 20 км и остановились лишь на позициях у Ангераппа. И настроение царило паническое. Выяснилось, что корпуса Франсуа и Макензена потеряли до 1/3 личного состава. А Шольц докладывал, что 2-я русская армия уже движется по Восточной Пруссии. Дело пахло полной катастрофой. И Притвиц принял решение отступать за Вислу. Причем под впечатлением поражения доносил в Ставку, что из-за летней жары уровень воды в Висле невысокий, и он сомневается, удастся ли без подкреплений удержаться и на этом рубеже.

    В Ставке сообщение о Гумбиннене тоже вызвало настроение, близкое к панике. В первом же сражении ни германские военачальники, ни германские войска не показали ожидаемого превосходства над русскими. И становилось ясно, что допускавшееся раньше отступление за Вислу очень может превратиться в дальнейшее бегство. Над Германией замаячил призрак русских армий, движущихся к Берлину. Притвица и Вальдерзее решили снять и послать туда кого-то более талантливого. Кандидатура имелась — генерал-майор Людендорф, герой Льежа. Замначальника Генштаба фон Штейн, направляя ему приказ о новом назначении, писал: "Конечно, Вы не будете нести ответственности за то, что уже произошло на Востоке, но с Вашей энергией Вы можете предотвратить худшее". Однако Людендорф, по германским меркам, не тянул на пост командарма по возрасту и происхождению. Поэтому его сделали начальником штаба, а командующего подобрали такого, чтобы не мешал его инициативам. Им стал 67-летний генерал-полковник Пауль фон Гинденбург, с 1911 г. пребывавший в отставке. С началом войны он подал рапорт о возвращении на службу, и теперь о нем вспомнили. Ну а Мольтке начал лихорадочно выискивать, за счет каких частей можно срочно усилить Восточный фронт. Стратегических резервов германская военная доктрина не предусматривала, а значит, усилить можно было только за счет Западного. И только за счет его ударной группировки, нацеленной на Париж. 23.8 в Ставке приняли решение направить в Пруссию корпуса, которые освободятся после взятия Намюра, и ряд других соединений…

    Черчилль писал в 1930 г: "Очень немногие слышали о Гумбиннене, и почти никто не оценил ту замечательную роль, которую сыграла эта победа. Русские контратаки 3-го корпуса, тяжелые потери Макензена вызвали в 8-й армии панику, она покинула поле сражения, оставив своих убитых и раненых, она признала факт, что была подавлена мощью России". А солдаты и офицеры, одержавшие эту победу, не знали, а в большинстве своем так и не узнали, что своим героизмом они фактически уже сорвали "план Шлиффена"… Кстати, Гумбиннена вы сейчас на картах не найдете. Теперь он называется Гусев — по имени командира батальона капитана С.И. Гусева. А Шталлупенен называется Нестеров — в честь заместителя командира корпуса С.К. Нестерова. Что кажется глубоко символичным. Правда, они погибли здесь в другую войну, не в 1914, а в 1945 г. Но какая, собственно, разница? Они тоже были русскими офицерами и сражались, по сути, с тем же самым врагом…

    15. ГЕЛЬГОЛАНД, АРДЕННЫ, НАМЮР

    Война вскоре перекинулась и в Азию. 15.8, совершенно неожиданно для немцев, им предъявила ультиматум Япония, на союз с которой или благожелательный нейтралитет так рассчитывали в Берлине. Но Япония осталась верной союзницей англичан, помогавших ей в свое время, да и не против была поживиться за счет Германии. Поэтому потребовала отозвать из китайских и японских вод германские вооруженные силы и не позже 15.9 передать ей "арендованную территорию Цяочжоу с портом Циндао". А получив отказ, 23.8 объявила немцам войну, чем создала им ощутимые дополнительные трудности. И не только из-за того, что их владения на Дальнем Востоке с началом боевых действий остались почти беззащитными. Во-первых, в Берлине надеялись, что русские вынуждены будут держать против Японии значительные контингенты. Теперь же эти контингенты могли быть переброшены на запад, что усиливало тревогу за Восточную Пруссию. А во-вторых, германский флот предполагал вести активную войну на коммуникациях в Тихом и Индийском океанах, базируясь в Циндао и других колониях. Сейчас и это оказалось под вопросом.

    Впрочем, тут стоит сделать отступление и взглянуть, что представляли собой военно-морские силы воюющих держав. По тогдашним теориям основой морской стратегии и тактики считался линейный бой — когда главные силы флотов встречаются друг с другом и в артиллерийской дуэли выявляется победитель. Поэтому страны-соперницы готовили свои эскадры именно к таким столкновениям. Самыми мощными боевыми единицами являлись дредноуты бронированные громадины в десятки тысяч тонн водоизмещения, с паротурбинными двигателями, позволявшими развивать приличную скорость, и большим количеством крупнокалиберной артиллерии. Скажем, британский «Дредноут», по имени которого получил название этот класс кораблей, имел 10 орудий калибром 305 мм и скорость 21 узел (узел — морская миля в час). Следующими по значению были линейные крейсера, с одним из которых читатели уже знакомы на примере германского «Гебена» — фактически облегченные дредноуты. Броня и артиллерия послабее, но радиус действия и скорость больше. Дальше по нисходящей шли додредноутные линкоры, или броненосцы. Работавшие на угле, тихоходные, меньше орудий главного калибра (на русских броненосцах — по 4 305-мм пушки). Дальше — броненосные крейсера, находившиеся примерно в таком же отношении к броненосцам, как линейные крейсера — к дредноутам. Дальше — легкие крейсера. Дальше по значению эсминцы и миноносцы, предназначенные, в основном, для торпедных ударов. Плюс корабли специального назначения — минные заградители, приспособленные для постановки большого числа мин, тральщики — мелкие суда, предназначенные, чтобы в этих заграждениях проделывать проходы, и т. д. В войну применялись и вспомогательные крейсера — обычные грузопассажирские пароходы, снабженные артиллерией. Что касается подводных лодок, то они, как и авиация, были оружием совершенно новым, и их возможности сильно зависели от года выпуска. Старые, с керосиновыми двигателями, были ненадежными, обладали небольшим радиусом действия и временем пребывания под водой экипаж в них просто угорал от выхлопных газов. Новые, дизельные, являлись уже достаточно совершенными для серьезных операций.

    Сильнейшей морской державой была, разумеется, Англия. В состав ее флота входило 20 дредноутов, 9 линейных крейсеров, 40 старых линкоров, 25 броненосных и 83 легких крейсера, 289 эсминцев и миноносцев, 55 подлодок (но в открытом море из них могли действовать лишь 7). Однако следует отметить и то, что в отношении развития флота британское руководство было очень консервативным. Любые новинки здесь находили дорогу с трудом. Один из главных теоретиков флота вице-адмирал Коломб заявлвял: "Нет ничего, что показывало бы, что давно установленные историей морских войн законы каким-либо образом изменились". И когда другой теоретик, адмирал Перси Скотт, выступил с мыслью, что "эра дредноутов и сверхдредноутов кончилась безвозвратно", и рекомендовал Адмиралтейству "создать тучи аэропланов и подводных лодок", его объявили чуть ли не еретиком. Можно обратить внимание и на такой факт — торпеда Уайтхеда, впоследствии применяемая всеми странами, хоть и была изобретена англичанином, но дома его не признали, и первые испытания торпед происходили в Австро-Венгрии. А мин к началу войны у англичан не было вообще.

    Общее руководство флотом осуществляли первый лорд Адмиралтейства У. Черчилль и первый морской лорд (начальник главного морского штаба) принц Баттенберг. Базировались корабли в гаванях Хумберга, Скарборо, Ферт-оф-Форта и Скапа-Флоу. Но с генеральным сражением, к которому, вроде бы, готовился флот, англичане не спешили. Соваться к германским берегам значило подвергать дредноуты угрозе мин и торпедных ударов. Да и была надежда, что на сухопутных фронтах французы и русские быстро раздавят врага, а при капитуляции Германия и так лишится кораблей. Поэтому британский флот ограничился прикрытием перевозок, защитой своих берегов и блокадой Германии. А большое сражение был готов дать лишь в том случае, если бы немцы вздумали прорвать эту блокаду и вступить в открытую борьбу за господство над морями.

    Германский флот по боевой мощи был вторым после британского. Он располагал 15 дредноутами, 4 линейными крейсерами, 22 старыми линкорами, 7 броненосными и 43 легкими крейсерами, 219 эсминцами и миноносцами и 20 подлодками (из них 9 новых). Некоторое количество кораблей еще достраивалось. Причем надо учитывать, что по ряду показателей немецкие корабли превосходили британские — по степени непотопляемости, по скорости хода. На технические новинки здесь обращали куда большее внимание, хотя и германское руководство находилось под влиянием отживших свой век стереотипов. Так, Тирпиц перед войной заявлял, что строить большое количество подводных лодок — это «легкомыслие». Потому что преобладание на море решится только линейными силами флотов. У немцев эти главные силы назывались "Флотом открытого моря", и русских, французов или итальянцев они вообще не воспринимали в качестве достойных противников — только англичан. В кают-компаниях поднимались тосты за "Дер Таг" — за «День», когда "Флот открытого моря" сойдется в сражении с британским "Гранд флитом" ("Большим флотом").

    Но в германских военно-морских силах очень сказывался фактор «многовластия». Главным создателем флота был гросс-адмирал Тирпиц. Однако с началом войны его роль резко упала — теперь он отвечал лишь за снабжение и постройку новых кораблей. А кроме него руководили командующий "Флотом открытого моря" фон Ингеноль и начальник Генерального морского штаба фон Поль. А единственным координатором их действий выступал сам кайзер. И если руководство армией он передоверял своим генералам, то флот был его любимым детищем, и решения он принимал только лично. А рисковать в столкновении с англичанами Вильгельм не желал. 30.7 Поль издал директиву флоту вести лишь "малую войну" против Англии — миноносцами, подлодками, минными постановками, "пока не будет достаточного ослабления противника, которое позволит более решительные действия". Для линейных сил кайзер полагал "необходимым сохранение флотом оборонительной позиции". Корабли базировались у о. Гельголанд, в Вильгельмсхафене, Киле, Данциге и готовы были дать бой лишь в том случае, если Британия будет угрожать германскому побережью. В общем, обе стороны были готовы вступить в решающее сражение, каждая в своем районе, но только эти районы не совпадали.

    Франция (3 дредноута, 20 броненосцев, 18 броненосных и 6 легких крейсеров, 98 миноносцев) и Австро-Венгрия (3 дредноута, 9 броненосцев, 2 броненосных и 10 легких крейсеров, 69 миноносцев, 7 подлодок) вообще не хотели подвергать риску дорогостоящие корабли. Первая убрала свой флот на средиземноморские базы, а вторая "защищала Адриатику" — ее линкоры и крейсера всю войну бесцельно дымили трубами в гаванях Триеста и Катарро.

    Россия, потеряв в Японской 2 эскадры, на время выбыла из числа ведущих морских держав. Тем более, что она была занята хозяйственными реформами, а строительство флотов — дело не дешевое. Ее судостроительная программа, принятая в 1912 г., предусматривая создание 7 дредноутов и 4 линейных крейсеров. Но они еще находились на стапелях заводов, а в начале войны русские располагали 9 старыми линкорами, 8 броненосными и 14 легкими крейсерами, 115 эсминцами и миноносцами и 28 подлодками (все старые). И все же «отсталой» в военно-морской сфере Россия не была. Тирпиц пишет, что в Петербурге "с жадностью хватались за любую новинку в области изобретений", и сами немцы в области тактики во многом переняли результаты исследований русского адмирала Г.И. Бутакова. Ну а отсутствие сильного линейного флота стимулировало развитие других видов техники, способных в той или иной мере компенсировать этот изъян. Так, были разработаны прекрасные эсминцы типа «Новик», соединяющие в себе качества как миноносца, так и крейсера скорость хода, маневренность и довольно сильное артиллерийское вооружение (4 орудия по 100 мм). Немцы впоследствии учли этот опыт и на своих новейших эсминцах тоже стали ставить 105-мм пушки вместо 88-мм. В России строились впервые в мире авианосцы — тогда их называли гидрокрейсерами. Был создан и первый в мире подводный минный заградитель "Краб".

    В минном деле русские моряки вообще не имели себе равных. И британский флот, оказавшийся совершенно неготовым в данном отношении, в 1914 г. купил в России тысячу шаровых мин для защиты своих баз. Еще больше технических достижений перенимали американцы. Они закупили все образцы русских мин и тралов, считая их лучшими, и приглашали инструкторов из России для обучения пользоваться ими. Купили они и гидросамолеты М-5 и М-9, также считавшиеся лучшими. А на новейших отечественных дредноутах типа «Севастополь» впервые устанавливались не двух-, а трехорудийные башни главного калибра. Причем с собственными дальномерами, что позволяло им в бою действовать независимо от главного дальномерного поста. Англия и Германия отнеслись к этим новшествам скептически, а американцы сразу оценили выгоду и тоже переняли, на их новых линкорах типа «Оклахома» стали монтироваться трехорудийные башни с автономным оборудованием. Но в связи с неравенством сил морские планы России были чисто оборонительными. Немцы впоследствии утверждали, что вынудили Балтийский флот сидеть в Финском заливе — но российским командованием это предусматривалось заранее. Основу обороны составляли минные заграждения — всего за годы войны в устье Финского залива было выставлено 39 тыс. мин. А из-под их прикрытия крейсера, эсминцы и субмарины совершали вылазки на морские просторы.

    Начало боевых действий на море было неудачным для Германии. Разведав подводными лодками подступы к базе у Гельголанда, туда совершила рейд британская эскадра адм. Битти. 23.8 английский легкий крейсер и несколько эсминцев напали вдруг на охранение базы, потопили старый миноносец и повернули восвояси. Ингеноль выслал в погоню легкие крейсера «Майнц», "Кельн" и «Ариадна». Те ринулись в преследование и угодили в ловушку удирающий отряд вывел их прямехонько на главные силы своей эскадры, включавшей и 4 линейных крейсера. Немцы вступили в схватку, но она была слишком неравной. Все три корабля были потоплены. А англичане потерь почти не имели — у них лишь один легкий крейсер получил повреждения. Ингеноль не решился вывести в море главные силы флота, так что эскадра Битти ушла безнаказанной. А кайзера утрата сразу трех крейсеров и миноносца очень расстроила и послужила дополнительным поводом для осторожности, обрекая флот на пассивное состояние.

    Произошли первые столкновения и на Балтике. В ночь на 26.8 немецкие легкие крейсера «Магдебург» и «Аугсбург» с двумя миноносцами погнались за русскими сторожевиками. Но те, пользуясь своей малой осадкой, стали уходить на мелководье у северной оконечности о. Оденсхольм. И «Магдебург» в темноте наскочил на камни. Эссен, узнав об этом, тотчас выслал русские крейсера «Богатырь» и «Паллада» с несколькими эсминцами. Приказал вынудить «Магдебург» сдаться, снять с мели и доставить в русский порт. Когда корабли приблизились к Оденсхольму, было замечено, что немцы с поврежденного крейсера переправляются на миноносец. Отряд открыл огонь, и миноносец, дав полный ход, скрылся в тумане, а на «Магдебурге» произошел взрыв, и он начал тонуть. Удрать сумели не все — в плен были взяты командир крейсера, 2 офицера и 54 матроса. Но самым ценным оказался другой трофей — водолазы сумели достать сигнальные книги, шифры и другие секретные документы. В результате в течение всей войны русский флот смог читать вражеские радиограммы. Причем немцы обратили внимание на странную осведомленность неприятеля, но сочли, что у них под носом действует шпион. Настойчиво искали его в штабах, требовали от своей агентуры в России во что бы то ни стало узнать о нем. А вот сменить коды так и не догадались…

    А на Западном фронте в конце августа разыгралось ожесточенное Пограничное сражение. Правое крыло французов, 1-я и 2-я армии, продолжали наступать в Лотарингии, в Эльзасе взяли Мюлуз. В центре 4-я и 3-я армии готовились к удару через Арденны. Германские силы в Бельгии Жоффр все еще серьезно недооценивал, вот и предполагалось наступлением двух центральных армий отрезать эту группировку противника. Причем командующий 3-й армии де Лангль доложил, что перед его фронтом немецкие войска движутся на запад. И запрашивал, не следует ли немедленно атаковать их во фланг, чтобы сорвать это передвижение? Но ему ответили — пусть, мол, идут. Чем больше их удалится из района Арденн, тем лучше. И тем больше их будет отрезано.

    А на северо-западном крыле фронта 5-я армия Ларензака совершала по жаре 80-километровый марш, чтобы занять позиции между Маасом и Самброй. Наконец-то она установила контакт и с англичанами, пристраивавшимися левее, но отстававшими на день пути. Они шли как на прогулку, крестьяне по пути щедро поили союзников вином, британцы менялись с ними сувенирами, раздаривая фуражки и ремни, и шагали в крестьянских колпаках. А еще левее располагались 3 слабенькие территориальные дивизии д`Амада и растрепанная кавалерия Сорде. Несколько батальонов Ларензак выслал в Намюр, который защищала 4-я бельгийская дивизия, и гарнизон этой крепости составил 37 тыс. чел. Французский Генштаб прикидывал, что немцев здесь наступает 17 — 18 дивизий. А против них 15 французских, 5 английских и бельгийская — всего 21. На самом же деле у немцев тут было 38 дивизий. 1-я армия фон Клюка, 2-я фон Бюлова и 3-я фон Хаузена выходили к франко-бельгийской границе. А по соседству, в Арденнах, 4-я армия герцога Вюртембергского и 5-я кронпринца лишь ждали, когда развернется и изготовится к атаке ударное крыло, чтобы тоже двинуться вперед. Ну а в Лотарингии баварский принц Руппрехт, которому были подчинены 6-я и 7-я армии, нехотя отходил перед французами и просил у Ставки разрешения атаковать.

    Потому что начали проявляться как раз те факторы, которые не учел Шлиффен. Солдаты, оставляя одну позицию за другой, падали духом, возникали панические настроения, роптали и офицеры. И Руппрехт доказывал, что контратака — меньший риск, чем отступление. Что таким образом он гораздо лучше свяжет силы французов. И что неразумно отдавать им всю Лотарингию. В Ставке колебались. Но когда Жоффр совершал перегруппировки своих войск, в одном месте немцы заметили отход французов и истолковали, что они разгадали опасность прорыва, перебрасывая войска на левый фланг. И Руппрехту сообщили, что контратаковать "не запрещено". Утром 20.8 части французских 1-й и 2-й армий, уже разохотившиеся беспрепятственно брать населенные пункты, вдруг столкнулись недалеко от Саребура и Моранжа с подготовленной обороной. И попытались атаковать так, как их учили — лихо, в штыки, плотными боевыми порядками для силы удара. Но на эти плотные порядки обрушился ливень снарядов, немцы косили их из пулеметов. Произошло то, что назвали "бойней у Моранжа". А основательно повыбив противника, немцы перешли в контратаку. 2-я армия Кастельно покатилась назад. 1-я еще держалась, но для нее возникла угроза обхода, и Жоффр приказал ей тоже отступить.

    Впрочем, наступление Руппрехта он счел частным контрударом и начал стягивать войска с других направлений, чтобы его парировать. Делать как раз то, чего добивались немцы. Жоффр пожертвовал второстепенным наступлением в Эльзасе, забрав оттуда 7-й корпус. Взял 3 дивизии из 4-й армии де Лангля из этих соединений между Верденом и Нанси стала создаваться новая "Лотарингская армия" ген. Монури. А Руппрехт между тем уже вторгся на французскую территорию. Очередная бомбардировка позиций 2-й армии продолжалась 75 часов. Только на городишко Сен-Женевьев обрушилось 4 тыс. снарядов. Войска хотели оставить г. Нанси, но командующий армией Кастельно приказал удержать его любой ценой. Завязались упорные бои, немцев осаживали контратаками. Но приостановить 6-ю и 7-ю германские армии французы смогли лишь откатившись к линии своих крепостей, когда их стала поддерживать мощная артиллерия Бельфора, Эпиналя и Туля.

    Однако наступление 3-й и 4-й французских армий в Арденнах не было отменено. И было, волею случая, назначено на тот же день, 21.8, когда намечалось и главное наступление германского ударного крыла и центра. Но немцы, в отличие от французов, знали о готовящемся ударе противника, и их 4-я и 5-я армия двигались навстречу через Арденны осторожно, окапываясь и поджидая врага на удобных рубежах. Французское же командование полагало, что против них крупных сил нет — они ушли в Бельгию. Жоффр даже запретил вести разведку! А то, мол, ее заметят и нарушится неожиданность операции. Так что французы ринулись по лесным горным дорогам наобум. И утром 21.8, в густом тумане, их колонны внезапно нарвались на вражеские позиции. Первые ряды смели пулеметами — по красным штанам и синим мундирам даже в тумане было удобно прицеливаться. А французам остановиться, закрепиться в обороне и разведать силы врага даже в головы не пришло. Немцев обнаружили — значит требовалось их опрокинуть. Впрочем, если бы и захотели, то окапываться их не учили, и на роту имелось всего несколько кирок и лопат для хозяйственных целей. И раз за разом, по мере подхода свежих частей, их бросали в штыковые. А офицеры отчаянно кидались в бой в первых рядах, четко выделяясь белыми перчатками и плюмажами на красных кепи. И, конечно, получали пули.

    К 22.8 жаркие бои шли уже по всему участку фронта — под Виртоном, Тинтиньи, Россиньолем, Нефшато, Лонгви. Французы несли огромные потери. Так, почти полностью погибла в бесплодных атаках 3-я колониальная дивизия, состоявшая из алжирцев. Однако и немцы терпели заметный урон — ведь переходя в наступление, они так же, как под Льежем или Гумбинненом, все еще действовали в плотных строях. И когда попадали под массированный удар французской корпусной артиллерии, картины были ужасающие. Очевидцы описывают овраг под Виртоном, где сотни, а то и тысячи мертвецов продолжали стоять и не падали, поддерживаемые другими телами. Но все же французам досталось не в пример сильнее. Их соединения поредели, были дезорганизованы, и сперва 4-я, а потом и 3-я армии начали отступать. Жоффр просто не верил случившемуся, требовал остановиться и воспользоваться своим численным превосходством — которого и в помине не было. Однако к концу дня 23.8 стало окончательно ясно, что сражение проиграно. 3-я армия Рюффе отходила на Верден — ее преследовала 5-я германская, обошедшая и блокировавшая крепость Лонгви. 4-я армия де Лангля де Карре катилась к Седану — а за ней продвигалась 4-я германская. Жоффр вынужден был отчасти смириться с действительностью и заявил: "Наступление временно приостановлено, но я предприму все усилия, чтобы возобновить его".

    Но это было уже нереально, так как еще более грозные события разворачивались на левом фланге. Здесь англичане и 5-я армия Ларензака, растянувшаяся на 50-километровом фронте, еще не успели закончить своего сосредоточения, только выдвигались на позиции. Френч 21.8 писал Китченеру, что до 24.8 не предвидится ничего серьезного: "Я полагаю, что хорошо знаю ситуацию и считаю ее благоприятной для нас". А вскоре британский конный разъезд встретился в селе Суаньи с вражеским, и капитан Хорнби был награжден как "первый английский офицер, убивший немца кавалерийской саблей нового образца"… С подобными представлениями о войне очень скоро пришлось распрощаться. 2-я германская армия фон Бюлова и 3-я фон Хаузена вышли к Намюру. Но задерживаться у крепости не стали — оставили для его блокады по корпусу, Гвардейский резервный и 11-й, а от Льежа уже подтягивались огромные осадные орудия. Главные же силы немцев нацелились против 5-й французской армии, с двух сторон — Бюлов с севера, Хаузен с востока. А 1-я германская армия фон Клюка готовилась атаковать англичан.

    10-й французский корпус, выдвинутый на берег Самбры, никакой позиционной обороны не создал — хотел вообще отбиваться контратаками, даже без артподготовки. И немцы отбросили его, с ходу форсировав реку. 22.8 разыгрались жестокие беспорядочные бои. Когда германские войска атаковали, их косил огонь скорострельных французских 75-миллиметровок. А французские части были подавлены немецкими снарядами и бомбежками с аэропланов. Алжирский батальон, доведенный обстрелом до бешенства, бросился в штыки на вражескую батарею, переколол расчет — но в этой атаке из 1030 чел. в батальоне остались двое. Французы стали подаваться назад и оставили г. Шалеруа. Ларензак обратился к Френчу с просьбой помочь ударом во фланг немцам. Британский главнокомандующий ответил, что сделать этого не сможет, но обещал 24 часа удерживать рубеж по каналу Монс. А ночью к войскам Бюлова подошла и армия фон Хаузена, и на французов обрушилась атака 4 свежих корпусов. Ларензака решили зажать между двумя армиями и уничтожить.

    К 23.8 удерживался лишь корпус генерала Франше д`Эспере — он единственный догадался собрать у местных жителей шанцевый инструмент и окопаться. Остальные части уже отступали. К полудню, после обстрела из осадных орудий, 4-я бельгийская дивизия покинула Намюр, уходя к морю, а немцы взяли северные форты этой крепости. А Ларензак получил сообщение от командующего 4-й армией де Лангля — что соседи отошли, оставив неприкрытым участок между Седаном и 5-й армией. И чтобы избежать окружения, тоже скомандовал общее отступление — чем и спас свои войска, хотя подвергся суровому осуждению со стороны Жоффра. У англичан с обороной дело обстояло получше, их Бурская война научила. Они подготовили на канале Монс даже не одну линию позиций, а две и успешно отражали атаки двух корпусов 1-й германской армии, но вскоре командир 2-го британского корпуса Смит-Дорриен узнал об отступлении французов, приказал взорвать мосты и отойти на вторую линию, построенную в 3 — 5 км за первой (французы о возможности взрывать за собой мосты вообще забыли). Отход прошел беспрепятственно, поскольку и немцам здорово досталось.

    Впрочем, у Клюка было еще два свежих корпуса, и в приказе на следующий день он велел им обойти противника с флангов. А британское командование считало, что против них действует не 4, а всего 1 корпус, запланировало на следующий день перейти в наступление и сбросить переправившихся немцев в канал. Но вдруг пришла телеграмма Жоффра, предупреждавшая, что перед ними очень крупные силы. А одновременно стало известно, что Ларензак отступает. И было принято решение тоже отходить. Причем с корпусом Смит-Дорриена не было даже телефонной связи, приказ он получил уже начав атаку, и пятиться ему пришлось под ударами преследующего врага. Один из батальонов вообще не получил приказ об отходе и был уничтожен. Жоффр 24.8 вынужден был признать, что "армия обречена на оборонительные действия". Правда, главной причиной неудач он счел "недостаток наступательного духа", но тем не менее, счел нужным немедленно осмыслить опыт боев и устранить ошибки в подготовке войск. Тогда же, 24.8, французское главное командование издало "Записку для всех армий", где говорилось о необходимости артподготовки, указывалось на пагубность использования пехоты в сомкнутых строях, запрещалось начинать атаки с дальних дистанций во избежание лишних потерь. Предписывалось окапываться, организовывать взаимодействие пехоты и артиллерии, воздушную разведку и корректировку огня.

    Союзники потерпели сокрушительное поражение. Французы потеряли в этих боях 140 тыс. чел., англичане гораздо меньше — 1600 чел., но Френч после первой неудачи впал в уныние, считал кампанию уже проигранной и думал о возвращении домой. Писал правительству о необходимости защиты Гавра, чтобы можно было совершить обратную посадку на корабли. А правительство Франции посылало отчаянные просьбы о помощи в Петроград. 23.8 посол Палеолог обратился к царю: "Умоляю Ваше Величество отдать приказ своим войскам немедленно начать наступление. В противном случае французская армия рискует быть раздавленной". На следующий день министерство иностранных дел снова взывало к Палеологу: "Настаивайте на необходимости наступления русских армий на Берлин. Предупредите русское правительство неотложно". А 25.8 пал Намюр, продержавшись всего 5 дней. Было взято 5 тыс. пленных — остальные защитники смогли вырваться. Германские армии, преследуя разбитого противника, широким фронтом вторглись во Францию…

    16. ПРУССКОЕ ПОРАЖЕНИЕ

    Основные части 2-й русской армии пересекли границу 21.8. Кстати, в этот день произошло солнечное затмение. И хотя о нем предупреждали заранее и в частях специально разъясняли суть явления, но многие солдаты восприняли это как дурной знак. Да наверное, и офицеры вспомнили "Слово о полку Игореве". 2-я армия вообще получилась «невезучей». Штаб Варшавского округа стал штабом Северо-Западного фронта, штаб Виленского округа — штабом 1-й армии. А штаб 2-й собирали "с мира по нитке", часто направляли тех, с кем не жалко расстаться. Командующий тоже был случайный, 55-летний Александр Васильевич Самсонов. В молодости он прекрасно командовал эскадроном на Турецкой войне, отлично проявил себя на Японской, возглавляя Уссурийскую бригаду и Сибирскую казачью дивизию. Потом был начальником штаба Варшавского округа. Но дальше пошел по административной части: служил наказным атаманом Войска Донского, Туркестанским генерал-губернатором и наказным атаманом Семиреченского казачества. К тому же, был болен астмой, и летом 1914 г. как раз лечился в Пятигорске. В должностных перетасовках начала войны вспомнили, что он служил в Варшавском округе, неожиданно вызвали с курорта к царю и дали армию. А он не посмел отказаться, раз оказали такое доверие. И получилось, что умея командовать лишь кавалерийской дивизией в 4 тыс. сабель, а потом 7 лет вовсе оторванный от оперативной работы, он получил огромное войсковое объединение.

    Войск было вроде много, 7 корпусов — 14,5 пехотных и 4 кавалерийских дивизии. Разворачивались, слева направо, 1-й, 23-й, 15-й, 13-й, 6-й, 2-й корпуса, а в резерве оставался Гвардейский. Но сочли, что для выполнения поставленной задачи это даже избыточно, и в связи с формированием новой 9-й армии отобрали Гвардейский, 23-й, почти всю корпусную артиллерию, часть конницы. А 1-й и 2-й должны были обеспечивать фланги, их не разрешали передвигать. Потом спохватились, что для наступления остается слишком мало, вернули одну дивизию 23-го, позже и другую, позволили использовать 1-й корпус — но они уже значительно отстали от соседей и должны были догонять. А 2-й, прикрывавший стык с 1-й армией, далеко оторвался от главных сил, и его переподчинили Ренненкампфу.

    И участок действий был «неудачным». Рокадной (т. е. проходящей вдоль фронта) железной дороги тут не имелось. К границе ветка подходила лишь на левом фланге. Части выгружались далеко от исходных позиций, топали пешком по плохим песчаным дорогам, по просекам, по жаре. Многие еще до начала наступления неделю были на марше. Колеса вязли в песке, обозы и артиллерия отставали. А плохой штаб и неопытный командующий не могли наладить этот процесс, вносили неразбериху. Конечно, столь слабому и несработавшемуся армейскому звену должен был оказать помощь штаб фронта. Но его главнокомандующий Жилинский практического опыта тоже не имел, руководство войсками выпустил из рук и свою роль видел лишь в отдаче приказов командармам. По планам 2-я армия должна была стать «молотом», который обойдет Мазурские озера с запада и прихлопнет немцев, «притянутых» к «наковальне» 1-й армии. И поскольку у Ренненкампфа все шло нормально, ему после Гумбиннена подтвердили приказ остановиться, чтобы немцы совсем не сбежали. А Жилинский то и дело подгонял Самсонова, "чтобы встретить врага, отступающего перед генералом Ренненкампфом, и отрезать его от Вислы". А тот совершенно растерялся и начал действовать в качестве передаточного звена, подгоняя командиров корпусов. И солдаты шли по 12 часов без привалов, выбиваясь из сил и все дальше отрываясь от тылов. В результате к 23.8 обстановка сложилась следующая. На левом фланге 1-й корпус ген. Артамонова занял приграничный город Зольдау. Но тут была железная дорога, и скопилось много других войск: 1-я дивизия 23-го корпуса, две кавдивизии, отставшая артиллерия. Распоряжаться такими массами Самсонов не умел, и "свалил с плеч ношу", переподчинив все это Артамонову.

    Правее, обогнав 1-й корпус, но отстав от главных сил, догоняла своих 2-я дивизия ген. Мингина из 23-го корпуса. Еще правее далеко углубились в прусскую территорию 15-й корпус ген. Мартоса, занявший без боя г. Найденбург, 13-й Клюева, взявший г. Омулефоффен и 6-й Благовещенского, вышедший к г. Ортельсбургу. Эти соединения и их начальники были отнюдь не «равнозначны». Так, Артамонов, всю жизнь был "генералом для поручений", разъезжал в дипломатических миссиях. Покомандовал корпусом в Японскую, но был одним из тех, кого Куропаткин тщетно пытался снять за склонность к панике и бегству при натиске противника. Николай Николаевич Мартос был отличным и опытным начальником. Хотя многие подчиненные его не любили за «придирчивость» и педантизм, но придирался на пользу дела, и его корпус был одним из лучших. Клюев тоже был из "генералов для поручений", а Благовещенский служил по линии военных сообщений. Но у Клюева сам корпус был прекрасным, прежде им командовал М.В. Алексеев, ушедший на повышение. А 6-й был сборным, слепленным из резервных частей.

    Германия к вторжению была готова. Припасы вывезены, сено сожжено. В Найденбурге при отходе подожгли большие склады и магазины, так что русским пришлось их тушить. Часть населения — поляки — встретила наших солдат восторженно. Немцы же в большинстве эвакуировались, некоторые остались держались любезно, но информировали своих о продвижении русских: порой просто по телефону. А штаб армии отстал от войск на 120 км, находясь в Остроленке, поскольку там была телефонная линия с Белостоком, с командованием фронта. Разведки Самсонов вообще не организовал, пользовались данными о противнике, которые передавались от Жилинского, тоже ничего толком не знавшего. Причем Самсонов еще и усугублял ошибки вышестоящих инстанций. Жилинский требовал наступать на северо-восток, навстречу Ренненкампфу, а командарм полагал, что так немцев можно упустить. И помаленьку заворачивал войска на северо-запад. А с корпусами телефонной связи не было — немцы резали провода. Ее осуществляли по радио, а чаще конной эстафетой, что приводило к большим задержкам. По сути, корпуса начали действовать сами по себе.

    23.8 разведка 15-го корпуса обнаружила севернее Найденбурга, у деревень Орлау и Франкенау, крупные силы врага. Здесь, на заранее укрепленных позициях поджидал русских заслон, оставленный против 2-й армии, — 20-й корпус ген. Шольца, значительно усиленный ландверными соединениями и по численности соответствовавший примерно двум русским корпусам. У Орлау и Франекнау окопались 2 дивизии этого заслона и 16 батарей. Мартос развернул свои части и атаковал. После артподготовки Симбирский, Полтавский, Черниговский полки ринулись на штурм и ворвались в Орлау. Но Шольц контратаковал, введя резерв. Командир Черниговского полка Алексеев остановил побежавших солдат и повел в штыки знаменную роту. Он был убит, а вокруг знамени (Георгиевского — за 1812 г.) завязалась рукопашная. Три раны получил знаменосец, погиб заменивший его поручик. Немцам удалось окружить вклинившийся в их расположение полк и лишь ночью он прорвался к своим, вынеся знамя и раненого знаменосца. К утру Мартос перегруппировал части и возобновил наступление. Артиллерия ударила по выявленным целям, а пехота еще в темноте подобралась к вражеским позициям по-пластунски и перебежками и ринулась вперед. Немцы не выдержали дружного натиска и побежали, бросая орудия. 15-й корпус потерял в сражении 2,5 тыс. убитыми и ранеными, в том числе 2 командиров бригад и 3 командиров полков. Но 37-я дивизия противника была фактически разгромлена, и русские устремились в преследование.

    А по Германии катилась паника. На запад хлынули толпы беженцев, рассказывая ужасы о русских, которых они в глаза не видели. В принципе, они лишь ретранслировали то, что внушала им собственная пропаганда, живописавшая, что будет, когда придут жуткие казаки, если вдруг придут. И теперь с квадратными глазами пересказывали содержание газетных статей и плакатов о поголовных изнасилованиях и пожирании младенцев. Оберпрезидент Пруссии помчался к кайзеру, умоляя о спасении. А когда после Гумбиннена стало известно еще и о поражении под Орлау, это упрочило решение направить на восток дополнительные силы.

    Сперва Мольтке вообще хотел перебросить с Запада 6 корпусов. Потом, при более взвешенных расчетах, решили пока ограничиться двумя с половиной.

    Правда, в 8-й германской армии шок Гумбиннена уже прошел, подтянулись отставшие и заблудившиеся, и потери оказались поменьше, чем виделось сперва. И Притвиц уже и сам передумал бежать за Вислу. Но карьера его была решена. Людендорф и Гинденбург прямо с дороги рассылали приказания, а на месте Грюнерт и Хофман еще до прибытия нового командования начали реализовывать план операции — оторваться от 1-й армии и разбить 2-ю. Изобретать им, в общем-то, ничего не пришлось. Еще до войны считалось, что русские попытаются отрезать выступ Пруссии ударом с юга, а с востока оставят лишь заслон. И на учениях отрабатывалось, как перегруппировать войска, чтобы нанести фланговый контрудар южной группировке. Для этого имелись все условия: через Пруссию проходили 3 рокадных железных дороги, параллельных друг дружке: одна вдоль моря через Кенигсберг и Мариенбург, другая южнее через Алленштайн и Остероде, третья вдоль границ, через Зольдау и Найденбург. Их, в свою очередь, связывали между собой поперечные ветки, что позволяло свободно маневрировать войсками.

    Против Ренненкампфа оставлялись 1,5 пехотных дивизии из резерва Кенигсбергского гарнизона, кавдивизия и ландверная бригада. А все остальное — 11,5 дивизий, сосредотачивалось против Самсонова. Корпуса Макензена и Белова стали отводиться назад, а корпус Франсуа, действовавший севернее, маршировал к Кенигсбергу, грузился в вагоны и кружным путем перебрасывался на левый фланг 2-й русской армии. Его перемещение обнаружила русская разведка, но Жилинский истолковал данные превратно — что главные силы немцев намерены укрыться в крепости (где на самом деле оставались только ландштурмисты), и 23.8 отдал Ренненкампфу приказ — продолжить наступление, но не на соединение со 2-й армией, а на Кенигсберг. Самсонов же известие о бое под Орлау получил только 24.8. В это время и с левого фланга стали поступать сведения о накоплении противника — туда прибывали эшелоны с частями Франсуа. И Самсонов запросил разрешения остановиться подтянуть тылы и уточнить расположение врага. Жилинский не только отказал, но и обвинил командарма: "Видеть противника там, где его нет, — трусость, а трусить я не позволю генералу Самсонову". После такого оскорбления Самсонов отбросил всякую осторожность. Подтвердил приказ войскам «вперед» и решил перенести штаб в Найденбург. И его корпуса стали расходиться веером на фронте в 200 км. На левом фланге кавдивизия ген. Любомирова, переданная 1-му корпусу, взяла г. Уздау, порубив оборонявшие его ландверные части. 15-й корпус, преследуя немцев, заворачивал на запад. 13-й, не встречая сопротивления, вырвался вперед, нацеливаясь на Алленштайн, второй по величине город Восточной Пруссии. А 6-й должен был обеспечивать фланг, занял Бишофсбург и шел на северо-восток, навстречу Ренненкампфу (который к нему уже не шел).

    Но и в штабе противника, расположенном в Остероде, куда прибыли Гинденбург и Людендорф, атмосфера была нервозной. Получали противоречивые сведения о движении Ренненкампфа и слали противоречивые приказы командирам корпусов. 1-му резервному фон Белова и 17-му Макензена то идти на Самсонова, то подождать, то развернуться обратно на восток. Идею устроить «Канны» 2-й русской армии, повернув войска спиной к 1-й, считали слишком рискованной, склонялись к тому, чтобы просто нанести фланговый удар и заставить отступить. И Франсуа приказывали атаковать, но он медлил, ссылаясь на неготовность. Хоффман доказывал, что бояться нечего, надо действовать смелее. Его уверенность основывалась на точных расчетах — между русскими армиями было 125 км, и при быстром ударе 1-я все равно не успела бы помешать. Но чтобы убедить оппонентов, он пустил в ход байку — дескать, Ренненкампф ни за что не поможет Самсонову. Поскольку сам Хоффман был на Японской и знает, что эти генералы там поссорились, Самсонов публично дал пощечину Ренненкампфу. Конечно, это было абсолютной ложью. Во-первых, Хоффман был в Маньчжурии наблюдателем не в русской, а в японской армии. И стал, кстати, одним из «дипломатов», кто испортил японо-германские отношения, в глаза назвав японского генерала "желтомордым дикарем". А во-вторых, Хоффман, хоть и считался в Генштабе "специалистом по русским делам", проявил полное незнание традиций царской армии, где офицер, получивший пощечину, обязан был вызвать обидчика на дуэль или выйти в отставку. Но оскорбительный анекдот так и пошел гулять в литературе…

    Однако решающим аргументом стали перехваченные радиограммы, из 1-й армии во 2-ю, где Ренненкампф извещал соседа о своем местонахождении, и с приказом Самсонова корпусам — с указанием их расположения. Все — открытым текстом. Что часто трактуется как некая феноменальная русская беспечность. На самом же деле подобное явление было общим для тогдашних армий. Полевые рации были еще несовершенными, шифровальное дело поставлено плохо, часто возникала путаница. И, скажем, во Франции германские войска тоже перешли на незашифрованные радиограммы. Другое дело, что французы не сразу этим воспользовались. а немцы в Пруссии шанс не упустили. Но даже получив такую информацию, командование вместо глобальных «Канн» приняло более скромное решение — оттеснить фланговые корпуса от Уздау и Бишофсбурга, а окружать лишь центральную группировку.

    Но оставалась еще проблема с 20-м корпусом. Что толку было осуществлять фланговые маневры, если Мартос прорвет центр? И разбитому Шольцу приказали занять позиции у селения Мюлен и остановить противника, его корпус усиливался 3-й резервной и 1,5 ландверными дивизиями. И на эти позиции наскочила дивизия 23-го корпуса, догонявшая передовые части в промежутке между 1-м и 15-м. Ее командир ген. Мингин атаковал с ходу, после длительного марша, не зная, что противник многократно превосходит его. Тем не менее, правое крыло дивизии — Либавский и Кексгольмский полки опрокинуло врага и вклинилось в оборону. Но левое, Эстляндский и Ревельский, было разбиты и стало отступать. Узнав об этом, Мингин отвел и правые полки. Мартос узнал, что левее идет бой и обозначилась группировка противника. Но его догнал приказ наступать не на запад, к Мюлену, а на северо-восток, на Хохштайн. Подставляя врагу тыл. Он принял решение, исходя из реальной обстановки. 2 полка послал по приказу на Хохштайн, а главные силы повернул на Мюлен. Послал записку в 13-й, к Клюеву, с просьбой помочь, а также донесение Самсонову. Предлагал направить к нему весь 13-й корпус и доказывал, что врагу можно нанести решительное поражение. Действительно, в случае разгрома группировки Шольца весь план германского окружения рухнул бы — наоборот, 2 вражеских корпуса очутились бы в полукольце. Клюев откликнулся, выделил бригаду, хотя она прибыла к Мартосу лишь через сутки.

    Между тем уже и командование фронта обратило внимание на разброс корпусов и приказало собрать их вместе. Но судило об обстановке по карте и поэтому ориентировалось на вырвавшийся вперед 13-й корпус. К нему было приказано двинуть слева 15-й и справа 6-й. Потом спохватились, что останется неприкрытым восточный фланг, и 6-му оставили прежнюю задачу оставаться у Бишофсбурга. Но отмена опоздала. 26.8 он выступил на Алленштайн двумя колоннами, впереди — дивизия Рихтера, за ней — Комарова. И Комарову разведка вдруг доложила, что сзади, в 10 км, движется с северо-востока скопление противника. Он решил, что это те самые немцы, которые бегут от 1-й армии и которых надо перехватить. Развернул дивизию и повел навстречу для атаки. Но это был корпус Макензена, готовящийся к фланговому удару. Произошел встречный бой у селения Гросс-Бессау. Части Комарова отчаянно отбивались и послали просьбу о помощи головной дивизии, ушедшей уже на 14 км вперед. Рихтер, получив это известие, тоже развернулся и ускоренным маршем двинулся назад. И столкнулся с корпусом фон Белова, выдвигающимся параллельно Макензену. А Комаров потерял 4 тыс. чел., 16 орудий и решил отступать. Начали откатываться и войска Рихтера. Но организовать преследование немцы не смогли — возле ст. Ротфлис их задержал резервный отряд ген. Нечволодова из 2 полков, 7 сотен казаков и дивизиона 152-мм мортир, встретивших противника губительным огнем. Германцы по калибру артиллерии сочли, что против них стоит весь корпус, и не решились лезть напролом. Однако Благовещенский в Бишофсбурге растерялся, остановить отступающие войска не смог, и они стали отходить дальше. Ночью случайные выстрелы и слухи усиливали панику. Управление корпусом было утрачено, и он беспорядочно покатился в сторону границы.

    Непонятная ситуация в Пруссии стала беспокоить и Ставку. 26.8 великий князь Николай Николаевич посетил штаб Северо-Западного фронта и приказал нацелить 1-ю армию, чтобы она установила связь со 2-й. А Ренненкампф к этому моменту занял Инстербург (ныне Черняховск), перерезал немцам железную дорогу на Мемель (Клайпеду) и вышел к Балтийскому морю у Лабиау (Полесска), в 50 км от Кенигсберга. И Жилинский оставался при своем заблуждении — немцы укрылись там. Поэтому вопреки указанию Верховного подтвердил задачу Ренненкампфу — начать осаду Канигсберга. А штаб 2-й армии только-только добрался до Найденбурга, реальной обстановки не представлял и, получив просьбу Мартоса о подкреплении, отказал — ведь, по директиве Жилинского, не 13-й корпус должен был идти к 15-му, а 15-й к 13-му.

    27.8 обстановка еще более обострилась. Утром немецкая авиаразведка обнаружила, что 6-й корпус далеко отступил, и во фронте — дыра. Корпус Макензена сразу двинул на юг, за 6-м, а фон Белова — на запад, к Алленштайну. А на другом фланге этим утром ген. Франсуа нанес удар на Уздау. После часовой артподготовки, перепахавшей все окрестности, его дивизии ринулись в атаку. Был заранее подготовлен и летучий отряд, чтобы после прорыва бросить его по шоссе на Найденбург и Вилленберг, на окружение — кавалерия, пехотная бригада на машинах, велосипедисты и мотоциклисты. Но находившиеся в Уздау командир 1-й стрелковой бригады ген. Савицкий и полковник Генштаба Крымов сумели организовать оборону из оказавшихся тут разрозненных частей. И противника встретили достойно. Гумбиннен немцев еще ничему не научил, и наступали они густыми цепями, в ногу, останавливаясь для ружейных залпов — первая шеренга с колена, вторая стоя. Русские пулеметы, винтовки, шрапнель косили их, как на стрельбище. А потом Петровский и Нейшлотский полки ударили в штыковую, и враг обратился в бегство. Возникла такая паника, что один из своих батальонов Франсуа нашел лишь на следующий день, за 45 км от поля боя… Но командир 1-го корпуса Артамонов повел себя так же, как на Японской. Струсил и приказал отступать к Зольдау. Причем в докладе Самсонову солгал: "Все атаки отбиты, держусь, как скала. Выполню задачу до конца". Франсуа занял оставленный Уздау. Дорога на Найденбург была открыта, но посылать свой летучий отряд он не решался. Понеся огромные потери, не верил, что ему отдали город за здорово живешь, окапывался и ждал контрудара.

    А Мартос завязал сражение с силами Шольца, превосходящими его в 1,5 раза. Причем весь этот день бой шел в пользу русских. Прорвали укрепления, опрокинув противостоящие части, и взяли Мюлен. Германское командование срочно перебросило дивизию с другого участка — бегом, бросив для скорости ранцы, и контратакой кое-как выправило положение. Попробовало охватить фланг, но наткнулось на стойкую оборону Либавского и Кексгольмского полков дивизии Мингина, и Гинденбург решил, что там больше корпуса. В штаб Самсонова со всех сторон сыпались тревожные донесения. Но даже явно обозначившаяся угроза «клещей» не подтолкнула командование к экстренным мерам. Задачи ставились прежние — наступать. И лишь когда в Найденбург забрели вдруг солдаты разбитых Эстляндского и Ревельского полков, которым полагалось находиться далеко, и рассказали о сражении под Мюленом, был издан приказ 13-му корпусу идти на помощь. А затем от случайных кавалеристов узнали, что Артамонов сдал Уздау. Самсонов разгневался за обман, отстранил Артамонова от командования и назначил вместо него ген. Душкевича. Однако Душкевич был на передовой, пытаясь из отступающих частей создать оборону, и руководство принял инспектор артиллерии князь Масальский. Так что в левофланговой группировке, вдобавок ко всему, стало трое начальников.

    В общем-то ситуацию еще можно было исправить, а то и переломить в свою пользу. Для этого Самсонову стоило лишь поехать на левый фланг, где скопилась без толку третья часть его армии, наладить там управление и нанести контрудар — и Франсуа сам попал бы в ловушку. В конце концов, можно было просто отвести центральные корпуса назад. Но правильно распорядиться своими многочисленными соединениями неопытный командующий не сумел. И принял то единственное решение, которого не должен был принимать ни в коем случае. Ехать на передовую, где все вроде стало бы привычно и понятно. Приказал штабу разделиться надвое, канцелярским службам эвакуироваться на русскую территорию, а сам с офицерами оперативной части и конвоем казаков отправился в эпицентр боев. Последнее его донесение гласило: "Переезжаю в штаб 15 корпуса, Надрау, для управления наступающими войсками. Аппарат Юза снимаю, временно буду без связи с вами. Самсонов". И все. С этого момента армия лишилась единого руководства. К вечеру 27.8 и в штабе фронта поняли, что немцы не удирают за Вислу, а атакуют. И только тогда полетел новый приказ Ренненкампфу — помочь Самсонову и установить с ним связь конницей. И 28.8 части 1-й армии выступили. Заведомо опаздывая к развязке — между армиями было 95 км.

    Ну а Гинденбург после тяжелых боев уже решил сузить задачу — окружать только один 15-й корпус. Для этого предусматривались удары с трех сторон с фронта, обходом с севера, через Хохштайн, а 41-й дивизии ген. Зонтага предписывалось обойти с юга и захватить господствующие высоты у деревни Ваплиц. Эта дивизия двинулась ночью. Но русские заставы немцев заметили, и штурм высот, начавшийся на рассвете, был встречен дружным огнем Полтавского, Калужского и Либавского полков. Врага отбросили, вдобавок по отступающим, приняв их в полутьме за атакующих русских, ударила своя артиллерия, а штыковая контратака довершила разгром. Только пленных было взято 2200, в том числе 100 офицеров, захвачено 13 орудий. Гинденбург и Людендорф пребывали в шоке. Приказали Франсуа отменить все прежние планы и идти на помощь Шольцу, который "сильно измотан". Франсуа выполнил это требование лишь наполовину. Он уже успел восстановить порядок в своих войсках и разобраться в обстановке. К Мюлену он послал одну дивизию — и никакой помощи она не оказала. Ее встретил Кексгольмский полк. Встал насмерть, но врага не пропустил. А Франсуа с остальными силами атаковал Зольдау, выбил оборонявшиеся там части — и после этого все же послал свой летучий отряд на Найденбург.

    Между тем 13-й русский корпус накануне вошел в Алленштайн. Город выглядел вполне мирно. Чистенький, благополучный. Работали магазины, кафе. Жители вежливо кланялись даже рядовым, а на больницах висели плакаты с просьбой не беспокоить пациентов… О соседе справа, 6-м корпусе, Клюев ничего не знал. Правда, получили оттуда радиограмму, но ее не сумели расшифровать. А с самолета были замечены приближающиеся с востока войска, около корпуса. И решили, что это и есть 6-й. И выступили, согласно полученному приказу, на помощь Мартосу. А до подхода «6-го» оставили в Алленштайне по батальону от Дорогобужского и Можайского полков. Германский корпус фон Белова смял их мгновенно, причем активно помогли и местные жители, стреляя из окон, а с чердака больницы ударили вдруг пулеметы. И немцы устремились вдогон за 13-м. Неполный Дорогобужский полк, шедший в арьергарде, обнаружил преследование. Однако Клюев счел, что это небольшие отряды. Велел полку остановиться и отразить их. Дорогобужцы заняли рубеж в дефиле между озерами, и на них обрушился удар авангардной дивизии врага. Артиллерии им не оставили, даже запасы патронов ушли с обозами. Отбивались из пулеметов, пока было чем, собирали боеприпасы хоть для одного пулемета, потом остались только штыки. Но местность была такова, что противник не мог развернуться широким фронтом, и его раз за разом осаживали контратаками. Погиб командир полка Кабанов, редели батальоны, однако немцы так и не прошли до вечера. Лишь с наступлением темноты остатки полка снялись и пошли искать своих, унося тело командира.

    А под Мюленом 28.8 наседали уже не русские, а немцы, а Мартосу приходилось отбиваться. Особенно жарко было в Хохштайне, где оборонялась бригада 13-го корпуса, присланная накануне, Нарвский и Копорский полки. Она попала в полуокружение, ее оборона простреливалась с трех сторон, а отвечать она могла лишь 3 приданными батареями. Тем не менее, все атаки отбили с большими потерями для неприятеля. А главные силы 13-го вышли на высоты недалеко от Хохштайна, и Клюев приказал остановиться, не в силах разобраться в ситуации и ожидая приказов свыше. Между ним и сражающимися частями были немцы, которых легко можно было раздавить. Но он выслал вперед лишь один Невский полк. Который внезапной атакой разогнал и обратил в бегство германскую дивизию, не понявшую какие силы на нее напали. Но поддержан не был — Клюев приказал полку отступить.

    Вечером прибыл к Мартосу и Самсонов со штабом. И окончательно все загубили. В 15-м корпусе кончались снаряды и патроны, не было продовольствия, и оставалось только отступать. Убедившись в этом, Самсонов отход разрешил, штаб разработал план "скользящего щита", по которому соединения с северного фланга поочередно переходили на южный и занимали позиции — сперва обозы, потом 13-й корпус, потом 15-й, потом 23-й. А поскольку отступать предполагалось к Найденбургу, Мартосу с его штабом приказали ехать туда и заранее выбрать подходящую позицию. Лучший корпус был обезглавлен. Но и Самсонов с войсками не остался — может быть, рывок на передовую выплеснул остатки его былой энергии, а может, и болезнь сказалась, обострившись от нервных и физических нагрузок. И его тоже уговорили уехать, организовывать работу на новом месте, а командование всей отходящей группировкой поручили Клюеву. Тот все еще стоял у Хохштайна, узнал о приказе отступать и двинул на юг, оставив еще один арьергард Каширский полк. И конечно, из плана "скользящего щита" ничего не получилось. Регулировать его выполнение было некому, да и нереально в лесах, без связи — и пошли кто как. Немцы попытались преследовать, но корпус Мартоса, даже лишившись управления, был еще боеспособен, и у с. Кунхенгут Кременчугский и Алексопольский полки устроили засаду. Промерили расстояния, навели заранее пулеметы и в темноте расстреляли колонну, двинувшуюся за ними.

    А Гинденбург вообще отказался уже от плана окружения и докладывал в Ставку: "Сражение выиграно, преследование завтра возобновляется. Окружение северных корпусов, возможно, более не удастся". Потому что разведка доложила о движении 1-й армии. Корпусам Белова и Макензена опять приказали разворачиваться ей навстречу, а Шольцу и Франсуа — лишь «огибать» и преследовать 2-ю. Но у немцев тоже действовала инерция передачи и выполнения распоряжений. Франсуа уже перехватил пути отхода русских уезжая, Самсонов даже не позаботился организовать оборону Найденбурга, и немцы захватили его почти без боя, встретив только обозных и свезенных сюда раненых. А Макензен, взбешенный постоянным дерганьем и располагая данными, что Ренненкампф еще далеко, послал телеграмму, что снимает связь — якобы еще до получения нового приказа. И повел корпус на Вилленберг, навстречу Франсуа.

    Штаб фронта, утратив связь с Самсоновым, даже не попытался самостоятельно выяснить обстановку и взять на себя управление войсками. А утром 29.8 до Жилинского дошло донесение от эвакуированной части штаба 2-й армии — что она отступает. Главнокомандующий рассудил, что напрасно послал 1-ю и телеграфировал Ренненкампфу: "2-я армия отошла к границе. Приостановить дальнейшее выдвижение корпусов на поддержку". Но Ренненкампф понимал ситуацию глубже и отдал своим частям приказ "ввиду тяжелых боев 2-й армии" идти ей на помощь. В окруженной группировке в этот день еще продолжались бои. Арьергардный Каширский полк, оставленный у Хохштайна, с присоединившимися к нему подразделениями Нарвского был взят в кольцо. Против его 16 орудий гремели 86, но русские дрались до 14 часов, атакой захватили вокзал. В последней рукопашной пал командир полка Каховский со знаменем в руках. А мелкие группы солдат держались до вечера. У с. Шведрех, в межозерном сужении, немцев, пошедших за 13-м корпусом, встретил еще один арьергард, Софийский полк. Бой шел до 15 часов, полк понес большие потери, но и немцы отстали. А на 15-й корпус они вообще наседать боялись, шли следом. Впереди же сплошной линии окружения не было. На дорогах немцы выставили заставы, курсировали разъезды и бронемашины, а по железным дорогам — бронеплатформы. Прорваться было не сложно. Если действовать организованно. Но в условиях ночного отступления по лесам части перемешались, нарушилось управление, и они текли беспорядочными толпами. Тащились из последних сил, голодные — 15-й корпус четверо суток не выходил из боев, а 13-й за двое суток прошагал больше 80 км.

    А здешний лес надежного укрытия не представлял. Его через каждые 2 км прорезали просеки, было много речушек и болотистых низин с дамбами. И противник, обнаружив с аэропланов местонахождение русских, начал на их пути устраивать засеки, выставлять заслоны с пулеметами и артиллерией. У каждой дамбы или перекрестка встречал огонь. Вся масса останавливалась, авангардные батальоны разворачивались к бою и разгоняли врага. А через пару километров, на следующей просеке, ждал новый заслон, и все повторялось… И около села Саддек, попав под очередной обстрел, Клюев решил "во избежание ненужного кровопролития" сдаться. Впрочем, предоставил желающим свободу спасаться, кто как может. Одни отделились, пошли на прорыв и в большинстве прорвались. У других больше не было сил, и они подчинились решению начальника. Некоторые предпочли погибнуть в бою. Так, севернее Найденбурга группа смельчаков из 13-го корпуса захватила 4 немецких орудия, заняла круговую оборону и дралась до последнего.

    Мартос, посланный вперед своих войск, нарвался на немцев, попал под артобстрел. Погиб начальник его штаба ген. Мачуговский, уцелевшие в суматохе потеряли друг друга. Мартос с тремя спутниками сутки блуждали в лесу без еды и воды, ориентируясь ночью по звездам. Услышали рядом солдат и подумали, что свои — лошади тянули в ту сторону. Но вспыхнул немецкий прожектор, ударил пулемет, под Мартосом убило коня, и его схватили. Так же блуждал и Самсонов. Лишь 29.8, добравшись до Орлау, он убедился, что никакого «щита» больше нет и отступление идет хаотически. Пробовал командовать на дорогах ротами и батальонами, потом впал в полную прострацию. Тыкались то туда, то сюда, обнаруживая немцев, где-то потеряли казаков конвоя. Пошли ночью через лес. Лошади выбились из сил, и зашагали пешком, держась за руки, чтобы не потеряться. Самсонова измучила астматическая одышка, и уже в 10 км от границы сделали привал. Командующий тяжело переживал случившееся, говорил: "Царь доверился мне. Как я встречусь с ним после такого разгрома?" Отошел в сторону, и его спутники услышали выстрел. Тело Самсонова не смогли найти в темноте, а утром появились немцы, и начальник штаба Постовский с другими офицерами предпочли оставить труп. А через час встретили казачий патруль — вышли к своим.

    Командование фронта уяснило картину только вечером 29.8. Из Найденбурга успел выскочить командир раздерганного 23-го корпуса Кондратович с частью Эстляндского полка. Он-то и доложил обстановку. Забили тревогу — Ренненкампфу приказали организовать поиск конницей. Но направление дали неверное — почему-то на Алленштайн, где русских давно не было. А 1-му и 6-му корпусам велели нанести удары по флангам, чтобы облегчить выход окруженной группировке. А в 1-й еще накануне добрался офицер от Самсонова с приказом ударить на Найденбург. Но там царило безвластие, Артамонов, Душкевич и Масальский принимали и передавали дела, и пошли споры, кто будет организовывать наступление. Лишь после приказа Жилинского раскачались и послали сводный отряд ген. Сирелиуса, командира отставшей дивизии 23-го корпуса — Варшавской гвардейский. А Благовещенский послал к Вилленбергу отряд ген. Нечволодова, Ладожский полк с 2 батареями.

    Людендорф только утром 30.8 доложил в Ставку, что русские окружены, и вдруг последовал панический звонок Франсуа с просьбой о помощи — Сирелиус прорвал неплотное кольцо и подходил к Найденбургу. Штаб Франсуа удрал в Вилленберг, Людендорф снял 3 дивизии Шольца с преследования и послал ликвидировать прорыв. Но тут посыпались доклады, что кавалерия Ренненкампфа углубилась в Восточную Пруссию, а к Виллербергу подходит еще одна русская колонна. Причем на этом участке удар был нанесен и изнутри кольца — тут прорывалась из окружения русская конница. И прорвалась. Но в целом меры оказались слабыми и запоздалыми. Против Сирелиуса стягивалось 5 дивизий, удержать Найденбург он все равно не мог, и к вечеру он и Нечволодов получили приказ отходить. Однако войска Ренненкампфа, громя брошенные против них заслоны вражеской кавалерии и ландшурма, неудержимо продвигались вперед. К 31.8 они вышли на ближние подступы к Кенигсбергу, продвинулись к Прейсиш-Эйлау (ныне Багратионовск), заняли Фридланд (Правдинск), на юге захватили городишко Растенбург (пока еще неприметный — ставший знаменитым лишь во Вторую мировую, поскольку там размещалась ставка Гитлера), блокировали крепость Летцен.

    А конница, прорвав фронт, подошла к Алленштайну, с севера — корпус хана Нахичеванского, с востока — дивизия Гурко. Снова увидели чистенький, вполне мирный город. Никаких русских тут вроде и не бывало, а на вопросы о них жители вежливо раскланивались и пожимали плечами. Ренненкампф получил приказ Жилинского, сообщавший, что Самсонова постигла неудача, противник теперь может обратиться против 1-й армии, и требующий вернуть кавалерию к основным силам. Но командарм рассудил иначе — раз уж она вторглась в тыл противника, приказал ей погулять там как следует, разрушая коммуникации и линии связи, взрывая железнодорожные пути, дамбы и переправы. И панику эти рейды вызвали изрядную. Когда 31.8 немцы снова заняли Найденбург, один из часовых открыл вдруг огонь по машине ген. Моргена, вообразив, будто опять идут русские. Убил шофера, ранил адъютанта. А среди ночи того же генерала разбудили вопли денщика: "Русские пришли!" — и он бежал, надев ремень с кобурой поверх белья.

    Ну а на окруженцев в это время шла настоящая охота. Их вылавливали пикеты, подключились полиция, егеря, штатские добровольцы с ружьями и собаками. Тяжелораненых пристреливали или забивали прикладами. Очевидец писал: "Добивание раненых, стрельба по нашим санитарным отрядам и полевым лазаретам стали обычным явлением". Измывались и над пленными — избивали, впрягали в трофейные пушки вместо лошадей и заставляли тащить. В плен попало 9 генералов. Над Мартосом, привезенным в штаб 8-й армии, Людендорф смеялся и всячески бахвалился. Гиндербург повел себя более благородно, пожал руку, сказал: "Я желаю вам более счастливых дней". И приказал вернуть наградную золотую саблю — но так и не вернули. Надо отметить, что с Клюевым, сдавшим подчиненных, обращались более корректно.

    Масштабы победы непомерно раздувались. Германская пропаганда трубила сперва о 70, потом о 90 тыс. пленных, о 20 тыс. убитых русских, а число трофейных орудий постепенно росло от 300 до 600. Впоследствии эти фантастические цифры так и перешли в работы западных, да и некоторых отечественных авторов. Но к действительности они имеют отношение весьма отдаленное. Потому что в частях, попавших в окружение (5 дивизий неполного состава) на момент начала наступления насчитывалось всего 80 тыс. чел. и около 200 орудий. В боях было убито 6 тыс., ранено около 20 тыс., и более 20 тыс. вырвалось и просочилось из кольца. Так что общее число пленных достигало 30 тыс., а с ранеными — 50 тыс. И из орудий часть была подбита в сражении, некоторые вывели из строя артиллеристы перед тем, как бросить. Общее значение достигнутого успеха в германской литературе также было весьма преувеличено. Немцам удалось предотвратить вторжение и разгромить 2,5 корпуса. И не более того. Причем оперативный успех был достигнут ценой стратегического проигрыша на Западе, откуда снимались подкрепления. А "уничтожением 2-й армии", вопреки расхожим утверждениям, дело и не пахло. Большая часть ее сил просто отступила. Новым ее командующим стал энергичный генерал Шейдеман — прежде возглавлявший 2-й корпус. Он очень быстро привел армию в порядок, и уже через неделю она снова вела активные боевые действия.

    Причем и немцам победа досталась недешево. В боях под Орлау, Гросс-Бессау, Уздау и Мюленом они потеряли около 30 тыс. убитыми и ранеными, у них были разбиты или сильно потрепаны 4 пехотных, 1 ландверная дивизии и 2 ландверных бригады. По поводу катастрофы 2-й армии была назначена правительственная комиссия, и в ее докладе говорилось, что воины 15-го корпуса и 2-й дивизии "дрались героями, доблестно и стойко выдерживали огонь и натиск превосходящих сил противника и стали отходить лишь после полного истощения своих последних резервов, понеся тяжелые потери в личном составе офицеров и нижних чинов и честно исполнив свой долг до конца". А при выходе из окружения "большинство офицеров, пробивавшихся в одиночку или с нижними чинами, выдержали ряд самых тяжелых испытаний и опасностей и выказали незаурядное личное мужество и храбрость, преодолевая на своем пути превосходного по силе противника, борясь с бронированными автомобилями, вооруженными пулеметами, и даже артиллерией противника, уничтожая то и другое". Если же предоставить слово противнику, то вывод немцев был таков: "Русский выдерживает любые потери и дерется даже тогда, когда смерть является для него уже неизбежной".

    Жилинский попытался всю вину за поражение свалить на Ренненкампфа. Дескать, струсил и вовремя не помог Самсонову. Но великий князь Николай Николаевич, хорошо знавший прежнюю службу командующего 1-й армии и действительное положение дел, возмутился такой клевете. Заявил, что "Жилинский сам потерял голову и не способен управлять боевыми действиями". В 1-ю армию был специально отправлен для проверки ген. Янушкевич, и доклад его был очень лаконичным: "Ренненкампф остался тем, кем был". В результате расследования был снят сам Жилинский, а также командиры корпусов Артамонов, Кондратович, Благовещенский. Жилинского, прежде выдвинувшегося на военно-дипломатическом поприще, отправили работать "по специальности", в Париж, представителем в Высший военный совет Антанты. И там он действительно оказался на своем месте. Очень много сделал для своей страны и отстаивал ее интересы твердо и умело.

    17. ЛЬВОВ

    Всадники-други, в поход собирайтеся,

    Радостный звук вас ко славе зовет…

    Сигнал трубы "Генерал-марш"

    Главнокомандующим Юго-Западного фронта стал 63-летний генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов. Военными талантами он не отличался, его всегда считали в большей степени хозяйствеником, чем полководцем. В молодости, еще будучи поручиком, он отличился в Турецкой войне, заслужив Георгия IV степени. Но с той поры заметно утратил пыл и по натуре своей был человеком сугубо «мирным» и спокойным. Был близок к придворным кругам и стал крестным наследника престола Алексея. В Маньчжурии командовал корпусом — далеко не блестящим образом, но благодаря своим связям опалы избежал, а в 1905 г. довольно умело, больше увещеваниями и "отеческим вразумлением", чем применением силы, сумел утихомирить мятеж в Кронштадте. А перед войной командовал войсками Киевского округа.

    Но Иванову достался отличный начальник штаба — генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев. Отец его был крепостным крестьянином, отданным в солдаты и дослужившимся до штабс-капитана, поэтому о себе Михаил Васильевич говорил: "Я кухаркин сын, я человек простой, из низов, а генеральские верхи для меня чужды". Из 4 класса гимназии он перешел в Московское юнкерское училище, но не закончил его. Началась Турецкая война, и он ушел на фронт прапорщиком. Сражался под Плевной, будучи ординарцем у Скобелева, что само по себе свидетельствовало о доблести — у Скобелева сменилось несколько ординарцев, так как он направлял их со своими приказами в самое пекло. Был ранен, награжден Георгием IV степени, но, не имея полного образования, 9 лет не мог дослужиться до ротного. Отличался крайним трудолюбием, учился самостоятельно, и лишь через 11 лет службы в полку сумел поступить в Академию Генштаба. Здесь проявил себя блестяще, был оставлен преподавателем и стал профессором военной истории. На Японскую пошел генерал-квартирмейстером 3-й армии, лично участвовал в боях, был награжден несколькими орденами и Золотым оружием. Потом служил в Генштабе и в Киевском округе, где на маневрах 1911 г. понравился царю детальным разбором операции. Командовал 13-м корпусом (тем, который погубил Клюев) и вывел его в число лучших. В августе 14-го был назначен начальником штаба к Иванову.

    Брусилов отмечал, что это был "человек очень умный, быстро схватывающий обстановку, отличный стратег". А профессор Академии Генштаба Н.Н. Головин вспоминал: "Генерал Алексеев являлся выдающимся представителем нашего Генерального штаба. Благодаря присущему ему глубокому уму, громадной трудоспособности и военным знаниям, приобретенным им самим в индивидуальном порядке, он был на голову выше других представителей русского Генерального штаба". Алексеев был человеком глубоко и искренне верующим. Когда создавалось трудное положение, становился перед иконой на колени и молился, долго и истово — иногда полчаса, иногда час. И считал, что именно тогда к нему приходят правильные решения. Правда, имел и серьезные для военного недостатки — одним из таковых оборачивался порой его слишком мягкий характер. Не всегда умел настоять на своем. Не умел стукнуть кулаком по столу, «нажать». Но и спорить, убеждая других в своей правоте, не умел и не любил. Поэтому старался избегать всяких заседаний и совещаний, а всю работу предпочитал делать один. Сам. Но Иванов ему, собственно, и не мешал. И разработку Галицийской операции, а в значительной мере и руководство ею осуществлял именно Алексеев — главнокомандующий фронтом лишь подписывал подготовленные им документы.

    План, по сути, диктовался очертаниями границ и общими замыслами русского командования, согласно которым требовалось разгромить Австро-Венгрию, пока германские войска связаны во Франции. Австрийская территория дугой вдавалась в русскую, и предусматривалось нанесение нескольких концентрических ударов. Главный предполагался с востока, из Украины, где разворачивались 3-я и 8-я армии. 3-я наступала на Львов, 8-я южнее, на Львов и Галич. С юга эту группировку прикрывал небольшой Днестровский отряд. Еще один удар наносился с севера, из Польши. 5-я армия помогала 3-й, нацеливаясь от Ковеля тоже на Львов, а 4-я обеспечивала операцию, наступая западнее, от Люблина и Холма — на Перемышль. Но и австрийцы тщательно готовились к этому сражению.

    Как уже отмечалось, им было известно, что их прежние планы попали к русским. А следовательно, они примерно знали, в каких направлениях должен будет действовать противник, и соответственно изменили развертывание своих войск, чтобы противостоять этим ударам. Кроме того, они хотели упредить русских и разбить их до того, как их главные силы успеют сосредоточиться. А для этого главный удар наносился на север, против 4-й и 5-й русских армий. Здесь развертывались 1-я и 4-я австрийские армии, с левого фланга их прикрывали армейская группа Куммера и германский корпус Войрша. В Галиции, против 3-й и 8-й русских, готовились действовать 3-я австрийская армия и армейская группа Кавеса. Предполагалось, что они не только скуют противника активной обороной, но и сами смогут во взаимодействии с основной группировкой, громящей русских в Польше, перейти в наступление, овладеть районом Дубно и Ровно и нанести вспомогательные удары на проскуровском направлении.

    Силы австрийцев превосходили. У них было 35 пехотных и 11 кавалерийских дивизий (около 750 тыс. чел.). И по мере развития операции ожидался подход еще 250 тыс. У русских в составе фронта должно было собраться 47 пехотных и 18,5 кавалерийских дивизий. Но к началу сражения успело сосредоточиться лишь 34,5 пехотных и 12,5 кавалерийских дивизий около 650 тыс. Правда, вслед за ними тоже должны были подойти сильные подкрепления. Распределены же войска были неравномерно. На северном участке австрийцы, готовясь к упреждающему удару, создали двойное превосходство в силах. А на восточном двойное превосходство было у русских. Дух наших войск был высочайшим, снабжение отличным. Пайку русского солдата вообще мог позавидовать боец любой другой армии — на день полагалось 3 фунта хлеба, фунт мяса, полфунта сала (фунт — 400 г), 18 золотников сахара (77 г.). Плюс масло, крупа, овощи. И доходило до того, что, командиру Каргопольского драгунского полка пришлось отдавать такой приказ: "Замечено мною было в Варшаве и здесь, что нижние чины продают за бесценок черный хлеб или же просто бросают его в расчете, что им на привале куплен будет новый хлеб. Объявить всем, что всякий нижний чин не только обязан хранить бережливо выдаваемое ему продовольствие, но и обязан съедать его, дабы иметь силы в предстоящей ему боевой работе".

    Кстати, тут, наверное, стоит упомянуть и о некоторых других особенностях русской армии, необычных для нашего времени. Так, каждый пехотный и кавалерийский полк кроме номера имел и название по какому-нибудь городу. К дислокации частей и местам набора призывников это отношения не имело. Обычно название давалось по месту рождения полка, хотя могло быть и чисто символическим. Но в любом случае одноименные города как бы сохраняли шефство над «своими» полками, поддерживали связи, присылали подарки, радовались успехам этих частей, а порой и воздвигали им памятники. Казачьи полки, входящие не в кавалерийские, а в собственно казачьи дивизии, назывались по месту формирования, а номер означал очередность призыва. Скажем, 1-й Лабинский полк формировался в кубанском Лабинском округе и был кадровым, а 2-й состоял из резервистов. В полках были чрезвычайно сильны боевые традиции. Не представлять историю своей части было невозможно. Любой офицер и солдат знали обо всех кампаниях и баталиях полка так детально, будто речь шла об их собственных отцах и дедах. Очень престижными являлись коллективные отличия, предоставленные полкам за те или иные подвиги прошлого, — это могли быть наградные знамена, добавка к названию, особые значки, серебряные трубы или небольшие изменения формы одежды (скажем, Апшеронскому полку полагались красные отвороты на сапогах в память о том, что в битве при Кунерсдорфе полк выстоял "по колено в крови"). Подобными отличиями гордились все солдаты полка, их имевшего. Гордились и песнями — у каждого полка была своя.

    Подготовка пехоты существенно отличалась от нынешней. Ведь штыковой бой все еще имел очень важное значение. И обучение ему отнюдь не сводилось к приемам «бей-коли». Существовало целое искусство фехтования на штыках, и оно считалось сложнее, чем фехтование на саблях, которому учили конницу. Отличалась даже служба военных музыкантов — на них дополнительно возлагались обязанности санитаров и похоронной команды. А вот пулеметчики были «элитой», и даже в пехотных полках могли оскорбиться, если их путали с пехотой — сами они причисляли себя к коннице. Пулеметы вообще являлись новым грозным оружием, и расчет одного «максима» состоял не из 2 бойцов, как впоследствии, а из 9. Командир — унтер, наводчик, его помощник, дальномерщик-наблюдатель, подносчик патронов, пулеметная и патронная двуколки с ездовыми, двое верховых — разведчики и связные. И полковая пулеметная команда из 8 пулеметов, 80 чел. и 16 легких повозок была сама по себе сильным и очень мобильным подразделением.

    15.8 Иванов издал директиву о наступлении. Из-за разницы сроков развертывания 8-я армия выступала 18.8, 3-я — 19.8, а 4-я и 5-я, расположенные западнее, с сосредоточением запаздывали, и им начало наступления назначалось на 23.8. 8-й армией командовал бравый кавалерист Алексей Алексеевич Брусилов. В юности он был изрядным повесой, из Пажеского корпуса был отчислен за неуспеваемость, и экзамены ему пришлось сдавать экстерном. Драгунским поручиком участвовал в Турецкой войне, отважно сражался на Кавказе, получив 3 ордена и чин штабс-капитана. Со временем остепенился, стал к себе более строгим. Закончил Офицерскую кавалерийскую школу и был оставлен в ней преподавателем, а с 1906 г. находился в строю, командовал различными соединениями, дослужившись до чина генерала от кавалерии. У него было 3 неполных корпуса — 7-й, 8-й и 12-й (одну бригаду из 12-го он должен был выделить во фланговый Днестровский отряд ген. Павлова), всего — 139 тыс. штыков и сабель при 472 орудиях. В будущем ожидалось еще прибытие 24-го корпуса и трех казачьих дивизий.

    Австрийцы попытались сорвать наступление упреждающим ударом на левом фланге. 17.8 их части вторглись на русскую территорию и атаковали г. Каменец-Подольск. 7 рот ополчения, составлявших местный гарнизон, отошли без боя, и противник занял город, наложив на него большую контрибуцию под угрозой артиллерийской бомбардировки. Обеспокоенный Иванов потребовал от Брусилова выделить силы, чтобы выбить врага, но командующий армией возразил, что разбрасываться не стоит. И указывал, что как только начнется наступление, австрийцы уйдут сами, опасаясь быть отрезанными. Алексеев поддержал Брусилова. На следующий день, сбив заслоны противника и оттеснив от берега прикрывающую его кавдивизию, главные силы 8-й армии стали форсировать пограничную реку Збруч. Приказ Брусилова, изданный по этому поводу, гласил: "Поздравляю славные войска армии с переходом границы. Приказываю объяснить нижним чинам, что мы вступаем в Галицию, хотя и составную часть Австро-Венгрии, но это исконная Русская земля, населенная, главным образом, русским же народом, для освобождения которого война ведется…"

    Его предположения вполне оправдались. Едва узнав о переходе Збруча, австрийцы поспешно отступили из Каменец-Подольска, причем контрибуцию вернули до копейки — зная, что и русские на их земле могут ответить тем же. Наступление Юго-Западного фронта стало для противника полной неожиданностью — ген. Конрад рассчитывал, что фронт сможет завершить мобилизацию и начать активные действия еще недели через 2. На тыловых позициях стали спешно собираться силы для отражения удара. С Балканского фронта начали перебрасывать 2-ю армию. А навстречу Брусилову, чтобы задержать его на рубеже р. Серет, были высланы 3 кавалерийских дивизии и несколько пехотных бригад. Но конница, продвигающаяся в авангарде 8-й армии, своевременно обнаружила врага и опрокинула одной атакой. Кого порубили, кого обратили в бегство. Захватили 1 орудие, пленных и взяли г. Тарнополь (Тернополь).

    А по соседству успешно продвигалась 3-я армия. Командовал ею генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский. Он успел повоевать на Турецкой в составе лейб-гвардии Гренадерского полка, потом окончил Академию Генштаба. На Японской был начальником штаба 2-й армии. Считался хорошим теоретиком, состоял членом военного совета при военном министре, был одним из авторов нового Полевого устава и ряда наставлений. Войск у него было побольше, чем у Брусилова, — 4 корпуса (21-й, 11-й, 9-й и 10-й), да и сами корпуса были более многочисленные. В армии насчитывалось 215 тыс. чел., и 685 орудий. Кавалерия Рузского с налета, разгромив защитников, взяла приграничные города Лешнюв, Станиславчик, Броды. Но дальше ей навстручу была брошена венгерская конница, во встречных боях потеснила назад. Австрийцы попытались остановить части 3-й армии на р. Стырь. При содействии кавалерии они здесь пробовали нанести контрудар, но вовремя подтянутые казачьи батареи встретили их шрапнелью, а умело размещенные пулеметы фланговым огнем. Атаки были отбиты с большими потерями для противника, а русская 11-я кавдивизия форсировала Стырь под Ловишчами, смяла фланг противостоящей группировки и вышла в ее тылы, заставив врага спешно отступать дальше. 3-я армия, развивая прорыв, устремилась на Злочев и Каменку-Струмилово (Каменка-Бугская).

    На северном участке дело пошло далеко не так гладко. Пользуясь задержкой 4-й и 5-й армий, австрийцы перешли границу первыми и встретили их на русской территории. Правофланговая 4-я русская армия Зальца включала в себя 14-й, 16-й и Гренадерский корпуса и насчитывала 109 тыс. бойцов при 426 орудиях. Противостояла ей 1-я австрийская, в которой было 228 тыс. чел. и 468 орудий. Кроме того, с ней взаимодействовали группа ген. Куммера и германский корпус Войрша. Противнику удалось обмануть Зальца. Его войска двинулись с севера на юг, растянувшись на 75-километровом фронте и, казалось, одерживали победу. Но перед ними находились лишь незначительные отряды, преднамеренно отступавшие. А основные силы сосредоточились западнее, и когда Зальц подставил свой фланг, нанесли по нему мощный удар. Попавшие под него части бокового охранения — 2-я стрелковая бригада и конная группа князя Туманова, понесли потери и были отброшены. Дальше противник обрушился на правофланговый 14-й корпус и после жестокого боя под Красником заставил его отступить. В результате этого между р. Вислой и ядром 4-й армии образовался промежуток в 25 км, прикрытый только частями конницы, и австрийцы бросили в прорыв пехотный корпус и 3 кавдивизии, намереваясь выйти в тылы Зальца, захватить г. Люблин с проходящей там железной дорогой и таким образом отрезать русских от их коммуникаций. Более глубокий обход осуществляла группа Куммера из 3 пехотных и кавалерийской дивизий, двигавшаяся по левому берегу Вислы от Кракова — тоже на Люблин.

    Спастись 4-я армия смогла только своевременным отступлением. Зальц за неумелое руководство был снят, и на его место назначили 57-летнего Алексея Ермолаевича Эверта. В Маньчжурии он был начальником штаба у Куропаткина, потом командовал войсками Иркутского округа, был наказным атаманом Забайкальского Казачьего Войска. По натуре он являлся скорее штабным, чем командным работником, причем знаменит был крайним педантизмом — например, перед началом операции высчитывал необходимое количество боеприпасов даже не до сотен а до единиц снарядов. Но в ситуации с 4-й армией его акуратность и деловитость пришлись очень кстати. Он сумел восстановить управление отступающими войсками, наладить их боепитание, организовать оборону. К тому же армии начинали операцию не в полном составе. И 4-я по мере отхода усиливалась частями, отправленными ей вдогон. К 27.8 она заняла позиции южнее Люблина на фронте 90 км. И все попытки австрийцев прорвать ее оборону или обойти фланги успеха не имели, многочисленные атаки были отражены, и противник на этом участке был остановлен.

    Во многом по вине 4-й армии попала в трудное положение и соседняя, 5-я. Командовал ею 64-летний генерал от кавалерии Павел Адамович Плеве. По своему характеру — человек очень скромный, но волевой и энергичный. И талантливый военачальник. Молодым офицером Генштаба участвовал в Турецкой, служил в строевых частях и штабах, а перед войной командовал войсками Московского округа. У него было 4 корпуса — 25-й, 19-й, 5-й и 17-й, но к началу наступления тоже неполных (147 тыс. чел. и 456 орудий). А навстречу выдвигалась 4-я австрийская армия — 250 тыс. чел. и 462 орудия. Причем местность здесь была очень удобной для маскировки — леса, поймы рек, что позволило противнику расположиться скрытно, и разведка значительных сил перед армией не обнаружила. А 23.8, когда началось сражение у Красника, Плеве получил приказ помочь 4-й армии. Он развернул войска, двинувшись на запад. И тут же, на марше, получил фланговый удар. Одна австрийская группировка восточнее г. Томашова обрушилась на 35-ю пехотную и 7-ю кавалерийскую дивизии, шедшие уступом сзади. Отбросила их на север и прорвалась в тылы армии. Другая группировка под Замостьем ударила в стык между 4-й и 5-й русскими армиями, чтобы не дать им соединиться.

    Австрийцы стремились расчленить войска Плеве и уничтожить по частям. Оттеснить фланговые 25-й и 17-й корпуса и окружить центральные 19-й и 5-й. В общем, сделать примерно то же, что Гинденбург сделал с армией Самсонова. На правом крыле русских 26–27.8 противнику удалось вклиниться между 25-м и 19-м корпусами. Под сильным натиском 25-й вынужден был отступить. Австрийский 2-й корпус стал обтекать правый фланг 19-го и вышел ему в тыл. Корпус оказался в окружении. Но и Плеве умело маневрировал своими соединениями. Соседний, 5-й корпус, он быстро вывел во фланг и тыл австрийцев, окруживших 19-й. Контратакой 1-й и 5-й донских казачьих дивизий, к которой подключились и пехотные части, кольцо было прорвано, при этом 15-я австрийская дивизия, очутившаяся на направлении удара, была почти полностью уничтожена. Но в это время, 28.8, и левофланговый 17-й русский корпус был сбит с позиций и отброшен. Теперь враг охватывал полукольцом центральную группировку, и чтобы выйти из угрожающего положения, Плеве приказал отступить. 5-я армия стала отходить к г. Холму, где сомкнулась единым фронтом с 4-й. В итоге австрийцам в Польше удалось отогнать русских и продвинуться на 75 -100 км, но развить этот успех и разгромить противника они не смогли.

    А между тем уже сказывались успехи наступления на другом участке — в Галиции. Армии Рузского и Брусилова здесь продвигались все глубже, угрожали Львову. И тылы северной группировки противника, теснящей русских в Польше, тоже очутились под угрозой. Давление на части Плеве вдруг резко снизилось австрийское командование занервничало, оставило против него лишь 2 корпуса и кавалерию, а остальные 2 корпуса 4-й армии принялось спешно перебрасывать под Львов. Сюда же начали прибывать и части 2-й австрийской армии из Сербии. Днестр имеет ряд почти параллельных притоков, образующих естественные рубежи на подступах к главному городу Галиции. И австрийцы разворачивали главные силы по рекам Золотая Липа и Гнилая Липа, текущим с севера на юг — и по р. Буг, текущей с юга на север и как бы продолжающей эту линию. Брусилова, продвигающегося вдоль Днестра по левому берегу, попытались задержать чуть раньше, на р. Коропец, где его южный фланг атаковали около 2 дивизий. Но их остановили части 8-го корпуса ген. Радко-Дмитриева и 12-го ген. Леша. Навязали встречный бой, отбросили и обратили в бегство, захватив всю артиллерию и много пленных. И вышли к р. Золотая Липа.

    Галицийская операция

    Однако в это время соседняя, 3-я армия натолкнулась на главный рубеж вражеской обороны и встретила сильное сопротивление. А оборону австрийцы, в отличие от французов, строить умели. Не только добросовестно окапывались, но каждый солдат носил в ранце 5–6 м колючей проволоки, чтобы можно было быстро поставить заграждения. Продвижение на этом участке замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Левофланговый 10-й корпус получил контрудар австрийцев и вынужден был попятиться назад. Центральные, 9-й и 11-й, тоже были атакованы в районе г. Буска, хотя и сумели устоять. А на правом фланге 21-й корпус и 11-я кавдивизия завязали ожесточенные бои за г. Каменка-Струмилово. Противник наседал отчаянно, атака следовала за атакой. Несколько раз венгерская кавалерия прорывала боевые порядки, добиралась до русских батарей и начинала рубить прислугу. Но в бой бросались резервы, и прорвавшиеся сами гибли под саблями русской конницы.

    Иванов отдал приказ Брусилову — помочь Рузскому. Львов, по сути, был крепостью, его окружали довольно сильные форты, поэтому директива предписывала двум армиям совместными усилиями разгромить противостоящие соединения врага и начать осаду города, 3-й — с севера и востока, а 8-й с юга. Но русское командование не знало, что крепость перед войной была упразднена, а орудия с фортов сняты, поэтому всю надежду отстоять Львов австрийцы как раз и связывали с полевым сражением на подступах к нему. Брусилов получил данные авиаразведки, что значительные силы противника сосредоточены на р. Гнилая Липа. 24-му корпусу ген. Цурикова, который следовал сзади вдоль Днестра, догоняя армию, он послал распоряжение быстрее выдвигаться и прикрыть южный фланг со стороны г. Галича. А остальным войскам поставил задачу совершить довольно сложный фланговый марш на север, чтобы примкнуть к 3-й армии. Причем совершить быстро и ночью, а утром атаковать врага: 8-му и 12-му корпусам ударить с фронта, но Гнилую Липу не переходить. А 7-му форсировать ее и охватить северный фланг противостоящей группировки, отрезая ее от войск, расположенных против 3-й армии и от Львова, — чтобы не отступила в город и не укрепилась в его фортах.

    29.8 развернулось ожесточенное сражение по берегам Гнилой Липы и Буга. Местность тут была для наступления очень неудобная, труднопроходимая. Кругом ручьи, речушки, болота, а все мосты и гати простреливались. Особенно тяжело пришлось войскам Радко-Дмитриева. 24-й корпус, который должен был догнать армию и прикрыть ее с юга, отставал, во фронте образовалась брешь. И этим воспользовались вражеские части, засевшие в г. Галиче — тут же совершили вылазку и нанесли контрудар, стремясь выйти в тылы 8-го корпуса и всей армии, так что Радко-Дмитриев вынужден был загнуть свой левый фланг и отбивать атаки. Но командир 24-го Цуриков догадался выслать вперед одну бригаду, она двигалась ускоренными маршами и подоспела вовремя. С ходу вступила в бой и оттянула на себя части галичского гарнизона. А на северном фланге с большим трудом и значительными потерями атаковал 7-й корпус, кое-как, еле-еле продвигаясь вперед, буквально вгрызаясь в оборону врага.

    30-31.8 ему все же удалось форсировать Гнилую Липу, но при этом создалась новая угрожающая ситуация. Когда корпус перешел реку, возник разрыв между ним и 12-м. И противник этим тоже не преминул воспользоваться, бросив в их стык значительные силы. Спасла положение 12-я кавалерийская дивизия Алексея Максимовича Каледина. В критический момент, без приказа свыше, он по своей инициативе спешно выдвинул дивизию на направление прорыва. Кавалеристы и дивизионная артиллерия самоотверженно закрыли брешь. И начдив у них оказался достойным. Донской казак, уроженец Усть-Хоперской станицы, он получил два военных образования, одно время возглавлял штаб Войска Донского. Но и в строю послужил достаточно, был опытным и умелым генералом. Атаки многократно превосходящего неприятеля следовали одна за другой, но их отражали огнем орудий и спешенных эскадронов, по прорвавшимся наносили удары конными резервами. И продержались, пока на помощь не подоспела пехотная бригада. Но дальше прорыв 7-го корпуса, достигнутый столь тяжелыми жертвами и усилиями, пошел куда легче. Части продвигались все глубже во вражескую оборону, и 1.9 наступил перелом. Австрийцы не выдержали. Дрогнули и стали отступать. Причем их отступление принимало все более беспорядочный характер. И Брусилов, верно угадав этот момент, приказал войскам «наподдать». Его корпуса с новой силой обрушились на врага, окончательно сломили оборону, перешли Гнилую Липу и устремились в преследование, захватывая много пленных и трофеев. И на участке 3-й армии тоже наметился успех, она все сильнее теснила неприятеля к Львову.

    2.9 крупная победа досталась и на долю левофлангового 24-го корпуса, действовавшего в отрыве от основных сил. Галич, лежащий перед ним, был сильно укреплен, имел много тяжелой артиллерии и обороняться мог долго. Но гарнизон, причинивший столько неприятностей своей вылазкой, был перемолот в полевых боях, и когда рухнул фронт на Гнилой Липе, остатки войск в Галиче тоже заметались и запаниковали. И город был взят одной атакой, русским достались все орудия и огромные запасы. В этот же день 2-я сводная казачья дивизия с ходу захватила г. Станислав (Ивано-Франковск) и, развивая успех, ринулась в рейд по тылам противника на Калуш и Стрый. А Брусилову авиаразведка доложила, что к Львовскому вокзалу стягивается масса войск, и набитые поезда отходят один за другим. Как впоследствии выяснилось, австрийцы ждали главного удара русских с запада — и действительно, сумели тут остановить Рузского. Но прорыв 8-й армии южнее оказался для врага очень опасным — открылись тылы, и командование испугалось, что русские захватят железнодорожный узел и отрежут их войскам пути отхода. Поэтому решило оставить Львов.

    Что оказалось неожиданностью и для нашего командования. 3.9, когда Брусилов со штабными офицерами ехал к Рузскому для совместного совещания, одна из машин, в которой следовали полковники Гейден и Яхонтов, отстала и сбилась с дороги. Увидев, что от Львова идут крестьяне, местные русины (так называли западных украинцев) офицеры поинтересовались: "А что, много там войска?" И получили ответ: "Нема никого, все утекли". Гейден и Яхонтов сперва не поверили, но заинтересовались. Уж очень соблазнительной показалась возможность блеснуть с истинным офицерским шиком. И поехали во Львов. У предместий обогнали свои передовые части и направились к центру города. Львов жил почти «мирной» жизнью, и солдат противника в нем действительно уже не было. Полковники не отказали себе в удовольствии позавтракать в лучшей гостинице Жоржа, купили знаменитых львовских конфет и поехали обратно — докладывать. В этот же день с юга в город вступил разъезд дивизии Каледина, а с запада части 3-й армии — 9-й корпус Щербачева. Его полки продвигались, не встречая сопротивления, и один за другим занимали форты. Причем Рузский, узнав об этом, был весьма озадачен и приказал Щербачеву соблюдать сугубую осторожность — не приготовил ли враг какой-нибудь хитрой ловушки? Сражение было выиграно. Русские войска входили в столицу Галиции. Рузский за эту победу был произведен в генерал-адъютанты, его и Иванова наградили орденом Св. Георгия III степени, Брусилова — IV степени.

    Из тюрем и лагерей было выпущено много интернированных русских, а также местных жителей, посаженных за «русофильство» (в основном, просто за неосторожные высказывания в пользу русских). Организовывалась новая администрация для управления гражданскими делами занятого края. Градоначальником Львова стал полковник Шереметев. Позже назначили и генерал-губернатора Галиции — графа Бобринского. Никаких контрибуций на Львов и другие взятые города не накладывалось, а от населения требовалось только соблюдение спокойствия и выполнение предписаний начальства. Встречали русских по-разному. Крестьяне-русины — с радостью. В большинстве они были православными и даже говорили тогда на другом языке! В своих воспоминаниях наши офицеры с удивлением отмечали, что язык русин гораздо ближе к великорусскому, чем украинский (что не удивительно — ведь в Поднепровье славяне смешивались с тюркскими народами, а в Прикарпатье в большей степени сохраняли одно из наречий Киевской Руси). Поэтому русины воспринимали оккупацию как приход «своих». Благожелательно были настроены и поляки — тем более что великий князь Николай Николаевич издал воззвание, обещая после войны предоставление Польше автономии. И теперь с победой России они связывали надежды не только на автономию, но и на объединение своей страны. Явно выраженную русофобскую позицию занимала униатская церковь. И весьма недружественным было отношение немецкой и еврейской части населения — в Австро-Венгрии евреи пользовались более широкими правами, чем в России. Поэтому каждая группа населения теперь переживала, к какому государству отойдет Галиция после войны. Впрочем, военные власти относились лояльно ко всем, кто сам относился к русским лояльно. И вроде действовало. Враждебные акции были, но до перерезания телефонных проводов и стрельбы в спину, в отличие от Восточной Пруссии, здесь не доходило никогда.

    Однако первые сражения преподнесли и ряд неприятных сюрпризов. Так, расход боеприпасов оказался куда выше запланированного — даже учитывающего опыт Японской. И потери оказались гораздо больше, чем можно было ожидать. Существующие медицинские структуры не справлялись с наплывом раненых, выявилась и полная несогласованность действий между военным ведомством и Красным Крестом. Тысячи раненых копились в лазаретах и на станциях — наспех перевязанные, без подстилок, на голой земле. Доклады о плохом состоянии санитарного дела посыпались изо всех армий и корпусов. И Верховный Главнокомандующий предпринял самые решительные меры. Начальник санитарно-эвакуационной части Евдокимов, не отреагировавший вовремя на тревожное положение, был снят, а на его место назначили принца Александра Петровича Ольденбургского с диктаторскими правами по отношению к любым, военным и гражданским службам. И он весьма энергично взялся наводить порядок.

    К вопросу помощи раненым подключились частные лица и организации. Императрица Александра Федоровна и члены царствующей фамилии на свои средства снаряжали санитарные поезда, создавали госпитали. А в Москве по инициативе губернской управы был создан "Всероссийский Земский Союз помощи больным и раненым" — на эти цели земцы собрали 600 тыс. руб. Набирался медперсонал, оборудовались дополнительные медицинские учреждения и транспорт. Председателем Союза стал князь Г.Е. Львов. Царь с благодарностью принял эту инициативу. И циркуляром министерства внутренних дел губернаторам предписывалось всяческое содействие работе Союза. Чуть позже с той же целью возникла другая организация — "Всероссийский Союз Городов". Оба они объединились в "Союз Земств и Городов" ("Земгор"), начавший создавать свои фронтовые и губернские комитеты. И положение с пострадавшими воинами стало быстро выправляться.

    Бои выявили и серьезное преимущество противника в тяжелой артиллерии. Но в России крупнокалиберные орудия не производились, сказалась ориентация Сухомлинова на иностранные фирмы. Но данный недостаток тоже старались компенсировать по мере возможности. Снимались и отправлялись на сухопутный фронт орудия береговой обороны калибра 152 и 254 мм. Хотя этого, было, конечно, мало. И для повышения ударной силы артиллерии начали применять ее массирование на главных участках. Поэтому в русской армии стали формироваться столь мощные соединения, как артбригады из 8 батарей по 8 орудий.

    18. МАРНА

    Французские и британские войска, разбитые в приграничном сражении, отступали, а германские группировки, преследуя их, устремились для решающего удара. 1-я армия Клюка должна была совершить глубокий обход двигаясь от бельгийской границы, пройти мимо Парижа с запада и лишь после этого развернуться, окружая французскую столицу и выходя в тылы всему фронту противника. 2-я нацеливалась прямо на Париж через Ла Фер и Лаон, 3-я — через Шато-Тьери, 4-я, 5-я и 6-я наступали восточнее Парижа, одна на Реймс и Эперне, другая, обходя Верден — на Шалон и Витри-ле-Франсуа, третья — на Туль и Невшато. 7-я должна была поддерживать 6-ю и сковывать силы неприятеля в районе Эпиналя. 24.8 эти две армии под общим командованием Руппрехта нанесли новый удар, обрушив на противника огонь 400 орудий. Но и французы здесь держались стойко, начали наконец-то окапываться, что сразу упрочило оборону. 6-й германской армии удалось лишь потеснить их, но она при этом подставила свой фланг и была отброшена контрударом на 16 км. Положение в Лотарингии немного стабилизировалось, и Жоффр получил возможность снимать отсюда части для переброски на прорванный левый фланг. И на основе сборной "Лотарингской армии", спешно перевозимой под Амьен, стала формироваться новая, 6-я армия Монури. Предполагалось, что она вместе с 4-й и 5-й составит кулак для наступления. Но срок ее готовности получался только ко 2.9.

    Немцы же усиленно нажимали. Заняли брошенный без боя Лилль. Преследуя отступающую 3-ю армию Рюффе, осадили Верден. На другом фланге вышли к лучшей французской крепости Мобеж, которому предстояла теперь судьба Льежа и Намюра — тут оставили один корпус, и он стал ждать осадную артиллерию. А 4-я армия герцога Вюртембергского 25.8, перевалив Арденны, дошла до Седана. 4-я французская контратаковала, чтобы помешать врагу форсировать Маас. Схлестнулись во встречном бою на открытом поле. Как вспоминал германский офицер, "бой был таким ужасным, что дрожала земля. Даже наши бородачи плакали". Но и во французских полках потери доходили до 50 %. Немцев все же отбросили и взорвали все мосты в округе. Но соседняя, 5-я армия Ларензака откатилась далеко назад, между ней и 4-й образовался разрыв в 50 км. Чтобы заткнуть его, Жоффр решил перебросить сюда 3 корпуса, взятых из 3-й и 4-й армий. Из них образовывалась новая армия под командованием Фоша (по случайности она получила наименование 9-й — при отсутствии 7-й и 8-й). Но пока она существовала только на бумаге.

    Чтобы выиграть время для перегруппировок и формирования новых армий, Жоффр задумал задержать врага контрударом на р. Сомма, у Сен-Кантена. Силами 5-й армии и англичан остановить и разбить глубоко вклинившуюся на юг 2-ю германскую армию, а потом подключится 6-я Монури и врежет с запада по группировке Клюка. Ларензак возражал, настаивал на дальнейшем отходе, но Жоффр приехал к нему лично и устроил скандал, обещая отдать под суд. И тот начал исполнять приказ. Однако договориться о взаимодействии с англичанами не удалось. Правда, к ним прислали из дома подкрепление, еще 1,5 дивизии, но этого было явно недостаточно. Френч уже думал только об эвакуации и воспринял их как лишнюю обузу. Его штаб удирал далеко впереди своих войск, не имел представления о реальной обстановке, и контакт между 1-м корпусом Хейга и 2-м Смит-Дорриена тоже оказался утрачен. Не получая приказов, откатывались в беспорядке куда придется, чем, кстати, ввели в недоумение и немцев. Корпус Хейга случайно наткнулся на 2 заблудившихся германских полка, запаниковал и просил помощи, уверяя, что "положение очень критическое". Получив это донесение, начальник штаба Мерэй упал в обморок, а Френч решил, будто это обход, и приказал отступать дальше. А Смит-Дорриен встретил у Ле-Като армию Клюка — и вступил в бой.

    В штабе главнокомандующего узнали и сочли его погибшим. Но и Клюк ошибся. Счел, что против него не один корпус, а вся британская армия. И чтобы прихлопнуть ее одним махом, стал производить сложные маневры. Обрушил на противника огонь артиллерии, повел атаки, но главные силы послал в глубокий обход. Спас Смит-Дорриена только полученный им приказ об отступлении. Снова запоздалый, довести его смогли не до всех частей, втянувшихся в бой, и батальон гордонских горцев погиб весь. А 1-й корпус Хейга слышал грохот сражения, хотел помочь соседям, но не знал, где они располагаются. Ночью войска Смит-Дорриена снялись с позиций и ушли. А немцы их не преследовали, ожидая результатов обхода. В общем, англичане снова избежали ловушки, но бросили на поле боя 38 орудий, а потери их с начала боев достигли 15 тыс. чел. Отступление их стало еще более беспорядочным, многие подразделения отставали от своих частей и шли с французами, поэтому считалось, что потери гораздо больше. В Сен-Кантене 2 батальона побросали оружие и настроились ждать немцев — сдаваться. И командиры с трудом уломали их не сражаться, а хотя бы идти дальше.

    Французское правительство было в панике — стало ясно, что немцы уже угрожают столице. Разразился правительственный кризис. Военный министр Мессими полагал, что Жоффр неумелым командованием ведет страну к гибели. Выдвигал в спасители Франции престарелого генерала Галлиени — когда-то на Мадагаскаре Жоффр был его подчиненным. И предлагал сделать Галлиени военным губернатором Парижа с подчинением не Главнокомандующему, а правительству. Жоффр резко возражал против многовластия. Ссора в верхах в столь напряженный момент грозила непредсказуемыми последствиями, и президент Пуанкаре отправил кабинет в отставку. Новым военным министром стал Мильеран, а Галлиени был подчинен Жоффру. Но защищать Париж ему было нечем. Оборонительные сооружения не могли быть подготовлены раньше 15.9. И Галлиени полагал, что это все равно бесполезно, оборонять Париж надо на дальних подступах, иначе произойдет то же, что с бельгийскими крепостями. А войск Жоффр не давал, заявляя: "Да какое значение имеет Париж!. Потеря Парижа еще не означает конца борьбы". После долгих споров сошлись на том, что Галлиени будет подчинена 6-я армия, но лишь в том случае, если ей придется отступить в Парижский укрепрайон.

    В меру своих сил помочь союзникам пытались бельгийцы. Их армия 25–26.7 предприняла вылазку из Антверпена, чтобы притянуть на себя врага, но германский 3-й резервный корпус отразил эту атаку. Дополнительную помощь старалась оказать и Британия. 27.8 3 батальона морской пехоты высадились в Остенде. Предполагалось, что сюда отойдет 30-тысячный гарнизон Намюра, и можно будет создать фланговую группировку, которая отвлекла бы часть немцев. Но деморализованные защитники Намюра разбредались в нескольких направлениях. В Остенде собралось всего 6 тыс. бельгийцев, и они оказались совершенно небоеспособны, думая лишь об эвакуации. Поэтому через 3 дня морскую пехоту снова посадили на корабли и отправили в Англию. Однако в эти критические дни уже начало сказываться влияние русского фронта.

    Победы Ренненкампфа и Мартоса заставили германское командование оглянуться в другую сторону. 26.8 Гвардейский резервный и 11-й корпуса, освободившиеся после взятия Намюра, вместо возвращения в состав 2-й и 3-й армий получили приказ на переброску в Пруссию. Туда же перебазировалась 8-я кавдивизия из 6-й армии. Еще один корпус, 5-й из 5-й армии, был задержан в районе Меца на случай, если на Востоке понадобятся новые силы. Были перенацелены на Восток и два резервных корпуса, формирующиеся в Германии и предназначавшиеся для подкрепления Западного фронта. Впрочем, французы в тот момент помощи еще не оценили. Их разведка засекла воинские перевозки, но у страха глаза велики, и она сделала вывод, что наоборот, с Восточного фронта 2 корпуса перегоняются на Западный. И в Петроград полетели панические ноты, что русские плохо выполняют союзнические обязательства и слабо нажимают на противника, позволяя ему снимать части во Францию. Но как бы то ни было, сотни эшелонов из Бельгии и Лотарингии потянулись на восток.

    А 5-я армия под личным руководством Жоффра нанесла контрудар у Сен-Кантена. Но Бюлов уже знал о ее выдвижении и ждал ее. Атака была отбита, и немцы сами нанесли встречный удар. Французы побежали, на мостах через Уазу отступающие части давились в пробках. Ларензак сумел навести порядок, перегруппировал силы и возобновил бой. И на правом фланге, у г. Гиза, добился успеха. Здесь группировка ген. д`Эспере атаковала с оркестром, под музыку. Понесла огромные потери, но опрокинула врага. Командир ближайшего к французам британского корпуса Хейг готов был помочь немцы неосторожно подставили ему фланг, но Френч полагал, что для восстановления боеспособности английских войск нужно "несколько дней или даже недель", запретил ему ввязываться в бой и велел отступать дальше. В это время и 4-я германская армия герцога Вюртембергского, получив поддержку 3-й фон Хаузена, сломила французскую оборону на Маасе. Так что войска Ларензака продвинулись вперед, а на флангах у него 4-я французская армия и англичане катились назад. Создалась угроза окружения. Запрос о разрешении отойти в штабе Жоффра сперва назвали «абсурдом», но потом оценили опасность, и к вечеру 29.8 Ларензаку приказали отступать, взорвав мосты через Уазу.

    А 6-я армия, ради подготовки которой предпринимался контрудар, так и не успела сосредоточиться. Она представляя собой "сборную солянку" из надерганных отовсюду дивизий и бригад, попала под удар 2 корпусов фон Клюка и не смогла даже оказать серьезного сопротивления, стала отходить к Парижу. Французский фронт стал распадаться и все сильнее прогибался к югу. Армии огрызались контратаками, но пятились дальше. Немцы казались неудержимыми, за неделю было сдано 70 городов и области, где проживала 1/6 населения Франции. Ж.Рейнан писал, что это "настоящее нашествие со всеми его ужасами и унижениями. Неприятельские отряды надвигаются со всех сторон, останавливаясь только для грабежа и опустошения погребов. Армия фон Клюка, вступив в Шантильи, оказалась на расстоянии 41 км от Парижа, а ее кавалерийские разъезды в 30 км". Штаб Жоффра из Витри-ле-Франсуа несколько раз переезжал глубже, добравшись до Шатильона. Напуганные известиями о германских зверствах, дороги запрудили массы беженцев. А перемешавшись с ними, двигались растрепанные воинские подразделения, причем многие части уже и сами не знали, куда они идут. Солдаты по 5 дней не имели горячей пищи, а в штабах, по выражению очевидцев, " дул ветер поражения". Множились панические слухи. Банды дезертиров грабили крестьянские дома. Жоффр восстанавливал порядок теми мерами, которые в наше время почему-то принято считать сугубо «сталинскими». Дезертиров, мародеров, паникеров отлавливали патрули и расстреливали на месте безо всякого суда. Конечно, под горячую руку попадали и невиновные, просто поддавшиеся страху. По воспоминаниям современников, вдоль дорог тут и там валялись трупы солдат с запиской на груди — «предатель». Был случай, когда командир роты лично застрелил двух командиров взводов за «пораженчество». А Жоффр за "утрату боевого духа" направо и налево снимал подчиненных, должностей лишилась половина генералов — 2 командующих армиями, Ларензак и Рюффе, командиры 10 корпусов и 39 дивизий. А на их место назначались те, кто мог, по мнению Главнокомандующего, действовать более решительно. И надо сказать, его воля и жесткие меры действительно помогли уберечь войска от окончательного распада и полной катастрофы.

    Британцы фактически бросили фронт. Френч считал нужным поскорее убраться из Франции и даже распорядился выбросить из обозов "все боеприпасы и другие предметы, не являющиеся абсолютно необходимыми". И держаться "на значительном расстоянии от противника". То есть вступать в бой больше вообще не собирался. А среди солдат такие приказы усиливали панику. Из фургонов летели на дорогу ящики со снарядами и патронами, и люди грузились сами, чтобы удирать быстрее. Встревоженные французы созвали совместное совещание с участием военных министров Китченера и Мильерана и кое-как добились решения, чтобы англичане хотя бы отступали не на запад, к ближайшим портам, а к Парижу, вместе с французскими войсками.

    Однако немцы степень своих успехов сильно преувеличивали, сочли, что противник разгромлен окончательно, так что остается лишь преследовать его и добить. И безудержно гнали вперед, чтобы выдержать график «блицкрига». А между тем, им тоже приходилось очень тяжело, потому что сам план Шлиффена начал давать сбои. Ударная группировка оказалась уже серьезно ослабленной. 2,5 корпуса было переброшено в Россию, 2 осталось в Бельгии против Антверпена и для поддержания порядка, 1 осаждал Мобеж, несколько соединений — крепость Живе. А в боях войска несли большие потери. И первоначальная подавляющая концентрация сил нарушилась. При переходе границы на правом, ударном крыле плотность составляла 10–11 тыс. солдат на 1 км фронта (на левом — 2 тыс. солдат на км), теперь она снизилась до 3–5 тыс. на км. Между армиями стали возникать разрывы. А резервов не было, маневрировать приходилось одними и теми же частями, гоняя их туда-сюда. Войска проходили по 30 — 40 км в день и были страшно измучены. То, что хорошо получалось на карте и на маневрах, в условиях реальной войны и изо дня в день оказывалось на пределе человеческих возможностей. Немецкий офицер писал: "Наши люди дошли до крайности. Солдаты валятся от усталости, их лица покрыты слоем пыли, мундиры превратились в лохмотья".

    Плохо было с транспортом и со связью. Французы при отступлении портили железные дороги, телефонные и телеграфные линии. Повозки застревали в пробках у взорванных мостов, а те несколько десятков автомашин, с которыми немцы начали войну, сломались еще в Бельгии. Отстала тяжелая артиллерия, начались перебои с боеприпасами, некоторые части для облегчения бросали шанцевый инструмент — но и этому не придавалось значения, ведь считалось, что враг уже не боеспособен. Быстро протянуть телефонную связь на такие расстояния было нереально, радиостанции являлись еще ненадежными, и Ставка, находившаяся за 150–200 км от фронта, порой в течение 1–2 суток не имела сведений о той или иной армии. А промежуточных органов, способных более оперативно реагировать на обстановку, предусмотрено не было… Отстали и обозы, полевые кухни, солдаты шли голодными. Предоставить им время для поисков и приготовления еды было нельзя, чтобы не срывать жесткий график. И единственной пищей становились сырая капуста или свекла, сорванные у дороги. Лошадей выпускали попастись на ближайшие поля.

    Из-за усталости снижалась скорость, время отнимали и разные обходы, задержки. Его наверстывали за счет отдыха. На ночлег части укладывали прямо вдоль дорог, чтобы по команде «подъем» сразу шагать дальше. И измотанные немцы на привалах падали и вырубались на голой земле. Бывало, что и на марше шли с закрытыми глазами и пели, чтобы не заснуть. 2-я и 3-я армии двигались через Шампань, там солдаты разбивали винные погреба и напивались, а офицеры им не препятствовали — бойцы только этим поддерживали силы. Поддерживали себя и кличем "Nach Paris!" — уже вот-вот, войти во французскую столицу. Войска фон Клюка, разбив слабую 6-ю армию, вырвались далеко вперед по отношению к соседям. А фон Бюлов, задержанный контрударом у Сен-Кантена, отстал и просил соседа помочь. 30.8 в Компьене части 1-й германской армии обнаружили горы имущества, шинелей, ящиков с боеприпасами, брошенных у дорог англичанами. Что подтверждало вывод — противник совершенно деморализован и бежит. И Клюк предложил изменить план. Не совершать дальнейшего марша на юг с заходом вокруг Парижа — зачем топать лишние 100 км? А повернуть на восток перед Парижем, выходя во фланг и тыл французским армиям, которые противостояли Бюлову и Хаузену. Окружить их и уничтожить на марше. Правда, таким образом за линией окружения оставалась отброшенная к Парижу 6-я армия и англичане, но их уже сбросили со счетов.

    Предложение Клюка Мольтке одобрил. Таким образом фронт сужался, ликвидировались опасные разрывы между армиями. И 1-я германская армия начала разворот влево. Эпицентр боевых действий смещался в бассейн р. Сены и ее притоков. Если следовать от Парижа вниз по течению, то там в эту реку впадает с правой стороны Уаза. А притоком Уазы является р. Эна, образующая естественный рубеж на дальних подступах к французской столице. А чуть выше Парижа по течению в Сену впадает Марна. Она образует «промежуточный» рубеж, протекая с востока на запад между Эной и Сеной. А весь французский фронт под влиянием прорыва немцев на левом фланге, постепенно сдвигался вправо, к востоку от Парижа. К столичному укрепрайону откатилась 6-я армия, восточнее отступала английская, дальше на восток — 5-я, 9-я, 4-я, 3-я. А 2-я и 1-я в Лотарингии все еще удерживали позиции, поэтому фронт от Вердена резко прогибался дугой. Войска Клюка, перейдя Уазу, двинулись вдогон за англичанами к Марне — вклиниваясь таким образом между 6-й и 5-й армиями.

    А Жоффр 1.9 издал новый общий приказ, рассчитанный на то, что рано или поздно противник должен выдохнуться. Армиям предписывалось дальнейшее отступление "в течение некоторого времени". Рубежи отхода предполагались вдоль Сены и ее притока р. Об. Немцы растянут силы, а французы оторвутся от них, передохнут за широкой водной преградой, перегруппируются и перейдут в новое наступление — оно планировалось где-то 8.9. На оборону столицы Жоффр особого внимания не обращал, считая, что с военной точки зрения Париж является лишь "географическим понятием", и готов был им пожертвовать. А французское правительство уже обращалось к России с совершенно фантастическими мольбами — срочно прислать 4 корпуса через Архангельск. Причем слухи об этом просочились в народ, искажались при передаче, и по Франции и Англии пошла молва, что 500 тыс. «казаков» уже приехали. Находилось множество людей, которые якобы сами их видели. Мол, стояли на перроне на такой-то станции и сбивали снег с сапог. В августе месяце. И верили — а подробности насчет снега казались еще более убедительными. Один британский офицер, тоже "лично видевший" казаков, описывал, что они одеты в "длинные ярко расшитые шинели и большие меховые шапки, с луками и стрелами вместо винтовок", а лошади у них похожи "на шотландских пони, только костлявые". Словом, обрисовал известные гравюры русских воинов XVII в. Из чего, кстати, видно, насколько хорошо представляли себе Россию ее союзники.

    Но правительство, разумеется, знало, что никаких казаков на самом деле нет, и полагало, что вступление немцев в Париж — вопрос дней. Начались бомбежки города германскими самолетами. Всего по 2–3 бомбы в день, чтобы вызвать панику. Множество парижан уезжало на юг. 2.9 и правительство тайно, среди ночи, укатило в Бордо. В русском и британском посольствах жгли документы, передавали их под защиту нейтральных государств. Было много сторонников объявления Парижа "открытым городом" — чтобы спасти его культурные и архитектурные ценности. Но ген. Галлиени, в ведение которого перешел город, готовился к бою. Строились баррикады, рылись траншеи, "волчьи ямы" с кольями против кавалерии, сносились здания, закрывающие сектора обстрела. На строительство укреплений Галлиени приказал мобилизовать всех жителей пригородов, "даже самых старых и немощных". И люди пришли. Был реквизирован транспорт, на случай осады завозили скот его пасли в Булонском лесу.

    Воинские силы Галлиени составляла растрепанная 6-я армия, перешедшая теперь в его подчинение. Прибыли также морская бригада, дивизия зуавов (алжирских стрелков). Но генерал понимал, что для обороны огромного города этого мало, особенно если немцы подвезут свою жуткую артиллерию. Не верил он и в то, что фронт удастся стабилизировать на Сене — полагал, что наоборот, набрав инерцию отступления, армии не сумеют закрепиться на этом рубеже, будут сбиты неприятелем и покатятся дальше. И готовился он, в общем-то, не выстоять, а с честью погибнуть. И был уверен, что погибнет. Все важные объекты в Париже стали готовить к взрыву, и в первую очередь мосты. Если, мол, враг ворвется в столицу, он должен найти здесь лишь «пустоту». Но в это время стали поступать донесения, что германские авангарды повернули вдруг на восток. У убитого германского офицера даже нашли карту с точными маршрутами корпусов армии Клюка. И… этим данным не поверили. Показалось просто невероятным, что немцы, находясь рядом с Парижем, поворачивают, чтобы пройти мимо.

    А между тем 2.9 Мольтке уже изменил приказ Клюку. Он стал подозревать, что представления о паническом бегстве французов преувеличены — ведь массовой сдачи в плен, которая сопутствует полной дезорганизации, не было. Он сохранил решение 1-й и 2-й армиям повернуть на восток, но 1-й предписывалось не зарываться, а двигаться во втором эшелоне за армией Бюлова и принять меры для защиты своего фланга, открытого со стороны Парижа. Клюк выполнил приказ наполовину. Он выдвинул в сторону Парижа 4-й резервный корпус и кавдивизию. А ждать, пока подойдет 2-я армия, чтобы пристроиться к ней, не стал. Счел, что если остановиться на 2 дня, то и противник организует оборону, поэтому надо гнать его, не давая передышки. В это время с новой силой разгорелась битва в Лотарингии. Французское командование забрало отсюда еще 2 корпуса, чтобы подготовить оборону на Сене. А остающимся частям 1-й и 2-й армий, чтобы прикрыть перевозки, было приказано перейти в частичное наступление. Но и Руппрехт с 6-й и 7-й германскими армиями готовился к очередному наступлению на Нанси. И 3.9 разыгрались ожесточенные встречные бои. Под Верденом 3-я армия генерала Саррайля под натиском немцев вообще развернулась фронтом не на север, а на северо-запад. 3-я германская армия Хаузена в этот день вошла в Реймс. А англичане откатились за Марну, и вслед за ними к этой реке вышли части Клюка, захватив невзорванные мосты.

    Но и Галлиени 3.9 получил новые данные — от авиаразведки, что 1-я армия немцев движется на восток, подставив Парижу фланг. Своих сил для контрудара у Галлиени не хватало. К тому же, во французской армии не допускалось ни шагу без согласования с Верховным Главнокомандующим. Однако Галлиени догадался сразу же отдать предварительные распоряжения 6-й армии Монури готовиться к атаке, а сам принялся согласовывать. А с Жоффром связаться, и то оказалось непросто, он вообще не терпел телефонов, принципиально не брал трубку и перепоручал разговоры мелким сошкам. Но кое-как сумели объяснить благоприятную ситуацию, предлагая начать контратаку 6.9. И Жоффр, поняв выгоду создавшегося положения, согласился. Правда, срок сдвигал на 7.9, но Галлиени кое-как переупрямил бывшего подчиненного — дескать, армия уже выдвигается, медлить нельзя, чтобы немцы не обнаружили. Из штаба Жоффра полетели приказы в 5-ю и 9-ю армии. Тем не менее все висело на волоске — обязательно требовалось участие англичан, иначе во фронте получалась брешь, которую нечем было заткнуть. Но никто даже не знал, где находится Френч. А когда отыскали, он отказался и приказал своим войскам отступать дальше.

    Уже 5.9 вместо подготовки операции Жоффру пришлось бросать все дела и на машине ехать за 180 км в Мелен, где расположился английский штаб. Ехать с черепашьей скоростью, застревая в пробках среди беженцев. Френча он застал чудом — тот уже упаковал багаж, чтобы перебираться еще дальше, в Фонтенбло. Произошла безобразная сцена. Жоффр, стуча кулаком по столу, кричал: "Господин маршал, вы рискуете честью Англии". И лишь тогда Френч расплакался и сказал «да». Но только его войска успели далеко уйти от исходных рубежей, и выдвинуться могли позже, чем французы. Жоффр лишь поздно вечером вернулся в свой штаб и подписал приказ об общем наступлении. Приказ суровый, перекликающийся со знаменитым "Ни шагу назад". В нем, например, говорилось: "Если случится, что какое-нибудь подразделение не сможет продвигаться вперед, оно должно любой ценой удержать свои позиции и скорее погибнуть, чем отступить". Главный удар наносили 5-я, 6-я и британская армии, вспомогательные — 9-я и 3-я. Правда, в успехе были сомнения и у Жоффра, и он на всякий случай решил оправдаться, написав президенту: "Галлиени преждевременно атаковал противника, поэтому я приказал приостановить отвод войск и в свою очередь возобновить наступление".

    А пока шли эти утряски и переговоры, немцы уже уяснили свою ошибку. Мольтке получил донесение, что Клюк нарушил его приказ ждать 2-ю армию и переходит Марну. А авиаразведка выявила перевозки войск из Лотарингии. Вывод был сделан верный — готовится контрудар. Но подкрепления Клюку можно было взять тоже лишь из Лотарингии. А там шло наступление, и французам, ослабленным уходом 2 корпусов, приходилось туго, командующий 2-й армией Кастельно запрашивал разрешения отступить. К тому же из Лотарингии соединения пришлось бы везти кружным путем, через Бельгию. А там армия Альберта позаботилась капитально разрушить за собой железные дороги, и получилось бы, что сорвав одну операцию, к другой подмога все равно не успела бы. И Мольтке решил восточный фланг не трогать. Но вечером 4.9 и он издел новую директиву. Указывалось на угрозу контрнастепления, 1-й и 2-й армиям предписывалось развернуться фронтом на Париж и отбить его, 3-й двигаться на юг им на поддержку. Словом, от прежней идеи окружения немцы отказывались. А центр тяжести переносился на 4-ю и 5-ю армии — которые должны были наступать и выйти в тылы французской лотарингской группировки, в то время как 6-я и 7-я будут громить ее с фронта.

    5.9 Англия, Франция и Россия подписали между собой договор не заключать сепаратного мира, как бы трудно не приходилось той или иной державе. А битва на Марне фактически уже началась. Приказ Мольтке об отражении контрудара Клюк получил по радио утром. Но его войска уже форсировали Марну и были на марше, растянувшись на 50 км и двигались на юго-восток. Соответственно отжимая и сдвигая дальше в ту же сторону части соседней, 2-й армии Бюлова. Разворачивать их сразу же, чтобы уставшие солдаты шли тот же путь назад, Клюк не стал. Но к вечеру поступило донесение от командира 4-го резервного корпуса Гронау, оставленного на правом берегу Марны, что он столкнулся с 2 дивизиями противника и завязал бой — на него вышли передовые части 6-й армии. И в ночь на 6.9 Клюк сперва велел поворачивать и идти назад 2-му корпусу, а потом и трем остальным. Но пока его приказы дошли до удалившихся соединений, пока стали выполняться, время было упущено.

    6.9 по всему фронту грянуло сражение, в котором с обеих сторон участвовало около 2 млн чел., 6000 легких и 600 тяжелых орудий. Обозначилось 5 участков особенно сильных боев. На притоке Марны речушке Урк — там столкнулись части 6-й французской и 1-й германской армий. У Монмирая, где 5-я французская и английская должны были ударить в стык между 1-й и 2-й германскими. У Фер-Шампенуаза и Сен-Гондских болот — тут ожесточенно атаковали части 2-й и 3-й германских армий, силясь опрокинуть 9-ю французскую и прорвать фронт. У Витри-ле-Франсуа — где 4-я французская и части 3-й и 4-й германских атаковали друг дружку. И в Аргоннах, между 3-й французской и 5-й германской. А параллельно продолжались и атаки Руппрехта в Лотарингии. По сути сам по себе фланговый удар 6-й армии поражения немцам не нанес. Контратаками 4-го резервного корпуса французы были остановлены, а дальше стали прибывать части 2-го германского корпуса, и Монури пришлось перейти к обороне… И уже наоборот, немцы хотели охватить с флангов французскую ударную группировку и раздавить ее, нацеливая «клинья» против 6-й армии, и на Сен-Гондских болотах, против 9-й. Она, как и 6-я, представляла лишь группу разрозненных и уже битых дивизий. А на нее нацелились смежные фланги 2-й и 3-й германских армий, ожесточенно атакуя, в том числе отборными частями гвардии. Местность тут была открытая, равнинная, а ни о каких окопах и речи не было — Фош отбивался контратаками. И возникали жуткие поля, заваленные мертвецами в несколько слоев. Сперва французская артиллерия накрыла мелинитовыми снарядами наступавших плотными строями немцев, и они полегли, как и шли — взводами и ротами. Но телефонов на французских батареях не было, орудия били по заранее выставленному прицелу, и когда тех же рубежей достигла своя контратакующая пехота, ее накрыл следующий шквал снарядов. И тоже лежали, как бежали — целыми взводами и ротами. Единственным укрытием от огня были придорожные канавы, солдаты набивались туда впритирку, но при попадании снаряда и эти канавы превращались в братские могилы.

    Около Витри-ле-Франсе сошлись 4-я французская и 4-я германская армии. Ни та, ни другая сторона успеха не добились. И французы, и немцы делали попытки охвата противника с фланга — но безрезультатно. А в Аргоннах кипели бои между 3-й армией ген. Саррайля и 5 — й германской. Французы действовали во взаимодействии с гарнизоном Вердена, совершавшим вылазки, угрожая коммуникациям кронпринца. 5-я германская вынуждена была сражаться, изогнув фронт — и на юг, и на восток. А Саррайль очень грамотно маневрировал силами, в результате чего не только сорвал наступление врага, но и сумел удержать Верден — на что Жоффр и его штаб, собственно, уже не рассчитывали. А атаки Руппрехта в Лотарингии стали постепенно выдыхаться, прорвать фронт он так и не смог.

    7.9 настал критический момент сражения К двум корпусам Клюка, сражавшимся против 6-й армии, подошел еще 4-й. И французы были фактически разбиты. Монури срочно требовал подкреплений. В Париж в этот день прибыла Марокканская дивизия, и чтобы она успела на передовую, Галлиени нашел нестандартное решение. Одну бригаду отправил по железной дороге, а вторую повезли на парижских такси. 600 машин совершили по 2 рейса, и подкрепление прибыло вовремя. С ходу бросились в бой, и натиск противника удалось отразить. Жарко приходилось и войскам Фоша. Немцы, продолжая атаки, смогли вклиниться на стыке 9-й и 4-й армий, но расширить этот прорыв не сумели. А Фош, уловив момент, когда противник стал выдыхаться, поднял остатки своих дивизий в общую атаку и отбросил врага. В этот же день после недельной осады пала крепость Мобеж. Гарнизон, деморализованный бомбардировкой, капитулировал. Немцам досталось 450 орудий и 33 тыс. пленных. И освободился 7-й резервный корпус. Как писал Тирпиц, это было "весьма кстати. Сейчас и один корпус имеет уже значение". То, что в сложившейся ситуации даже ничтожный перевес может сыграть решающую роль, понимали многие. Мольтке решил все же взять войска из Лотарингии. А бельгийская армия совершила вторую вылазку из Антверпена, силясь отвлечь на себя побольше сил.

    Поредевшая 6-я армия Монури с прибытием марокканцев в общем-то получила лишь «отсрочку». К трем корпусам Клюка, теснившим ее, подходили еще два, 3-й и 9-й, немцы намеревались обойти ее с севера и уничтожить. И смять таким образом левый фланг всего французского фронта. Силы армии Фоша тоже иссякли. Но решающим стало другое обстоятельство. Ведь совершая поворот на восток, соединения 1-й германской армии «сдвинули» туда же и 2-ю. А теперь эти соединения возвращались обратно, и между двумя армиями образовалась брешь в 35–40 км. Плотно прикрыть ее фон Бюлов не смог, связанный боями у Сен-Гондских болот. Части, направленные им на этот участок, потеснила атаками 5-я французская армия, и в разрыв вошли англичане. В принципе создалась благоприятная обстановка для серьезного разгрома противника. Перед 3 британскими корпусами была лишь завеса из нескольких кавалерийских дивизий, англичане вполне могли ударить по тылам Клюка или во фланг Бюлову. Но продвигались они очень медленно, с оглядкой на соседей, останавливались при самом незначительном сопротивлении. Однако даже само их продвижение в брешь между армиями создавало серьезную угрозу целостности германского фронта.

    9.9 Клюк обрушил на войска Монури подготовленный сокрушающий удар. И имел успех. Но в это же время Бюлов узнал, что британская и 5-я французская армии выходят к Марне, отрезая его от соседа и угрожая открытому флангу. И приказал отступать. И его соседям, Клюку и Хаузену тоже пришлось скомандовать отход. Германские армии стали откатываться к северу. В боях они понесли очень крупные потери, а отступление вызвало и психологический перелом, на который накладывалась крайняя усталость. Были случаи, когда немцев брали в плен спящими. Измотанные всеми перегрузками, они спали так крепко, что французы, находя их, не могли разбудить. Французской армии победа тоже досталась дорогой ценой. С начала вторжения она потеряла 300 тыс. чел. убитыми, ранеными и пленными. А после битвы на Марне была в таком состоянии, что не могла толком наладить преследование. Но Франция была спасена. И, кстати, спасена героизмом не только своих солдат и офицеров, но и русских. Тирпиц писал: "Осенью 1914 г. в главной квартире держались того мнения, что война с Францией была бы выиграна, если бы мы располагали еще двумя корпусами". Теми самыми, которые немцы вынуждены были перебросить на Восток.

    Признавали это и французы. Начальник их разведки ген. Дюпон в своей книге "Германское высшее командование в 1914 г.", вышедшей с предисловием Жоффра, писал: "Воздадим должное нашим союзникам — наша победа достигнута за счет их поражения… Два корпуса сняты с французского фронта… Гвардейский резервный отнимают от армии фон Бюлова, а 11-й армейский корпус от армии фон Хаузена. Их сопровождает 8-я кавалерийская дивизия… В этом, может быть, и было наше спасение. Представьте себе, что Гвардейский резервный корпус находился на своем месте 7.9 между Бюловым и Клюком, а 11-й армейский корпус с 8-й кавдивизией оставался в армии Хаузена у Фер-Шампенуаза. Какие последствия!.." Ген. Ниссель вспоминал: "Всем нам отлично известно, насколько критическим было тогда наше положение. Несомненно, что уменьшение германских армий на 2 корпуса и 2 дивизии, к чему немцы были вынуждены, явилось той тяжестью, которая по воле судьбы склонила чашу весов на нашу сторону". И маршал Фош тоже делал вывод: "Если Франция не была стерта с лица Европы, то этим прежде всего мы обязаны России", поскольку "русская армия своим активным вмешательством отвлекла на себя часть сил и тем позволила нам одержать победу на Марне".

    Особо нужно отметить, что в немецкой литературе исход битвы на Марне часто изображают как результат случайностей. Дискутируются вопросы — а вот если бы Клюк не повернул? А вот если бы не отвлекли войска на Восток?… Кстати, выискивание "фатальных ошибок" вообще является спецификой германских авторов, и в не меньшей степени это относится ко Второй мировой войне. Мол, вот если бы не это решение, то все пошло бы совершенно иначе! Причем любопытно, что подобный бред автоматом повторяют за ними англо-американские «исследователи», а теперь уже и наши телевизионщики. Хотя сама постановка вопроса по сути является абсурдной. Ведь любая война это действия не одной, а двух сторон. Каждая из которых неизбежно совершает какие-то ошибки. И военное искусство как раз и состоит в умении воспользоваться ошибками противника. Допустим, если бы серьезных ошибок не совершили французское и русское командование, все тоже могло пойти иначе. Однако они были совершены, и германская сторона в полной мере это использовала. Но и использование державами Антанты германских ошибок вполне закономерно.

    Между прочим, ошибочность упомянутых решений Мольтке и Клюка мягко говоря спорна. Ну ладно, из-за ошибок Жилинского и Самсонова 2-ю армию удалось разбить даже до прихода подкреплений с Запада. Но ведь оставалась еще 1-я армия, уже нанесшая несколько поражений прежнему составу прусской группировки, да и 2-я быстро восстановила боеспособность. Что противопоставил бы им Гинденбург без свежих сил? Или предположим, что Клюк бы не совершил «фатальный» поворот, продолжая захождение вокруг Парижа — с шатающимися от усталости голодными солдатами, растягивая фронт еще на сотню с лишним километров… Затруднило бы это или наоборот, облегчило контрудар? Ответ очевиден. И получается, что ошибку-то допустили не Мольтке и Клюк, а Шлиффен, недооценивший противников и не предусмотревший стратегических резервов. Но тут уж встает другой вопрос — выдели немцы крупные резервы, хватило бы у них оставшегося на сам план Шлиффена? А оцени немцы силы противников верно, полезли бы они воевать?

    19. ЭНА

    5-я и 6-я австрийские армии под командованием ген. Потиорека 7.9 перешли во второе наступление против Сербии. Но они встретили стойкую оборону, а создать подавляющего превосходства в силах не удавалось, так как все резервы направлялись в Галицию. Мало того, из-за поражений от русских Конрад снова должен был снимать с Сербского фронта дополнительные контингенты и перебрасывать ко Львову. Поэтому наступление Потиорека вылилось в тяжелые позиционные бои без каких-либо успехов. Отстоять Сербию помогали и русские. Моряки Дунайской флотилии доставляли в Белград оружие, боеприпасы, продовольствие. В составе сербской армии воевал батальон, сформированный из русских добровольцев — в основном, студентов. Были развернуты несколько госпиталей, присланных по линии Славянского Общества.

    На морях в это время совершенно неожиданно как для британского, так и для германского командования вдруг во весь голос заявило о себе новое грозное оружие — подводные лодки. 5.9 немецкая субмарина U-21 впервые потопила боевой корабль — английский легкий крейсер «Патфайндер». 13.9 британцы расквитались — их подлодка Е-9 отправила на дно германский легкий крейсер «Хель». 14.9 немецкие подводники побезобразничали на Балтике, возле устья Финского залива, уничтожив несколько мелких транспортных судов. А 22.9 лейтенант Отто Веддиген на субмарине U-9 (причем устаревшей конструкции, имевшей довольно низкие боевые характеристики) обнаружил британские броненосные крейсера «Абукир», "Хог" и «Кресси», которые несли дозорную службу между устьем Темзы и голландским берегом. Ходили без охранения, без каких-либо мер предосторожности, на скорости всего 10 узлов, а потом «Хог» и «Кресси» легли в дрейф. И подлодка, подобравшись вплотную, торпедами потопила их одного за другим с 4 тыс. чел. экипажа. И все прежние теории морской войны рухнули…

    А на Западном фронте благоприятные возможности, возникшие для армий Антанты после победы на Марне, остались неиспользованными. Разрыв между 1-й и 2-й германскими армиями противнику не удавалось закрыть еще неделю, что при энергичном преследовании грозило им катастрофой. Однако французы и англичане, тоже повыбитые и измотанные, продвигались вяло, и вклиниться в боевые порядки врага не сумели. Немцы оторвались от них и отошли на 60 км севернее, заняв оборону по рекам Эна и Вель. Французские и британская армии вышли на этот рубеж 13.9 и начали атаки. Разгорелась кровопролитная битва на Эне, ожесточенные лобовые столкновения продолжались до 15.9, однако закончились безрезультатно. Обе стороны окончательно выдохлись и стали зарываться в землю. В ротах германской гвардии осталось по 50 чел. вместо 300, а, например, в полку Августы из 60 офицеров в строю осталось 7. У немцев тылы были совершенно расстроены, возникли большие трудности со снабжением и боеприпасами. Положение их противников тоже было далеко не блестящим.

    Но в результате этих сражений у обеих сторон оказался открытым фланг пространство в 200 км между позициями на Эне и Северным морем осталось не занято никем. И французское командование попыталось обойти немцев с запада. На участок р. Уаза были брошены кавалерийский корпус, пехотная дивизия из 6-й армии, территориальные части д`Амада, сюда стали перебрасывать еще один корпус из Лотарингии. Но и немцы попытались воспользоваться открытым флангом и уже двинули туда свой корпус и кавдивизию. 16.9 произошел встречный бой, длившийся 2 дня и не принесший успеха ни тем, ни другим. Понесли потери и стали закрепляться на достигнутых рубежах. Французы стали сколачивать новую группировку для следующей попытки обхода. И немцы делали то же самое. Что опять привело к встречному бою на фланге, который закончился «вничью». Так начались операции, получившие название "бег к морю". После Уазы произошли аналогичные сражения на Сомме, потом у Арраса. Перебрасывались войска с пассивных участков, вступали в горячие, но скоротечные схватки, затем энергия иссякала и следовал переход к обороне, а командование уже готовило новый «скачок». Те и другие, желая опередить противника, спешили. Вводили силы одинаково "мелкими порциями", и решающего успеха не добивался никто.

    Из опыта первых сражений армиям всех воюющих государств пришлось делать свои выводы и переучиваться. Англичане ломали теперь головы над средствами противолодочной обороны. Французы учились окапываться. И наконец-то переодевали свою разодетую петухами армию в защитную форму тускло-голубую. Наверстывали и свое отставание в тяжелой артиллерии, причем в значительной мере за счет России. Ведь для реализации программы перевооружения русское военное министерство предпочло разместить заказы на тяжелые орудия на французских заводах. И теперь Франция быстренько прибрала готовые пушки для нужд собственной армии.

    Переучивались и немцы. Они стали увеличивать интервалы в атакующих цепях, перенимать у русских движение перебежками, хотя внедрялись эти нововведения не сверху, а снизу, по указаниям командиров полков, дивизий, корпусов — но инициатива в германской армии поощрялась. А у австрийцев перенимали науку обороны — вместо отдельных стрелковых ячеек стали рыть траншеи, выставлять ограждения из колючей проволоки, строить не одну, а несколько линий окопов. Марна, тяжелые бои в Пруссии, поражения австрийцев похоронили все германские расчеты на "веселую и освежающую" "войну до осеннего листопада". Потери оказались неожиданно огромными. А впереди замаячила угроза затяжной войны — которая потребует и от армии, и от народа еще больших жертв. Чтобы оправдаться перед общественным мнением, требовались "козлы отпущения". И таковым явился Мольтке. Его отправили в отставку, а начальником штаба Верховного Главнокомандующего стал относительно молодой и энергичный ген. Фалькенгайн, прежде занимавший пост военного министра.

    В доктрины Шлиффена он верил как в Евангелие и тоже начал искать "быстрое решение" в сложившейся ситуации. Для этого предполагалось на Востоке вместо прежней оборонительной стратегии активно поддержать австрийцев и совместно с ними нанести сокрушающий удар русским. А на Западе требовалось выиграть "бег к морю", занять порты на севере Франции, пресекая переброски из Британии, и разместить в этих портах базы своих подлодок и миноносцев, обрушив их на англичан. И прорвать фронт в двух местах — на приморском фланге и под Верденом — была уверенность, что после обстрела "Толстыми Бертами" эта крепость тоже падет и во фронте образуется «дыра». Но разумеется, данные планы требовали дополнительных сил. И Фалькенгайн их изыскивал, объявив внеочередной призыв тех, кто подлежал мобилизации лишь в следующем году, что дало 400–500 тыс. чел. Отменялись льготы и отсрочки ряду категорий, прежде освобожденных от службы. Набирались добровольцы, и не только в Германии. В немецкую армию вступали многие шведские офицеры, зараженные идеологией пангерманизма, американцы и латиноамериканцы германского происхождения. Социалист Ю.Пилсудский создавал польские части. Было сформировано 6 новых корпусов, из которых 5 предназначалось во Францию, 1 — в Польшу.

    Но провал прежних планов требовал и поднять каким-то образом "дух нации". Дать стране не только "козлов отпущения", а и «героев». И представляется весьма любопытным, что только во второй половине сентября, через 3 недели после победы над Самсоновым, в Германии началось вдруг ее массированное «осмысление». Потому что это была единственная «чистая» победа, одержанная к этому времени. Как раз тогда стали задираться вверх и без того дутые изначальные цифры русских потерь — дескать, сперва плохо сосчитали. И вспомнили, что неподалеку от места боев расположена деревня Танненберг, возле которой в 1410 г. «славяне» — поляки, литовцы и русские разгромили крестоносцев (в польской и российской традиции эта битва называется Грюнвальдской, а у немцев — битвой при Танненберге). И победу в Пруссии тоже окрестили "битвой при Танненберге", преподнося ее как "суд возмездия", как реванш за поражение предков. Что являлось абсолютной чушью — крестоносцы ничьими предками быть не могли, поскольку давали обет безбрачия, а большинство пруссаков и померанцев происходят как раз от местных славянских племен, сменивших веру и язык, и среди прусского дворянства очень часто встречаются «славянские» фамилии. Но что касается огромного количества пленных, то это похоже на правду — только если брать вместе с гражданскими лицами, которых в Германии и Западной Польше объявили пленными. Так почему бы не приврать, приплюсовав их к "Танненбергу"?

    И германская пресса начала широкомасштабную рекламную кампанию, объявляя новую битву «Танненберг» величайшей победой в истории всех войн и народов, "новыми Каннами". По городам Германии вывешивались флаги, звонили колокола, устраивались торжества и праздничные шествия (с трехнедельным опозданием). А параллельно по обычным методикам "делания звезд" начал создаваться образ народного героя — Гинденбурга, спасшего страну от "диких славянских орд". Правда, особыми талантами он не блистал, и Хоффман, устраивая для высокопоставленных лиц экскурсии по своему штабу, пояснял им: "Вот здесь фельдмаршал Гинденбург спал перед битвой при Танненберге. И после битвы при Танненберге. И, между нами говоря, во время битвы при Танненберге". Конечно, это было лишь злым анекдотом, на выдумку которых был горазд Хоффман. Но апатичный Гиндербург и впрямь осуществлял лишь номинальное руководство операцией, а фактическое — Людендорф. Только не станешь же объяснять это в газетах. Да и вообще, для сентиментального германца очень уж хорошо подходил в качестве кумира 67-летний "дедушка Гинденбург", мужественный и мудрый, ворчливый и грубоватый. И в стране стал внедряться настоящий культ Гинденбурга. Ему воздвигались памятники и бюсты, присваивались почетные степени университетов, в его честь переименовывали улицы, города, строящийся крейсер. К нему ежедневно пошли тысячи писем, со всех концов приезжали делегации с подарками и восхвалениями, а школьникам задавали сочинения на тему "Любимый добрый Гинденбург".

    В связи со срывом «блицкрига» пришлось менять и более фундаментальные пропагандистские ориентиры. Спасение Австро-Венгрии от русских в качестве цели войны больше не годилось. Потому что и Австро-Венгрии, получалось, не помогли, да и жертвы оказывались слишком уж большими, и напрашивался вопрос — а стоит ли класть столько жизней ради интересов союзницы? И пропаганда стала делать упор на другом — что речь идет о существовании самой Германии, которую коварно «заманили» в войну и взяли "в окружение" Англия, Россия и Франция. Но одновременно германское руководство развернуло широкомасштабные планы геополитических, экономических и материальных ориентиров, за которые ведется борьба. Такие разработки возглавил канцлер Бетман-Гольвег, в сентябре предложивший промышленным и банковским кругам, руководству политических партий и лидерам Рейхстага "Памятную записку о целях войны".

    В ней предусматривалось уничтожение Франции как великой державы, взыскание с нее такой контрибуции, от которой она никогда не оправилась бы. Предполагалась ликвидация британского господства на континенте, лишение Англии флота, Индии и Египта. Ну а Россия должна быть "изгнана из Европы" и «надломлена» настолько, чтобы никогда больше "славянская угроза не нависала над Европой". Аннексировались Бельгия, Люксембург, еще остающаяся у французов часть Лотарингии. Предусматривалось введение прямого германского контроля над бельгийскими и французскими шахтами, железными дорогами, частью промышленных предприятий. Но основные присоединения виделись на Востоке. Россию ожидала большая программа аннексации, которая последует "за опрокидыванием русских границ" и "прекращением русского правления над нерусскими народами". Канцлер считал необходимым отчленение Прибалтики, Финляндии, Польши, Кавказа.

    И в результате войны должна была возникнуть могущественная "Срединная Европа". Бетман писал: "Абсолютно императивным является требование, чтобы Срединная Европа, включая регионы, полученные Германским Рейхом и Австро-Венгрией в качестве призов победы, образовывали единую экономическую общность. Нидерланды и Швейцария, три скандинавских государства и Финляндия, Италия, Румыния и Болгария будут присоединены к этому ядру постепенно… Великая Германия включит в себя Бельгию, Голландию, Польшу как непосредственные протектораты и Австрию как опосредованный протекторат". Запад и Восток должны будут подчиниться "Срединной Европе", а "вся Юго-Восточная Европа" окажется "лежащей у наших дверей культурной колонией".

    Установки канцлера дали старт более детальным разработкам подобных проектов. Так, официально от правительства это было поручено фон Шверину, считавшему главной задачей "расчленение России и отбрасывание ее к границам, существовавшим до Петра I, с последующим ее ослаблением". Занимался данными вопросами и видный теоретик Ф. Науманн, писавший: "Россия должна быть отброшена назад настолько далеко от германской восточной границы, насколько это возможно, а ее доминирование над нерусскими вассальными народами должно быть сокрушено… Мы должны создать центральную европейскую экономическую ассоциацию посредством единого таможенного договора, который включал бы в себя Францию, Бельгию, Голландию, Данию, Австро-Венгрию, Польшу и, возможно, Италию, Швецию и Норвегию. Эта ассоциация не будет иметь какой-либо единой конституционно оформленной высшей власти, и все ее члены будут формально равны, но на практике будут находиться под германским руководством и должны стабилизировать германское экономическое доминирование". Активно подключились к планированию и промышленники. Их позицию изложил А. Тиссен, указывавший: "Россия должна лишиться балтийских провинций, части Польши, Донецкого угольного бассейна, Одессы, Крыма, Приазовья и Кавказа". Ему вторила ассоциация промышленников Рура, требовавшая "Украину вплоть до Дона, Крым и Кавказ", чтобы "не тормозить сырьевую обеспеченность Срединной Европы".

    В общем, все маски были сброшены. И вместо предлогов благородного союзнического альтруизма стало открытым текстом разъясняться, что и где следует прибрать к рукам. Однако германская общественность восприняла это с полным пониманием. И даже с удовлетворением. Признавая, что такие цели для Германии действительно являются уважительными. И стоят того, чтобы за них повоевать.

    20. А ЧТО ТАКОЕ "ЦИВИЛИЗАЦИЯ"?

    Станиславский, описывая, что вытворяли немцы с русскими, застрявшими у них в начале войны, пришел к мысли: "Мы очень много рассуждали о культуре! Но теперь выяснилось, что даже в таких развитых странах, какова Германия, народ обрел лишь внешнюю культуру, под которой скрывается человек с первобытными инстинктами…" Кстати, близкое утверждение можно найти и у Солженицына — рассказывая об издевательствах над русскими беженцами в британских лагерях в 45-м, он говорит, что это "заставляет сильно задуматься над толщиною корки нашей цивилизации". Оба высказывания вроде логичны. Но содержат в себе важное противоречие. Ведь еще никто и никогда не дал однозначного ответа на вопросы — а что же такое вообще «культура» и «цивилизация». Хотя, казалось бы, это очевидно — развитие науки, образования, искусства, рост материального благополучия… Стоп. А действительно ли данные факторы находятся в прямой зависимости с моральными и нравственными аспектами? И если объективно взглянуть на факты, то получится, что нет.

    Возьмем, к примеру, неграмотного русского крестьянина «позапрошлых» веков — живущего простой трудовой жизнью, очерченной циклами полевых работ и церковных праздников. Получающего удовольствия от немудрящих деревенских развлечений, преодолевающего свои трудности и проблемы. Но имеющего богатый духовный мир, доставшийся от предков, — мир преданий, песен, сказок, обрядов, мир постоянной связи с родной природой — и с Богом, поскольку вся жизнь ориентирована на соблюдение требований Православия. И растящего детей в той же нравственной системе координат — честными тружениками и добрыми христианами, чтящими Господа, а если нужно, готовыми грудью встать за свои идеалы и "за други своя". И сопоставим с ним какого-нибудь современного воротилу с высшим образованием, окруженного на работе и в быту самой современной техникой, способного обеспечить себе доступ к лучшим произведениям мирового искусства… Но попутно готового продать и предать все и вся, лечащегося от алкоголизма, меняющего энную семью и оставляющего за собой достойную смену в лице извращенца-сына, наркоманки-дочери и даунов-внуков. Спрашивается, кто из них выглядит более «культурным» и «цивилизованным»? И по каким параметрам производить оценку?

    Если непредвзято взглянуть на человеческую историю, то оказывается, что самые вопиющие зверства, разнузданность и садизм соответствовали отнюдь не странам и эпохам, которые принято отождествлять с «варварством», а наоборот, взлетам «цивилизации». Взять хотя бы Древний Рим с его обычаями гладиаторской резни, массовых казней, бесчинствами владык и развращенностью простонародья. А повсеместные костры и изощренные пытки инквизиции расцвели не где-нибудь у степных кочевников, а в «культурной» Европе, причем не в темных глубинах Средневековья, а в эпоху Возрождения. И эта же эпоха известна свирепыми религиозными войнами, когда граждане западных государств с крайней ожесточенностью истребляли друг дружку, и, например, в Германии было уничтожено три четверти населения. А самые жуткие публичные казни получили распространение уже позже, в эпоху Просвещения. Когда в Англии человеку медленно раздавливали грудную клетку или, скажем, вешали не до смерти, откачивали, вспарывали живот, выжигали внутренности и лишь потом четвертовали. Во Франции колесовали, варили заживо, умерщвляли постепенными пытками, в Италии проламывали головы колотушкой, в Германии и Швеции сажали на кол — иногда после колесования, отсечения рук и ног. И горожане такие зрелища очень любили, приходили семьями, с женами и детьми, а знатные кавалеры и дамы заранее ангажировали себе окна в ближайших домах. Наконец, и Великая Французская революция, провозгласившая торжество Разума, параллельно учинила и торжество массового террора…

    Или возьмем такой критерий, как уровень преступности. И мы увидим, что он почему-то тоже повышается по мере того, что принято отождествлять с «прогрессом». Так, в дореволюционной России он был очень низким, причем достигалось это в большей степени не карательными мерами, а прочными моральными устоями граждан. Для совершения преступления человек должен был преодолеть мощный внутренний барьер, он сразу становился «чужим» для всех его исторгали из себя и деревенский мир, и купеческое или дворянское общество, и ему оставалось жить только "на дне". И если почитать самые громкие уголовные дела конца XIX-начала ХХ в., то мы обнаружим поразительный факт: в большинстве случаев полиции даже не приходилось искать преступников, их замучивала собственная совесть, и они шли сдаваться. Так что история Раскольникова является отнюдь не писательской выдумкой Достоевского, она многократно повторялась в реальности. И наверное, не случайно на момент Февральской революции в тюрьмах и на каторгах находилось всего около 100 тыс. чел. — это в целом, и уголовных, и политических. Цифра-то, по нашим понятиям, смехотворная. Зато в западных центрах «культуры» с преступностью уже было "все в порядке". И опять же, несмотря на жесточайшие карательные меры. Ну да и Россия по мере своего «прогресса» в ХХ столетии смогла успешно догнать и перегнать их в данном отношении.

    Так что же, получается парадокс? На самом деле — нет. Потому что основой наших представлений о «прогрессе» является учение европейских «гуманистов» о грядущем торжестве человеческого разума. О том, будто всеобщее просвещение и развитие науки способны решить все проблемы и привести человечество ко всеобщему счастью. И как раз на базе данных учений развивались потом и либеральные, и демократические, и социалистические теории, в свою очередь однозначно отождествлявшие себя с вектором «прогресса» и бравшие идею торжества разума в качестве неоспоримой аксиомы. Что и запрограммировалось в нашем мышлении. Но только в данном случае сам базовый постулат оказывается неверным. Насчет универсального и самодостаточного значения разума. Ведь увлечение рациональными началами вызывает перекос в сознании — увы, в ущерб началам духовным. Что и приводит к отрицательным побочным явлениям. Наверное, здесь нелишне будет вспомнить ряд видных российских деятелей — К.П. Победоносцева, М.Н. Каткова, митрополита Московского Св. Филарета, Св. Иоанна Кронштадтского, которых современная им "прогрессивная общественность" возвела в ранг «реакционеров», и под этим углом большинство историков склонны их рассматривать до сих пор. Но на самом-то деле как раз с точки зрения нынешнего опыта России и человечества становится отчетливо видно, что эти мыслители были абсолютно правы. Потому что выступали отнюдь не против просвещения, науки и культуры — но указывали, что подобные факторы должны быть вторичными по отношению к духовному воспитанию.

    Да ведь и впрямь, в чем же получается суть «прогресса»? Только в том, чтобы производить еды многократно больше, чем возможно съесть? И одежды многократно больше, чем можно износить? И соорудить построек многократно больше, чем можно использовать? В том, чтобы вместо единичных шедевров получить возможность заполонить весь мир штамповками "массовой культуры"? Может, в том, чтобы побыстрее и поэффективнее исчерпать ресурсы своей планеты? Или в том, чтобы полусумасшедший фанатик, прежде вынужденный довольствоваться кинжалом, смог теперь одним махом прихватить тысячу жизней? А ведь все это как раз и есть торжество «рационализма». Кстати, и проблема преступности оказывается торжеством чистого рационализма, доведенного до абсолюта, — то есть до полного отрицания нравственных установок. Разве не «логично» убить человека, если тебе это выгодно или это доставит тебе удовольствие? И есть уверенность, что не попадешься? Ну а в более крупных масштабах — разве не рационально для государственного руководства физически уничтожить всех неугодных? Или своих противников на международной арене? А в итоге приоритет технического прогресса над духовными ценностями оборачивается то пулеметами чрезвычаек, то газовыми камерами концлагерей, то атомными бомбами Хиросимы и Нагасаки, то рушащимися от рук террориста домами и небоскребами.

    Проявились подобные закономерности и в Первой мировой. С какой-то стати ее порой принято считать "последней рыцарской" войной, но действительности это не соответствует. Впрочем, можно поставить вопрос и шире — а были ли войны хоть когда-нибудь «рыцарскими»? Благородных мушкетеров мы знаем по художественной литературе, но в реальности в их эпоху победители имели привычку оставлять после себя руины городов и деревень с грудами трупов мирных жителей. Правда, в XVIII–XIX вв. действительно были попытки соблюдать некие правила взаимоуважения, но они оставались весьма условными. Можно вспомнить Карла XII, поголовно истреблявшего русских пленных. Или Наполеона, фактически узаконившего для своих солдат грабежи и осуществлявшего массовые расправы над пленными и мирным населением на Ближнем Востоке, в Италии, Испании, России. Или зверства англичан в Индии и Южной Африке. И если французские и английские офицеры у бастионов Севастополя в моменты перемирий галантно раскланивались с русскими, это не мешало им поощрять зверства своих союзников-турок а Боснии и Черногории.

    Словом, во все времена характер войн зависел тоже не от «цивилизованности» их участников, а от морального облика тех или иных полководцев и армий. И в Первую мировую проявлять «рыцарство» или хотя бы его видимость были склонны далеко не все государства. Причем в худшую сторону сразу же выделилась германская армия, которая еще со времен Франко-прусской войны, Китайской кампании и своих африканских «подвигов» воспитывалась в духе крайней жестокости. Да-да, воспитывалась, это внедрялось целенаправленно и обосновывалось именно с позиций чистого рационализма. Еще Клаузевиц ввел в свое учение о войне "теорию устрашения" и писал, что "нужно бороться против заблуждений, которые исходят из добродушия". Он доказывал, что мирное население должно испытывать все тяготы войны — тогда оно будет воздействовать на правительство, чтобы то поскорее запросило мира. "Мы должны поставить его (противника) в положение, которое при продолжении войны окажется для него более тяжелым, чем капитуляция". Стоп. Но ведь это же не что иное, как… основной принцип современного терроризма! Принимайте наши условия или будут гибнуть ваши граждане. А вы, граждане, надавите-ка на власть, чтобы принимала…

    Но с этим положением был согласен и Шлиффен, выдвинувший аналогичную "доктрину уничтожения". А фельдмаршал фон дер Гольц в своей книге "Нация с оружием" писал, что в войне "нельзя пренебрегать никакими средствами" и восхищался Наполеоном, который "готов был залить огнем и кровью неприятельскую страну". И еще в 1902 г. германский Генштаб издал "Kriegsbrauch im Andkriege" — официальный кодекс ведения войны. В нем разделялись принципы Kriegsraison — военной необходимости, и Kriegsmanier законы и обычаи военных действий, причем подчеркивалось, что первые всегда должны стоять выше вторых. Еще не были написаны книги Гитлера и Розенберга, статьи Геббельса и приказы Гиммлера, но уже существовали работы Ницше. И кажется просто безнравственным, что в современных школьных учебниках он упоминается в числе «выдающихся» философов и мыслителей. И доказывается, будто в самих трудах Ницше не было ничего опасного, они, дескать, лишь представляли протест против существующей "ханжеской морали". Вот именно. Его работы и были протестом. Против христианской морали. Поучая, что "война и смелость творит больше великих дел, чем любовь к ближнему". Воспевая жестокость и волю к власти — добей упавшего, отвергни мольбу о пощаде и т. п. И в Германии начала ХХ в. теории Ницше были весьма популярны, книгу "Так говорил Заратустра" частенько находили потом в офицерских сумках и солдатских ранцах.

    И стоит ли после этого удивляться поведению этих солдат и офицеров с русскими отпускниками, очутившимися в их власти? А с началом боевых действий начались и зверства на оккупированных территориях. Когда германские войска вошли в польский г. Калиш, на город наложили контрибуцию и взяли 6 заложников до ее уплаты — православного священника, раввина, 2 ксендзов и 2 купцов. Деньги внесли немедленно, но заложников все равно расстреляли, а ночью 7.8 неизвестно почему германская артиллерия открыла огонь по жилым кварталам. Всего, как подсчитал один отставной артиллерист, было выпущено 423 снаряда. Очевидец писал: "Картина Калиша после бомбардировки была ужасна, на улицах валялись сотни трупов… Немецкие солдаты арестовывали все мужское население на прусскую территорию". Примерно то же самое — расстрелы заложников, взыскание контрибуций, грабежи, объявление мужчин военнопленными происходило в Ченстохове и других местах, куда вступили немцы.

    Массовыми репрессиями ознаменовалась и оккупация Бельгии. Причем и здесь они были обусловлены чисто рациональными соображениями. Ведь по плану Шлиффена — Мольтке оставлять в тылу крупные силы для поддержания порядка было нельзя. А значит, требовалось сразу же, одним махом запугать и «приручить» местное население, чтобы пикнуть не смело. Были заранее отпечатаны большими тиражами прокламации, угрожающие расстрелами за все за порчу дорог и линий связи, за спрятанное оружие, за укрывательство солдат противника. Объявлялось, что в случае "враждебных актов" деревни "будут сожжены", а если таковые произойдут "на дороге между двумя деревнями, к жителям обеих деревень будут применены те же меры". Подобные воззвания повсюду распространялись и расклеивались передовыми частями. Никакого партизанского сопротивления в Бельгии не было. Наоборот, бельгийское правительство предписало своим гражданам безоговорочно подчиняться оккупантам и сдавать имеющееся оружие, чтобы не дать повода к террору. Но немцы были раздражены — эту страну они надеялись промаршировать без выстрелов, а пришлось вести бои. Их задерживали мосты, тоннели и дамбы, взорванные отступающей бельгийской армией. И германская армия тут же начала отыгрываться на мирном населении, а чтобы оправдать собственные злодеяния, было объявлено, будто сопротивление существует. В первый же день вторжения стали хватать и расстреливать католических священников, якобы организующих это сопротивление, арестовывали и других жителей. 4.8 произошли казни заложников в Варсаже, сожгли деревню Баттис, потом был разрушен г. Визе часть жителей расстреляли, а 700 чел. угнали на работу в Германию. Да, и такое уже практиковалось.

    Террор проводился с ведома и по прямым указаниям командования. Мольтке писал ген. Конраду: "Разумеется, наше наступление носит зверский характер, но мы боремся за нашу жизнь, и тот, кто посмеет встать на нашем пути, должен подумать о последствиях". В приказах Ставки и командующих армиями предписывались "жестокие и непреклонные меры", "расстрел отдельных лиц и сжигание домов". И получалось так, что сами по себе эти репрессии убеждали солдат и офицеров в наличии организаций сопротивления, широко распространялись слухи о "бельгийских снайперах", в свою очередь способствуя дальнейшему нарастанию террора — посту или пикету что-то чудилось, они палили среди ночи, а их выстрелы приписывали «снайперам» и устраивали бойню местных граждан. Согласно приказу фон Клюка части его армии в каждом населенном пункте сперва брали 3 заложников — судью, бургомистра и священника. Потом командующий предписал брать по 1 человеку с каждой улицы. Потом по 10 чел. с улицы. И, например, в Аэршоте 19.8 было расстреляно 150 чел. После массовой расправы был сожжен и разрушен г. Вавр. Командующие 2-й армией фон Бюлов и 3-й фон Хаузен действовали аналогично. 23.8 в Льеже было вывешено объявление Бюлова, что население Анденна "наказано с моего разрешения как командующего этими войсками путем полного сожжения города и расстрела 110 человек". Его же части учинили бойню в Тамине, в Белгстуне казнили 211 чел., в Сейле — 50. В Тилине учинили грабеж и пьяную оргию, на второй день население согнали на площадь и открыли огонь, раненых и уцелевших добивали штыками — погибло 384 чел.

    Приказ Хаузена требовал от подчиненных наказывать за любое проявление непокорности "самым решительным образом и без малейших колебаний". В его армию входили корпуса саксонцев, особо отличавшихся по части грабежей и расправ. Иногда даже не трудились назначать заложников, а собирали жителей селения на главную площадь и в зависимости от настроения расстреливали каждого десятого, каждого второго или всех. Хаузен считал преступлением саму "враждебность бельгийского народа". Среди граждан г. Динана он лично узрел «вероломство» и обвинил их, что они "мешали восстановлению мостов" (их заставили восстанавливать мосты, а они плохо работали). Согнали в центр города всех, кто не догадался сбежать. И поскольку, как потом без малейшего смущения признался Хаузен, "от них исходила неукротимая враждебность", он решил их «наказать». Людей долго держали на площади, потом мужчинам велели отойти на одну сторону, а женщинам и детям на противоположную и построили на коленях лицом друг к другу. Между ними вышло две шеренги солдат и открыли огонь, одна по мужчинам, другая по женщинам. Всего было опознано и погребено 612 чел., от стариков и старух до трехнедельного младенца Феликса Феве. А город немцы сожгли. Массовую расправу части 2-й и 3-й германских армий учинили и в Намюре — тут расстреляли по 10 чел. с каждой улицы.

    В ряду германских злодеяний особенно большой резонанс вызвало разрушение Лувэна. Это был старинный городок с многочисленными памятниками средневековой архитектуры. Он славился своей уникальной библиотекой, основанной в 1426 г. и хранившей тысячи древних пергаментов, редчайших изданий и рукописей. Заняв Лувэн, части 9-го резервного корпуса 1-й армии Клюка, как обычно, взяли заложников. Потом якобы кем-то был ранен солдат, и 25.8 их расстреляли. Но в этот же день бельгийская армия предприняла вылазку из Антверпена, отбросив преследовавшие ее авангарды противника. Некоторые откатились до Лувэна, началась паника, солдаты палили кто куда, в том числе попадая и друг в друга. Все это свалили на «снайперов», и над городом началась расправа. Расположен он рядом с Брюсселем, и оттуда прибыли журналисты нейтральных стран, застав жуткие сцены. Повсюду полыхали пожары и бесчинствовали солдаты. Пьяные, ошалевшие от вседозволенности, они шли от дома к дому, выгоняли жителей, грабили и поджигали. Один стал взахлеб орать корреспонденту: "Мы разрушили три города! Три! А будет еще больше!" Кругом лилась кровь. На глазах журналиста нью-йоркской «Трибюн» производились расстрелы священников и женщин. А многим гражданам походя, между делом, проламывали головы прикладами или кололи их штыками.

    Трагедия получила международный резонанс, посыпались официальные протесты, а президент США Вильсон предложил передать знаменитую библиотеку под покровительство нейтралов. Но она уже погибла. 28.8 Лувэн посетили американские, шведские и мексиканские дипломаты. Город горел, и от многодневных пожаров накалились мостовые. Население было истреблено, всюду валялись мертвые тела. И лишь 30.8, после поднятого дипломатами скандала германская Ставка распорядилась прекратить расправу над Лувэном — от которого осталась груда руин. Послу в Вашингтоне из Берлина полетели инструкции: разъяснять, что "Лувэн был наказан путем разрушения города" за преступления самих жителей. О том же германский МИД выпустил коммюнике, а кайзер не постеснялся направить послание Вильсону, утверждая, будто его "сердце обливается кровью" по поводу страданий Бельгии… " в результате преступных и варварских действий бельгийцев".

    Аналогичные зверства продолжились во Франции. Почти у каждого крестьянина тут имелись дробовики для охоты на зайцев, портящих виноградники. Но было объявлено, что ружья населению "присланы из Парижа", чтобы стрелять в спины кайзеровским войскам. И хватать начали даже тех, кто добровольно сдавал оружие. Здесь тоже расправы шли по приказам свыше, этим отметились все германские командармы. 25.8 части 4-й армии герцога Вюртембергского учинили расправу в Бразейле, 26.8 войска Хаузена сожгли Рокруа, по приказу Клюка расстреляли заложников в Санлисе, по приказам кронпринца — в Монмеди, Этене, Конфлане, в полосе Руппрехта казнили эльзасцев и лотарингцев, приветствовавших французов, под Нанси сожгли деревню Номени, 50 жителей расстреляли и перекололи штыками. Немецкий офицер фон Блом, похоже, угрызений совести отнюдь не испытывая, писал, что в любом населенном пункте, где останавливалось их подразделение, он "от каждого двора по приказу ротмистра фон Клейста брал по мужчине, а если мужчин не было — то женщин". И если чудились какие-то враждебные акции, "заложников казнили". Кстати, упомянутый фон Клейст — тот самый, прославившийся уже в следующей войне. Когда он дослужился до фельдмаршала, командовал группой армий, а закончил жизнь в тюрьме в качестве военного преступника. А в Гвардейском резервном корпусе, производившем массовые расстрелы в Намюре, адъютантом одного из полков служил лейтенант Манштейн, тоже будущий фельдмаршал и военный преступник, известный гекатомбами на Украине и Юге России. Как видим, опыт злодеяний они набирали еще в Первую мировую.

    И представляется просто "черным анекдотом", когда, например, Тирпиц, приехав со Ставкой в Седан, писал о перепуганной французской прислуге: "На нас, разумеется, смотрят, как на коварных убийц и насильников. Мы их успокоили, заверив, что мы не русские". Да, о "русских зверствах" германская пропаганда вопила очень громко. Но не будем голословными и приведем факты. Скажем, приказ Брусилова по 8-й армии от 7.8.14 г., изданный при переходе границы, гласил: "Русская армия не ведет войны с мирными жителями, русский солдат для мирного жителя, к какой бы он народности не принадлежал, не враг, а защитник, а тем более он защитник для родного по крови галичанина. Я выражаю глубокую уверенность, что никто из чинов, имеющих честь принадлежать к армии, не позволит себе какого-либо насилия над мирными жителями и не осрамит имя русского солдата. С мирным населением каждый из нас должен обращат