Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ОХРАНИТЕЛЬ НАРОДНОЙ НРАВСТВЕННОСТИ: ПРАВОСЛАВНЫЙ КОНСЕРВАТОР
    М. Л. МАГНИЦКИЙ · А. Ю. МИНАКОВ·


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ОХРАНИТЕЛЬ НАРОДНОЙ НРАВСТВЕННОСТИ: ПРАВОСЛАВНЫЙ КОНСЕРВАТОР М.Л. МАГНИЦКИЙ
  • ПРИЛОЖЕНИЕ СУДЬБА РОССИИ
  • М. Л. Магницкий и его записка о масонстве Николаю I

    ВСЕПОДДАННЕЙШИЕ ПИСЬМА М. Л. МАГНИЦКОГО ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ ОБ ИЛЛЮМИНАТАХ

  • Ревель, 3-го февраля 1831 г.
  • Обличение всемирного заговора против алтарей и тронов публичными событиями и юридическими актами
  • Ревель, 7-го февраля 1831 г.
  • Ревель, февраля 14-го 1831 г.
  • 1) Об иллюминатстве политическом.
  • 2) Об иллюминатстве духовном.
    Ревель, февраля 21-го 1831 г.

  • Об иллюминатстве академическом
  • I. Об иллюминатстве классическом
    II. Об иллюминатстве литературном

  • О книгaх
  • О журналах
  • Об иллюминатстве народном. 28-го февраля 1831 г. Ревель
  • Всеподданнейшее письмо М. Л. Магницкого 3-го марта 1831 г. Ревель
  • Заключение
  • I. Об иллюминатстве политическом
  • II. Об иллюминатстве духовном
  • ІV. Об иллюминатстве народном

    А.Ю. Минаков кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России исторического факультета Воронежского государственного университета Исторический вестник, № 7 (2000 г.). С сайта Воронежской епархии, ноябрь, 2000.

    ОХРАНИТЕЛЬ НАРОДНОЙ НРАВСТВЕННОСТИ: ПРАВОСЛАВНЫЙ КОНСЕРВАТОР
    М. Л. МАГНИЦКИЙ

    Слово "консерватизм" происходит от латинского conservare - охранять, сохранять. Что же старается охранить и сохранить консерватизм? В первую очередь те позитивные традиции и ценности, освященные авторитетом предков и древностью, которые обеспечивают органичное и нравственное развитие общества. Поэтому одной из важнейших ценностей для консерватизма является религия, которая, обеспечивая связь человека с Творцом, освящает Божественный порядок и его основные установления, хранит мистическую связь с бесчисленными поколениями предков, сплачивает и очищает общество, указуя ему высшие ценности, придающие смысл истории и отдельной человеческой жизни.

    Для консерватизма характерно благоговение перед бытием и таинственным Источником его, бережное отношение к созданному Творцом миру и обществу, отсюда же вытекает его неприятие революций и радикальных реформ. 

    Консерватизм исходит из естественного неравенства людей. Люди, с точки зрения консерваторов, не равны ни по биологическим параметрам, ни по уму, ни по нравственному облику и т.д. Уже античный философ Платон воспроизвел на уровне философской рефлексии некоторые изначальные общемировые образцы (архетипы), и прежде всего учение об иерархии Блага и соответствующих ему иерархиях людей. Священники, воины, дельцы, рабы - так, несколько упрощенно, выглядит платоновская мысль, легшая в основу последующей консервативной традиции. С этой точки зрения структура бытия рисуется как последовательное нисхождение с высоты высшего принципа в низину повседневного (эмпирического). Действительность в восприятии консерватора предстает как "цветущая иерархическая сложность".

    Таковы некоторые основные, базовые принципы консерватизма, которые, при всем многообразии его конкретных форм, как правило, характерны для большинства его ответвлений. Для него также свойственно сдержанно-ограничительное отношение к человеческому разуму, Ratio, неприятие абсолютизации его возможностей, его гордыни, заводящей людское сообщество в тупик, а также культ сильного государства, армии, семьи и школы, патриотизма и национальной культуры.

    Но, следует отметить, русский консерватизм имеет свои специфические особенности. Он опирается на тысячелетнюю традицию, которая сложилась в результате воздействия основных факторов русской истории. В первую очередь речь идет о Православии, оказавшем тотальное влияние на все сферы общественной жизни: от народно-бытовой до политической. Для консерваторов Православие стало синонимом русскости. Во-вторых, речь идет об идеале мощного централизованного государства - империи, необходимость создания которого диктовалась географией Руси и, соответственно, необходимостью вести оборонительные войны с Западом и Востоком, требовавшие колоссального народного напряжения и сплоченности. В-третьих, о сознательном и категорическом неприятии западной культурно-религиозной и политической традиции - русском антизападничестве, которое стало необходимым компонентом национального самосознания в силу тех угроз, которые западная цивилизация несла и несет православному миру и его самобытной культуре. В XVIII-XIX вв. русский консерватизм возник как реакция на безоглядную вестернизацию (озападнивание) России, предпринятую Петром I, и угрозу революции, надвигавшуюся с Запада.

    История русского консерватизма представляет собой почти нетронутую исследовательскую целину, в особенности, когда речь идет о периоде его возникновения в конце XVIII - начале XIX в. Одним из первых русских консерваторов той эпохи и был герой нашей статьи - Михаил Леонтьевич Магницкий.

    Магницкий родился 23 апреля 1778 г. в небогатой дворянской семье, связанной родственными узами с создателем первого русского учебника арифметики (1703 г.) Л.Ф. Магницким. Первая половина его жизни была традиционной для русского дворянина того времени. Это был талантливый и обаятельный человек, умевший производить на окружающих, особенно на женщин, нужное ему впечатление привлекательной внешностью, светскими манерами, артистизмом, по своему мировоззрению либерал и западник, весьма далекий от всего русского и православного. Неслучайно мемуарист Ф.Ф. Вигель характеризовал молодого Магницкого, как одного из тех людей, "которые вместе с европейским образованием проповедовали и европейскую безнравственность"1. 

    Образование Магницкий получил в благородном пансионе при Московском университете, в атмосфере вольномыслия, увлечения идейными течениями, идущими с Запада, одним из которых было модное тогда масонство. За блестящие успехи в изучении наук Магницкий получил награду из рук директора пансиона известного масона и поэта М.М. Хераскова. На доске почета, заведенной в пансионе, имя Магницкого было записано золотыми буквами третьим по счету, тогда как имя знаменитого поэта-романтика В.А. Жуковского значилось тринадцатым. В то время Магницкий написал несколько недурных од и стихотворений, чем обратил на себя внимание Н.М. Карамзина, который опубликовал некоторые из них в своем альманахе "Аониды"2.

    Карьеру Магницкий начал с воинской службы, после чего перешел в 1798 г. в коллегию иностранных дел и стал секретарем в русском посольстве в Вене. Там он был прикомандирован к А.В. Суворову для ведения его переписки, а также "отправлял при нем политические и военные дела". 

    После кончины прославленного генералиссимуса Магницкий в 1801 г. был отправлен в Париж, где вел все посольские дела в течение двух лет3. В Париже его называли "русским львом". Наполеон предсказывал Магницкому блестящее будущее на родине. По возвращении из-за границы в 1803 г. он поступил в министерство внутренних дел, что сблизило его с М.М. Сперанским, одним из наиболее выдающихся либералов-реформаторов того времени, который служил в этом же ведомстве. 

    Магницкий быстро стал своим человеком в доме Сперанского. Это объяснялось прежде всего идейной близостью молодых людей, которые были убежденными либералами-западниками. Магницкий вернулся из Парижа "с проектом конституции и запискою о легком способе ввести ее". Проект был представлен Александру I, который по этому поводу "приказал сказать…, что его (Магницкого. - А. М.) не забудет"4. О Магницком также рассказывали, что в молодости он носил вместо трости якобинскую дубинку с серебряной бляхой, на которой красовалась надпись по-французски: "droits de l'homme" (права человека. - А. М.)5. Известно также, что в 1810 г. он был введен Сперанским в масонскую ложу "Северная звезда". 

    В 1804-1805 гг. по поручению монарха Магницкий совершил ряд инспекционных поездок по России, принесших ему репутацию "профессионального разоблачителя". В 1810 г. Александр I, неожиданно для многих, приблизил его к себе, доверив важный пост статс-секретаря департамента законов в Государственном совете. Магницкий в тесном сотрудничестве с М.Б. Барклаем де Толли начал составлять инструкции командующим русскими армиями и возглавил комиссию, работавшую над уставами и уложениями для всех подразделений военного министерства, т. е. выступил в роли военного законодателя. Он смог за несколько месяцев составить все необходимые уставы и подать их на утверждение царю.

    Один из исследователей биографии Магницкого вполне справедливо утверждал: "Если бы в это время совершенно прекратилась его деятельность, он (Магницкий. - А. М.) унес бы с собою репутацию ревностного поборника широко задуманных преобразований, главным двигателем которых был Сперанский"6. Однако судьба распорядилась иначе.

    17 марта 1812 г. Магницкий был объявлен государственным преступником. Причиной его ареста и ссылки явилось падение Сперанского, который был обвинен в "намерении ниспровергнуть существующий порядок" и других государственных преступлениях.

    Магницкий был отправлен в Вологду, где провел четыре года под надзором полиции. Многое пришлось пережить ему в этом северном городке. На улицах на него указывали пальцем, дети кричали вслед: "изменник!" Проходу не было не только его семейству, но и слугам. Акушер отказывался приезжать к его беременной жене. В лавках ему продавали товары по ценам, завышенным в сравнении с обычными в пять раз. За снимаемый семейством Магницких дом вместо трехсот пришлось платить тысячу рублей в год. Они были вынуждены продать все, что у них было, вплоть до платья. После взятия французами Москвы купцы из мясных рядов решили убить его. В своих показаниях Александру I Магницкий с ужасом вспоминал: "В течение нескольких месяцев - каждую ночь с больною беременною женою и малолетним сыном ожидал я нападения пьяной черни"7. 

    Вологодский губернатор пытался заставить слуг Магницкого доносить на своего хозяина, запугивал тех, кто готов был познакомиться с ним, ссылкой в Сибирь, распространял слухи, что изгнанник ходит гулять с женою за город якобы для того, чтобы взбунтовать окрестных крестьян, которым он внушает, что пострадал "за них"8. 

    Между тем Магницкий жил в Вологде тихо и скромно, ни с кем не заводя тесных дружеских отношений. Все это время он был "весьма сдержан в своем поведении и переписке"9, несмотря на то, что, по его позднейшим воспоминаниям, "жена его от жестокого климата потеряла здоровье, а дочь умерла"10. Магницкие избегали обращаться к местным врачам, поскольку те были "опаснее самих болезней"11.

    Магницкий начал бороться за свое освобождение уже в первые годы ссылки. В письмах, адресованных императору Александру, он взывал к милосердию императора. Письма эти достигли цели.

    30 августа 1816 г. он получил назначение на должность воронежского вице-губернатора. Он смог раскрыть значительные злоупотребления воронежских властей, отказавшись, к примеру, подписать в губернском правлении смету земских повинностей и подавши мнение, в котором доказывал, что "под именем земской повинности, в продолжение трех лет совершенно ограблена губерния на несколько миллионов, которые следует взыскать с виновных"12. Магницкий также успешно провел расследование ряда громких уголовных дел. Нет оснований сомневаться в том, что деятельность Магницкого в Воронеже способствовала искоренению, хотя бы и частичному, злоупотреблений местных властей, бессмысленного бумаготворчества, гомерического воровства и волокиты. В тот период он еще оставался на былых либеральных позициях, поддерживал тесные связи со Сперанским, который в целом благожелательно оценивал его деятельность (так, весною 1818 г. он писал в одном из частных писем, что Магницкий "ведет себя как рыцарь, искоренитель всех злоупотреблений"13).

    Воронежский период в биографии Магницкого закончился с принятием указа от 14 июня 1817 г., по которому он был назначен на должность гражданского губернатора в Симбирск. В конце июля Магницкий покинул Воронеж. 

    В Симбирске Магницкий приобрел репутацию распорядительного администратора, который деятельно и энергично защищал местных крестьян от насилия и злоупотреблений помещиков. "Дворянство видело во мне…, - вспоминал Магницкий, - предателя собственного моего сословия"14. 

    Поведение Магницкого в Симбирске, несомненно, создало ему массу врагов снизу доверху и предопределило его отставку. Отставка была добровольной: "…явился я в Петербург, - писал он, - просить увольнения от нестерпимого звания губернатора: ибо, борясь со всеобщим злом в одном маленьком углу Империи, не только другим, но и самому себе казался я тем несчастнейшим Донкишотом, что прекратить драку с мельницами по совести не мог"15. "С радости" по поводу его удаления с поста губернатора "было выпито все шампанское в Симбирске, так что на другой день… отъезда не осталось ни одной бутылки"16. 

    В Симбирске Магницкий пережил духовный перелом, заставивший его пересмотреть прежние либеральные убеждения и стать консерватором. Переворот этот был глубоким и искренним, хотя враждебно настроенные к Магницкому мемуаристы объясняли резкое изменение его образа жизни исключительно карьеристскими побуждениями, лицемерием и ханжеством: "Будучи блестящим светским человеком, весьма остроумным и насмешливым, напитанным философиею XVIII столетия, - писал один из его недругов, - вдруг делается он жарким фанатиком; ездит по церквам, беседует с духовными лицами, посещает чаще обыкновенного больницы, тюрьмы (что император обыкновенно делал в своих вояжах);… выходит из кареты, несмотря на грязь и холод, чтобы принять благословение бегавшего по симбирским улицам, так называемого Блаженного, в надежде, что об этом дойдет до Голицына (тогдашнего министра духовных дел и народного просвещения, поощрявшего деятельность различных сект и масонских лож, широкую пропаганду западноевропейского мистицизма в России, но одновременно задавшегося целью создать всеобъемлющую систему религиозного образования и воспитания в светских учебных заведениях. - А. М.), а чрез него может быть и до государя"17. 

    Речь Магницкого при открытии Библейского общества в Симбирске произвела сильное впечатление в столице. "На этих днях читал я библейскую речь вашего губернатора, - писал по этому поводу весной 1818 г. Карамзин своему брату в Симбирск. - Я слышал, что она полюбилась императору и князю Голицыну, а это - главное"18. Поскольку Библейское общество занималось и благотворительностью, то Магницкий основал в Симбирске "Женское общество христианского милосердия", каким-то образом выхлопотав для него покровительство императрицы Елизаветы Алексеевны. 

    Речами и благотворительностью дело не ограничилось. Магницкий устроил, по словам Н.И. Греча, "нечто вроде крестового похода против произведений печати", когда он не только "принуждал всех чиновников и дворян вступать в оное (Библейское общество. - А. М.) членами, но и стал жечь на площади сочинения Вольтера и других подобных писателей XVIII века"19. Накануне этого события он "организовал" анонимное письмо в центральный комитет Библейского общества, в котором содержался проект всеобщего уничтожения зловредных книг. (Надо заметить, что подобные же методы практиковались в то время на Западе и либералами. К примеру, С.М. Соловьев писал в своей работе, посвященной исследованию внешней политики Александра I: "В 1817 году в протестантской Германии с великим торжеством праздновали трехсотлетие реформации. 18 октября студенты и некоторые профессора собрались близ Эйзенаха, в историческом замке Вартбурге: говорились зажигательные речи, пелись зажигательные песни, и дело кончилось тем, что по примеру Лютера, сжегшего папскую буллу, сожжены были сочинения, написанные в консервативном духе, направленные против либерального движения. Суд и приговор был произнесен над сочинениями - один только шаг к исполнению приговора и над сочинителями"20. Это была своего рода идеологическая подготовка убийства К. Зандом известного немецкого консерватора А. Коцебу.)

    Изменения в убеждениях и поведении Магницкого привели к разрыву со Сперанским.

    С 1819 г. современниками отмечается его присутствие на всех собраниях Библейского общества в Петербурге. Историк александровского царствования Н.К. Шильдер писал по этому поводу: "Магницкий стал неуклонно посещать, по праздникам и воскресным дням, церковь князя Голицына; здесь он земными поклонами усердно старался заявить о своей набожности и благочестии". В конце концов ему удалось овладеть "полным доверием слабохарактерного князя"21. Благодаря покровительству Голицына Магницкий стал членом главного правления училищ при министерстве духовных дел и народного просвещения. 

    Это было суровое для русских либералов и будущих "декабристов" время, которое советские историки назвали "реакционным поворотом" в политике Российской империи первой половины 20-х гг. ХIХ в.

    Этот "поворот" во многом был вызван причинами, которые носили не только специфически российский характер. Потрясения первых десятилетий XIX в., крушение казавшегося незыблемым традиционного монархического миропорядка вызвали к жизни волну мистических умонастроений, которые на политическом уровне нашли свое отражение в акте Священного союза 1815 г. Этот акт, по словам историка русской науки и просвещения М.И. Сухомлинова, "послужил основанием для реформы народного просвещения в России: то, что в акте выражено общими чертами в нескольких словах, разрослось в целую систему в понятиях и действиях…"22. Резко усилилось влияние религии на все стороны образования и культурного процесса, министерство народного просвещения было соединено со Святейшим Синодом (1817 г.). Новое учреждение возглавил князь А.Н. Голицын. Его руководящими деятелями стали лица, решительно осуждавшие систему народного просвещения, созданную либералами-реформаторами первой половины царствования Александра I. В правительственном либерализме той эпохи, в "слепом доверии" к просветительским идеям XVIII в. они видели источник политических потрясений и религиозных смут. Создание министерства, в котором под одной эгидой были объединены просвещение и конфессиональные дела, вызвало сильнейшее неприятие со стороны либерального лагеря. Да и умеренные консерваторы восторга по этому поводу не испытывали. К примеру, Н.М. Карамзин язвительно называл "сугубое" министерство "министерством затмения"23. Одно из первых мест среди деятелей министерства занял Магницкий, который до этого никакого отношения к просвещению не имел. Н.К. Шильдер даже утверждал, что он был "главным действующим лицом" "сугубого министерства"24. 

    Под давлением консервативных кругов был поставлен вопрос о ликвидации университетов. Закрывать их не стали, но повели дело к их серьезной реорганизации. М.И. Сухомлинов об этом писал так: "Соединение веры и знания провозглашено было целью умственного развития, но под соединением понимали не равноправный союз двух начал, а полное господство одного над другим"25. Темпераментный Магницкий шел дальше всех и был убежден в том, что вообще необходимо "создать новую науку и новое искусство, вполне проникнутые духом Христовым, взамен ложной науки, возникшей под влиянием язычества и безверия"26.

    Причины быстро, как лесной пожар, распространявшихся либеральных, атеистических и революционных идей Магницкий усматривал в почти открытой их проповеди с университетских кафедр и со страниц университетских пособий: "не преподается ли открыто, что Французская революция была благодетельным явлением"27. В России западноевропейский опыт, считал он, может оказаться особенно опасным: " Мы заимствовали просвещение от земель иностранных, не приспособив его к нашему положению (не обрусив), и сверх того в самую неблагоприятную минуту, в XVII и начале XVIII столетия, то есть во время опасной его заразы"28. 

    Магницкий в данном случае разделял убеждения, характерные для консервативной мысли того времени. Известный западноевропейский консерватор Жозеф де Местр, живший в России с 1803 по 1817 г., так описывал состояние дел в российском образовании того времени: "Это единственная страна во вселенной, где не интересуются верой у воспитателей юношества… Гимназии и провинциальные универсальные университеты суть истинные клоаки, откуда выходят бешеные враги всякой морали, всякой веры и всякого чинопочитания. Я знал людей, поставленных обучать юношество (и какое!), которых наши предки просто повесили бы, да и мы сами, при всем теперешнем слабоволии и безразличии, с позором изгнали бы… Такова самая глубокая рана Российской Империи, и она с каждым днем расширяется и растравляется … Сюда являются часто не просто посредственности, но развращенные и даже бесчестные, дабы продать свою ложную науку за деньги. Особенно сегодня на Россию набегает сия пена, которую политические бури гонят из других стран. Сии перебежчики приносят с собою лишь наглость и пороки"29. 

    Выход для России виделся Магницкому в том, чтобы создать систему образования, соответствующую национальным особенностям: "Россия имеет особенный характер, - утверждал он. - Следовательно, и просвещение ее должно быть соображено с сими отличительными ее свойствами; ибо, иначе, всякое его противодействие непременно произведет вредное потрясение, сперва нравственное, потом гражданское и наконец политическое"30. Отметим, что национальное просвещение Магницкий и его единомышленники понимали вполне в духе того же Жозефа де Местра, утверждавшего: "Повсюду, где просвещение перестало быть религиозным, больше нет национального просвещения. Подготовят математиков, физиков и т.д.; но речь-то должна идти о человеке. Однако система просвещения, способная создать некий публичный дух, будет религиозной или не сможет установиться31".

    В 1819 г. Магницкому поручили провести ревизию Казанского университета. Магницкий был поражен тем, что обнаружил в числе его почетных членов одного из участников Парижского Конвента, аббата Грегоара, подписавшего смертный приговор Людовику XVI, и который в самой Франции числился среди цареубийц, не допускавшихся в царствование Бурбонов ни к каким должностям. Помимо этого вопиющего, с точки зрения правящих кругов, факта, Магницкий обнаружил, что хозяйственные дела университета оказались запущенными до последней степени. Большая часть профессоров не пользовалась уважением студентов. На заседаниях университетского Совета ссоры между различными профессорскими "партиями" доходили до того, что "прохожие, слыша споры и крики профессоров, останавливались толпами под окнами Совета"32. В собранном Магницким "досье" имелись сведения о том, что некоторые из профессоров "напивались вместе со студентами, держали распутных женщин, ездили на казенных экипажах в непотребные дома и давали в комнатах своих лекции". Некий адьюнкт N., "давая лекции на дому, …вводил непристойные рассказы и часто оканчивал свои уроки тем, что студенты напивались с ним допьяна". А студент К. "в трактире задолжал 35 руб. 30 к., отдал в задаток золотое кольцо и велел за собою идти служителю трактира, мещанину Петру Евсееву, для получения денег, коих не только не отдал на квартире своей, но раздев Евсеева, отнял у него собственных его денег 30 р. и свое кольцо, бил плетью и остриг ему волосы"33.

    По итогам ревизии Магницкий предлагал "торжественно разрушить самое здание университета"34. Александр I не согласился со столь радикальной мерой: "Зачем разрушать, можно исправить"35. В конце концов решено было ограничиться радикальным преобразованием университета. Для этого Магницкий в июне 1819 г. был назначен попечителем Казанского учебного округа. По назначении Магницкий получил инструкцию, которая предписывала ему ввести в университете преподавание "богопознания и христианского учения, определив для этого наставника из духовных", уволить некоторых профессоров от занимаемых должностей и т. д.36.

    Им были уволены 11 профессоров (из общего числа в 25 человек). Необходимость подобных действий Магницкий объяснял следующим образом: "…одни (профессора. - М. А.) были заражены атеистическими и лжелиберальными теориями и искусно передавали их студентам при удобном случае; другие не имели враждебных намерений против веры и правительства, но действовали в том же смысле из тщеславия, почитая, что быть человеком вполне православным и монархическим значит быть отсталым. Наконец, все они были не труженики науки, а торгаши ею"37.

    Принципы, на которых отныне должны были осуществляться образование и воспитание, были изложены Магницким в инструкции директору Казанского университета от 17 января 1820 г. 

    Главной целью университетского образования инструкция объявляла воспитание "верных сынов Православной Церкви, верных подданных Государю, добрых и полезных граждан Отечеству". Требовалось сформировать в студентах "первую добродетель гражданина": покорность и послушание. Студенты обязаны были ежедневно "отправлять в положенное время должные молитвы и в присутствии инспектора", а в воскресные дни и в дни церковных праздников ходить с инспектором к Божественной литургии, приучаться "к делам милосердия небольшими, по состоянию каждого, милостынями, посещением больных товарищей в праздничные дни и тому подобного". Причем студенты, "отличающиеся христианскими добродетелями", должны были предпочитаться всем прочим и руководство университета обязано было принять их "под особенное покровительство по службе и доставить им все возможные по оной преимущества". Директор университета должен был "иметь достовернейшие сведения о духе университетских преподавателей, часто присутствовать на их лекциях, по временам рассматривать тетради студентов, наблюдать, чтобы не прошло что-нибудь вредное в цензуре", чтобы "дух вольнодумства ни открыто, ни скрытно не мог ослаблять учение Церкви в преподавании наук философских, исторических или литературы". Ему вменялось в обязанность "выбор честных и богобоязненных надзирателей", а также "сообщение с полициею для узнания поведения их вне университета, запрещение вредных чтений и разговоров" и "предупреждение всех тех пороков, коим подвергается юношество в публичном воспитании".

    В основе преподавания всех наук "должен быть один дух Святого Евангелия". В университете вводилось богословское отделение, профессор которого обязан был преподавать библейскую и церковную историю. В преподавании философии основополагающим становился следующий принцип: "все то, что не согласно с разумом Священного Писания, есть заблуждение и ложь, и без всякой пощады должно быть отвергаемо". 

    Преподавание политического права должно было показать, что "правление Монархическое есть древнейшее и установлено самим Богом". 

    Профессора физики, естественной истории и астрономии согласно инструкции должны были доказывать, что "обширное царство природы… есть только слабый отпечаток того высшего порядка, которому, после кратковременной жизни, мы предопределены", указать "на тверди небесной пламенными буквами начертанную премудрость Творца и дивные законы тел небесных, откровенные роду человеческому в отдаленнейшей древности".

    В лекциях по словесности на первом плане должна быть Библия, разбор "красот языка славянского", а также "образцовых творений" Ломоносова, Державина, Богдановича и Хемницера, с тем чтобы отвергать все, что "введено в язык произволом и смелостью" как "неклассическое и недостойное подражания". Образцом слога, по предложению попечителя, служили некоторое время Четьи-Минеи (полное собрание житий святых). Имена же Карамзина, Батюшкова, Жуковского, Пушкина запрещалось произносить на лекциях. В курсе древних языков необходимо знакомить слушателей преимущественно с творениями христианских писателей: святых Иоанна Златоуста, Григория Назианзина, Василия и Афанасия Великих. При изложении арабской и персидской литературы преподаватель не должен "вдаваться излишне во все, что собственно принадлежит к их религии, к преданиям Магомета и первых учеников его", а "ограничиться преподаванием языков арабского и персидского в том единственно отношении, в котором они по торговым и политическим связям для России могут быть полезны".

    В курсе истории профессор обязан прежде всего проследить роль христианства и христианской Церкви, показать, что "Отечество наше в истинном просвещении упредило многие современные государства, и докажет сие распоряжениями по части учебной и духовной Владимира Мономаха". Кроме того, он должен "распространиться о славе, которою Отечество наше обязано Августейшему дому Романовых, о добродетелях и патриотизме его родоначальника и достопримечательных происшествиях настоящего царствования".

    Спустя несколько лет Магницкий дополнил эти положения следующим образом: "Проповедуют в истории, что мир существует несколько тысяч лет; в Казани следуют хронологии книг священных"38.

    Таким образом, почти все основные принципы и положения инструкции Магницкого сознательно и целенаправленно перечеркивали либеральный университетский устав 1804 г., обеспечивающий автономию высших учебных заведений. Но изложенными в записке принципами дело не ограничилось. На практике Магницкий и его последователи зашли еще дальше.

    В феврале 1823 г. попечитель Казанского учебного округа обратился с официальной запиской к министру духовных дел и народного просвещения А.Н. Голицыну. В ней он высказывал мнение, что "если правительство не хочет допускать распространения различных гибельных учений, то не должно довольствоваться одним надзором за направлением профессоров, а должно прибегнуть к решительной мере и вовсе изъять некоторые науки из учебного преподавания"39. Он имел в виду прежде всего естественное право и философию. По его словам, "наука естественного права сделалась умозрительною и полною системою всего того, что видели в революции французской на самом деле, стала опаснейшим подменом Евангельского Откровения и, наконец, отвергнув алтарь Христов, наносит святотатственные удары престолу царей, властям и таинству супружеского союза"40. Философия же "есть не что иное, как настоящий иллюминатизм, обязанный новому только своему имени тем, что христианские правительства у себя публичное преподавание его дозволяют и даже платят жалование распространителям оного"41. Магницкий был убежден в том, что преподавание философии подрывает существующий строй. В своей докладной записке, поданной в Главное правление училищ, он писал: "…я трепещу перед всяким систематическим неверием философии, сколько по непобедимому внутреннему к нему отвращению, столько и особенно потому, что в истории 17-го и 18-го столетий ясно и кровавыми литерами читаю, что сначала поколебалась и исчезла вера, потом взволновались мнения, изменился образ мыслей только переменою значения и подменой слов, и от сего неприметного и как бы литературного подкопа алтарь Христов и тысячелетний трон древних государей взорваны; кровавая шапка свободы оскверняет главу помазанника Божия и вскоре повергнет ее на плаху. Вот ход того, что называли тогда только философия и литература и что называется уже ныне либерализм!"42 (здесь и далее курсив Магницкого. - А. М.) Впоследствии он в более развернутом виде повторил свои инвективы против философии: "Все учения философские, будучи отрицательны, или что одно и то же, разрушительны, имеют общим началом господство человека; а как скоро человек признает себя самовладыкою, то он тем самым есть уже бунтовщик против Бога и против всякой власти, Богом установленной; бунтовщик же только ненавидеть может, следовательно, общее чувство, философскими учениями рождаемое, есть ненависть… Кто усомнится, взгляни на то, что делали они (философы) в течение последних 40 лет… Какое остервенение самых зверских страстей; какое утончение злобы; какие неслыханные преступления"43. Представляется, что Магницкий в данном случае довел до логического завершения некоторые характерные для консервативной мысли того времени оценки философии. (Ср. со следующим высказыванием де Местра: "Человеческий разум (или то, что люди, не разобравшиеся в сути дела, называют философией) не только не способен заменить основы, которые именуют суевериями … философия - вопреки распространенным суждениям - по существу есть сила разрушительная"44.)

    Преподавание этих предметов тогда все-таки не было запрещено, несмотря на все усилия Магницкого. Тем не менее он устроил с "обличительной" целью особую "кафедру конституций". О конституционном правлении Магницкий вообще не мог говорить без брезгливости. Это была, по его мнению, полная ложь и бессмыслица - распустить народ и связать власть; дать свободу ногам и оковать голову. Народные собрания, считал он, терпимы и сносны, пока довольствуются субсидиями и ролью актеров, забавляющих публику; но когда они вздумают серьезно мешаться в их дела, их разгоняют Кромвели и Наполеоны45.

    Преподаватели всех факультетов и кафедр должны были давать на рассмотрение попечителю подробные планы своих лекций. Руководства немецких ученых, как "растлевающие душу", были изъяты из университетских курсов. Профессор математики Никольский, говоря о полном согласии законов математики с истинами христианства, утверждал, что в ней "содержатся превосходные подобия священных истин, христианскою верою возвещаемых. Например, - заявлял профессор, - как числа без единицы (здесь и далее курсив источника. - А. М.) быть не может, так и вселенная, яко множество, без Единого владыки существовать не может… В геометрии треугольник есть первый самый простейший вид, и учение об оном служит основанием других геометрических строений и исследований… Святая церковь издревле употребляет треугольник символом Господа, яко верховного геометра, зиждителя всея твари"46.

    В таком же духе была составлена инструкция для преподавания по кафедре политической экономии. Преподающие ее обязаны были напоминать слушателям, "что все наше имущество… содержит в себе только условную цену…, дабы тем предупредить, сколько возможно, то пагубное влияние любостяжания, которое и без всякого учения весьма легко овладевает человеческим сердцем и превращает людей в машины, а еще более - ту суетную расточительность, которая пожирает и самое мнимое богатство наше"47.

    Университетское начальство с трудом мирилось с процедурой длительного вымачивания трупов в воде с целью изготовления скелетов для анатомического театра: "Здесь торжественно издеваются над прахом усопших, чего и язычники не делали. Нет пощады народным уважениям, трепещет христианское сострадание: какое же впечатление воспитанникам и какое зрелище для тех, кои и без того почитают медицину варварскою наукою?"48.

    Главные изменения в Казанском университете коснулись даже не столько системы преподавания, сколько распорядка студенческой жизни. Все студенты были распределены не по курсам, а по степени "нравственного содержания" ("отличные", "весьма хорошие" и "хорошие", "испытуемые", "посредственные" и "исправляемые" и, наконец, "находящиеся под особым присмотром"). Студенты, принадлежавшие к каждому из этих разрядов, проживали порознь и собирались вместе только на лекциях. Но и здесь принимались меры для того, чтобы предотвратить какое бы то ни было общение между ними. Надзор за студентами доходил до такой степени, что не только посещать знакомых, но и переходить с одного этажа на другой запрещалось без билета от инспектора. Надзиратели обязаны были водить студентов из одной комнаты в другую, осматривать волосы, платья, кровати. Посторонние лица могли посещать университет только в праздники, да и то под непосредственным наблюдением надзирателя. За все нарушения заведенных правил студенты подвергались наказаниям, перечень которых был весьма обширен. Это могло быть лишение пищи на несколько дней, заключение в карцер, или в "комнату уединения", где двери и окна были загорожены железными решетками, на одной из стен висело распятие, а на другой картина Страшного суда. Попадавшие в карцер получали название "грешников", и пока они находились в заключении, за спасение их душ читались молитвы. Во время попечительства Магницкого в Казанском университете стала практиковаться такая мера, как отправка студентов в солдаты без суда и следствия, ей подверглись двое студентов за "неумеренное употребление крепких напитков". 

    Каждый день в университете проходил следующим образом. В пять часов утра комнатные служители будили звонком студентов, которые в течение десяти минут должны были одеться, застелить свои кровати и ожидать прихода помощника инспектора. Далее следовала молитва, по окончании которой все студенты под наблюдением надзирателя шли в столовую. Завтрак проходил в полном молчании под чтение Священного Писания. В восемь часов все собирались в большом главном зале, а оттуда уже по парам в сопровождении старших расходились по аудиториям, где для каждого было определено место. Инспектор, ректор, директор один за другим являлись в аудитории для осмотра. В двенадцать часов дня все вновь собирались в большой зале, откуда по парам шли в столовую. После обеда дозволялась кратковременная прогулка во дворе или в саду университета. По окончании вечерних лекций, ужина и молитвы студенты расходились по спальням и уже через десять минут во всем здании гас свет. Начинался ночной дозор. Двое часовых до самого рассвета ходили по коридорам каждого этажа навстречу друг другу, а дежурный помощник инспектора в течение ночи несколько раз осматривал спальни49.

    Общественная и даже личная жизнь профессоров стала также предметом строгого контроля: "За профессорами наблюдали, чтоб они не пили вина. Из числа их, некоторые весьма воздержные, но привыкшие пред обедом выпивать по рюмке водки, в свой адмиральский час, ставили у наружных дверей на караул прислугу, чтобы предупредить грозу нечаянного дозора. Таким образом, прислушиваясь к малейшему стуку и беспрестанно оглядываясь, преступник дерзал ключом, привешенным у пояса, отворять шкаф, где, в секретной глубине, хранилось ужасное зелье"50.

    Магницкий явно был склонен переоценивать результаты своей деятельности. В отчете Казанского университета за 1819/20 учебный год утверждалось: "Смиренномудрие, терпение и любовь сопровождают поступки студентов, а любезная учтивость украшает их наружное обращение. Всегда видят они вокруг себя назидательные примеры жизни благочестивой. Прежний дух партий и раздоров исчезает. Связуемые духом христианской любви, все чины, все сословия университета взаимно друг к другу оказывают чинопочитание и уважение. Под видом благочестия все приемлет новый вид….Вольнодумство, прежде под различными видами в недре университета скрывавшееся, удаляется от сего жилища наук, где обитает страх Божий"51.

    Однако принудительное насаждение дисциплины и религиозности в светской среде не могло не вызвать определенных негативных последствий. М.И. Сухомлинов по этому поводу отмечал: "Религиозность ограничивалась иногда одною только внешностью, и за набожною обстановкою скрывались недостойные религии свойства: лицемерие, раболепство, отсутствие убеждений и нравственных начал. У некоторых из лиц, игравших роль в событиях Казанского университета, пиэтизм был маскою, надетою по необходимости и расчету, в угоду сильным мира"52. 

    Деятельность Магницкого в Казани не поддается однозначной оценке. Магницким "сделано было много на увеличение и украшение здания университета, на устройство церкви (по образцу домашней князя А.Н. Голицына в Петербурге), библиотеки, физического кабинета, обсерватории, одним словом, все, что можно было сделать денежными средствами, щедро ему отпускаемыми"53.

    Надо также подчеркнуть, что Магницкий не был против высших учебных заведений и высшего образования как таковых. Для него речь шла о выборе определенного типа образованности, определенной системы ценностей, которая бы лежала в основе учебных программ. Одновременно с антилиберальной чисткой Казанского университета Магницкий вынашивал план создания Института восточных языков в Астрахани, "намеревался "поставить университет в сношения с учеными сословиями Индии"" и возложить на него собирание сведений об учении браминов, "указав источник последнего в преданиях патриарха и апостолов, в Индии сохранившихся; и… может быть, доказать Европе сведениями положительными и письменными, от самих браминов полученными, что каста их не что иное есть, как общество, соединенное преданиями патриархов и освещенное преданиями апостольской же проповеди в Индии; к чему служит поводом название Брамы, от имени Абрама тем с большим основанием производимое, что по учению браминов и жена Брамы называлась Сара-Веда,то есть госпожа Сара"54. В данном случае он следовал идее, впервые развитой немецким консерватором-романтиком Ф. Шлегелем, а затем, уже в России, создателем знаменитой формулы-триады "Православие, самодержавие, народность" С.С. Уваровым. Последний видел в усвоении восточных языков и культуры Востока "источник новой национальной политики, долженствующей спасти нас от дряхлости преждевременной и от европейской заразы"55.

    М.И. Сухомлинов, который в целом отрицательно оценивал итоги попечительства Магницкого, все же отмечал, что последний "снаряжал ученые экспедиции по различным отраслям наук в разные страны, на запад и на восток", отправлял ученых в Германию, Францию и Англию "для изучения математических наук и устройства кабинетов", а для "отыскания рукописей древних классиков положено было объехать армянские монастыри, по поводу открытой в Италии драгоценной рукописи Евсевия на армянском языке…"56.

    Но так или иначе, большинство авторов самых различных идейных направлений сходятся на том, что в попечительство Магницкого научная жизнь в Казанском университете не развивалась. Справедливости ради стоит отметить, что примерно такая же ситуация существовала в Казанском университете и до попечительства Магницкого. В первую треть XIX в. русская наука переживала стадию становления и лишь в более поздний период стала приносить зрелые плоды.

    Свои итоговые взгляды на основные принципы образования и воспитания Магницкий выразил в "Записке о народном воспитании", которую отправил 7 ноября 1823 г. Александру I57. Начиналось это "собственноручное всеподданейшее письмо" в характерной для Магницкого манере: "сей плод моего усердия к Церкви и Царю, в обыкновенном служебном порядке не вмещающийся, куда понесу, Государь, ежели не к ногам Вашим?"

    В этой записке Магницкий предлагал царю проект создания целостной системы "народного воспитания", которой, по его словам, покуда еще нет ни в одном из существующих христианских государств: "самоважнейшая часть управления как бы брошена везде на произвол исполнителей и ежели получила некоторое устройство, то как бы случайно и от обстоятельств". Напротив же, "люди злонамеренные" (к их числу Магницкий относил Талейрана, Наполеона и Вейсгаупта) целенаправленно "занялись составлением полной системы народного воспитания". Это привело к тому, что "большая часть лучших учителей", которые должны учить наследника престола, "заражены опаснейшими началами неверия, идей возмутительных… Нет книги, по которой бы безопасно можно было учить его истории всеобщей и Российской. Нет курса прав, который можно было преподать царевичу Российскому в истинном его смысле. Нет истории систем философских, которая бы не развратила мыслей".

    Созданная антихристианская система народного воспитания является плодом реализации "правильного, обширного и давно втайне укоренившегося плана и заговора". Судя по некоторым деталям, Магницкий имеет в виду прежде всего масонство, но прямо не говорит об этом, предпочитая возлагать ответственность за происходящее в мире зло прежде всего на "князя тьмы века сего".

    В записке содержится религиозно-философская трактовка Магницким тех процессов, которые происходят в мире, и таких характерных явлений нового времени, как "общественное мнение", "свобода книгопечатания", "конституции". В его изображении все вышеперечисленное есть не что иное, как порождение дьявольских сил: "Князь тьмы века сего производит большую часть влияний своих на мир и миродержителей гражданских чрез общее мнение, которое есть как бы труба, коею он, как в древности оракулы, произносит свои заключения, суды и приговоры, сеет лжи и клеветы, распространяет нелепые предсказания и нечестивые понятия. У большей части народов, и в том числе у нас, гул сей, совершенно вопреки истине, почитается гласом Божиим (глас народа - глас Божий). В конституциях, сем неистовом порождении бунта народного, главным их основанием положена свобода книгопечатания, или, что одно и то же, беспрепятственное волнение и необузданность мнения общественного, т.е. труба для глаголов князя тьмы, как можно более широкая, громкая и всегда отверзтая; а как он знает, что доброе воспитание народное, улучшая сердце и образ мыслей падшего человека, составить может и общее мнение доброе, т.е. из трубы, для него нужной, может сделать проток благодати не только на поколение настоящее, но и на будущие; то он, отвлекая всеми способами внимание правительств и людей благонамеренных от сего важного предмета, указывает его одним своим чадам и последователям, как рычаг, которым можно потрясти весь мир гражданский".

    Магницкий явно переходил за границы дозволенного, когда утверждал, что предлагаемые им планы можно осуществить лишь вопреки "духу времени", которым ранее руководствовался Александр I: "Духу времени сие не понравится, но если бы вы знали, кто этот дух времени, которому вы служите, то старались бы не делать ему угодного". Подобного рода напоминания о былых либеральных увлечениях не могли не вызвать у монарха сильного раздражения. 

    В обоснование вышеизложеннного Магницкий ссылается на революционные события, которые прокатились по Европе в 1820-1821 гг.: "единомыслие разрушительных учений в Мадриде, Турине, Париже, Вене, Берлине и Петербурге не может быть случайным".

    Исходя из своего видения общеевропейских процессов, в которых главную роль играют разрушительные силы, Магницкий предлагал Александру воспользоваться тактикой и указаниями врагов монархии и христианства, поскольку "из них же можно, как кажется, почерпнуть и противуядие, как то делается в медицине, когда кровью бешеной собаки исцеляется ее укушение", т. е. составить на определенных началах план "народного воспитания", который бы охватывал все учебные заведения Российской империи. 

    В качестве "основного начала" народного воспитания Магницкий называл Православие. На мистической стороне Православия Магницкий не заостряет внимания. Оно интересует его главным образом с точки зрения политической, как учение, освящающее царскую власть: "Верный сын Церкви Православной, единой истинной веры Христовой, знает, что всякая власть от Бога, и посему почитает он всех владык земных, Нерона и Калигулу, но истинным помазанником, Христом Божиим, не может признавать никого, кроме помазанного на царство Церковью Православною. Итак, мы одни, по слову Оригена, исповедуем обе религии: и первого и второго величества. У нас одних корона самодержавия лежит на алтаре Божием, неприкосновенна для рук черни, но приемлется в таинственном священнодействии, из рук Церкви. Над нею крест, над державою крест, над скиптром крест. Тут нет ничего человеческого. Нашего Государя мы открыто во всяком училище отечества нашего называем и должны называть помазанником Божиим, и все знают и веруют, что это правда. Пусть скажут сие в училищах Пруссии, Нидерландов, Англии о их государях, там рассмеются". 

    Однако понимание Православия Магницким отнюдь не было "казенным", в духе позднейшего С.С. Уварова, а, напротив, "оппозиционным". Его высказывания на этот счет явно отражали позицию тех православных кругов, которые были недовольны "петровской революцией". Так, поминая недобрым словом "Лефортов и Биронов", он утверждал, что "дух времени" "более ста уже лет" нападает на Православие: "Пусть заглянут в акты синода и тайной канцелярии от начала XVIII столетия до конца его и между прочим в дела о Феофилакте, епископе Тверском, и члене синода Арсении". Однако, несмотря на то, что Православие оказалось ослабленным борьбой с "духом века сего", оно остается единственной верой истинной, "в которой слово Божие не только сохранено во всей чистоте непрерывной иерархиею Апостольскою, но и засвидетельствовано, подписано кровью мучеников всех веков прошедших и даже ежедневных" (Магницкий ссылался на то, что в Греции был напечатан мартиролог, в котором перечислялись сотни современных мучеников за веру, погибших от рук турок).

    Понимаемое таким образом Православие тесно связано с самодержавием. Без первого невозможно второе. Более того, "самодержавие вне Православия есть одно насилие", - утверждал Магницкий. Православие и самодержавие, таким образом, "два священных столпа, на которых стоит империя". Говоря о том, что "Православие и благоговение к помазаннику Божию должны быть основанием русского народного воспитания", Магницкий уже в 1823 г. приближался к триединой формуле, представленной впоследствии С.С. Уваровым. 

    Эти начала русской жизни, "хотя еще не поколебались, но уже ослаблены". Для их восстановления необходимо было распространить на все учебные округа империи действие знаменитой инструкции от 17 января 1820 г. для Казанского университета, которую мы анализировали выше: "Ежели сие признано полезным в 16 губерниях сего округа, почему не сделать того же в прочих?"

    Таким образом, в условиях явного кризиса идеологии "просвещенного абсолютизма", то есть той идеологической доктрины, которой российская монархия придерживалась в течение весьма длительного времени, Магницкий фактически дал идеологическое обоснование и выражение консервативному повороту в политике самодержавия, причем с православно-патриотических, а не с мистико-космополитических позиций. 

    Какую роль в общественном воспитании в идеале должно было играть православное духовенство и как критически оценивал эту роль в современной русской действительности Магницкий, видно из документа, в котором он описывал пьянство в среде воспитанников Петербургской духовной семинарии: "семинаристы… идут ночью в кабак, куда впускаются заднею дверью, пьют, закупают запас вина для товарищей и приносят его в семинарию". Затем происходил "дележ принесенного вина, из больших суповых чаш, разливными ложками"58. Последствия этого развлечения для семинаристов были самыми плачевными: "часто с 11-ти лет, крепостию, столь несвойственного самой слабости их органов, напитка, растрачивают навсегда телесные и душевные силы свои, впадают между собою в самые гнусные и даже противоестественные нечистоты"59. 

    Между тем по окончании семинарии они должны поступать в Духовную академию, а оттуда - в священники, монахи и "прямо в архимандриты"60. Такое положение было не только в Петербурге, но и в других местах. В результате "духовенство наше заражается тем грубым развратом, который служит, от людей, смешивающих Церковь с недостойными ее служителями, ей нареканием, а усердным сынам ее постоянным предметом сердечного сокрушения"61. Для Магницкого, выступающего с позиций тотального "охранения нравственности народной", подобная ситуация была абсолютно недопустима: "благочестие и добрая жизнь лиц духовных нигде не служит так непосредственно основанием добродетели народной, как у нас, по свидетельству самой религии нашей (курсив Магницкого. - А. М.), и посему нигде разврат духовенства не может быть так вреден и для Церкви и для государства"62. Поэтому истоки страшного зла, поражающего русскую землю, "суть наши семинарии", в особенности Петербургская, которая "есть гнездо самого грубого разврата и гнуснейших пороков"63. Рецепт, предлагаемый Магницким для спасения народной нравственности, был прост: "Правительство может начать обнаружение сего зла, или приступит к сему делу, поимкою семинаристов на самом преступлении. Они сами расскажут все прочее"64.

    5 августа 1823 г. Магницкий отсылает царю "Мнение русского дворянина о гражданском уложении для России"65. В нем содержалось предложение создать "уложение истинно русское". Тогдашнее российское законодательство не устраивало Магницкого потому, что было результатом заимствования западноевропейского юридического опыта. Последний же, считал он, возник на основе чуждых начал: языческого римского права и церковного католического права, а потому был неприменим к русским условиям66. Магницкий предлагал взять за основу нового уложения "византийское право". В его трактовке это было право, "соединенное с правом каноническим Греческой Церкви, совершенно очищенное от всех языческих примесей, то право византийское, которое и ученые наши и новейшие законодатели отвергали так, как будто оно никогда не существовало". Между тем, настаивал Магницкий, "оно одно есть истинное наследие наше после Греческой империи"67 и развивалось в России в течение нескольких веков, вплоть до Соборного уложения царя Алексея Михайловича. Затем "златая цепь нашего отечественного законодательства" была порвана так, что даже "следа ее ни в законодательстве, ни в правоведении нашем не осталось"68. Магницкий риторически вопрошал: "Не входило ли в систему неверия отвести нас от законодательства отцов наших, непрестанно освящаемого верою и божественными писаниями, дабы, не отвергая прямо, сгладить неприметно ту печать самодержавия, которая все древние наши законы знаменует?" Для исправления положения он предлагал создать особую комиссию, которая бы занялась систематическим сбором существующих законов, и особый комитет, который "занялся бы историческим обозрением права византийского всего нашего законодательства, в добром духе", т. е. где было бы "все согласное с Православием, все приличное самодержавной власти, обычаям и духу народа нашего собственного", "на духе нашего вероисповедания и на праве каноническом Греко-Российской Церкви утвержденное". По мнению Магницкого, создание подобного "Русского уложения" воочию продемонстрировало бы намерение "воскресить действительные наши права" на наследие "Империи Греческой"69. Вероятно, Магницкий интуитивно или же с подачи церковных кругов уловил ту мысль, что Россия унаследовала комплекс религиозных, культурных и юридических ценнностей прежде всего от Византии. Отметим также, что некоторые положения "Мнения" Магницкого пересекались с содержанием карамзинской "Записки о древней и новой России" (в частности, с требованием создания "русского права" на основе собственной правовой традиции).

    Еще одной сферой деятельности, в которой Магницкий проявил свою кипучую энергию, была работа в Комитете по составлению цензурного устава в 1820-1823 гг. Согласно проекту нового устава, который составил Магницкий, запрету подвергались все произведения, которые прямо или косвенно отвергали или подвергали сомнению Священное Писание. Также запрещались сочинения, содержавшие в себе "какой-либо дух сектантства или смешивающие чистое учение веры евангельской с древними подложными учениями, либо с так называемой естественной магией, кабалистикой и масонством". Не разрешалось также публиковать "все те сочинения, в коих своевольство разума человеческого пытается изъяснить и доказать философией недоступные для него святые таинства веры"70. Наконец, в проекте рекомендовалось запрещать те произведения, которые хоть малейшим образом ослабляют или подрывают авторитет существующей власти. Именно этот проект Магницкого попал в анналы истории, поскольку основные его положения, уже в царствование Николая I отредактированные А.С. Шишковым, легли в основу предельно сурового, так называемого "чугунного", цензурного устава 1826 г.

    Замыслы Магницкого, предполагающие максимальное внедрение религиозных принципов во все основные сферы жизни, в то время не могли быть в принципе реализованы в России. Для этого не имелось ни интеллектуальной базы, ни соответствующих кадров. Магницкий лихорадочно пытался обогнать время в попытках противостоять надвигающемуся всемирному революционному урагану. Он был одним из тех, кто чувствовал приближение новых "темных веков", тех опасностей, которые несла миру эпоха Просвещения, и пытался выработать против них своего рода консервативное "противоядие". В этом отношении он, бесспорно, был не просто консерватором, но и бескомпромиссным реакционером, если понимать слово "реакция" как охранительное реагирование, вызванное наступлением на традиционный миропорядок разрушительных для него идей и политических сил. Главным "противоядием" от революционных процессов он считал Православие, влияние которого стремился со свойственными ему энергией и темпераментом распространить на все сферы жизни государства и общества.

    В 1824 г. Магницкий принял деятельное участие в интригах Аракчеева, который использовал в своих целях "православную партию", то есть Магницкого, митрополита Серафима (Глаголевского) и архимандрита Фотия (Спасского) для того, чтобы добиться отставки главного своего соперника Голицына. Мотивы поведения Магницкого недоброжелатели его объясняли возможной надеждой на то, "что Аракчеев, за оказанную услугу, возведет его в звание министра"71. Архимандрит же Фотий (Спасский) в своих записках совсем иначе объяснял логику поведения Магницкого: "М.Л. Магницкий, так как был в курсе многих дел зловерия, многие вещи раскрывал важные. Он был предан Православию и делал внушения графу А.А. Аракчееву против врагов веры"72. 

    Магницкий самым активным образом вмешался в дело И.Е. Госснера, ученого-теолога из так называемых ново-католиков, который в 1820 г. был выбран директором Библейского общества. Перевод антиправославной книги Госснера печатался в типографии Н.И. Греча. Магницкий, еще до выхода книги, достал ее из типографии в корректурных листах. После этого он и его единомышленники упросили и "почти принудили" митрополита Серафима ехать во дворец и лично представить Александру I, какая опасность угрожает Церкви от издания и распространения этой книги. "Для этого нарочно было избрано необыкновенное время - шесть часов вечера, чтобы необычайностию самого посещения встревожить Императора. Митрополит упал к ногам его и требовал удаления князя Голицына, которого управление, по его словам, колеблет Церковь Православную. Такая сцена не могла не подействовать. Государь старался успокоить митрополита, сказал,что обратит внимание на его жалобу и, если найдет действия министра ошибочными, устранит от управления вверенными ему частями. Впрочем, подробности этого разговора, за кончиною всех действующих лиц, останутся навсегда неизвестными. Магницкий, вслед за митрополитом, отправился на адмиралтейский бульвар, а оттуда прошел к подъезду Государя, где уже столпилось довольно народу, привлеченного каретою митрополита, с тем чтобы видеть, с каким лицом выйдет он из дворца, веселым или печальным. Удостоверившись же по довольному выражению лица владыки, что дело идет хорошо, он поспешил в невский монастырь поздравить его с успехом". Рассказ этот, записанный со слухов Гречем, неоспорим в одном: "факт жалобы митрополита Серафима на князя Голицына, лично принесенной Государю, не подлежит сомнению"73.

    Рассмотрение книги Госснера было поручено президенту Российской академии А.С. Шишкову. Переводчик, цензор и содержатель типографии Н.И. Греч были отданы под суд, Госснер же выслан за границу. 15 мая 1824 г. Голицын был отправлен в отставку. Новым министром просвещения был назначен -А.С. Шишков. 

    Сразу после отставки Голицына Магницкий послал письмо в Библейское общество с заявлением о выходе из его членов. В этом послании от 24 мая 1824 г. он писал, что в персидском переводе Евангелия, выпущенном Библейским обществом74, имеется "богохульная ошибка" и нет гарантий, что подобного нет в изданиях на других языках, делаемых в спешке. Магницкий настаивал, чтобы "сие важное дело исследовано было основательно и чтобы все оставшиеся экземпляры сего издания были сожжены". "Ежели, - писал Магницкий, - в преложении на персидский язык, один из классических восточных, могло проскользнуть по ошибке богохульство, то чего не может быть в тех торопливых переводах на многие языки диких, у коих нет еще и письмен? После сего, величайшего на земле, несчастия для Библейского общества, можно ли еще думать, чтоб на деле его было Божие благословение? Каждый член Общества не будет ли отвечать пред Богом за все дела его, участвуя в них и деньгами и согласием? По всем сим неоспоримым, по чувству моему, уважениям обличающей меня совести, готовился я просить увольнения меня от Библейского общества, но удержан был только тем, что надеялся видеть скорое его падение от других причин. Ныне правление Казанского университета, представляя мне о раздаче книг Священного Писания ученикам в награду за успехи, упоминает и о Евангелии на персидском языке, из чего вижу я, что книга сия не только не уничтожена, но и распространяется библейскими отделениями. Почитая сей случай вызовом меня, согласно с чувством совести моей, на то действие, от которого одно благоприличие доселе меня удерживало, приемлю я смелость покорнейше просить ваше высокопреосвященство (митрополита Серафима - А. М.) принять торжественное отречение мое от всех богопротивных, по моему разумению, действий Библейского общества и благоволить исходатайствовать мне совершенное от оного увольнение. 24 мая 1824 г."75.

    Комитет Библейского общества в ответ на письмо Магницкого вынес следующее решение: "По рассмотрении дела об ошибках, вкравшихся в издание Нового Завета на персидском языке, оказалось, что Магницкий в деле разбирательства этого дела не принимал и не мог принимать участия, что раздача экземпляров этого издания остановлена повсюду назад тому более года, и что если оная производится еще и поныне под ведомством Казанского университета, то сие от собственного его небрежения. Комитет постановил: письмо г. Магницкого, как оскорбительное и поносительное по содержанию своему и выражениям для комитета и для всех участвующих в деле Российского Библейского общества, представить Государю Императору, яко августейшему покровителю Общества сего, а г. Магницкого исключить из числа членов Общества"76. По представлении этого решения Александру на имя митрополита Серафима последовал из Красного Села высочайший рескрипт от 16 июля 1824 г.: "прочитав представленное вами мне письмо к вам действительного статского советника и сведения, до предмета оного письма касающиеся, я поручаю вам, призвав к себе его, сделать ему строгое замечание, что неприлично ему было поместить в письме к вам такие выражения, которые могли оскорбить членов комитета Российского Библейского общества; равномерно объявить ему, что невыгодное его заключение о действиях сего Общества не у места, ибо оно составлено из особ, достойных уважения, и наконец, что он, не желая участвовать более в трудах сего Общества, мог сие изъявить просто и вежливо"77. Ю.Е. Кондаков считает, что на этом "деятельность М.Л. Магницкого в стане поборников Православия прекращается"78. Если иметь в виду связи Магницкого с Фотием и митрополитом Серафимом, то это действительно так. Но следует отметить, что до конца своей жизни Магницкий пребывал на позициях "воинствующего" Православия и уже никогда с них не сходил.

    Трудно признать справедливость утверждений, что Магницкий "вмешался в дела Библейского общества и притом самым жалким образом"79. Магницкий в данном случае поступал как вполне идейный деятель русской православной оппозиции, стремящейся прекратить деятельность этого общества, служившего главным проводником мистико-космополитических идей, враждебных Православной Церкви. Ошибки в персидском переводе "Нового Завета" были лишь предлогом для того, чтобы нанести серьезный удар по Обществу. 

    Подробно свою позицию Магницкий обосновал в опубликованной И.А. Чистовичем записке "О злых действиях тайных обществ, выдумавших Библейское общество в Европе и неусыпно через оное все к своей цели направляющих"80. В ней утверждалось, что Библейское общество является орудием в руках иллюминатов. Иллюминатами называлась тайная организация, основанная в 1776 г. немецким мистиком Адамом Вейсгауптом. Принципы организации были заимствованы Вейсгауптом у иезуитов и масонов, в основе ее был строгий иерархический порядок. Члены организации следовали принципу: "цель оправдывает средства". Только высшему разряду посвященных открывалась тайная цель Общества: замена христианской религии деизмом и монархической формы правления - республиканской. В 1785 г. орден был запрещен. Следует иметь в виду, что Магницкий обычно называл иллюминатами масонов и мистиков всех направлений, стремящихся "разрушить Церковь". Магницкий заявлял, что "Библейское общество в системе у методистов-иллюминатов (ибо есть методисты простые и методисты-иллюминаты) есть то же, что масонские ложи в системе иллюминатства Вейсгаупта, то есть низшая степень, в которую принимаются без разбора всякого рода лица, дабы потом избирать из них орудия двух родов: 1-е, людей с отличными способностями; 2-е, слепых фанатиков".

    Магницкий, подразумевая, что руководство в министерстве духовных дел и народного просвещения оказалось в руках иллюминатов, обвинял это министерство в том, что оно "устремило все выгоды честолюбия на пропаганду сего (Библейского. - А. М.) общества и на его начало". Это привело к тому, что "начальники областей и губерний, равно как все почтовое начальство, уверены были, что они исполняют дело самое угодное правительству". Такое положение было достигнуто, по Магницкому, в результате того, что "Воззвание" о содействии Обществу было разослано в нескольких тысячах экземпляров, когда император находился за пределами России. В его же отсутствие "были посланы славный методист Патерсон и помощник Попова Серов для истребования на местах во всех губерниях строгого отчета в медленности действий Библейских обществ. Они объехали многие губернии, и когда в Санкт-Петербурге услышали, что Его Величество возвращается из Троппау или Лейбаха (не помню), то Патерсону велено проехать к границе Персии в виде путешествия, а Серову, не доделав своего поручения, скорее возвращаться". Кроме того, Библейское общество "служит надежнейшим покровом для пересылки денег и переписок методистов и разъездов членов Библейского общества, закрытием для путешествия и личных сношений их агентов во все концы в России, в Константинополь, Германию и Швецию". Таким образом, в изложении Магницкого, широкое распространение Библейского общества было вызвано тайной деятельностью иллюминатов в "сугубом" министерстве и благодаря служебному подлогу, ставшему возможным в отсутствие императора. 

    Магницкий следующим образом описывал тот вред, который принесла деятельность Библейского общества в России. Поскольку все конфессии и секты были уравнены с Православием, то раскольники-старообрядцы "под предлогом крестьянских сотовариществ… со смелостью открыли свои секты, собрания и скопища раскольнические и учению своему дали ход, презирая св. церкви, собираются явно в избах для своих толков, что прежде тайно у них было". При этом "Библейское общество с ними переписывалось. Письма их хвалило и печатало, называя благочестивыми крестьянами тех, которые опаснее самых духоборцев".

    Критике со стороны Магницкого подверглось издание "под ложным и тщетным предлогом всеобщего требования (которого не было)" Пятикнижия Моисеева на русском языке "отдельно от пророческих книг Ветхого Завета" и Евангелия. С его точки зрения, это издание призвано было "сделать тем ересь молоканов (субботников) и обращение в иудейство, ибо простой народ, видя книгу, заключающую закон Божий, и не зная ничего далее, легко мог бы ею прельститься по неведению".

    В вину Библейскому обществу Магницкий ставил то, что оно "поспешно и дурно перевело Новый Завет" на русский литературный язык, "отняв славянский текст": "ныне книги священные… более или менее искажены; и вместо священного языка на площадной дурно переложены… и старым расколам, и вновь хотящим быть дверь явно растворена". Особо Магницкий говорил о "богохульстве", допущенном в персидском переводе Евангелия и возможности повторения сего на других языках: "Если на сем языке восточном выделанном могли произойти подобные ужасы, то чего нет на тех 30-ти, или более, диких наречиях, у коих нет ни письмян, ни выражений не только для предметов духовных, но ниже для самых обыкновенных в жизни, как-то: стул, шляпа и проч. По неимению письмян на сих языках, употреблены русские и от того переводы сии вышли столь соблазнительны, что, читая несколько листов в библейском комитете, члены оного, кроме тех, которые готовы были плакать, смеялись над чтением мордовских и чувашских евангелий. Не простее ли было обучить дикарей сих славянской грамоте, ежели бы Библейское общество не имело других вредных целей (курсив Магницкого. - А. М.)?".

    Кроме того, Магницкий отмечал "подлог весьма коварный" для католиков, когда, по его словам, для них под видом "итальянской библии продавался перевод Лютеровой библии на сей язык".

    Таковы были основные обвинения Магницкого в адрес Библейского общества. При этом он отмечал, что вышеизложенное - "капля в море" в сравнении с теми фактами, которые могут открыться при специальном рассмотрении документов Библейского общества особой комиссией.

    В заключение Магницкий предлагал "истребить опасное и злое действие тайных обществ чрез Библейское общество" следующим образом: "В начале учреждено было Библейское общество единственно для раздачи Св. Писания иноверцам, в России обитающим; то весьма легко и справедливо обратить его к сему началу, предложив вместе с сим на собранные с русских деньги печатать для раздачи даром и дешевой продажи православное исповедание и церковные книги. Англичане поймут сию перемену и сами от Общества отступят, иноверцы иностранные и русские последуют за ними: собственность Общества останется той самой Церкви, которую разрушить стремились тайные общества чрез Библейское общество". 

    Судьба Магницкого резко изменилась после смерти Александра I. Причастность Магницкого к былому заговору против своего благодетеля Голицына сыграла ему дурную службу. Голицын вошел в особо доверительные отношения к Николаю I, хотя и не занимал при нем важных государственных постов. В итоге царь начал крепко недолюбливать Магницкого и склонен был верить характеристикам, даваемым недоброжелателями попечителю Казанского учебного округа81. 

    В начале 1826 г. царь назначил ревизию Казанского университета. Что послужило поводом для нее, до сих пор остается неясным. Магницкий в свою защиту утверждал, что стал "жертвою партии, питавшей к нему ненависть за его строгие принципы благочестия и уважения к существующему порядку"82. Ревизия была начата в феврале 1826 г. и длилась целый месяц. Ревизор обнаружил растраты Магницким казенных денег. По наиболее распространенной версии это была "громадная растрата денег". Однако комментатор к автобиографическим запискам Магницкого по этому поводу отмечал: "Казанское дело продолжалось семь лет. На Магницкого насчитывали то 90 тысяч, то 56 тысяч, то 24 тысячи рублей; семь лет держали имение под запрещением. Кончилось тем, что определено было взыскать с него 438 рублей 15 копеек ассигнациями!" И далее он пишет: "Магницкий был человек беспокойный, рвавшийся из своего круга, чтобы иметь более значения, но уже, конечно, не был корыстолюбцем или мелким злоупотребителем"83. 

    В итоге он не только лишился места попечителя учебного округа, но на его имущество был наложен секвестр, а затем он в сопровождении фельдфебеля был сослан в Ревель.

    Через несколько лет после декабристского мятежа правительство обратилось к вопросу о "зловредности тайных обществ". Одним из инициаторов этого обращения явился опальный Магницкий. В начале 1831 г. он подал императору Николаю I ряд записок под общим заглавием "Обличение всемирного заговора против алтарей и тронов публичными событиями и юридическими актами"84. В этом любопытном документе он подробно осветил историю создания в Мюнхене общества так называемых иллюминатов. В "Обличении" подробно излагался некий план захвата иллюминатами-масонами власти в европейских государствах и установления мирового господства. Магницкий писал о том, что целью иллюминатов является "освобождение народов от государей, дворянства и духовенства". Развивая эту мысль, он утверждал, что "Орден совершенствующихся" стремится к "разрушению не только алтарей и тронов, но и всех правительств, какого бы рода они не были, и даже самых оснований всякого гражданства и образованности", и следующим образом обрисовывал тактику иллюминатов по захвату власти: "Иллюминаты должны стараться завладеть всеми правительственными местами, помещая на них своих адептов"85.

    Магницкий утверждал, что европейские правительства слабо действовали против масонов: они лишь ограничились отставками и изгнанием за границу лиц, подозреваемых в причастности к иллюминатскому заговору. Таким образом, они распространились по всей Европе, а часть из них обосновалась в России. Объявляя якобинцев "ударной силой" масонов, автор записки заявлял, что никто в мире не может устоять против них, кроме России, поскольку она "страшна масонам своей физической силой, духом… истинной и несокрушимой религией, преданностью к… самодержцам, искреннею, чудесною, святою, потому что она основана на вере, на чувстве, на тысячелетнем предании любви народной"86.

    Показательно, что в своих записках Магницкий фактически занялся разоблачением своего бывшего начальника и либерального единомышленника М.М. Сперанского. Магницкий заявил, что тот являлся главой тайного заговора в России и благодаря покровительству Сперанского проповедь иллюминатства велась в Российской империи с "адскими ухищрениями", посредством как учебной, так и научной литературы. Магницкий ставил в вину Сперанскому приглашение профессора еврейского языка И.А. Фесслера87 в Россию. По словам Магницкого, Фесслер был чрезвычайно опасен, ибо, отвергая христианство и желая заменить веру иллюминатством, профессор доказывал, что Христос был отнюдь не Спасителем, а "сыном Эссеянина, обманывающим народ для утверждения своего учения"88. Сперанский, по словам Магницкого, получил из рук профессора "талисман", т. е. некий перстень, сделавший его полновластным руководителем русских масонов. При всем при том Сперанский изображался Магницким как жертва иллюминатов, "кои ищут… обольстив значущих в правительстве людей разными обманами… управлять ими в видах своего общества"89.

    В своем доносе Магницкий перечислял десятки высокопоставленных чиновников, находившихся в тайном обществе, причем сам признавался в том, что какое-то время был членом масонской ложи "Полярная звезда"90. Далее в своих записках Магницкий обвинял университеты в преподавании пантеизма, материализма и прагматизма, ибо занятия "точными дисциплинами" (статистика, экономика и т. д.) при соответствующей интерпретации со стороны либеральной профессуры очень быстро могут убедить студентов в том, что "лица правительственные, духовенство, дворянство, армия суть классы непроизводящие (трутни общества)"91. Бывший попечитель Казанского учебного округа считал даже книгопечатание злом, с которого началось проникновение масонства в Россию. Не случайно, по его мнению, для масонских кругов было характерно стремление "завладеть всеми отраслями литературы и все их отравить ядом иллюминатства"92.

    Современный израильский исследователь С.Ю. Дудаков в своей монографии по истории русского антисемитизма утверждает, что самым примечательным в этом доносе Магницкого было то, что "впервые участниками "мирового заговора масонов" стали и евреи"93. Говоря о возникновении различных ересей, Магницкий возлагал за это вину на еврейство, которое, по его утверждениям, превратно истолковывает Библию, особенно в пророчествах о пришествии Христа. Евреи, пользуясь незнанием христианами древнееврейского языка, "издают под видом молитвенных книг разные возмутительные против народа и правительств христианских" сочинения94. Указывая на евреев как на всеобщую "деморализующую силу", Магницкий писал об использовании их иллюминатами для достижения тайных целей: "Люди сего рода в Россию приезжать могут, по большей части, под именем приказчиков торговых домов, от коих и действительно, для закрытия себя, легко иметь им некоторые поручения наших произведений и проч., ибо ныне капиталы всей Европы приведены уже в руки жидов (четыре брата Ротшильда)…"95. Кроме того, он заявлял, что центр мирового заговора находится в Лондоне, где иллюминаты даже учредили университет без преподавания христианской теологии, но зато с обучением "жидов"96.

    Анализ доноса Магницкого доказывает, что ему принадлежит приоритет в русской консервативной мысли в декларировании связи между масонством и еврейством. Бывший попечитель Казанского учебного округа оказался в этом отношении своеобразным предтечей публикатора и комментатора "Протоколов сионских мудрецов" С.А. Нилуса.

    В том же 1831 г. Магницкий отправил Николаю I письмо, в котором он нижайше просил дозволения императора посвятить ему сделанный Магницким перевод книги немецкого философа Карла Людвига фон Галлера "О восстановлении политической науки"97. В письме также говорилось: "Перевод, на который ныне дерзаю склонить внимание Ваше, есть образчик, представляющий план и дух довольно обширного, великого творения, известного гения, друга алтарей и тронов - Галлера. Все, прежде и после его, защищавшие святое дело Цезарей, были партизаны, более или менее для врага беспокойные, но он один дал ему и выиграл сражение общее. Он один, подобно Кеплеру, открывшему новые законы движения тел небесных, открыл новый закон мира политического… При повсеместно господствующем духе книга сия не может пойти в ход, иначе, как за торжественною колесницей победителя крамолы и спасителя общего спокойствия"98. К письму прилагался краткий перевод предисловия и оглавления книги Галлера. 

    Взгляды К.Л. фон Галлера получили очень широкое распространение в консервативных кругах Пруссии в 20-30-е гг. XIX в. В упомянутой книге он подверг резкой критике естественное право и предложил свою трактовку происхождения и оправдания монархической власти. Всякое законное государственное устройство основано у него не на человеческой воле и рефлексии, как утверждали идеологи Просвещения, а на праве сильного над слабым. Государство и государственная власть, по Галлеру, возникают не искусственно - посредством человеческой воли и договора, но естественно - при помощи силы и превосходства99.

    Магницкий явно рассчитывал на то, что Николай I, который в это время был крайне заинтересован в разработке новой идеологической государственной доктрины, призванной заменить "просвещенный абсолютизм", обратит на сделанный им перевод благосклонное внимание и, соответственно, в его судьбе произойдут благоприятные изменения. Однако его постигло разочарование. III Отделение сообщило ему об отказе царя в разрешении печатать перевод.

    О дальнейших годах жизни Магницкого имеются лишь отрывочные сведения. Известно, что, будучи в Ревеле, он негласно руководил в 1832-1833 гг. ежемесячным педагогическим, философским, литературным журналом, названным "Радуга", издававшимся в течение полутора лет, в котором публиковал свои статьи националистического и богословского характера. Этот журнал "в крайне-православном духе" оказался прототипом воинственных и ультраконсервативных журналов "Маяк" и "Домашняя беседа"; в нем господствовали, как писали авторы либеральной ориентации, "глумление над западным просвещением и западной философией в особенности", "гонение на западную цивилизацию и порицание русских за сближение с западом"100. Подобного рода оценки "Радуги" нуждаются в серьезной корректировке. Знакомство с содержанием журнала говорит о том, что на его страницах Магницкий пытался разработать свой вариант доктрины "официальной народности", которая опиралась бы на труды некоторых германских философов (не только упомянутого Галлера, но и Ж.-П. Ф. Рихтера, И.Г. Гамана и др.) и православное вероучение101.

    Бывший вольнодумец Магницкий свою жизнь закончил глубоко верующим человеком. Зачастую его обвиняли в ханжестве и лицемерии, в отсутствии подлинной веры: "Внешняя его набожность ничем не отличалась от обрядностей и обычаев людей его круга: он стоял и держал себя в церкви точно так же, как бы случайно зашедший туда, отъявленный, но благовоспитанный вольнодумец"102. Это суждение представляется ложным. Несомненно, что Магницкий был человеком искренне верующим и что залогом самобытности России и ее главной духовной ценностью он считал Православие. В то время подобное воззрение было, мягко говоря, не в моде среди представителей высшего слоя, в лучшем случае равнодушного к вопросам религии, либо состоявшего в масонских ложах или же исповедующих деизм, атеизм и т. п. Неугомонный Магницкий же и здесь упрямо шел поперек течения. Один из типичных представителей тогдашнего дворянского общества так негодовал по поводу набожности Магницкого: "Умнейший человек, но суеверен, как крестьянин. Представьте: у него огромные иконы, перед которыми теплится день и ночь лампада!"103. Магницкий не раз давал волю своему негодованию против "разных аристократических замашек и капризов в деле веры", не перенося на дух "разделения в вере между аристократами и мужиками, между господами и слугами" и суждений вроде: "Как же я позволю священнику помазать мне лоб, чтобы одно и то же было для лакея и для барыни!" Или: "Как это в причастии ложечка для всех одна: побывает во рту у мужика и потом и мне дадут ее в рот!" Подобные заявления возмущали Магницкого, он видел в них неверие в силу православных обрядов и Таинств. На благотворительных вечерах с танцами и концертами он без церемоний говорил великосветским дамам, что они служат дьяволу. Когда тем же дамам случалось говорить ему: "Как это говорится при крещении детей: дуни и плюни на него? Что, мы разве чертей рождаем?!" - то он твердо отвечал им на прекрасном французском языке: "Да, да, нужно изгонять дьявола из того, что вы рождаете".

    Лица духовного звания утверждали, что Магницкий в вере был "совершенный простец". Сам же бывший попечитель Казанского округа в узком кругу заявлял: "Моя вера - кучерская… мы с кучером ходим в одну церковь…В какую церковь мой кучер, туда и я. А если в ней несколько священников, то если я застану в церкви кого-либо из них, то - это он, мой духовник"104. Он глубоко верил в силу молитвы: "Сказано: просите и дастся вам; я так и верю. У Бога, как у отца, нужно прямо просить того, в чем есть нужда. Если нуждаешься в сапогах, так и молись: Господи, дай мне сапоги! Если у меня нет дров, я буду просить и молиться об этом, и Бог так сделает, что у меня будут дрова". Когда у него случались семейные раздоры с женой-француженкой, то он видел в них "наваждение дьявола" и поэтому "всякий раз кропил стены святою водою и курил в комнатах херувимским ладаном. Этим он прогонял бесов, как причину раздора". Последним и решающим аргументом Магницкого в спорах о вере было: "Постойте, постойте… будете умирать так же, как ваша кухарка, и тогда вспомните мои слова". За подобные действия и высказывания большая часть тогдашнего русского образованного общества считала Магницкого "чуть не помешанным"105.

    Годы ссылки проходили большей частью впустую для этого деятельного и энергичного человека. Поэтому в 1834 г. он обращается с покаянным письмом к князю А.Н. Голицину, после которого ему было разрешено перебраться в Одессу, где он вел большей частью домашний образ жизни, занимаясь совершенствованием своих знаний греческого языка и переводом книг древних писателей. Магницкому на некоторое время удалось сблизиться с наместником края, умным и общительным графом М.С. Воронцовым. Он даже посвятил ему "Краткое руководство к деловой и государственной словесности для чиновников, вступающих в службу", написанное в ссылке. Эта работа, по позднейшим оценкам филологов, "показывает Магницкого как талантливого стилиста, отличается строгостью, возвышенной поэтизацией "служебного слога"106. 

    Судьба была неблагосклонна к Магницкому: в начале 1839 г. одесские власти под предлогом, что он начал "водиться с праздными людьми в Одессе, занимается интригами, пересудами, сплетнями и неосновательными доносами, затрудняет начальство и возбуждает вредное для службы несогласие"107, приказали ему покинуть Одессу. Магницкий сначала просил позволить ему жить в Успенском монастыре, недалеко от Одессы, но после отказа переехал в Херсон под надзор полиции и провел там два года в полном одиночестве. Там он заболел водянкой, которая, к удивлению врачей, завершилась его выздоровлением после принятия причастия. В то время у него появляются стариковские причуды, к примеру, он питал отвращение к только появившимся железным дорогам и уверял, что "скакание по ним произведет новую болезнь и послужит средством к быстрому распространению существующих болезней"108.

    В 1841 г. ему разрешили вернуться в Одессу. Сохранилась характеристика Магницкого того времени, данная А.С. Стурдзой: "…быстрота и меткость ума еще не покидали бодрого старца; он все еще был душою наших дружеских бесед, несравненным ценителем ученых и литературных трудов, строгим обличителем гордой философии по стихиям мира и в полном смысле стоиком-христианином. Только мало-помалу крепло и обнаруживалось в нем благодатное отчуждение от мирских видов и пристрастий, прилежание к келейной молитве и безусловное младенческое послушание всем уставам Матери нашей Православной Церкви"109.

    О последних двух годах жизни Магницкого сведения скудны. Известно, что, поселившись в Одессе, он не на шутку увлекся астрономией, поскольку в его глазах эта наука была зримым доказательством бытия Божиего. Увлечение это вылилось в статью "Взгляд на мироздание", которая была опубликована в "Москвитянине" в 1843 г. и представляла по сути небольшой богословский трактат.

    Известно, что в самом конце жизни Магницкий испытывал серьезные денежные затруднения, и бывший его покровителем князь А.Н. Голицын , описывая "несчастное положение старика Магницкого", просил Николая I увеличить ему пенсию. 21 ноября 1844 г. Магницкий скончался от воспаления легких и был похоронен на Первом христианском кладбище Одессы.

    Целостное исследование его жизни, деятельности и идей еще впереди. Однако очевидно, что Магницкий являлся одной из тех ключевых фигур русской истории первой четверти ХIХ в., стараниями которых был осуществлен консервативный поворот в правительственной политике, направленный против идеологии эпохи Просвещения и Великой Французской революции, т.е. против атеизма, рационализма, масонства, конституционализма, либерализма и т.д. Попытка реализации подобной идеологии на практике в первые два десятилетия правления Александра I породила традиционалистскую реакцию, что резко ускорило становление различных вариантов русского консерватизма. Магницкий был ярким представителем того варианта, который опирался на Православие и исходил из убеждения, что Россия должна идти по самобытному пути развития. Таким образом, Магницкий, с определенными оговорками, в идейном плане оказался непосредственным предшественником графа С.С. Уварова с его знаменитой триединой формулой "Православие, самодержавие, -народность".

    1 Вигель Ф.Ф. Записки. М., 1892. Ч. 2. С. 26.

    2 См.: Аониды или собрание разных новых стихотворений. М., 1797. Кн.1. С. 25-255.; Кн. 2. С. 68-69. Кроме того, известны следующие произведения Магницкого: 

    К дитяти // Приятное и полезное препровождение времени. 1794. Ч. 1. В этом же журнале М. поместил еще 8 стихотворений; наиболее известна "Песня моей Катеньке". 1795. Ч. 5.

    "Ода к российскому юношеству на публичном акте 1794 года декабря 21 дня в благородном пансионе при императорском Московском университете, читанная сочинившим ее воспитанником М. Магницким". М., 1794.

    "Ода на бракосочетание его императорского высочества в. к. Константина Павловича"(б. м., 1796).

    "Ода на всерадостный день восшествия на престол Е. И. В. Павла I". М., 1796.

    "Ода на случай постановления бюста Его Имп. Величества в доме Благородного собрания, сочиненная М. Магницким при начале 1796 года в Москве". М., 1796.

    "Печальная песнь на кончину его превосходительства господина тайного советника императорского Московского университета куратора… И.И. Мелиссино" И., 1795.

    Произведения Магницкого попали в следующие поэтические сборники:

    Сборник любовной лирики XVIII в., СПб., 1910. 

    Собрание образцовых русских сочинений и переводов в стихах. Изд. 2-е. Ч. 1. СПб., 1821.

    3 См.: ГАРФ (Государственный Архив Российской Федерации), ф. 109; СА (Секретный Архив), оп. 3, д. 879, л. 119.

    4 Два доноса в 1831 году. Всеподданнейшие письма М. Магницкого императору Николаю об иллюминатах // Русская старина. 1899. № 2. С. 293. 

    5 См.: Фортунатов Ф.Н. Памятные записки вологжанина // Русский архив. 1867. № 12. Стб. 1708.

    6 Феоктистов Е.М. Магницкий. СПб., 1865. С. 3.

    7 ГАРФ, ф. 109; СА, оп. 3, д. 879, л. 44-48.

    8 См.: Там же. Л. 47.

    9 [Чумиков А.А., Чумиков А.П.] Михаил Леонтьевич Магницкий в 1812-1844 гг. // Русская старина. 1875. Т. XIV. Кн. 12. С. 642.

    10 Показания Магницкого // Девятнадцатый век. Исторический сборник. М., 1872. Т. 1 С. 237.

    11 ГАРФ, ф. 109; СА, оп. 3, д. 879, л. 49.

    12 Показания Магницкого… С. 240.

    13 Цит. по: Загоскин Н.П. История императорского Казанского университета (за первые сто лет его существования). 1804-1904. Казань, 1903. Т. 3. Окончание ч. 2-й и ч. 3-й ( 1814-1819 и 1819-1827). С. 273.

    14 Показания Магницкого…С. 241.

    15 Там же.

    16 Морозов П.Т. Мое знакомство с М.Л. Магницким. М., 1877. С. 16.

    17 Панаев В.И. Воспоминания //Вестник Европы. 1867. Т. 4. Кн. 12. С. 74.

    18 Загоскин Н.П. Указ. соч. С. 281.

    19 Греч Н.И. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 218-219.

    20 Соловьев С.М. Император Александр I. Политика, дипломатия. М., 1995. С. 466.

    21 Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и царствование: В 4 т. СПб., 1898. Т. 4. С. 294.

    22 Сухомлинов М.И. Исследования и статьи по русской литературе и просвещению: В 2 т. СПб., 1889. Т. 1. С. 160.

    23 Карамзин Н.М. Неизданные сочинения и переписка. СПб., 1862. Ч. 1. С. 11-12.

    24 Шильдер Н.К. Указ. соч. С. 294.

    25 Сухомлинов М.И. Указ. соч. С. 159-169.

    26 Морозов П.Т. Указ. соч. С. 19.

    27 Там же.

    28 Показания Магницкого… С. 243.

    29 Местр Жозеф де. Петербургские письма // Звезда. 1994. № 11. С. 173-179.

    30 Показания Магницкого…. С.243.

    31 Местр Жозеф де. Рассуждения о Франции. М., 1997. С. 73.

    32 Скабичевский А.М. Очерки истории русской цензуры (1800-1863). СПб., 1892. С. 135.

    33 Феоктистов Е.М. Магницкий. Материалы для истории просвещения в России // Русский вестник. 1864. № 7. С. 20.

    34 В.К. - Магницкий // Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона. СПб., 1896. Т. 35. С. 328. 

    35 Цит. по: Панаев В.И. Указ. соч. С. 76.

    36 См.: Рождественский С.В. Исторический обзор деятельности министерства народного просвещения ( 1802-1902 ). СПб., 1902. С. 119.

    37 Морозов П.Т. Указ. соч. С. 18.

    38 Сборник исторических материалов, извлеченных из архива 1-го Отделения с. Е. И. В. к. СПб., 1876. Вып. 1. С. 371.

    39 Феоктистов Е.М. Магницкий. Материалы…. № 8. С. 412.

    40 Два мнения попечителя Казанского учебного округа М.Л. Магницкого // Русский архив. 1864. Стб. 862-863.

    41 Там же. Стб. 865.

    42 Там же. Стб. 864.

    43 [Чумиков А.А., Чумиков А.П.] Михаил Леонтьевич Магницкий. Новые данные к его характеристике. 1829-1834. // Русская старина. 1875. Т. XIV. Кн. 11. С. 484.

    44 Местр Жозеф де. Рассуждения о Франции. М., 1997. С. 70.

    45 См.: Морозов П.Т. Указ. соч. С. 19-20.

    46 Сухомлинов М.И. Указ. соч. С. 225.

    47 Там же. С. 226.

    48 Там же. С. 228-229.

    49 См.: Феоктистов Е.М. Магницкий. Материалы… № 6. С. 22-26; Скабичевский А.М. Указ. соч. С. 138-139.

    50 Лажечников И.И. Как я знал Магницкого // Русский вестник.1866. № 1. С. 138-139.

    51 Цит. по: Сухомлинов М.И. Указ. соч. С. 221.

    52 Там же. С. 223.

    53 Лажечников И.И. Указ. соч. С. 135-137.

    54 Феоктистов Е.М. Магницкий. Материалы… № 7. С. 42.

    55 Цит. по: Зорин А.Л. Идеология "Православия-самодержавия-народности" и ее немецкие источники // В раздумьях о России. М., 1996. С. 110-111.

    56 Сухомлинов М.И. Указ. соч. С. 217.

    57 См.: Сборник исторических материалов, извлеченных из архивов 1-го Отделения 

    с. Е. И. В. к. СПб., 1876. Вып. 1. С. 363. Далее все ссылки идут по этому изданию. 

    С. 363-374.

    58 ГАРФ, ф. 109; СА, оп. 3, д. 880, л. 131-131 об.

    59 Там же. Л. 132.

    60 См.: Там же. Л. 132 об.

    61 Там же. Л. 136 об.

    62 Там же. Л.136.

    63 Там же. Л.136 об.

    64 Там же. Л.133.

    65 Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I (c 1807-1829 гг.). СПб., 1883. С. 369-374. 

    66 См.: Там же. С. 370-371.

    67 Там же. С. 371.

    68 Там же. С. 373.

    69 См.: Там же. С. 374. Последнее предложение Магницкого следует воспринимать в контексте тогдашних международных событий: в 1821 г. началось греческое восстание против турецкого владычества, которое заставило Россию отказаться от следования принципу легитимизма во внешней политике, лежавшего в основе деятельности Священного Союза.

    70 Цит. по: Сухомлинов М.И. Указ. соч. С. 468-469.

    71 Панаев В.И. Указ. соч. С. 84.

    72 Автобиография Юрьевского архимандрита Фотия // Русская старина. 1896. Июль. 

    С. 177-180.

    73 Чистович И.А. История перевода Библии на русский язык. М., 1997. С. 70-71.

    74 Издание Нового Завета на персидском языке было сделано в 1815 г. Неточности и ошибки, вкравшиеся в текст перевода от "недостаточного надзора за корректурою", были предметом обсуждения в особом комитете за два года до появления письма Магницкого; продажа и использование этого издания были приостановлены. См.: Чистович И.А. Указ соч. С. 73.

    75 Там же. С. 73.

    76 Там же. С. 74.

    77 Там же.

    78 Кондаков Ю.Е. Духовно-религиозная политика Александра I и русская православная оппозиция (1801-1825). СПб., 1998. С. 183.

    79 Чистович И.А. Указ. соч. С. 69.

    80 Текст записки см. в указанной книге И.А.Чистовича: С. 253-257. Она была найдена в бумагах митрополита Евгения (Болховитинова), вызванного в 1824 г. в Святейший Синод для содействия новгородскому митрополиту Серафиму в закрытии Библейского общества и в прекращении перевода Священного Писания на русский литературный язык, а также рассмотрения содержания неправославных книг на русском языке. Чистович опровергает авторство А.С. Шишкова и убедительно доказывает, что она принадлежит перу Магницкого. См.: Чистович А.И. Указ. соч. С. 257-258.

    81 См.: Там же. С. 102.

    82 Феоктистов Е.М. Магницкий. Материалы… № 8. С. 444.

    83 Показания Магницкого… С. 252.

    84 Два доноса в 1831 году. Всеподданейшие письма М.Магницкого императору Николаю об иллюминатах // Русская старина.1899. № 1-3.

    85 Два доноса… № 1. С. 69.

    86 Там же. С. 80.

    87 О Фесслере см.: Попов Н. Игнаций Аврелий Фесслер. Биографический очерк // ВЕ. Кн. 12. 1879. Декабрь. С. 587-643.

    88 Два доноса… № 2. С. 296.

    89 Там же. С. 297.

    90 Этот факт подтверждает либеральный историк В.И. Семевский, который 

    в статье "Декабристы-масоны" ( Минувшие годы. 1908. Т. 5-6. С. 403 ) писал, что в числе бумаг, найденных в кабинете императора Александра I после его смерти, есть донос полковника Полева, в котором называются следующие члены ложи иллюминатов: Сперанский, Фесслер, Магницкий, Злобин и др.

    91 Два доноса… № 3. С. 623.

    92 Там же. № 1. С. 75-76.

    93 Дудаков С.Ю. История одного мифа. Очерки русской литературы ХIХ-ХХ вв. М., 1993. С. 59.

    94 Два доноса… № 3. С. 625.

    95 Там же. С. 629.

    96 См.: Там же. № 1. С. 87.

    97 Правильнее было бы перевести - "Реставрация науки о государстве". См.: Hal-ler C.L. von. Restauration der Staatwissenschaft oder Theorie des natuerlichgeselligen Zustands der Chimaere des kuenstlichbuergerlichen entgegensetzt. Winterthur, 1822.

    98 ГАРФ, ф. 109; СА, оп. 3, д. 881, л. 4 об. - 5.

    99 Подробнее о взглядах Геллера см.: Мусихин Г.И. Авторитет и традиция в мировоззрении немецкого и российского консерватизма // Исторические метаморфозы консерватизма. Пермь, 1998. С. 107-108.

    100 В.К. - Магницкий… С. 329; [Чумиков А.А., Чумиков А.П.] М.Л. Магницкий. Новые данные к его характеристике. 1829-1834 // РС. Т. XIV. Кн. 11. С. 485.

    101 См.: Радуга. Журнал философии, педагогии и литературы. Ревель, 1832-1833.

    102 [Чумиков А.А., Чумиков А.П.] М.Л. Магницкий. Новые данные к его характеристике. 1829-1834 // РС. Т. XIV. Кн. 11. С. 485. С. 478.

    103 Морозов П.Т. Указ. соч. С. 5.

    104 Мацеевич Л.С. Одесские заметки о Магницком // Русский архив. 1898. № 2. 

    С. 225-226.

    105 Там же. С. 226.

    106 См.: Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. М., 1994. Т. 3. С. 449.

    107 [Чумиков А.А., Чумиков А.П.] Михаил Леонтьевич Магницкий в 1812-1844 гг.// Русская старина. Т. XIV. 1875. Кн. 12. С. 647.

    108 Морозов П.Т. Указ. соч. С. 21.

    109 Стурдза А.С. Воспоминания о М.Л. Магницком //РА. 1868. Кн. 2. С. 931.

    © Минаков А.Ю., 2000

    ПРИЛОЖЕНИЕ
    СУДЬБА РОССИИ

    М. Магницкий

    И Карамзин, отдавая дань своему веку, перенесшему к нам из Франции философию по преданиям человеческим, и Карамзин тосковал о том, что Россия была под властью татар; и он сожалеет, что "сень варварства, омрачив горизонт России, сокрыла от нас Европу"; и он уверяет, что "россияне сих веков в сравнении с другими европейцами могли по справедливости назваться невеждами". После Карамзина мало-помалу другая философия овладела Россиею - немецкая философия; по стихиям мира. Эта философия то же самое воображает. Но иначе смотрит на вещи философия о Христе. Она не тоскует о том, что был татарский период, удаливший Россию от Европы. Она радуется тому, ибо видит, что угнетатели ее, татары были спасителями ее от Европы.

    Известное дело, что татары не вмешивались в России в дела веры и со стороны их православная вера не претерпевала ни малейших повреждений. А напротив, униженная в мирском смысле, отставшая во внешнем образовании и в светской значительности от государств Западной Европы, Россия и вредного влияния их не могла чувствовать. Угнетаемая и теснимая извне, она должна была искать себе убежища внутри себя, а внутри ее давно уже святым Владимиром поставлено вернейшее убежище от всяких внешних бедствий - чистая вера Христова. Таким образом, угнетение татарское и удаленность от Западной Европы были, может быть, величайшими благодеяниями для России, ибо сохранили в ней чистоту веры Христовой. Она оставалась младенцем во внешнем образовании, но зато не лишилась того младенчества, которому одному доступно Небо. Она лишена была почти всей силы личной воли своей, но зато осталась непричастною европейскому своеволию.

    Обращая взоры преимущественно на внешнюю сторону, мы видим одно рукодельное превосходство западных европейцев перед нами, а внутреннего превосходства России пред всею Европою, духовного превосходства, которым она обладала с самого начала существования своего, мы вовсе не замечаем. Но сравним ее хоть с одною Германией, которая нас более всех прочих стран пленяет высшею своею образованностью.

    Вспомним лишь одно обстоятельство: давно ли сделалось Священное Писание доступным для всякого немца? Всего с небольшим триста лет; между тем как лет чрез тридцать от нынешнего 1833 года, то есть в 1864 году, все славянские народы от Адриатического моря до Ситхи будут торжествовать тысячелетие со времени перевода Слова Божия на славянский язык. Иной заметит здесь о Готфском переводе Ульфилы, но весьма немногие отрывки сего перевода, принадлежащего третьему веку, замечательны только как редкость и, без всякого сомнения, были даже за тысячу лет вовсе непонятны для германцев; между тем как славянский перевод Библии может понимать даже ныне почти всякий мужик. Что противопоставит вся Европа сему превосходству России перед нею? Часы? Порох? Печатные буквы? Картиночки? Трубадуров? Системы философские? Но не сама ли она ныне наконец сознается, что все это пыль и дым, что одно истинное и деятельное знание Слова Божия есть жизнь? И не сама ли Европа лила реки крови за приобретение права читать Слово Божие? Для чего была Реформация? За что тридцатилетняя война? Из-за чего все революции? Не одна ли цель манила всех и благомыслящих и неистовых - жажда света и свободы? Лишь сбивались скоро с дороги к этой цели и искали мрак вместо света и рабской покорности страстям вместо свободы; потому что вновь не догадывались как и чем читать Слово Божие для вычитания из него светлой и свободной жизни. России не нужно было добиваться этой цели, потому что она была уже достигнута ею, а с тем вместе и с пути сбиваться и кровь проливать ей не нужно же было. Она всегда жила у самого источника света и свободы, которых такими страшными путями искали и ищут европейские народы, и всегда сколько душе было угодно пила из него…

    Но не один господин Полевой, а даже Карамзин не глубоко знал внутреннюю сущность по крайней мере Германии, думая что Россия через татарский период отстала от нее. Вот что говорит Лютер о современной ему Германии:

    "Простолюдин ничего не знает о Христианском учении, особенно в деревнях; люди не умеют даже прочесть Верую, ни Отче наш, не знают десяти заповедей, живут как скоты и как свиньи бессмысленные". "Сами священники не в состоянии других учить."

    Вот та страна, из которой посредством Реформации вышел, по мнению новых мыслителей, свет истины во все страны мира. В сравнении с этой-то страною мы были во время татар невеждами!

    Пусть правда, что Реформация пробудила просвещение Европы, приблизив европейцев к источнику Христианства: и если народ был в самой Германии, в самом источнике. Реформация была необходима для Европы. Но что же могут значить успехи в истинном просвещении в такой невежественной стране под влиянием страстей человеческих в сравнении с состоянием, хотя бы и вовсе не улучшавшимся, в стране, всегда сиявшей Православием, в стране, где ученье веры никогда не было подвластно своеволию ума и страстей человеческих? И знающий хорошенько Германию в нынешнее время действительно видит, какие ученические эти успехи в сравнении с состоянием вероучения в России.

    Люди охотнее занимаются людьми же, и особенно людскими слабостями, нежели Богом и истиною. А по какому-то, всякому христианину свойственному, несамолюбию и доброжелательству Отечеству своему - многие особенно любят выискивать одни дурные стороны в соотечественниках своих. Это, кажется, главнейшие причины, по которым многие и писатели и неписатели русские так корят русских и выражают невольное отвращение почти от всего русского. Кто станет спорить, например, с Иваном Ивановичем Выжигным, что на Руси точно многое так идет, как он рассказал? Не ему одному, а всякому умеющему отличать хорошее от дурного случалось то же самое встречать. Но неужели, видя со всех сторон все это зло, нечего больше делать, как в отчаянии бежать под крыло европеизма и изо всех сил понуждать Россию именно у Европы учиться просвещению?

    Славны бубны за горами: вот отчего мы все так бежим в Европу за просвещением. Отчуждясь от собственного высшего просвещения, не зная, какая глубокая и чистая христианская мудрость заключается в недрах Русской Церкви, даже как бы стыдясь изучать церковную эту мудрость, мы, как моль на свечку, бросаемся на Шиллеров, на Гете, на Вальтер-Скоттов, Кузенев и пр. и, пленяясь ими, мечтаем, что их-то отечествам и суждено быть светилами для России. Забывая, или лучше сказать, не зная, что Россия в отношении к высшему просвещению и гораздо старее и опытнее Западной Европы, и гораздо тверже на нем основана, мы видим только молодость ее в отношении к внешней образованности; не зная притом всей шаткости и нечистоты внутреннего просвещения Европы, мы не сводим глаз с ее внешней образованности и, руководствуясь сим неведением своим, нудим Россию учиться у Европы.

    Россия лишь со времени Петра введена в систему европейских держав. Это всякому известная истина. Ее слышим и читаем во всех школах и книгах, где только касается речь России. Но, как обыкновенно бывает с мыслями, по значительности своей сделавшимися общим достоянием, большею частью повторяют эту истину, не проникая во внутреннее значение ее. На Россию, как и на всякое государство, должно смотреть не с одной точки зрения, а с трех. Карамзин смотрел на нее преимущественно как на государство, и в этом смысле справедливо радуются истинные сыны Отечества, что она со времени Петра стала наряду с государствами Европы или и выше их. Другие смотрят на Россию с одной народной стороны, и довольно странны, когда тоскуют, что со времени великого преобразователя она начала брить бороду и носить кафтаны, потому что никакая народность, не только наружная, не составляет еще истинного благоденствия. Но как первые не правы, радуясь, что с бритьем бород Россия переняла и ветренное просвещение Запада, так не правы и последние, не видя великих польз гражданских от Петровых преобразований.

    Золотая середина состоит не в том, чтобы от обеих крайностей было занято понемножку, а в том, чтобы сообразное с одною общею целью направление к каждой из крайностей было необходимым и невольным следствием третьего рода бытия - внутреннего, существенного.

    Россия со времени Петра окрепла государственно и ослабла народно - не случайно, не вследствие внешних обстоятельств. Ход внутреннейшей, духовной жизни ее был таков, и сам Промысл вел ее по сему пути. Церковь, государство и семейство суть три соединения людей, свыше освященные. В них виден тройственный отпечаток верховной, Божественной красоты. Церковью отпечатлевается самая внутренняя сущность Изящества Божественного. Сам Христос есть Глава сего священного союза, есть превечный ум, сияющий в сем святом теле, есть жених сей чистой невесты; сама Пречистая Дева, Матерь Божия, Невеста Неневестная, есть сердце, есть любовь небесная в сей святой груди; сам Дух Святой есть душа, проникающая жизнью все члены ее. Короче: Церковь есть истинный храм самого Триипостасного, есть - небо на земле. Государство и семейство суть два единственные земные изображения сего неба, два единственные земные отпечатка истинного Изящества. Как Церковь есть тело Христово, так государство и семейство суть тело Церкви. Церковь есть душа государства и семейства, и если Церковь есть изображение самого Изящного на земле, то государство и семейство суть два наружные вида, изображающие собою Изящество Церкви, первое - представляя высокую сторону сего Изящества, пожертвование личностью для блага других, второе - представляя прекрасную его сторону, личное облаженствование человека без отношения к другим. Народ есть большое семейство. Каждый народ, как и каждое семейство, имеет свой особенный быт, свою особую личность. Государство, будучи также собственно большое семейство, хотя часто составленное из весьма разнородных частей, имеет, правда, также свой особый, личный характер: но в государстве эта личность не есть цель, а в народе она цель. Жизнь государственная, народная и церковная суть отдельные жизни, но зависящие одна от другой.

    Во всяком государстве при сей взаимной зависимости их бывает перевес на стороне которой-нибудь из сих трех жизней. В России перевес этот был на стороне духовной жизни или Церковной; иными словами, Россия жила преимущественно духовною жизнью, ибо - как семья она ныне мало уже похожа на себя древнюю, как государство также претерпевала великие перевороты, но как Церковь - подобно скале неколебимо стоит с самых времен Владимира доныне, ни в чем не изменяясь.

    Чисто семейная или народная история России теряется в древности, государственная начинается с Рюрика, Церковная с Владимира, до которого только следы христианства были (Ольга, Церковь святого Илии близ Киева при Игоре, обращение нескольких русских, бывших с Аскольдом и Диром в Царьграде). Писать каждую из сих историй совершенно отдельно кажется нельзя и не должно; и история государства Карамзина есть только преимущественно государственная, история народа Г. Полевого есть столько же и государственная, как народная, хотя он все остается первым историком, обратившим особенное внимание на семейную сторону России. Истории Церковные Платона и Иннокентия писаны почти без отношения к народности и гражданственности и слишком отвлечены от действительной жизни России.

    Нынешняя степень высшего ведения в России требует - истории Церкви Русской, такой, с которою вместе развивалась бы необходимо и история гражданственности и народности в России. Такая история России в наше время необходима, чтобы показать, как при всех переворотах, случавшихся с Россиею, она твердо шла по пути, определенному для ее внутренней, духовной, церковной жизни.

    Обыкновенный человек живет, как внешние обстоятельства располагают его жизнь, а человек судьбы, человек по предуведению званный постоянно и неколебимо всею жизнью своею, при всех обстоятельствах, осуществляет одну для него предопределенную мысль. Чрез утесы и пропасти, сквозь пламя и мечи идет он твердым шагом к одной ему предназначенной цели и достигает ее, ибо Сам Бог ему предыдет! Так и Россия. Если б она была не по предуведению званое государство, то мало ли было случаев погибнуть ей? Почему ни половцы, ни татары, ни турки, ни Польша, ни Швеция, ни Наполеон не поглотили ее? Почему ни один бунт не разгорелся в ней до пожара и не сжег ее? Почему ни одна ересь не разродилась в ней в смертоносную болезнь и не стерла ее с лица земли? Потому, что она есть свыше определенная наследница Константинова Царства, свыше избранная страна для хранения Православия. Между тем, как свет Христианства в Азии бежал пред луною Магомета, а в Европе поглощался мраком деспотизма папского или за-стилался облаками дыма, поднимавшимися от пожара страстей человеческих, - с неба России и сквозь тучи бедствий не переставали светить чистые лучи его и проникать жизнью в разбитую опытами грудь ее и она неколеблемой стопой шла к великой цели своей. Явился наконец Великий Петр и могущественною рукою поставил ее на ту ступень среди держав и народов мира, на которой ей суждено - не сравняться с сими державами и народами и не превзойти их, нет, а возвысить их до себя, просветить их светом, проникнуть жизнью, одушевить любовью, в ней одной со всею чистотою сохранившимися.

    Петр пожертвовал народною личностью России, снял с нее национальный характер ее, сделал ее ученицею Европы. Для чего все это? Неужели она имела большую нужду в блестках европейских? Неужели контрдансы или рулады европейские могли быть целью великого преобразователя? Неужели для того впустил он вместе с дельными искусствами и знаниями и ассамблейные утонченности, чтобы не отставать и в этом от прочей Европы? Неужели обрил он бороды и снял кафтаны с русских для того, что эта внешняя народность русских груба? Нет? Все это делал Петр с Россиею для того, для чего нянька вместе с дитятею своим наряжается, играет в куклы и прочее, для того, для чего умный учитель одевает мысли свои в понятия ученика своего и притворяется иногда таким же малодушным, как и ученик его.

    Россия обстриглась и обрилась по-европейски, надела фрак европейский, стала танцевать по-европейски, отвергнулась личного характера своего, своего особенного я для того, чтобы сблизиться с Европою. Сближение же с Европою ей нужно было совсем не для нее, как обыкновенно думают, а для самой Европы.

    Есть и ныне люди очень умные и ученые, которые, видя нынешнюю и угадывая еще большую будущую значительность России, думают и говорят, что России суждено довершать то, что начато западноевропейцами, ставя ее в числе тех учеников, которые со временем превосходят учителей своих. Нам это назначение кажется слишком мелким для России. Чтобы превзойти Европу, для этого Россия - вместо сближения с Европою - удалялась от нее, как удаляется отрок или юноша, избранный от игр и веселий и детских распрей своих сверстников, чтобы в зрелом возрасте быть их путеводителем, как удалялся отрок Наполеон от товарищей своих, чтобы со временем быть повелителем их. В удалении от шумного торжества европейского, Россия под бременем креста, на нее возложенного, и под сенью благодати, свыше на нее нисходившей, укреплялась и мужала к высокому предназначению своему. Но и крепость и мужество нужны ей были совсем не для того, чтобы сама она могла быть безопаснее против окружавших ее держав. Все это ей нужно было единственно для того, чтобы удобнее действовать на возмужавших и укрепившихся. Ее собственная безопасность заключалась внутри ее с самой первой минуты обращения ее к Христианству. Мало того: с самой сей же минуты она уже была назначена быть и не только повелительницею, но и учительницею мира.

    Укрепившись и возмужавши под крестом своим, вошла Россия в среду держав мира, сначала одною внешнею стороною, и стала повелительницею мира посредством одной внешней силы, но ныне начинает уже входить и внутреннею стороною. До сих пор мир дружился с Россиею и преклонялся пред нею за то, что сознавал и чувствовал силу мышц ее. А скоро должно настать время, когда, успокоившись от брожений своих, народы Европы узнают и душу России, и узнавши - сами неодолимо захотят тесно сдружиться с нею, слиться в один состав с нею, отдаться ей, как брат отдается брату, захотят, отказавшись от заблуждений своих, петь один с нею чистый гимн Свету, Жизни и Любви.

    Европа бранит пока Россию, называет ее грубою, необразованною и прочее. Нужды нет. Придет время, увидит она эту грубую Россию с ее небесной стороны и сама откажется от прежнего мнения своего о ней.

    Еще малозаметно это влияние России на Европу, но оно уже сильно, и скоро, может быть, она и не как государство только, а и как Церковь будет средоточием для прочего мира, будет представительницею Нового Израиля.

    Мы не гадания говорим, а плод твердого убеждения, подтверждаемого, во-первых, чистотою духовного, Церковного основания России, во-вторых, ходом духовной жизни Европы.

    Не нам доказывать первое. Всякий истинный сын Православной Церкви верит, а всякий видящий сущность Церкви Русской и знает, что именно в России сохранилось учение Христианское во всей чистоте. Люди и в ней как везде были и будут несовершенны, но здесь речь идет не о людях, а об учении. Правда, что учение есть как бы воздух, которым дышит потаенный человек сердца, и без сомнения следы благорастворенности сего воздуха должны быть видны и на людях, но они и видны, только исчислять их здесь нет места, ибо не только покорностью властям, радушным гостеприимством, чистосердечием, дружелюбием, благочестием и прочими, обыкновенно приводимыми в книгах, чертами отличаются русские от утонченных, но хитрых, самолюбивых, упорных и пр. европейцев, а множеством особенных черт, явно служащих доказательством благодатного влияния вероучения на Россию. Кто внимательным взором захочет рассмотреть со всех сторон Восток и Запад, тот в каждой самой незначительной малости найдет какое-нибудь различие между ними и почти всегда в пользу первого.

    Что касается до хода духовной жизни Европы, то: 

    1) Все религиозные и даже, по большей части, политические революции Европы имели целью определение границ между духовною и светскою властью. В России всегда существовало это разграничение. Следовательно, все революции Европы имели целью сравнить в этом европейские народы - с Россиею. 

    2) Альбигензы, гуситы, протестанты и все западные секты желали более или менее очистить учение Запада, заходили только далеко и с нечистым отвергали и чистое. Но в некоторых пунктах, например в том, что Папа не Глава Церкви, что чтение Святого Писания должно быть всякому дозволено, что Кровь и Тело Христовы должны быть даваемы при Святом Причащении, а не одно Тело, что Дух Святый не от Отца и Сына исходит, а от Отца исходит и чрез Сына в мир входит, что священники не должны быть неженатые, что чистилища нет, что хлеб в Причастии должен употребляться кислый, и пр. и пр., во всех сих очень важных пунктах Греко-Российская Церковь согласна либо со всеми протестантами, либо с некоторыми отраслями их: и вместе с ними признает Римскую Церковь неправою. Следовательно, Реформация, которая, как известно, до сих пор все еще распространяется на Западе, имела целью сблизить Европу в некоторых важных пунктах вероучения - с Россиею. 

    3) Одна из Церквей Западных, имеющая ныне весьма большое влияние, особенно в Германии, Церковь Братская или так называемая Гернгутерская, производит себя от Греческой Церкви. Ссылаемся на Exposition de principes et de la discipline de l'unitite evangelique des freres de la confession d'Augsbourg, traduite de l'Allemand. A Neuwied sur le Rhin. M.DCC.XCIV. См. стр. 27 и дал… После греков Кирилла и Мефодия мало-помалу стала было проникать в Богемию и Моравию власть Рима, и уже Иоанн VIII, бывший Папою с 872 по 876 год запретил было моравским и богемским христианам совершать богослужение на славянском языке, повелев вместо того ввести латинское богослужение, и, укоряя Мефодия в заблуждениях, требовал, чтобы богемские христиане покорились Римской Церкви; не имел однако же успеха. При Оттоне в конце Х века учреждена Римская епархия в Богемии, и несмотря на то, что депутатам богемским в 977 году Римской Двор изъявил согласие оставить почти все по-прежнему, многие из них, вскоре принуждены были отделиться от большей части единоверцев своих, уступивших усилиям Рима, и отправляли с тех пор богослужение по Греческой литургии по домам. Папа Александр в 1061 году хотел было лишить их и этого права: но император Венцеслав заступился за них и сохранил им его. Наконец, Григорий VII издал эдикт, которого исполнение производилось вооруженною рукою. С сих пор преследования не имели пределов, и около столетия богемские и моравские братия скрывались в безвестности, сохраняя Греческую литургию. С 1176 года отделились они однако же от Греческой Церкви, присоединившись к валлийцам, пришедшим в это время в Богемию. После являются они между гуситами, а в 1722 году часть их, бежав из Богемии и Моравии, получила от графа Цинцендорфа участок земли; построили на нем селение и дали ему название Гернгут (…"Божия стража" можно бы перевести), отчего и называются гернгутерами. Не говорим ничего об учении нынешней Братской Церкви, но важно уже и то, что она признает себя происходящею от Греческой Церкви и что сама говорит, что была с нею согласна до XII века. Довольно и того: нынешняя Греческая Церковь есть та же самая во всех основах учения своего, какая была до XII века. 

    4) Наконец, упомянем об обращениях к Русскому исповеданию членов Западных Церквей, особенно протестантских, не только в протекших веках, как например, обращение Гизеля, Зерникова, Селлия, мужей знаменитых ученостью, но и в наше время; слышно (жаль, что не известно точно посредством, например, журнала министерства внутренних дел), что теперь ежемесячно во всей России бывает по нескольку таких обращений.

    Не раскрыта еще, как должно, сокровищница российского вероучения не только для иноверцев, но и самих русских. Сколько, например, лежит еще ненапечатанных духовных сочинений русских, почти никому недоступных! Нас еще пока занимают одни летописи да грамоты, да сказки; до того, чтобы вырывать глубокомудрые духовные памятники, вкус наш, видно, не дорос еще. Остен, например, Патриарха Иоакима, заключающий в себе столько любопытных трактатов, например о Флорентинском Соборе, об Униатах и западном мнении о происхождении Святого Духа, о лютерских и латинских ересях и пр. (см. словарь Евгения (митрополита Евгения (Болховитинова) - Прим. ред.), гибнет в безвестности между рукописями Московской Патриаршей и Новгородской Софийской библиотек; а сам Иоаким в историях литературы русской даже и места не удостаивается (у Г. Греча его и в помине нет). Разные любопытные сочинения Лихудов, участвовавших в составлении Остена, также снедаемые пылью в упомянутых библиотеках, и по заглавиям-то известны разве только тем немногим, которые заглядывают в словарь Евгения; в истории литературы Г. Греча, только и помину об них, что они были хорошие учителя в Славяно-Греко-Латинской академии. Большая часть сочинений Максима Грека в тех же и других библиотеках также лежат в рукописях. Но что говорить уже о рукописных книгах: Адама Зерникова глубокомысленный трактат об исхождении Святого Духа, которым Феофан Прокопович пользовался в известном сочинении своем о том же предмете, и напечатан, да его не упоминают даже в истории словесности русской, и сочинителю его места не дают между писателями русскими, к которым, однако же, без малейшего затруднения причисляют всякого дюжинного триолетного или мадригального мастера.

    Иностранцы, особенно немцы, давно начинали любопытствовать в церковной истории русской. Да как им найти что-нибудь дельное, когда русские не прокладывают им пути? Недавно еще Штраль издал довольно пространную Историю Церкви Русской; но что она вышла? Сборник, вовсе не дающий понятия об истинных основах духовной жизни России. И могло ли выйти что-нибудь лучшее, когда не из чего было составить это лучшее?

    Много выискивалось и выискивается охотников знакомить иностранцев с Россиею: но с чем знакомят? С привозом да вывозом товаров, с какими-нибудь сонетиками, романтическими поэмками, романами и тому подобными словесными бубенчиками да погремушками. (И то как знакомят!) А пусть сыщется несколько бескорыстных, умных любителей истины, пусть начнут переводить сочинения, составляющие основу духовного превосходства России пред Европою: тогда увидит сама Россия, как не умеет она ценить свое достоинство и как драгоценно это достоинство ее для пользы других народов, увидит и устыдится, может быть, что до сих пор была светильником, под спудом поставленным.

    Но время настает, кажется: раскрывается грудь России.

    Европа! взгляни в нее, в эту грудь, Божественным огнем горящую! Проникни в эту грудь гордым ведением твоим! Ты добровольно сама себя отвергнешься, добровольно захочешь всем пестроблестящим существом своим растаять в этом лоне чистой христианской любви!

    О Боже! если бы свершилось так! 

    © Радуга. Ревель. 1833. № 8

    М. Л. Магницкий и его записка о масонстве Николаю I

    Поскольку в своем письме Государю князь Голицын постоянно ссылался на Магницкого, проживавшего в ссылке в Ревеле, то вследствие этого Николай I потребовал от Магницкого разъяснения по поводу иллюминатов, что тот и не замедлил сделать, представив Государю обширную записку под заглавием: “Обличение всемирного заговора против алтарей и тронов, публичными событиями и юридическими актами. — О водворении иллюминатства в России.”

    Эта записка представляет из себя обширное и основательное исследование вопроса о способах влияния масонства на общество и касается вопросов идеологии и культуры, (см. Два доноса в 1831 году. — Всеподданнейшие письма М. Магницкого имп. Николаю об иллюминатах. — “Русская Старина”. 1899, №№ 1-3).

    Начата была работа Магницким 3 февраля 1831 г. и закончена 21 февраля того же года. Прежде, чем приступить к рассмотрению этой записки, надо сказать хотя бы два слова о самом авторе — Михаиле Леонтьевиче Магницком. (23.04.1778 — 21.10.1855, по ст. ст., Одесса).

    Это был в свое время блестящий молодой человек, красивой наружности, получивший очень хорошее образование, что при его умении увлекать разговором собеседников и литературных дарованиях много способствовало ему успехам по службе. Первое образование Магницкий получил в Московском благородном пансионе, что полностью гарантирует его раннюю причастность к идеям розового либерализма, европеизма и причастность к масонству. Впрочем, и отец его, Леонтий Иванович, занимавший в 1781 году должность прокурора, был членом ложи Озирис в Москве (ОР РГБ. ф.14, № 378, л.1 об.) Три года Магницкий служил в Преображенском полку, как полагалось дворянину в те времена, а затем ушел на дипломатическую службу. В 1798 году он был прикомандирован к А.В. Суворову для ведения его переписки. С 1801 года он служит в посольстве в Париже и здесь обращает на себя внимание генерала Бонапарта, будущего императора, и его супруги Жозефины. В 1803 он назначается начальником экспедиции в МИД. В 1804-1805 гг. он выполняет ряд ответственных поручений Александра I в Пскове, Вильне и др. местах. (см. Русские писатели 1800-1917. Биографический словарь. М. 1994 г. “Магницкий”)

    В это время он весь пропитан духом республиканским, либеральным и конституционным и этими своими качествами, кроме других, он оказался близок новому Царю. С 1810 года он статс-секретарь в Гос. совете, будучи уже действительным статским советником и в качестве директора Комиссии составления военных уставов и уложения он имеет личные доклады Императору. В эти годы он сближается с восходящим светилом российской бюрократии М.М. Сперанским. Казалось, карьера Магницкого и дальше будет восходить вверх по параболической кривой. В 1810 году Магницкий вступает в челны масонской ложи “Полярная звезда”. созданной Фесслером специально для членов Комиссии составления законов, возглавляемой Сперанским.

    В этой ложе с ним были и такие знаменитые впоследствии люди. как будущий министр просвещения С.С. Уваров, А.И. Тургенев — будущий директор департамента духовных дел под началом кн. А.Н. Голицына, ординарный профессор (с 1822 г.) Петербургского университета, основатель журнала “Инвалид” Пезаровиус Павел Павлович и др. Но в марте 1812 года друг Магницкого Сперанский был обвинен в измене Родине и сослан в Н. Новгород. Одновременно, в тот же самый день был арестован и Магницкий, которого сослали в Вологду. Впрочем, опала кончилась через четыре года и Магницкий снова начинает восхождение по чиновничьей лестнице. В 1817 году он назначается губернатором в Симбирск. Здесь впервые у него начинаются столкновения с масонами. Он не разрешает открыть кн. М.П. Баратаеву в Симбирске ложу, настаивая на ее полной легализации, то есть он требует, чтобы ему дали полные списки членов ложи и ее статусы. Кроме того, Магницкий объявляет. что не потерпит жестокого отношения помещиков к крестьянам. Это громогласное объявление наделало немало переполоху среди помещиков в этом тихом уголке провинциальной России. Он начинает бороться с взяточниками и фальшивомонетчиками. Надо ли говорить, что не прошло и 2 лет, как его убрали из Симбирска, а масонская ложа “Золотого Ключа к Добродетели” была, конечно, князем М.П. Баратевым, гонителем, кстати, Мотовилова, открыта.

    В дальнейшем Магницкий стал членом Главного управления училищ и попечителем Казанского учебного округа. И примерно с 1820 года Магницкий стал приобретать известность, как ревнитель благочестия — с точки зрения людей благонамеренных, и как “реакционер”, “мракобес”, гонитель просвещения — с позиции либерализма и масонства.

    Человек проницательный, основательно образованный в гуманитарной сфере, много повидавший, знающий практику и учение масонства не по теоретическим только выкладкам, он обратил внимание, что само преподавание философии и “естественного права” учит атеизму. И что эти дисциплины являются в сущности проявлением масонства, как определенной идеологии, в образовании. Мы не будем здесь входить во все многосложности перипетий борьбы “старого”, традиционно-православного, с “новым”, т.е. либерально-просветительским, как эти конфликты принято было называть в исторической литературе. Попытка Магницкого освободить наши университеты от преподавания “естественного права”, а затем и от философии, провести чистку преподавательских кадров, освободив их от случайных людей, замешанных у себя на родине в какие-нибудь финансовые или политические аферы привели только к тому, что против Магницкого восстала вся “прогрессивная общественность”. Конечно, его враги не преминули обвинить его и в фанатизме, и в доносительстве, и в расхищении казенных денег. Новый Царь одного за другим стал отдалять от себя и вовсе увольнять со службы всех тех. кто проявил себя во время предыдущего царствования, как противник масонства, а, следовательно, стал известен, как “фанатик” и “обскурант”.

    Новый Император приказал лично подвергнуть Казанский университет, где значился попечителем Магницкий, ревизии. Конечно, были найдены финансовые нарушения и недвусмысленные выводы в пользу того, что Магницкий попросту или казнокрад, или способствовал казнокрадству. Напрасно Михаил Леонтьевич пытался опровергнуть заключение этой комиссии. В мае 1826 года он был уволен от должности, на его имущество, к вящей радости масонов, был наложен арест. С этого времени, обесславленный, Магницкий, приобретя репутацию казнокрада, стал совершенно неопасным для ордена и его целей. В этом же году его под конвоем отправили в ссылку в Ревель. Только в 1834 году ему было разрешено переехать в Одессу, где он и умер. Между тем, все, чего хотел Магницкий, так это поставить дело образования в русских учебных заведениях на твердую почву православной веры и святоотческого учения, полностью заменив им философские науки, Гегеля и Шеллинга. В связи с этим нельзя не вспомнить, что уже не раз упоминаемый нами сардинский посланник де Местр писал в одном из своих частных писем в 1812 г.: “Истинный враг России — это ее правительство и даже Сам Император, который дал соблазнить себя новейшими идеями и прежде всего германской философией, которая для России есть не что иное, как настоящий яд.” (Местр Жозеф, де, граф, ук. соч., с.217).

    Магницкий разделил судьбу тех, кто пытался бороться с навязыванием России совершенно чуждых и неподходящих ей идей, теорий и учений, которые тихо и упорно внедрялись в общественное сознание через образование, газеты и книги. И вели Россию к революции. И которые доказали свою подлинную ценность в 1917 году и последующие годы, включая и наши, когда русский народ оказался плененным еврейской олигархией, под протекторатом которой расцветает масонство. Впрочем, что же здесь удивительного: став колонией иудазированного Запада в культурно-идейном отношении, было бы странным не стать ею и в политическом отношении. Расшаркивание перед гегелями, шеллингами, преклонение перед каббалой и “всемирной культурой” не могло не привести Россию именно к этому результату.

    В первой части своей записки Магницкий излагает обстоятельно историю баварских иллюминатов от первых шагов возникновения этого радикального ордена. При этом он привлекает недоступные сегодня немецкие источники того времени, включая газеты. Самым плодотворным и ценным является сам подход к проблеме с точки зрения идеологии и путей ее внедрения в общественное сознание. Выше мы уже приводили место из “правил” ордена иллюминатов. Они красноречивы и говорят за себя. Однако, надо повторить, что ничего принципиально отличного от других систем масонства в ордене иллюминатов не было. Просто так случилось, что документы ордена, речи руководителей его, письма, статуты и прочее попали в руки следствия. Более того, они были опубликованы в двух томах баварским правительством и разосланы во все европейские Дворы, но почему-то ни один из них не перевел их на язык своей страны и не опубликовал. Все монархи получили по экземпляру и постарались забыть об опасном подарке. В России тогда правила Екатерина II.

    Относительно Германии Магницкий отмечал, что здесь орден иллюминатов в короткий период завладел едва ли не всей Германией и почти всей печатью, а “из европейских университетов составили они себе настоящие твердыни”. (“Русская Старина”, 1899, № 1, с.35). Иллюминаты создали здесь многочисленные литературные общества и научные, создали свои мощные книгоиздательства. Николаи, “славный жид Мендельсон”, королевский библиотекарь Бистер и советник берлинской консистории Гедике предприняли издание “Всемирной германской библиотеки” в Берлине, а в Веймаре Боде стал издавать “Всемирную литературную газету”. В Веймаре же жил и трудился другой знаменитый иллюминат Гете, который действительно был членом ордена иллюминатов. [ 22 ]

    Магницкий обращает внимание Императора Николая Павловича на то, что масоны, иллюминаты, создали свой особенный язык, по которому и можно узнать их по печатным изданиям. Среди них особенно большое значение играют такие идеологемы, как “дух времени”, “царство разума”, “свобода совести”, “права человека”, “свобода”. Все, что не удовлетворяет иллюминатов есть “фанатизм” и “обскурантизм”. Впрочем, совершенно естественно, что идеология, основанная на идеях “прогресса”, совершенствования рода людского и “исправления” мира, (тикун — евр.) на основах человекобожеского демонического мистицизма выдвинула и свой лексикон, заговорила своими терминами, выражающими в свернутом виде свои принципы.

    Другим, весьма тонким и точным наблюдением Магницкого надо считать регистрацию факта существования в научной среде своего наукообразного иллюминизма, и именно наличия под эгидой “науки” самой обыкновенной идеологической догматики, выражающей оккультно-теософские идеи эволюционизма, вечности существования материи и самого мира и пр. Об этом он пишет ниже, в разделе, озаглавленном им “Об иллюминатстве академическом”. Здесь же, в первой части Магницкий отметил проницательно, что проводящиеся регулярно в разных местах Европы всеевропейские съезды натуралистов на самом деле представляют из себя масонские европейские съезды. Недаром, пишет он, эти съезды ничего не публикуют после своего завершения и никого постороннего на эти съезды не пускают, (там же, с.35-36). Ниже, в очерке “Секреты тайных хранилищ” читатель найдет архивные документы, относящиеся уже к нашему веку, вполне подтверждающего, тем не менее, наблюдение Михаила Леонтьевича Магницкого.

    После обзора немецкого иллюминатства, Магницкий переходит к России. Но, как человек основательный и хорошо знающий предмет, о котором говорит, он советует Государю Николаю Павловичу самому ознакомиться с некоторыми документами, “чтобы Вашему Величеству удобнее было обозреть сей важный предмет во всей его обширности, со всеми его ветвями и в надлежащей связи ...” (там же, с.81). Он советует ознакомиться с подлинными актами ордена иллюминатов, которые были изданы баварским правительством в двух томах и разосланы в 1786 или 87 году во все европейские дворы. “Они должны находиться в коллегии иностранных дел” — замечает он. Во-вторых, нужно было бы ознакомиться с бумагами Новикова или “так называемых мартнистов”, а равно и с делом об изгнании из Московского университета профессора Мельмана, — тоже при Императрице Екатерине II. И здесь Магницкий приоткрывает одной черточкой положение Императора, находящегося в окружении “братьев”. Он пишет:

    “Все бумаги Новикова, по приказанию Императрицы ... захваченные в подмосковной [ 23 ], где жил тогда Новиков, находились в царствование Павла I и даже довольно долго при покойном Государе, в запечатанном ящике, под зеркальным столом в той комнате, где в Зимнем дворце собирался Государственный совет, до перевода его в так называемый Шепелевский. Многие из знающих людей сие знают: но дабы не возбудить внимания на занятие Вашего Величества сим предметом, кажется, можно достоверно осведомиться о сем ящике от камер-фурьера Бабкина, которому, сколько припомню, поручено было устройство комнат для перевода совета в новое место в 1810 г.” (там же, с.81-82)

    Выше приведенные строки лучше всего показывают ту затаившуюся опасность для личности Императора, что подкарауливала Его в собственном дворце. Главное, не привлекать внимания окружающих Государя “на занятия Вашего Величества сим предметом”!

    Государь должен был бояться проявить внимание к масонству! Об этом интересе Царя лучше, чтобы никто не знал. Найти надо ящик, где хранятся секретные бумаги с “делом Новикова”, но как это сделать Царю незаметно? Надо спросить камер — фурьера Бабкина.

    Вот положение Самого Царя в своем дворцовом окружении! Но такова была реальность. Не даром после убийства Александра II граф Н.П. Игнатьев, как мы видели выше, советовал Александру III переехать в Москву под охрану верного Ему народа.

    Эти слова Магницкого, сказанные им как само собой нечто понятное и обыденное для его адресата, Самодержца Всероссийского Николая I, лучше всего подтверждают предположение о наличии некоего соглашения между Государем Николаем Павловичем и орденом, имевшим твердые позиции при дворе и в правительстве. Был некогда, в том же XIX веке, конкордат между папой римским и светской властью. Потом этот конкордат был заключен между Муссолини и папой римским уже в нашем веке. Здесь же мы можем предположительно говорить точно также о конкордате между Царем и Орденом на определенных условиях. Вероятно, такой же конкордат имеет место и во времена Александра II и Николая II.

    Свою записку в разделе, посвященном уже России М.Л. Магницкий начинает с разделения иллюминатства (масонства) на: 1. Политическое, 2. Духовное, 3. Академическое и 4. Народное.

    В первом разделе Магницкий описывает кратко то, что нашло себе место в исторических сочинениях по масонству более позднего времени у А.Н.Пыпина, Т.О. Соколовской, С.В. Ешевского, Г.В. Вернадского, Я.Л. Барскова и др. Кратко он излагает историю расцвета масонства при Екатерине II, а затем и при Александре I. Возражать Магницкому было бы сложно, потому что большая часть его сочинения основана на личных наблюдениях, а последующие исторические исследования лишь подтвердили достоверность всего сказанного им за исключением, быть может, двух-трех небольших неточностей, по преимуществу в датах. Сюжеты, которые читатель найдет в первых очерках в этой книге в развернутом виде и составили, в сущности, содержание этой части записки проницательного и основательного Магницкого. Конечно, здесь есть и весьма ценные личные воспоминания и описание событий, случившихся с самим автором записки. Шварца, проф. Московского университета Давыдова, академика Паррота, основателя Харьковского университета Каразина Магницкий относит к иллюминатам, что трудно подтвердить, но чего никак нельзя исключить. “Сионский Вестник” Лабзина, о котором не раз шла речь выше в этой книге, Магницкий называет журналом “совершенно иллюминатским”. А ведь именно на него была особенно большая подписка духовных лиц. Хотя, надо сказать, что и запрещен он был из-за возмущения духовенства и православных мирян: раскол в этом мире существовал уже тогда. Об упоминаемом выше у кн. А.Б. Голицына А.И. Фесслере, протеже Сперанского, Магницкий отзывается так:

    Фесслер был человеком “с отличным умом, дарованиями и глубоким знанием наук философских, языков: латинского, греческого и еврейского, обративший все сии способы на систематическое опровержение св. Писания, для замены учения веры (православной) иллюминатским. И сей человек выписан (Сперанским) с большими издержками, для преподавания еврейского языка и обучения его в критическом разборе книг библейских и где же? — в Петербургской духовной академии! Как действия его принадлежат к иллюминатству духовному, то и будут представлены в своем месте.” (“Русская Старина”, 1899, № 2. с.297).

    С этими утверждениями Магницкого невозможно не согласиться. Многие историки, даже из самых осторожных, между тем также уверены, что Фесслер принадлежал именно к ордену иллюминатов, хотя и создал впоследствии масонское “духовное” ответвление, известное под его именем. Магницкий не скрывает факта создания Фесслером ложи “Полярная звезда”, как и факта своего членства в ней. Он рассказывает о своих личных беседах с Фесслером в кабинете М.М. Сперанского. В этих беседах, пишет Магницкий Императору Николаю, “дошло дело до систематического и уже прямого опровержения христианства”. Он подробно описывает ход этих бесед. Фесслер начисто отрицал Божественность Христа и видел в Нем малоудачного волшебника. Далее рассказывается о времени губернаторства в Симбирске, о столкновениях с мастером ложи кн. М.П. Баратаевым по поводу запрещения им открывать масонам ложу здесь, в Симбирске. Не обошел Магницкий и сюжета с Библейским обществом, в котором сам принимал самое активное участие.

    В разделе “академическое иллюминатство” Магницкий критикует само устройство наших университетов. В стране самодержавной эти высшие учебные заведения имеют устройство чисто республиканское. К тому же, в одном вопросе они имеют власть, принадлежащую по праву только Царю: голосованием преподавателей они могут выбрать любое лицо в ординарные профессора, что дает звание надворного советника по табелю о рангах, а, следовательно, и дворянство и право приобретать недвижимое имущество.

    Иллюминатство, пишет он далее, проникает в сам язык и в оценки в исторической науке. Юлиан Отступник стал “мудрецом”, древние республики, оказывается, благоденствовали, а их философы были воплощенной добродетелью, цареубийцы — титаны духа и доблестные мужи. Они убивали царей ради свободы и счастья граждан. “И молодой человек, — заключает Магницкий, — принимает сию сказку иллюминатства за историю на всю жизнь, ибо переучиваться уже ни охоты, ни времени не будет.”

    Заметим, впоследствии эти “сказки” назовут марксистским подходом к истории, хотя “сказки” либеральных историков, уверенных, что человечество живет ради “прав человека”, прелестей английской конституции и олигархической демократии, в условиях “прогресса” ничем не лучше. О проникновении идеологии, догматики в область научную уже было упомянуто, (см. выше “Русская правда и ересь утопизма”). Философия же, по мнению Магницкого, проповедует утонченный материализм, заменяя Творца Вселенной то вечным эфиром, то другим каким-нибудь “вечным” началом, вроде влажности. Философия боготворит природу, распространяя пантеизм, древнее языческое, оккультное учение, и отвергая тем самым догмат о св. Троице и Божественность Спасителя нашего Иисуса Хориста. В конце концов, сложился среди ученых, пишет Магницкий, “академический заговор”. В учебных заведениях воспитывается поколение молодых людей, враждебных правительству и государственному строю (там же, с. 18). И это поколение так обложило правительство, что “ни один голос, ему противный, не мог к нему (т.е. правительству — В.О.) проникнуть. “Сами” уставы университетов открыли широкую дверь иноземному иллюминатству, к нам приехали такие люди, которых потом насилу выгнали, но уже с чинами ...” (“Русская Старина” 1899, № 3, 602).

    Не оставил Магницкий без внимания и тему проникновения в среду духовенства иллюминатства. Основную опасность он видит в проникновении философии в духовные академии. А равно и в том, что одновременно были исключены из преподавания чисто церковные дисциплины. В результате “духовенство нового духа составило уже особую касту ...”

    По примеру западных церквей, у нас появились магистры и доктора, что совершенно чуждо духу церкви.

    “Вместе с тем, по мере, как усиливалось офилософствование нашего духовенства, ослаблялась положительность православного учения. Журнал невской академии (“Христианское чтение”) вмещает многие статьи из книг методистов и сектаторов ...” (там же, с.618). Кого же готовит духовная академия, спрашивает Магницкий. Чтобы понять это наглядным образом, “надобно видеть магистров наших академий, как мне то случилось, в сердце России, среди простого селения симбирских, нижегородских или воронежских крестьян. Смело можно сказать, — заключает тему Магницкий, — что расколы усиливаются именно от того, что сие духовенство, совершенно иностранное народу, не удовлетворяет его духовной потребности, во всей простоте и доступности истинной веры отцов его.” (там же, с.618).

    Если открыть газеты времен царствования уже Николая II, где-нибудь за 1911 год, к примеру, то мы увидим точно такую оценку ситуации, связанной с подготовкой ученых мужей в духовной академии. (Например, см. “Новое время” за сентябрь 1911 г., статьи М.О. Меньшикова).

    Не обходит Магницкий в своей записке и значение периодической печати (“Мы видели в последнюю французскую революцию силу газетчиков”), как и еврейскую тему. В 1831 году он говорит в своей записке Николаю I: “ныне капиталы всей Европы приведены уже в руки жидов ...” (там же, с.629).

    Общее заключение Магницкого по рассмотрении им “академического иллюминатства”, то есть масонства в высшем образовании и научном мире таково:

    “При сем положении классического иллюминатства на что еще тайные общества, приемы, присяги, испытания? Содержимая, на иждивении самого правительства ложа сия, под именем просвещения (курсив мой), образует в своем смысле от 20 до 30000 ежегодно такого нового поколения, которое через два или три года готово действовать пером и шпагою, а в течение каждого десятилетия усиливает несколькими стами тысяч тот грозный и невидимый легион иллюминатов, которого челны, действуя в его видах и совокупно и отдельно, и даже попадаясь правительству на самых злодеяниях, ничего открыть и показать не могут, ибо точно ни к какому тайному обществу не принадлежат и никаких особенных вождей не знают (такова поистине философическая история нашего мятежа 1825 г.) Каждый такой воспитанник чрез 10 или 15 лет по выходе его из университета, может предводительствовать полком или иметь влияния на дела высших государственных мест и сословий.” “Русская Старина”, 1899, № 3, с.615-616).

    Достаточно, примерно так говорит Магницкий, преподавать “естественное право” и “философию нравственную”, приучающую молодого человека видеть в себе не падшее существо, которое искупил Спаситель, а “совершеннейший организм”, как революция будет все сильнее и сильнее стучаться в двери и в конце — концов она ворвется в Россию и разрушит ее.

    Такой общий вывод можно сделать из этой части записки бывшего члена Главного училищного правления, попечителя Казанского учебного округа и бывшего симбирского губернатора, бывшего личного секретаря А.В. Суворова, действительного статского советника Михаила Леонтьевича Магницкого.

    Здесь же мы видим и ответ на вопрос, почему к середине 20-х годов руководство ордена уже не было заинтересовано в массовом распространении масонских лож и пошло на их закрытие: дело масонского просвещения уже было поставлено к тому времени на поток и масонские ложи сохранялись только для ученого мира, литературного и для среднего и высшего чиновничества. И когда, к началу XX века, созрела политическая необходимость, появилось и политическое масонство, создавшее политические партии: кадет, эс-деков и эсеров.

    Заканчивается записка мерами, какие следует по его мнению предпринять, чтобы предотвратить опасность. О судьбе Магницкого уже было сказано. Любопытно, что после революции 1848 года в Западной Европе Николай I запретил все-таки преподавание философии. Преподавание “естественного права” также периодически то запрещалось, то дозволялось. Понятно, не один Магницкий понимал, что это самое “естественное право” есть разновидность пантеизма, материализма и что оно совершенно отвергает все христианские начала жизни, а, следовательно, и само право Самодержца на управление Россией. Выше уже говорилось о том, что на самом деле “естественное право” есть лишь выражение учения раввинистической философии, покоящейся на каббале и Талмуде. Ибо сокровенным выражением “естества” и его законов и является Тора, еврейское учение.

    Магницкий может считаться первым русским черносотенцем и судьба его сходна с черносотенцами начала XX века. Публикатор всех этих всеподданейших писем (кн. Голицына и Магницкого) Шильдер не сообщает нам, оставил ли Император Николай Павлович какие-либо заметки на записке Магницкого. Скорее всего — нет. Ничего существенного возразить автору ее Он не мог. Просто тут, в этой основательной записке, не было места для обоснованного возражения. А может не оставил Он своих заметок и потому, что эта записка Магницкого вовсе не предназначалась для показа постороннему человеку, и в душе Царь был совершенно согласен с ее содержанием. Не было необходимости демонстрировать свою лояльность ордену. Конечно, это только предположение. Не более.

    Николай I был хорошим хозяином, человеком незаурядных способностей и еще более незаурядной работоспособности. В душе же он был “немцем”, и большим демократом в старинном значении этого слова, и вполне отвечал представлению о монархе, как отце нации и вожде народа. Но при всем том идеология правящего слоя Империи осталась все той же, языческой, а, следственно, и социалистической по сути, направленной на уничтожение всех национальных традиций и православно-народного уклада жизни. И потому ничего, кроме чисто административного охранения государственного порядка правительственная власть и Государь предложить не могли. И от того разложение общества, его раскол только усилились в это царствование и углубились. Университеты точно также готовили из юной поросли фанатичных последователей Фурье, Консидерана и Сен-Симона. За несколько месяцев учебы в университете, успев узнать, что материя вечна, что все организмы созданы из случайного взаимодействия магнетических сил, огня и влаги, и что в основе всего исторического процесса лежит развитие общества от дикости до состояния совершенства в далеком будущем, молодой человек напрочь утрачивал святую веру православную и становился законченным материалистом, догматиком “прогресса”, узколобым фанатиком социализма, как райского состояния человечества после истребления “предрассудков”. Также, как и заговор декабристов, заговор петрашевцев (1848-1849) так и не был до конца раскрыт. И, по крайней мере, из обнаруженных в ходе следствия фактов правительством не было сделано надлежащих выводов. Во главе же самого Ш-го отделения и корпуса жандармов стоял в это время Леонтий Дубельт, знаковая и типичная фигура российской бюрократии, — в молодости отчаянный либерал, краснобай, член масонских лож “Эммануэля” в Гамбурге, “Астреи” в Петербурге, “Соединенных славян” в Киеве, “Золотого Кольца” в Белостоке. (Соколовская Тира. Материалы по истории масонства в прежней Русской армии. Список масонов в русской армии составленный по их собственным подпискам в 1822 году. — “Русская Старина” 1907 г. № 6-9).

    Дело, конечно, не в злой воле Леонтия Дубельта, который, в сущности, был человеком добрым и отзывчивым, а в идеологии правящего слоя Империи.

    Эта общая характеристика если не всего правящего слоя, то наиболее влиятельной его части уже была дана в записках графа Николая Павловича Муравьева. В стране, несомненно, были вполне здоровые силы, способные поддержать трон и укрепить престол царский. Были эти силы и в среде высшего чиновничества. По крайней мере, и левизна имеет свою протяженность слева направо, как и правость имеет свои левые границы. Примером сказанного могут служить сами личности кн. А.Б. Голицына, М.Л. Магницкого, гр. Н.П. Игнатьева, М.Н. Муравьева-Виленского и многих других. Собственно, записка Магницкого показывает нам самого Магницкого, как человека, чьи воззрения и верования претерпели значительные изменения в смысле поправения и сдвига их в сторону идей истинного монархизма, то есть Самодержавия и опоры на православную веру. Такие изменения происходили не только с Магницким. После безобразий 1905 года даже вчерашние либералы и демократы становились махровыми черносотенцами и антисемитами, т.е. контрреволюционерами. Так стало, например, с известным художником Куинджи, с Нестеровым, с В.М. Васнецовым и многими учеными. Зачастую людям необходимо воочию убедиться в ложности собственных убеждений. Именно так происходило с русскими (по крови и духу) людьми, поверившими в человеколюбие “гуманизма” и “демократии”, пока террор и еврейские боевики не доказали обратного.

    Через 60 лет после смерти Императора Николая Павловича на русской земле будет установлена диктатура местечковых бронштейнов и апфельбаумов, по-просту местечковых евреев на всех уровнях власти. Что касается самих записок князя А.Б. Голицына и М.Л. Магницкого, то они показывают, что и в те отдаленные времена жили люди, вполне понимавшие суть масонства, его проявления в общественной, культурной и политической сферах. То, что из этих записок не было сделано никаких практических выводов, может означать две вещи: во-первых, то, что сам Николай I по воспитанию и образованию был человеком исключительно светским, западником и “немцем”. А. во-вторых, то, что он чувствовал себя плененным в своем Зимнем дворце своим собственным окружением. В 1905 году в Москве был в ходу рисунок, на котором был изображен Николай II в клетке, которую в руках держит С.Ю. Витте, о масонстве которого много писали правые газеты. На эту тему тогда писали даже газеты и сочинялись куплеты. И это мнение было общим. Но вероятно, такое пленение русских Царей наступило раньше. М. Л. Магницкий и его записка о масонстве Николаю I

    ВСЕПОДДАННЕЙШИЕ ПИСЬМА М. МАГНИЦКОГО ИМПЕРАТОРУ НИКОЛАЮ ОБ ИЛЛЮМИНАТАХ
    Ревель, 3-го февраля 1831 г.

    Государь Всемилостивейший. С пламеннейшим усердием, с совершенною откровенностью и полною надеждою на снисходительность вашего императорского величества спешу исполнить объявленную мне высочайшую волю, поднося у сего первую записку об иллюминатском заговоре, потрясающем Европу.

    Предмет порученного мне дела так глубок, обширен и сложен, что без пособий (ибо библиотеку свою давно уже я продал) весьма трудно было не только изложить, но даже и свести все мои о нем сведения потому, что я оставил было уже их в совершенном забвении и, даже самый заговор сей видя, так сказать. стороною, не имел я даже и средства наблюдать за ним так пристально, как прежде, ибо ни новых книг приобретать, ниже всех ведомостей читать не было мне возможности.

    He могу и не желаю укрыть от вашего величества недостатков сей работы, но, изъясняя причины их, ищу только исходатайствовать снисхождение ваше.

    Записка сия есть ни что иное, как введение к тому, что, по представлении окончания ее с следующею почтою, во второй записке должен буду я говорить о России. С глубочайшим благоговением есмь, всемилостивейший государь, вашего императорского величества вернейший и преданнейший подданный Михаил Магницкий.

    Обличение всемирного заговора против алтарей и тронов публичными событиями и юридическими актами

    Незадолго пред тем, как 22-го июня 1784 года открыто в Мюнхене общество иллюминатов, учрежденное Вейсгауптом, издано сочинение профессора Бабо под названием: «Ueber Freymaurer erste Warnung». Оно первое обнаружило предмет адептов сего, поистине, адского союза. Вслед за сим граф Тёринг напал на него еще с большею силою. Иллюминаты защищались деятельно и апологиями, и обычными своими коварствами.

    В начале 1785 года Вейсгаупт лишен места профессора прав в Ингольстадском университете, как ослушник повеления о закрытии запрещенных обществ. Но тайна его собственного все еще оставалась необнаруженною. 30-го марта 1785 года объявлено, от имени курфюрста, священнику Козанде и аббату Ренеру (оставившим общество иллюминатов, по отвращению к ужасным его началам, еще в 1783 году) предстать пред суд для объявления, под присягою, всего, что видели они в оставленном ими обществе противного нравам и религии (ибо и правительство не знало еще тогда, что общество сие имеет цель политическую, или, по крайней мере, думало еще, что возмутители против державства небесного могут оставить неприкосновенным земное). Козанде и Ренер дали самые основательные и подробные показания.

    He взирая, однако же, ни на формальность юридического допроса, ниже на верность открытий, в показаниях сих заключавшихся, иллюминаты успели-было заглушить сие дело разгласкою, что общество их разрушено, a открытый заговор не удался и оставлен. Но тогда сам Царь небесный, самым чудным и видимым образом, вступился в сие дело для спасения своих помазанников: исключенный из Ингольстадского университета, Вейсгаупт удалился в Регенсбург и, вместо оставления своего заговора, занялся им с новою деятельностью. Свободный от занятий публичных и раздраженный местной помехой его козням, он занялся единственно предметом своего общества и старанием распространить его действие, рассылаемыми в разные места адептами, для разрушения не только алтарей и тронов, но и всех правительств, какого бы рода они ни были, и даже самых оснований всякого гражданства и образованности (что совершенно обличено подлинными актами его заговора, кои будут указаны мною в своем месте). В числе деятельнейших его адептов был богоотступный священник Ланц. Он собирался везти заговор Вейсгаупта, со всеми обрядами его таинств, в Шлезию; но в то время, как, выйдя с ним за город, Вейсгаупт давал ему последние наставления, изустно, вдруг сделалась гроза, гром ударил в Ланца и убил его подле Вейсгаупта. (Сами иллюминаты признались в истине сего происшествия в апологии своей на стр. 62). Ужаснувшийся Вейсгаупт бежал; полиция, поднявшая труп убитого, нашла на нем все самые тайные бумаги иллюминатов и представила их в Мюнхен. Тогда началось следствие и допросы всем остававшимся в Ингольстаде приверженцам сего заговорщика. Фишер, бывший главным судьею и бургомистром сего города, и библиотекарь Дрекиль посланы в ссылку. Барон Фрауенберг и пятнадцать учеников иллюминатских выгнаны из университета. Перехвачено и представлено курфюрсту письмо Вейсгаупта к Фишеру, в котором сей нераскаянный злодей, ободряя своих сотоварищей, замышлял новые козни, и тогда только наряжена секретная комиссия для подробнейшего обследования сего дела. Показания заключающиеся в акте, всем допрашиванным прочтенном и ими подписанным, 10-го сентября 1785 года, обнаружили главнейшие следующие правила ордена:

    1) Иллюминат, желающий достигнуть высших степеней, должен быть совершенно свободен от всякой религии.

    2) Готовность на самоубийство есть необходимая добродетель для иллюмината.

    3) Цель оправдывает средство, ибо благо ордена извиняет клеветы, убийства, клятвопреступление, измену, возмущения и, словом, все то, что предрассудки именовали преступлением .

    4) Начальникам ордена должно повиноваться более, нежели всем другим властям. Для исполнения их повелений обязан иллюминат жертвовать честью, имением и жизнью. Правители земные суть похитители власти и никакой не имеют над иллюминатами, как людьми совершенно свободными.

    5) Иллюминаты должны стараться завладеть всеми правительственными местами, помещая на них своих адептов.

    6) Цель ордена есть освобождение народов от государей, дворянства и духовенства.

    Приметить надобно, что сии показания не заключают еще всей тайны высших степеней и только двум из самых низших открывались; между тем, как их девять и все известны, равно, как и полный кодекс ордена и руководство для преемника Вейсгаупта. (Подлинные акты, кои укажутся ниже).

    7) Любовь к отечеству несовместна с предметами необъятной обширности, составляющими цель ордена; должно пылать усердием к сей цели.

    Но цель сия предоставлена к сведению одних самых высших степеней.

    В числе вопросов новоприемлемым были следующие:

    Есть ли способ и какой именно ввести единообразное правление и одинакие нравы во всей Европе? Нужна ли для сего христианская религия? Нужны ли бунты? Кого бы из орденских братьев выбрали вы для исполнения важного предприятия? Согласны ли вы предоставить ордену право жизни и смерти, право меча, jus gladii?

    Узнав сии начатки иллюминатства, в первых его степенях, тайный советник Утшнейдер, священник Диллис, профессор Грюнбергер, священники: Козанде, Ренер и Цапфер его оставили и дали вышеприведенные показания, во всей строгости следственного порядка отобранные баварским правительством, утвердив их своим единогласием и присягою.

    «Мы слышали—продолжали они—от бывших собратий наших, что общество их распространено уже во всем мире под именем масонства; что оно посевает уже везде раздоры между отцами и детьми, между царями и подданными и даже между самыми искренними друзьями. Мы удостоверились на опыте, что оно отравило уже все баварское юношество нечестием, развратом нравов и духом неповиновения властям и родителям.

    «Мы не устрашились угрозы иллюминатов, состоявшей в том, что никакая власть на земле не может спасти изменившего их тайне от ужаснейшей мести, но на самом деле вскоре испытали их преследование немедленно по оставлении нами ордена, ибо они повсюду нас клеветали самым наглым образом, расстроили все дела наши, сделали ненавистными и подозрительными нашим начальникам и даже пытались взвести на нас подозрение в смертоубийстве».

    Не взирая на важность сих показаний, правительство слабо действовало против иллюминатов, ограничив отставками и изгнанием за границу подозрительнейших из них и даже не лишив некоторых получаемых ими пенсионов.

    Иллюминаты же, с своей стороны, злоупотребляя сию самую снисходительность, наполняли всю Германию своими жалобами и воплями на деспотизм, притеснение и неправосудие правительства и успели было не только обратить следствие уголовное в литературную распрю, но наглостью своих апологий едва не заставили всю Германию усомниться в благоразумии и справедливости баварского курфюрста. Тогда настало время прибегнуть к мерам решительным, и, наконец, 11-го октября 1786 года, схвачены баварской полицией бумаги двух главных агентов Вейсгаупта: Цвака и барона Басуса, из которых первый жил беспечно в имении своем Ландсгут, a последний в замке Зандердорф. Плодом сей меры было приобретение переписки, речей, проектов, статутов, кои, по справедливости, могут почесться полным архивом всего иллюминатского заговора, который баварское правительство напечатало под названием: «Подлинных актов ордена и секты иллюминатов».

    Как в обличении сем заговор Вейсгаупта представляется столь чудовищным, что едва можно поверить, чтобы злодейство человеческое могло достигнуть до столь сатанинской степени, то в заглавии двух томов сего издания помещено официальное приглашение всех тех, кои бы в достоверности сих обнародованных улик усомнились, рассмотреть подлинные акты в государственном архиве курфюрста, от коего приказано было никому из желающих не возбранять сей поверки.

    Сами заговорщики до такой степени лишены были сим средством всякого способа к возражению, что ограничились одною жалобою на нарушение домашних тайн, а между тем имели еще наглость оправдываться, представляя акты свои более предположениями к счастью человечества, нежели уликами заговора действительного против религии и общества. Ни один, однако же, из них не осмелился сказать, чтобы напечатанные акты были ложны или подделаны, и даже, напротив, те из них, которые старались оправдаться, Цвак, Басус и Книге, сами утвердили их подлинность.

    Баварское правительство не ограничилось обнародованием сих адских актов, но, открыв заговор всемирный, против всех алтарей, всех тронов, всех государств, оно послало ко всем европейским дворам по экземпляру напечатанного им обличения.

    Каким образом в прочих европейских государствах, на всех языках, для всех начальств, для всех воспитателей и отцов семейств, не изданы, с тех пор, акты сии? Каким образом не напечатаны они для внушения всем подрастающим поколениям народов, что они должны остерегаться обмана сих богоотступных заговорщиков, противодействовать им и обнаруживать их, где только ни встретят на поприще гражданского бытия своего? Сколько заговоров предупредить, сколько обманов рассеять, сколько по неведению погибших спасти могло бы подобное оглашение тех тайн, к коим, по большей части, особливо, в молодости, влечет одно любопытство? Для тайного общества ничто не может быть гибельнее как обнародование тайн его с нужными осторожностями и указаниями.

    Но вместо того правительства, иные по равнодушию к заговору, как им казалось, местному, другие по ослеплению самими иллюминатами, ими уже овладевшими, оставили дело сие без внимания; иллюминаты же, зная опасность всякого оглашения их тайн, выкупили и истребили, сколько было можно, книгу сию. И таким образом, опять, дело о них затихло и в самой Германии, где Фридрих II скончался за два месяца до издания сего их обличения, которого, как уверяют сами иллюминаты (№ 12. «Weltkunde gazette de Tubingue»), он был первым возбудителем при дворе баварском.

    Император Иосиф II не был еще тогда вразумлен в опасность тайных обществ, его окружавших, ибо тоже пред кончиною только своей начал было против них действовать.

    Прочими германскими правительствами владели уже тогда рассеявшиеся по всей Германии иллюминаты. Один князь-епископ Регенсбургский действовал согласно с баварским курфюрстом.

    В подлинных актах иллюминатского заговора найдены, между прочим: на лоскутках бумаги, в цифрах, которых открыт ключ, написанные рецепты aqua Toffana, ужаснейшего из ядов, равно как и тех, коими можно вытравлять младенцев из утробы матерей и отравить воздух в комнате; собрание 30-ти печатей разных государей, министров и банкиров, равно как и тайный состав для подделания всех тех печатей, в коих, по обстоятельствам, может орден иметь нужду; описание замка, одним адептам известного, и такого ящика для хранения их актов, который должен вспыхнуть и разорваться, как скоро рука профана до него дотронется. Тут же находилось тайное примечание, чтобы все иллюминаты учились писать обеими руками и собственноручная рукопись Вейсгаупта, самая драгоценная для ордена, под названием: «Besser als Horus». Она содержала все возможные богохульства атеизма (подлинные акты, том І-й, отд. 18, 19 и 21).

    Вейсгаупт, которого голове назначена была в то время в Баварии цена, бежал в Готу, где он нашел приют и покровительство, ибо царствовавший там князь был его адептом, назначил ему пенсион и когда, впоследствии, удостоверился, что иллюминаты не иначе допускают государей в свое общество, как открывая им тайны подложные, то и тогда пенсиона сего, даже до 1800 года, не отменил. (Вейсгаупт умер только в конце прошлого года в самой глубокой старости).

    Карл-Август, герцог веймарский, был также его адептом и равным образом открыл обман и только оставил орден.

    Герой мюнхенский, принц Фердинанд брауншвейский, принадлежавший к обществу Шведенборга и мартинистов, занимал в ордене иллюминатов место их первосвященника и умер в сем звании.

    Князь Нейвидский был усерднейшим адептом Вейсгаупта, коего последователи наполняли двор сего несчастного государя, когда еще не знал он, что сей адский союз изгонит сына его из его владений и заставит прибегнуть к имперскому сейму с просьбою об освобождении княжества его от сих злодеев, покровительствованных его отцом и дядею, и об исторжении из рук их детей его, которых воспитанием они насильственно завладели. Дело сие публично производилось на имперском сейме в 1794 году, что доказывает, что иллюминаты и тогда еще были довольно сильны.

    Принц сей, изгнанный ими из владений отца, лишенный жены и детей, процесс свой выиграл, но примечательно то, что сие обстоятельство опять не открыло глаз прочим правительствам, коим не могло быть неизвестно, чрез министров их, живших тогда в Регенсбурге.

    Здесь заметить также надобно, что в жалобе принца Нейвидского германскому сейму, в числе выгнавших его иллюминатов упоминается веймарский майор Шварц, который вскоре после того был в России и находился при фельдмаршале князе Репнине, известном покровителе бывших y нас иллюминатов, под названием мартинистов, ибо открытое тогда правительством общество Новикова в Москве, к которому принадлежал и князь Репнин, почитало сего Шварца своим патриархом.

    Сие водворение германских иллюминатов y нас и соединение, в московском обществе Новикова, с шведенборгистами, коих таинства привез в Петербург из Швеции Елагин, находившийся в 1764 году при императрице Екатерине, показывает, что с давних времен противообщественный заговор иллюминатов бросил и в России свой корень, который едва ли совершенно истреблен разрушением московской ложи, ибо, не позже как 15 лет тому назад, магистры лож петербургских ездили посвящаться в Вологодскую губернию, где жил тогда Поздеев, главный адепт Новикова, укрывшийся от бывшего преследования. Живя тогда в Вологде, я знал сие достоверно.

    В то время, как обличено было общество иллюминатов в адском его замысле, простиралось оно, как из подлинных актов его видно, по всей Германии и от Голстейна до Венеции, от Лифляндии до Страсбурга и нигде ни преследуемо, ни тревожимо не было.

    Бегство Вейсгаупта из Мюнхена, как Магометово, составило эгиру его общества, которое повсеместно скрыло свои действия, и адепты его начали уверять, что оно истреблено и более не существует. Но когда жизнь Цимермана, сочинения Робизона и Барюеля обличили снова существование его, под видом масонства, то иллюминаты усиливались уверить («Немецкий Меркурий», статья Бёттигера №11, стр. 267 и «Monthly Magazine» № 27, генваря 1798 года), что люди, преследующие иллюминатство, суть мечтатели, сражающиеся с тенью, «ибо оно давно уже брошено и забыто, и что с 1790 года и не думают о нем в масонских ложах Германии». Но на сие сильно возразили противники иллюминатства (Eudemonia (т. е. добрый дух), том VI, № 2), ссылаясь на обличения Цимермана, Гофмана и Штарка и доказывая, как то действительно и было, что в то время иллюминатство, прикрытое формами масонства, наисильнее действовало.

    Оно получило тогда новых начальников и приняло новый вид, под именем: «Союза германского». Книге, Николаи и Боде, распространив мысль, что масонством овладели иезуиты и, под именем начальников невидимых, ведут его к своей цели, заставили всех масонов, бросив прежние ложи, войти в масонство иллюминатское.

    Современно с нечестивым парижским скопищем, известным под именем Club d'Holbach, составилось в северной Германии общество для очищения протестантизма, и оба сии вертепа, служа низшею степенью иллюминатства, распространяли деизм , под именем религии естественной. Вот почему наука права естественного так дорога иллюминатам, так искусно и тщательно введена в курсы университетов и даже в государственное постановление об экзаменах, и вот почему преследует орден с таким ожесточением всех противников своих, осмелившихся обличить ее в началах возмутительных.

    Первый из немецких авторов, заговорщик под личиною богослова, был Землер, профессор богословия в Гальском университете. За ним следовал Телер, профессор в Гельмсшедте, и многие другие, доколе берлинский книгопродавец Николаи сделался начальником сего союза. Он был один из древних адептов Вейсгаупта. Продавец всякого рода нечестия, занялся он изданием «Всемирной германской библиотеки». Сотрудником его в сем деле был славный жид Мендельсон, Бистер, королевский библиотекарь, и Гедике, советник берлинской консистории. Целью издания сего было истребление лютерантизма и кальвинизма, и лучшим для сего способом признано завладеть всеми отраслями литературы и всех их отравить ядом иллюминатства. Главными адептами сего заговора были известнейшие авторы, почтмейстеры, издатели газет, журналисты и книгопродавцы, a под видом литературных обществ и кабинетов чтения установлены собрания членов.

    В Веймаре иллюминат Боде начал издавать «Всемирную литературную газету», a в Зальцбурге адепт Гюбнер.

    Примечание: ныне газета Ausland издается сим же обществом (т. е. иллюминатов) и составляет полный курс практического иллюминатства для публики.

    Цели всех изданий тогдашних иллюминатов состояли в том, чтобы опровергать и осмеивать все сочинения, клонящиеся к защите христианских догматов или распространяющие мысли о повиновении государям и их законам. Уловка иллюминатов, и до ныне их сообщниками постоянно употребляемая, ибо всегда имела успех состояла в том, чтоб всех друзей алтарей и тронов выдавать за иезуитов, a образ мыслей их называть фанатизмом.— Пасторы лютеранские и самые кальвинисты не избегали сего названия, как скоро упоминали о необходимости положительных догматов своей церкви. Известный проповедник Штарк, советник протестантской консистории в Дармштадте, подвергся сей участи, равно как и славный Цимерман, который провозглашен журналистами секты невеждою, пресмыкающимся в суеверии, и врагом просвещения!

    Адепты Вейсгаупта везде и всегда следовали его наставлению: «клевещите в общем мнении всех, известных какими-либо достоинствами людей, которых не можете приобрести нашему обществу».

    Таким образом заговорщики берлинские, иенские, веймарские, готские, эрфуртские, брауншвейгские и шлезвигские овладели всеми трубами германской литературы—один или два журнала остались вне их влияния.

    Но сие ободрило наглость заговорщиков, которая и возбудила внимание прусского правительства. Король Фридрих-Вильгельм издал по сему случаю известное постановление о религии (Edit de Religion), но в то же время появилось сочинение Бардта, в котором и закон сей и законодатель подверглись самым дерзким насмешкам и сильным возражениям. Тогда прусское правительство велело взять и Бардта и бумаги его. Заговор германского союза опять открыт и опять остался недоследованным, ибо Бардт, выдержанный несколько времени в тюрьме, освобожден, a общество продолжало распространяться и действовать в своем смысле и успело завладеть германскими университетами, в коих первыми укоренителями иллюминатства были профессоры Фридерик Краммер, Эллерс и Коппе (avertissemens de Hoffman. Séction 16, 17 et 18).

    Кавалер Борн, славный своего времени химик, был полномочным от Вейсгаупта учредителем иллюминатства в Вене.

    Чрез 12 лет после учреждения сего ордена обнял уже он всю Германию, Голландию, Венгрию и Италию. Один из адептов его признается, что он один учредил более ста клубов своих заговорщиков, под видом ученых обществ и масонских лож, в Италии, Швейцарии и Венгрии.

    В 1782 году Вейсгаупт предположил распространить заговор свой во Франции, но со всеми осторожностями, коих требовало, по его мнению, легкомыслие сего народа, столь удобно воспаляемого, ибо из подлинных его актов видно, что общество его, стремясь произвести всемирный мятеж одним разом, опасалось преждевременных мятежей, кои могут возбудить внимание и бдительность правительств, которые должно держать в усыплении. Вейсгаупт имел уже несколько адептов во Франции: известного Дидриха (Эльзаского Робеспьера) и Мирабо, который во время путешествия своего в Берлин введен в высшие таинства иллюминатов (avis important de Hoffmann, t. 2. section 7.)—Возвратясь во Францию Мирабо учредил там иллюминатство, под именем Филалетов. Первым членом его был несчастно-славный аббат де-Перигор (Талейран); но как Мирабо не довольно еще был опытен в иллюминатстве, то прибыл в Париж сам начальник оного, Боде. Он нашел Францию готовою уже к принятию его таинств, ибо равенство и свобода, проповеданные школами Вольтера и Руссо, служили начальными степенями приуготовления к атеизму и анархии. Французское иллюминатство приняло следующий вид: масонство, со всеми его представлениями, осталось низшею степенью, вместившею всю чернь заговора; за ним следовали степени философические (grades philosophiques), под коими разумелись: Рыцари солнца, Розенкрейцеры и Рыцари Кадош. Учрежден иллюминатский сенат, под председательством первого принца крови, герцога Орлеанского. В 1787 году 182 города во Франции имели уже свои ложи. Из той же книги (Tableau alphabétique de la corréspondance des loges du grand orient de France), из которой взяты сии сведения, видно, что французскому великому магистру подчинены тогда были ложи савойские, швейцарские, брабантские, кельнские, лютихская; в Германии—Спа и леопольдская, варшавская, петербургская, московская, портсмутская, виргинская, гренадская и всех французских колоний.

    Так распространил Филипп Орлеанский пределы иллюминатства.

    В Эрменонвиле известный S-t Germain основал общество теософов, которое было ни что иное, как то же иллюминатство, с величайшим развратом соединенное, ибо в него принимались и женщины.

    Во всех обществах французского иллюминатства, по подражанию Вейсгаупту, были черный и красный или кровавый списки. В первый вносились имена членов подозреваемых, а во второй тех, кои осуждались на смерть за предательство или оставление ордена. Калиостро, мартинисты, шведенборгисты и всех наименований масоны соединились пред открытием французской революции с иллюминатами. Лафает, ученик Сиеса, был уже тогда членом французского иллюминатства.

    С сего времени, т. е. с 1787 года, все сии соединенные скопища заговора приняли тот политический вид, под которым вскоре должны были опрокинуть алтари и трон Франции. В ложах начали говорить, что показывается заря того прекрасного дня, в который тайна масонства, дотоле недоступная, сделается собственностью каждого свободного человека.

    В высших степенях стали требовать ненависти ко всем религиям и ко всем царям вообще, а в нижние масонства начали принимать всю чернь парижских предместий. В деревнях учредились ложи, в которых проповедовались крестьянам: права человека, равенство и свобода. Герцог Орлеанский стал принимать в свою ложу солдат королевской гвардии в таком множестве, что офицеры принуждены были выйти. Учредились клубы, коих политические заключения поступали на рассмотрение Великого Востока и рассылались в провинции. Герцог Орлеанский, Мирабо, Сиес, Савалет и Кондорсет управляли сим заговором.

    He позже как в 1788 году в предписаниях великого парижского Востока угрожаются уже магистры лож провинциальных, ежели повелений его не исполнят, аква тофаною и кинжалом.

    Но в день общего мятежа, 14-го июля 1789 года, при всеобщем вопле: равенство и свобода, заговорщики оставляют ложи, волнуются в Париже, с топорами, ружьями и пиками, Бастилия разбита. Курьеры, отвезшие сию новость в провинции, привозят оттуда известия, что все города и деревни возмутились при всеобщем восклицании: равенство, свобода! Все масоны перешли из своих вертепов в кварталы, в ратуши, в революционные комитеты и составили, так названное ими, народное собрание. Выпущены убийцы в грабители, сожжены заставы, пылают замки, висят трупы на фонарях, носятся головы на пиках. Король осажден во дворце, телохранители его перерезаны, едва спаслась королева и наследник Генриха ІV-го и Людовика ХІV-го посреди столицы своей взят в плен иллюминатами.

    Все ложи парижские, по голосу Мирабо, собраны в храм того Богa, на которого ополчились, и храм сей назван клубом якобинцев. С тех пор все разных наименований заговорщики противу Богa и царей, масоны разных степеней, Розенкрейцеры, Рыцари Солнца, ученики Вольтера и Руссо, Темплиеры, последователи Шведенборга, Сен-Мартена и Вейсгаупта соединились под именем якобинцев и единодушно и открыто принялись за все ужасы революции.

    Великий Восток парижский послал ко всем европейским ложам манифест, подписанный герцогом Орлеанским, в котором масоны всех стран приглашались к соединению для поддержания революции и распространения ее повсеместно всеми возможными средствами (avis important d'Hoffman, ч. 1, sec. 19).

    При начале революционной войны ложа Маинцская сдала сию неприступную крепость адепту Кюстину. Нидерланды, таким же образом, преданы Дюмурье, который, при занятии Голландии, вместо вооруженных защитников отечества, находил повсюду сотоварищей заговора. Нимеген, Утрехт, Вилемстадт, Бреда, Горкум, Бергопзом, Амстердам сданы предательски заговорщиками. Легкие завоевания Бонапарта в Италии имели ту же причину, ибо успехи войск французских везде были уже предготовлены тайным обществом.

    В доказательство всемирности иллюминатского заговора должно припомнить, что убийца короля шведского Густава III, Аккерстрём, был членом парижского клуба, в котором воздвигнут ему, тогда же, памятник.

    Некто Женет, бывший в Петербурге агентом версальского двора, остался после революции в России полномочным агентом якобинцев, в сотовариществе с Босси, секретарем сардинского посольства. Он выгнан за границу при восшествии на престол императора Павла I. Лесепс, живший у вас более 20-ти лет и бывший губернатором Москвы в нашествие Наполеона, был также членом французского иллюминатства.

    В Польшу было послано множество миссионеров якобинства. Кабон, революционный казначей в Париже, заявил в публичной речи, что тогда было отправлено (денег) более 60 миллионов в Варшаву. Столь большая издержка в такое время, когда Франция сама нуждалась в деньгах, изъясняется тем, что возмущение Польши потому всегда казалось для якобинцев важным, что помощью его удерживаются в бездействии три сильнейшие государства, коих соединения они наиболее опасались. Точно то же, что и ныне, 30 лет позже, ими сделано. Taкова сила и неизменяемость в правилах тайных обществ.

    Тогда же, но уже поздно, увидел император Иосиф II, что не только он сам окружен иллюминатами (в числе которых был и друг его, князь Лихтенштейн), но что и все его выборы людей, коих почитал он самими верными, были до такой степени ими руководимы, что они успели составить свою империю в его империи. Раздраженный сим открытием, он решился разрушить сей ков философизма, которым был, дотоле, совершенно ослеплен; но преждевременная смерть ему в том воспрепятствовала.

    Наследник его, Леопольд, желая узнать всю обширность огласившегося в империи его заговора, обратился для сего к известному Гофману, который вместе с бернским Цимерманом составил для сего государя весьма важную записку о способе остановить успехи революции. («Lettre de Hoffmann dans l'Eudemonia», ч. VI, № 2).

    В 1792 году в Вене и Берлине открыты готовые к приведению в действо заговоры. Участвовавшие в них преданы казни.

    Наполеон был великий враг и гонитель иллюминатов; но между тем как он вооружил их против себя в Германии, называя идеологами и расстреляв книгопродавца Пальма, одного из главнейших их адептов, в самой Франция боялся и берег их, под именем якобинцев.

    Будучи в Дрездене и видя поголовное вооружение Германии под именем ландстурма, он говорил (Mémoires de Fin), что страшится сей милиции более союзных армий, ибо знал, что древний иллюминат Штейн воздвигает на него сии полчища, и что таким образом к ополчениям политическим присоединяется сей опасный для него и обширнейший германский заговор так названных им идеологов; и, действительно, адепт Штейн, двигая Тугендбунд и буршеншафты университетов, весьма много содействовал успехам союзников, кои принуждены были не только войти с ним в переговоры, как с лицом политическим, ибо он мог воздвигнуть Германию за них и против них, но и обещали ему такие уступки на счет государственных постановлений, которых потом выполнить или не могли, или почли опасным, как то и было действительно. Тогда Тугендбунд, или под сим новым именем те же иллюминаты, начали действовать против союзников. Частные в разных местах посягательства и местные бунты в Италии ознаменовали их деятельность. С стороны правительств приняты меры строгости; учреждена в Майнце комиссия для разыскания и истребления тайных обществ, но, вероятно, составлена будучи частью из их же адептов, она не имела ожидаемого успеха, а иллюминаты, сделав, между тем, неудачные попытки к мятежам в разных местах, сосредоточили все свои действия в Англии и во Франции, где свободные конституции, прикрывая деятельность их личиною законных прений и свободы книгопечатания, давали к сему удобнейшее средство. Они за несколько лет до революции французской прошлого года начали опять те же разглашения, которыми начинали первую революцию, при Людовике XV, что иезуиты овладели правительством, что роялисты делают поджигательство и, не взирая на нелепость сей древней своей тактики, успели из всех легковерных составить общее мнение в своем смысле, почти во всей Европе, тем удобнее, что слухи сии утвердились на духе древних духовных распрей, a иллюминаты, пользуясь сим, произвели замышленное ими возмущение в Париже.

    Те же самые лица, кои были членами Вейсгауптовой ложи, Лафайэт, Талейран, Лафит и ныне, почти чрез полвека, управляют рулем европейского мятежа, но уже со всею осмотрительностью заматорелого злодейства, ибо не действуют насильственно, а тайно и систематически. Между тем как Франция обезопасила себя союзом с Англиею, который основан единственно на цели тайного общества, овладевшего правительствами сих государств (ибо в политических отношениях между двумя подобными соперниками по природе, по географическому и торговому положению, никак он невозможен), она возмутила Бельгию, многие страны Германии и Польшу, сделалась высшею ложею мятежей европейских, чего и ораторы ее, я именно Лафайэт, ни мало не скрывают.

    Возникающая партия в камерах шведских против царствующей династии и союза Швеции с Россиею есть явный признак действия иллюминатов и с сей стороны, ибо они видят с ненавистью Россию, сего противоборца, страшного силою физическою, духом его истинной и несокрушимой религии, преданностью к его самодержцам, искреннею, сердечною, святою, потому что она основана на вере, на чувстве, на тысячелетнем предании любви народной.

    Ревель, 7-го февраля 1831 г.

    Государь всемилостивейший.

    Имея честь поднести у сего окончание первой записки моей, почитаю непременным долгом дополнить ее следующим:

    Как вторая записка, которая в течение будущей недели вашему императорскому величеству представится, состоять будет из исторического изложения вреда и водворения иллюминатства, во всех многоразличных его видах, в России, сколько то возможно на память, без исторических и деловых пособий, то и представляется нужным для того, чтобы вашему величеству удобнее было обозреть сей важный предмет, во всей его обширности, со всеми его ветвями и в надлежащей связи, припомнить предварительно те дела, кои для сего необходимы, ибо приискать их, по давности, будет вероятно довольно трудно. Они суть:

    1-е. Подлинные акты иллюминатов, напечатанные баварским правительством, доставленные к нашему двору в 1786-м для 87-м году. Они должны находиться в коллегии иностранных дел; но ежели не были бы они отысканы, то могут быть найдены в Берлине, ибо Фридрих II был первым возбудителем сего дела. В случае же медленности сих отдаленных сношений и желания вашего императорского величества иметь из них выписку, я могу ее составить из частных сочинений, в коих она была напечатана.

    Хотя просмотрение всех тех дел, о которых в записках моих упоминаться будет, необходимо для общего свода происшествий, о коих идет речь, но важнее всего прочесть подлинные акты иллюминатов, ибо, 1-е, они сами указывают как против них действовать надобно, и 2-е, они так вводят в смысл обыкновенного их языка пред царями, который с тех пор и доныне нимало не изменился, что ваше величество, имея сей ключ, тотчас его узнавать будете и в речах, и в книгах, и в самом направлении дел, ежели бы в высшем правительстве встретилось лицо, к обществу сему прямо или косвенно принадлежащее.

    2-е. Дело об уничтожении ложи Новикова или, так названных, мартинистов, в царствование императрицы Екатерины II и, ежели есть какой-нибудь след по бывшей тайной канцелярии, дело об освобождении Костюшки и Новикова из крепостей Петербургской и Шлиссельбургской при восшествии на престол государя Павла I, равно как и то, которое относится к изгнанию профессора Мельмана, тоже при императрице Екатерине II, из Московского университета. Оно должно находиться в архиве тайной канцелярии.

    Все бумаги Новикова, по приказанию императрицы, московским генерал-губернатором князем Прозоровским, чрез чиновника Олсуфьева (который уже умер) захваченные в подмосковной, где жил тогда Новиков, находились, в царствование императора Павла I и даже довольно долго при покойном государе, в запечатанном ящике, под зеркальным столом в той комнате, где в Зимнем дворце прежде собирался государственный совет, до перевода его в так называемый Шепелевский. Многие из значащих людей сие знают: но, дабы не возбудить внимания на занятие вашего величества сим предметом, кажется можно достоверно осведомиться о сем ящике от камер-фурьера Бабкина, которому, сколько припомню, поручено было устройство комнат, для перевода совета на новое место, в 1810-м году.

    3-е. Дело о высылке, при императоре Павле І-м, за границу некоего Женета и других якобинцев.

    4-е. Переписку швейцарского Лагарпа, ежели сохранилась, с государем Александром Павловичем при восшествии его на престол, ибо я знаю, что сей швейцарский иллюминат часто именовал в письмах своих тех из единомышленников его в России, коих он советовал употреблять с доверенностью.

    5-е. Дело, в царствование его же производившееся, о некоем Грабянке, кажется, в канцелярии тайного советника Новосильцова и о коем должны знать тит. сов. Дружинин и Вронченко, и которое, впрочем, должно быть известно и бывшему тогда военным губернатором графу П. А. Толстому, ибо сей Грабянка был взят под стражу в Петербурге и умер под арестом полиции.

    6-е. Из дел при закрытии масонских лож в Петербурге нужны бумаги, ежели есть, двух опаснейших: Элизена и Лабзина; a ежели бы можно, в отношении к последнему, то нужно бы отыскать запрещение «Сионского Вестника», им издаваемого, и последнее об нем производившееся дело, при высылке его в Симбирск, где он и умер. Первое о нем дело производилось, кажется, у тайн. сов. Новосильцова, a последнее не знаю где.

    7-е. В бумагах бывшего тогда ст.-секр. Новосильцова, y которого был правителем канцелярии Дружинин и доверенным чиновником Вронченко, весьма бы нужно видеть: а) дело об учреждении Харьковского университета и особенно бумаги Каразина, о коем говорено будет после, и b) проект конституции для России, сочиненный кн. Чарторижским, который должен теперь находиться в делах канцелярии государственного секретаря вместе с теми весьма важными бумагами Сперанского, кои служили введением, для одного госудaря, к проекту конституции для России, коего первая (исполнительная) часть, учреждением нового государственного совета и министерств, приведена в действо. Вторая (судная) читана мною в государственном совете и одобрена, a третья (законодательная и касающаяся до освобождения крестьян, code agraire), прочтенная уже государем, не внесена в совет по причине приближения военных обстоятельств 1812-го года.

    В бумагах сих важны разные проекты конституции для России и особенно один, написанный рукою князя Чарторижского, равно, как и то введение к сей обширной и важной работе, которое писал Сперанский, возвратясь из Эрфурта, где он был с государем и откуда, кажется, привез разные иноземные впечатления. Все сии бумаги, опечатанные при высылке Сперанского из Петербурга в 1812-м году, под предлогом принадлежности их к предмету комиссии законов, каким то образом добыты Александром Тургеневым, который мне сам сие сказывал, и поступили уже не знаю куда.

    8-е. Дело об открытии тайного общества в Виленском университете, к которому верно прикосновен бывший тогда член сего университета профессор Лелевель, о коем также неизлишне приискать в журнале, «Северный Архив» называемом, статью, довольно обширную, по случаю критики, сим Лелевелем изданной, на польском языке, на историю Карамзина. Особенного же уважения заслуживает та часть сего дела, где идет речь о посягательстве на жизнь государя цесаревича учениками, сколько помнится, Кейданского училища, ибо в сем деле сливается, так сказать, мятеж Царства Польского с расположениями умов и замыслами иллюминатов в Литве.

    Дело сие, по донесению государя цесаревича, производилось и кончилось в собственной канцелярии его величества, у графа Аракчеева.

    Рассмотрение сего дела кажется мне особенно важным по настоящим обстоятельствам Польши, независимо от связи его с моими записками.

    Обнимая порученное мне дело, по избытку усердия к исполнению воли вашего величества, может быть, на слишком обширном размере, я стараюсь только не умолчать чего-либо нужного, ибо все лишнее или бесполезное легко может быть отброшено, но у меня на совести не останется, по крайней мере, упрека, чтобы я скрыл что-либо иначе, как по забвению или маловажности самого обстоятельства.

    С глубочайшим благоговением есмь, всемилостивейший государь вашего императорского величества вернейший и преданнейший подданный Михаил Магницкий.

    Окончание первой записки.

    Общество иллюминатов, действительно, более или менее, обнимает уже всю Европу. Оно состоит теперь из начальников невидимых, под коими стоят немногие главнейшие адепты, а под сими последними все прочие степени—от меньшего иллюмината до гиерофанта. Здесь примыкают к нему все тайные общества, под разными их именами и видами, имея начальниками иллюминатов. Это составляет часть заговорщиков, так сказать, управляющую, a управляемая, или народ иллюминатский, состоит:

    1) из всех людей нечестивых и развратных, которые, не видя цели бытию своему, для рассеяния каких-то мрачных чувств, желают перемен и потрясений;

    2) из всех людей, сбитых полупросвещением с пути религии и желающих свободно предаваться страстям своим,

    3) из всех расколов разных христианских исповеданий, ибо и они ни что иное, как возмутители против положительных своих церквей;

    4) из всех обманываемых, под видом разных мистических учений, ибо и они не терпят власти духовной, a следовательно и гражданскую сносят только из страха или выгоды и мечтают о переворотах в общественном порядке, под другими только формами, содействуя, таким образом, не заведомо, но тем же иллюминатам, ибо колеблют порядок существующий потрясением тех нравственных, положительных законов, без коих ни одно общество христианское твердо стоять не может.

    Вот почему самые честные и добродушные люди могут быть слепым и несчастным орудием иллюминатов.

    Вот почему при обследовании злодейских происшествий, ими возбуждаемых, взрыва в улице Никез для убиения Наполеона, посягательства на жизнь его во французском театре, заговора против него Жоржа Кадудаля, предприятия на Шёнбрунском параде, убийства Коцебу и герцога Беррийского, происшествия 14-го декабря 1825 г., заговора в Варшаве следованного — никогда юридический порядок не мог открыть нити происшествия, которая бы привела к главным его виновникам, и всегда дела сии оканчивались наказанием нескольких, пойманных на самом преступлении, низких злодеев.

    Дела сего рода, по тайным проискам главных иллюминатов, обыкновенно подпадают разбору сословий, в кои успевают они поместить своих адептов, или поручаются людям, в сем предмете не довольно сведущим; и вместо самоважнейшего старания о том, чтобы дойти до источника происшествия и вырвать самый корень зла, благовидно запутываются такою сложностью допросов и форм, что наконец главным предметом делается вопрос: как выйти из сего лабиринта? Следовательно, успех иллюминатов обнадежен особенно тем, что заговорщики сии действуют по твердому, вековому плану и совершенно систематически, a против них поступают урывками и без плана. Как иначе изъяснить, что и в Вене, и в Италии, и в Берлине, и в Майнце, и в России, более уже полувека, самоважнейшее для всех религий, для всех правительств, для всех народов дело, коего нить непрестанно попадается в руки повсеместно, остается неисследованным, оканчиваясь только местною расправою или подписками об оставлении такого общества, в котором не только нарушение данной подписки, но и клятвопреступление и презрение всех обязанностей общественных и семейственных и самой жизни есть основный догмат.

    Как изъяснить сие иначе, как не тем, что обыкновенный юридический порядок не досягает в глубину сего дела потому что оно вне его сферы или что и сия часть общественного управления занята уже ежели не везде еще иллюминатами, то, по крайней мере, их приверженцами и доброжелателями, подобно как политика Англии и Франции, из которой уже выделали они низшую степень или орудие своего общества.

    Прочитав акты таинств и инструкций их весьма очевидно, как сие делается.

    Иллюминатство, существуя так давно, имело все время усилиться, образовав, в своем смысле, то грозное общественное мнение, которое направляется по его произволу. Литература, все науки, все искусства обращены уже к его цели с самым адским ухищрением, ибо от первоначальных книг детства до курсов высших наук классическое иллюминатство так искусно привито, что, с одной стороны, только самому опытному и изощренному наблюдению приметно, a с другой—понятно (в том, что для иллюминатов нужно) умам самым простым.Они составили целое свое особенное наречие, которое, выражая с совершенною точностью их понятия, выставляет такую другую сторону, которая, как фальшивая монета, обманывает своею наружностью неопытность людей благонамеренных, а по сему единогласному признанию ее за настоящую лицами уважительными, те, которые ясно видят подлог, не смеют идти против общего мнения, чрез трубу которою иллюминаты провозгласили бы их тотчас невеждами, людьми беспокойными, фанатиками, инквизиторами и наконец иезуитами. Например, аксиома общепринятая—должно соображать постановления и законы с духом времени, весьма кажется невинною, а между тем вмещает она в себе проходное слово иллюминатов, равно как и выражения: должно распространять царство разума, покровительствовать свободу совести, истреблять и осмеивать фанатизм, иметь либеральный образ мыслей и пр.

    Слова сии, под наружностью выражений, всем известных, имея обоюдное значение, составляют род всемирного языка, который и употребляют иллюминаты для того, чтоб безопасно говорить между собою с одного края света до другого, и дабы народы европейские, прислушавшись к нему, неумышленно затверживали и повторяли их догматы, составляя таким образом, механически, так сказать, общее мнение в их смысле.

    Но и сим, столь сильным и успешным средством они не ограничились; зная, что одни сословия хранят надежно и передают из века в век дух и учение, из европейских университетов составили они себе настоящие твердыни. Университет Баварский есть в сем роде самое ужасное и образцовое произведение, ибо, родившись там и, как в первой части сей записки доказано, никогда, коренным образом, не истребленное иллюминатство, так глубоко пустило свои корни, что король, лет шест или семь тому назад, собрал в сей университет все, что было славнейшего из иллюминатов целой Германии. Между тем, как в то же время, под предлогом совещания о наблюдениях над магнетическою силою и гальванизмом, ежегодно собираются из всей Европы, в каком-либо месте Германии, все натуралисты. Что съезды сии суть не что иное, как конгрессы иллюминатов, на которых не участвующих в сем обществе забавляют разными естественными открытиями и наблюдениями, закрывая присутствием их совещания другого рода, то сие кажется утвердительным из того: 1) что они учреждены вне сферы больших государств, и даже последний был в Гамбурге, где нет ни особенно известных ученых, ни славной академии, и, следовательно, город сей был для того только для съезда сего выбран, что полиция гамбургского магистрата менее опасна для иллюминатов; 2) что о последствии сих съездов совершенно ничего не публикуют вопреки болтливой хвастливости ученых.

    Сверх того в Германии выходит газета («Ausland»), систематически иллюминатская, и издается очевидно большим и весьма умным обществом, ибо появляется ежедневно, пишется прекрасным языком и вмещает отборнейшие предметы из политики, истории и прочих наук, вырабатываемые весьма тщательно.

    Таково положение иллюминатства германского и французского, сколько то может быть видно наблюдателю не только частному, но и во всех отношениях стесненному самым малым горизонтом.

    Но к иллюминатству принадлежит еще и другая его отрасль, которую видеть необходимо нужно для последующего, во второй записке, раскрытия отношений ее к России. Оно есть аглийское, духовное иллюминатство, составившее обширнейший заговор из разных более или менее нелепых расколов агликанской церкви и особенно методистов, кои, при начале своего установления, сами себя назвали иллюминатами. (Diction des Sectes par Gregoire).

    Подробное раскрытие сей пропаганды духовного иллюминатства здесь мною отлагается не по недостатку способов и самых неоспоримых доказательств, но для сбережения времени, и потому только, что в записке о действии всех сего рода обществ на Россию говорено о ней будет.

    Связь сего общества с иллюминатством доказывается двумя обстоятельствами: 1) соединением с ним масонов высших степеней и 2) единообразием, под различными формами, обоюдной цели и ожиданий их. Иллюминаты—враги всех положительных христианских исповеданий и методисты тоже. Иллюминаты ожидают всемирного преобразования, в котором начнется блаженство человечества, и методисты тоже; по древнему расколу, называемому les millénaires, ожидают они, что Спаситель скоро придет, все церкви уничтожатся, останется одна истинная, из избранных, т. е. из методистов, и тогда начнется тысячелетнее царство Божие на земле.

    Духовные сии иллюминаты, чрезвычайно усилясь в Англии, заморских ее владениях и в Америке, приуготовляют поле действию политических иллюминатов, колебля церкви реформатские и сглаживая так ими называемые, деления (ce sont des niveleurs). Теперь, coдействуя мятежам Англии, они повели в парламенте открытое нападение на церковь агликанскую, точно так, как во Франции нападают иллюминаты на католическую, под именем иезуитов и конгрегации.

    Впрочем, в Лондоне и другого рода иллюминаты не теряли времени, ибо посреди сей столицы недавно учредился университет, в котором статутами его исключено христианское учение под тем предлогом, чтобы оно не препятствовало людям всех исповеданий, жидам, идолопоклонникам, обожателям огня и Далай-Ламы учиться наукам, независимо от их вер.

    Краткое и, по поспешности сей работы, слишком поверхностное обозрение положения всемирного заговора довольно показывает, как опасность велика, стража прозорлива и защита должна быть правильно расположена для ограждения одной той империи, которой, по великой судьбе своей на земле, предопределено, вероятно, быть несокрушимым оплотом, y подножия коего бурный поток сей должен исчезнуть.

    Торопливое и недозрелое возмущение Польши при самом начале великого мятежа, который должен, по-видимому, снова объять Европу, есть явный признак, до какой степени всеразрушительный союз иллюминатов страшится того, который, возведен будучи за руку чудесным Промыслом Божиим на высочайший престол в мире, обращает на себя взоры и надежды всего человечества, истинный рыцарь Креста, свыше ополченный на поражение сей стоглавой гидры.

    Ревель, февраля 14-го 1831 г.

    О водворении иллюминатства под разными его видами в России. Для удобнейшего обозрения иллюминатства в России оно разделится в записке сей на четыре главные его y нас рода. Я буду говорить о каждом отдельно, сколько можно, в исторической его постепенности. Иллюминатство в России можно разделить на четыре рода: 1-е. Политическое. 2-е. Духовное. 3-е. Академическое и 4-е. Народное.

    1) Об иллюминатстве политическом

    Иллюминатство политическое вошло к нам, сколько мне известно, следующими путями:

    1-е. В шестидесятых годах привез или получил его бывший при императрице Екатерине ІІ-й Елагин из Швеции и, как говорят, учредил первую ложу в Петербурге, ибо до сего покровительство энциклопедистов составляло иллюминатство того времени, и главные оного адепты, Гримм, живший в Париже и переписывавшийся с императрицею, князь Голицын, бывший там послом ее, и граф И. И. Шувалов, были единственными, сколько мне известно, укоренителями его в России, поколику то возможно было, ободрениями патриарха сих иллюминатов, Вольтера, вызовом и приглашением Даламберта, для воспитания великого князя наследника и пр. Примечание: при начале записок моих не коснулся я сего периода; он составляет древнюю, так сказать, историю иллюминатства и, по отдалению сего времени, более занимателен, нежели нужен; но, чтоб показать степень преобладания y нас энциклопедистов и соблазнительную наглость их, я расскажу происшествие, которое в предании дошло до нас.

    Даламберт, выходя из кабинета императрицы, встретил, при множестве свидетелей, иеромонаха Платона, бывшего после московским митрополитом, a тогда законоучителем государя наследника и проповедником двора, и, желая привести его в замешательство, внезапно спросил: «Существует ли Бог?» Платон, по счастью, не смешавшийся, отвечал на латинском языке из псалтыри: «Рече безумен, в сердце своем, несть Бог!» и пошел далее.

    Это представляет образчик духа времени. Обращаюсь к моему предмету.

    В то время служил в гвардии сержантом бедный, но очень умный и особливо хорошо писавший и велеречивый Новиков. Он вступил в масонство, неизвестно мне, в Швеции ли или в ложе Елагина, ибо мои о нем сведения идут не далее, как когда сделался он известен прекраснейшим сатирическим сочинением, которое издавал, под именем «Живописца», и, приехав в Москву, завел типографию, купил огромнейший дом и учредил общество, под названием мартинистов, от учения St.Martin, иллюмината французского, которого сочинение привез из Парижа Плещеев (книгу «Des erreurs et de la vérité»). Я учился тогда в Московском университете и знал только, чрез отца, что секта сия весьма сильна богатством и соединением в ней многих знатных лиц (князей Трубецких, Юрия и Николая Никитичей, Ив. Владимировича Лопухина, о котором часто будет упоминаемо, князя Гавриила Петровича Гагарина и пр.). Между тем сии московские иллюминаты в течение нескольких лет, в которые не было обращено на них никакого другого внимания, кроме литературных насмешек (ибо императрица сочиняла сама на них пьесу для эрмитажного театра), учили на свой счет многих бедных студентов Московского университета, посылали их на своем иждивении в чужие края, выставляли большую благотворительность, раздавая тулупы отправляемым партиям рекрут и пр., и таким образом старались приобресть любовь народную. Куратором университета был поставлен ими Херасков, их сочлен. Многие профессоры вступили в их общество и два, славнейшие того времени, Страхов и Чеботарев; первый видел всю Москву на своих лекциях физики, а последний воспитывал на дому тех студентов, коих общество особо ему поручало (из них остались теперь, сколько мне известно, два, т. е. Корнеев, директор горного корпуса, и Лубяновский, бывший пензенским губернатором. Первый—известен в бытность уже его харьковским попечителем, на месте дяди, переводом иллюминатской книги: «Христианская философия», a второй — такою же, «Тоска по отчизне», сочинением Штилинга, в которой есть многие намеки в виде иллюминатских надежд, довольно ясные, и на Россию и именно, сколько припомню, на Тобольск).

    Посреди сих успехов общества начальник его, с главными адептами, схвачены правительством, бумаги взяты, огромнейшая типография, которая уже несколько лет наводняла Россию иллюминатскими книгами, дом и библиотека мартинистов опечатаны, и начались допросы и обследование; но как все дело сие поручено было московскому генерал-губернатору князю Прозоровскому, который имел в себе одно то достоинство, что донес императрице об опасности распространяющегося общества, а впрочем ничего не мог понимать в его учении, то розыскание сие и кончилось только тем, что Новиков отправлен, под конвоем, с важнейшими его бумагами в Петербург, а оттуда в Шлиссельбургскую крепость, где и пробыл до воцарения императора Павла I, а сообщники его, знатнейшие по их фамилии или званиям, получили повеление жить в деревнях своих; важнейшие же, по иллюминатской значительности, пользуясь неведением допрашивавших (как сами они после рассказывали и именно И. В. Лопухин, о коем впоследствия говорено будет), так осторожно и коварно отвечали, что не оставили ни малейшего следа для притязания в свободе их лиц. В числе спасшихся от сего кораблекрушения значительнейшие, и коих опять увидим на сцене иллюминатства, были: Лопухин, Поздеев, Лабзин. Между тем союзники московских мартинистов рассевали слухи в своем смысле. Из них главнейший был тот примечательный Плещеев (муж статс-дамы), который, будучи учителем государя наследника и потом доверенным при нем лицом, успел, как уверяли, расположить его высочество к некоторому соболезнованию о жестокой участи такого общества, которое (якобы) друг церкви и законности, потерпело гонение от преобладающих в правительстве вольтерианцев и энциклопедистов. И сие то, вероятно, было поводом к освобождению Новикова и к употреблению, впоследствии, Лопухина в доверенной должности.

    Женатый на сестре сего Плещеева, Кошелев, который скоро предстанет в роли весьма значительной, был, по сей связи, тоже мартинистом; но, человек без дарований, неприятной наружности, оглашенный смешным дипломатом, по странному слогу депеш его из Копенгагена, где был посланником, он почитался более фанатиком, нежели важным адептом ложи.

    Дело мартинистов затихло, но не уничтожилось их общество.

    При князе Репнине оставался иллюминат Шварц, упомянутый в первой моей записке, я, вероятно, распространял учение сие в своем кругу. Один из оставшихся от того времени репнинских мартинистов, генерал Инзов, управляет, кажется, ныне чем-то в Бессарабии и был постоянно покровительствуем методистами и давал, в свое время, убежище Линделю, когда его гнали в Одессе (как показано будет во второй статье сей записке). Другой, Лубяновский, бывший при Репнине молодым офицером. (Ф. И. Энгель служил при сем генерале с Инзовым и Лубяновским). Третий—князь Г. П. Гагарин, жил в своей деревне, близ Москвы и написал иллюминатскую книгу, сколько помнится: «Прогулки или вечера в селе Знаменском», которая после была напечатана. Четвертый—Лопухин, готовил иллюминатские сочинения и в числе их одно: «Изильсофос или Духовный рыцарь», заключающее самоважнейшее учение русского иллюминатства, и до такой степени дерзкого, что нигде не можно было его напечатать в самое благоприятное для секты сей время, и оно тиснуто в типографии какой-то ложи. Оно y меня было, но я отдал его одной из значащих особ при покойном государе, для представления его величеству, и не знаю, что с ним сделано. Пятый—Лабзин, готовясь сделаться начальником секты при первом удобном случае, занимался приготовлением важнейших рукописей—как говорят, из ложи Новикова им похищенных, для их преподавания(?) и печати, как увидим впоследствии. Шестой—Поздеев, жил отшельником в своей деревне; но все они сохраняли прежнюю связь возможными в их положении сношениями. Плещеев, сколько мне известно, оставался при государе наследнике.

    В сем положении нашего иллюминатства последовала кончина императрицы.

    Новиков освобожден после, как уверяют, свидания и продолжительного разговора с императором; но, отягченный последствиями строгого заключения и летами, он поехал жить в свою деревню, сделавшуюся Меккою наших иллюминатов, кои разделяли и носили, как святыню, бороду, отросшую y него в крепости. Плещеев сделался лицом случайным и значительным. Лопухин назван статс-секретарем. Князь Гагарин—президентом коммерц-коллегии. Освобожден Костюшко, которому, как говорят, объявил сие сам император, вошедший в темницу крепости и щедро его обогативший с тем, чтобы он, на честное слово, ехал в Америку.

    Это было первое действие влияния иллюминатов. Второе—состояло в том, чтобы на новой монете не было изображения царского.

    Обстоятельство, о котором много важного говорить, но не писать можно.

    Преобладание иллюминатов не было впрочем ни весьма значительно, ни долговременно, и они только, можно сказать, тогда воскресли, но не могли или не успели произвести ничего, в своем смысле, систематического. Лопухин вскоре уволен, а Плещеев— умер, действительно или политически, не знаю, ибо вообще сие время весьма мало мне знакомо, потому что во все царствование императора Павла I я находился при посольствах в Вене и Париже.

    При воцарении покойного государя идеи самого преувеличенного либерализма дали свободу иллюминатам, разных родов, вступить на широкое поприще интриг и происков, как личных, так и сектаторских. Молодой, неопытный и прекраснейших свойств сердца государь, пламенно желающий счастья не только своей империи, но и всему человечеству, так жаждал достигнуть скорее до сей великой цели, что не только открыл совершенно свободный к себе доступ всем лицам, которые бы ему содействовать в том пожелали, всем дарованиям, кои бы могли указать кратчайший путь к сей священной его цели, к сей, если смею так выразиться, ангельской мечте души необыкновенной, но издал о сем указ и назначил человека, которому поручен доклад по сему предмету (Новосильцева). Кругом сего великодушного молодого царя составилось, совершенно в духе его, молодое, неопытное, либеральное министерство. Явились, в Москве—Каразин, а в Петербурге—бесчисленное множество иллюминатов и несколько искренних либералов. (В числе коих, т. е. последних, чрез три года после воцарения Александра, и Магницкий, возвратившийся из Парижа с проектом конституции и запискою о легком способе ввести ее). Государь всех допускал к себе, всех выслушивал, многих обнимал в восхищении, а Магницкому, между прочим, приказал сказать, чрез генерал-адьютанта Уварова, что его не забудет, и, действительно, чрез семь лет сдержал слово, назначив его статс-секретарем и, при первом ему представлении, удивил его и всех предстоявших, сказав Оленину и Энгелю, тогдашним его сотоварищам: «Хоть в первый раз его вижу, но и мысли его и руку знаю, как свои».

    В числе примечательнейших проектеров сего времени, с коим государю угодно было наиболее сблизиться, был Паррот (академик) и потом Каразин. Первый—старинный член майнцкого иллюминатского клуба и одно из действующих лиц французской революции, войдя в кабинет императора, под модною тогда личиной либерала, долго имел самое сильное и опасное влияние. Он, как говорят, был между прочим крепкой опорой одного из важнейших и самых известных безбожностью своих сочинений и умом, в роде Вольтера, иллюмината генерала Клингера, который, начальствуя впоследствии над кадетским корпусом и дерптским университетом, в то же время ужасал своими богохулениями Германию, в коей печатал и распространял свои сочинения. Весьма вероятно, что Паррот, после швейцарского—Лагарпа, был важнейшим из адептов того времени, из Франции к нам присланных. Потом он был ректором дерптского университета. Второй—Каразин, малороссиянин, хорошо учившийся, знающий, красноречивый, но более всего гордый и пламенный, переговорив с императором о всех политических материях, в самом либеральном смысле, достав из ничего и без всякой определительной службы чины и кресты, образовал на родине своей, в Харькове, университет и кончил тем, что перессорясь со всеми, и особенно с Новосильцевым, в большой силе тогда бывшим, обратился к иллюминатству академическому, пристав к бывшему министру просвещения графу Завадовскому и соединясь с подобным ему, но холодным и рассчетливым иллюминатом Мартыновым, который был тогда директором департамента просвещения, а ныне правителем дел совета о военных училищах и членом многих других ученых мест.

    В порядке политическом Каразин скоро потерял значение и, войдя в толпу тех недовольных крикунов, которые, заявляя образ мыслей, противный правительству, хотят главнейше дать чувствовать, что самый важный его проступок состоит в том, что оно их оценить не умело, женился, стал жить в деревне и, выезжая оттуда до временам в Петербург, в нетерпеливости чем-нибудь напомянуть о себе, то подавал проекты и советы разным правительственным лицам, которых двери наконец для него закрылись, то, занимая экономическое общество разными предположениями об усовершении сельского хозяйства; и таким образом я, в числе прочих, потерял было совершенно из вида сие докучливое и, как мне казалось, пустое и безопасное лицо. Как вдруг, вскоре после происшествия, в Семеновском полку бывшего, т. е., сколько припомню, на другой же день, чрез одно лицо, весьма благонамеренное и, по месту своему тогда, не могшее не знать всех происшествий достоверно, узнал я, что рано поутру, после семеновского смятения, найдены у ворот разных гвардейских казарм подброшенные возмутительные тетради, в коих говорилось о конституции; что многие из них подняты полициею, а прочие, вероятно, взяты уже в казармы и тем более кажутся опасными, что нашедшие их молчат. Узнав от лица, со мною говорившего, что по обыкновенному его начальству принято сие важное донесение равнодушно и может остаться не наблюденным, я ему советовал взять на свою ответственность и тотчас рассказать графу Кочубею, который, несмотря на то, что я уже был с ним в холодном положении, казался мне из всех, составлявших тогда управляющий, в отсутствие государя, комитет ближайшим к приличному внушению нужных мер. Совет мой, кажется, принят и исполнен с успехом, ибо, увидясь с тем же лицом, по возвращении уже государя в Петербург, узнал я, что делу сему не только дан был ход, но, по всем соображениям, особливо же, по почерку возмутительных бумаг, пало подозрение на Каразина, и что государь, не решаясь по одному, хотя и весьма сильному, подозрению приступить к какой-либо решительной против него мере, встретив его на прогулке, спросил, как бы в удивлении, зачем он в Петербурге, и, узнав, что живет для тяжбы о 30.000 рублях, прислал ему сии деньги из собственных своих и приказал ехать домой[1].

    Увлеченный вперед речью о Каразине, для полного очерка политического бытия его, я обращаюсь к связи иллюминатских происшествий.

    По либеральным проектам Новосильцов был первое лицо из всего министерства и потому был он главным начальником комиссии законов, где тогда важнейшею работою было сочинение такой первой главы к первой части гражданского уложения, которая бы служила началом конституции, вместив в общие права лиц постановление об императорской фамилии, кои бы ограничили самодержавие. Известный Розенкамф был, по счастью, тупым орудием сих затей.

    Неподвижность сих конституционных предприятий происходила особенно от того, что либеральное министерство наше не знало ни России, ни самой науки о представительных правительствах систематически и только путаясь в смешанных о сем предмете понятиях, отрывочно из чтения, наслышки и путешествий заимствованных, обмануло надежды императора, и, видя, что и в нем охота к установлениям сего рода охлаждается от того, что правление, чем более он входил в него, представлялось ему практикою, a не теориею, как оно и есть действительно, и озабочивало его занятиями гораздо существеннейшими, нежели мечтательные умозрения, то министерство, гогорю, начало и само мало-по-малу обращаться к частным целям и выгодам личным. Вскоре остался один тон либерализма, но самое дело упало, и связь между лицами, составлявшими министерство, ослабла и расторглась. Внешние обстоятельства, неудачи и опасности совершенно уронили систему политических мечтаний. Между тем, однако же, иллюминаты не потеряли времени, столь благоприятного для преуспеяния в их видах: Лопухин издал свои сочинения о внутренней церкви и проч., Лабзин напечатал похищенную, как говорили в ложе Новикова, рукопись: «Пастырское послание», составляющую один из самоважнейших иллюминатских манифестов о причинах приостановления их обществ, об ожиданиях и тайном их действии. Сверх того начал он издавать «Сионский Вестник», журнал совершенно иллюминатский. Новосильцов был причиною запрещения сей опасной книги, но через несколько лет, и именно по возвращении государя из Парижа, продолжение сего издания дозволено, и тот же Лабзин получил вторую степень Владимира за распространение благочестивых сочинений[2]. Это относится впрочем к статье духовного иллюминатства, здесь же поставлено только для разительнейшего сближения сих противоположных обстоятельств одного и того же лица.

    Не помню точно в котором году, но, кажется, около 1807 года, явилось на горизонте петербургского иллюминатства новое светило: Грабянко(граф), поляк, член авиньонского общества пророков. В весьма короткое время сделал он великие успехи через m-me d'Atigny, жившую в доме Марии Антоновны Нарышкиной. Он познакомился с сею последнею и в комнатах Озерова, гофмаршала государя цесаревича, в Мраморном дворце, открыл ложу, в которую ездили: Нарышкина, m-me d'Atigny, Озеров с женою, Сперанский, служивший директором министерства внутренних дел, Лубяновский; бывший секретарем при графе Кочубее, и многие другие, которых имена можно видеть в бумагах Грабянки.

    Как собрания сии открывались молитвою «Отче наш», ограничивались изъяснением Евангелия, не довольствуя пытливости некоторых слушателей, простиравших виды свои далее, то два из них, мне известные, Сперанский и Лубяновский, дошли до особенных свиданий с Грабянкою, y него на дому; но в то самое время, как они наиболее с ним сблизились, полиция взяла его под стражу, и в захваченных y него бумагах найдены не только список всех членов, но и дневник, в который записывал он с подробностью все разговоры бывших y него посетителей.

    Смерть Грабянки под стражею кончила существование его общества в Петербурге, прежде нежели успел он дойти до распространения высших степеней, ибо в Авиньоне состояли они в том, что от молитвенных упражнений избраннейшие переводились в школу пророков, в которой каждый обязан был развивать в себе дар предведения, наблюдая за снами, вдохновениями и видениями, кои иметь может. Сии наблюдения записывались каждым членом, в виде журнала, представлялись обществу и, изъясняясь в его смысле начальниками, вносились в общую книгу сего нелепого прорицалища.

    Около, сколько помню теперь, 1810 года приехал в Петербург, вызванный Сперанским, неизвестно кем ему указанный, славнейший иллюминат, католицкий монах, содействовавший Иосифу ІІ-му в предприятиях его против церкви, бежавший из Австрии, оставивший духовное звание и веру свою и сделавшийся преобразователем масонства в Пруссии—Феслер[3], человек с отличным умом, дарованиями и глубоким знанием наук философских, языков: латинского, греческого и еврейского, обративший все сии способы на систематическое опровержение св. Писания для замены учения веры иллюминатским. И сей человек выписан, с большими издержками, для преподавания еврейского языка и обучения его в критическом разборе книг библейских—и где же?—в Петербургской духовной академии!

    Как действия его там принадлежат к иллюминатству духовному, то и будут представлены в своем месте.

    Он вступил в самые короткие сношения с Сперанским, которого кабинет сделался ложею, ибо Феслер обещал преподать ему все высшие степени, без дальнейших обрядов, за письменным его столом и даже дать, впоследствии, такой перстень, который будет служить талисманом для расположения всеми иллюминатами Германии и действительно дал нечто на то похожее. Все сие было, вероятно, обычный обман иллюминатов, кои ищут, как показано в первой записке моей, обольстив значащих в правительстве людей разными обманами, поддельных нарочно для них таинств, управлять ими в видах своего общества. Но как Сперанский тогда ничего не знал о сем, а, при пытливости обширного ума, все знать хотел, то он не только совершенно попал в сети сего коварного иллюмината, да и, говоря о нем с восхищением, как о великом человеке, Магницкому, бывшему в дружеских с ним отношениях, до того пленил сего последнего, что уговорил его вступить в ложу, Феслером открытую, под названием: «Полярной звезды» в саду комиссии законов. Ложа сия, председательствуемая в тот день Сперанским, состояла из Феслера, Дерябина, Пезаровиуса, Злобина, Гогеншильда, и Розенкамфа. Протоколы сей ложи должны были поступить в руки правительства, при закрытии масонских лож, и впрочем Магницкий, в то время, как от всех отбирали подписки о масонстве, показал о сей ложе, к которой он принадлежал, объявив письменно, что оставил ее в 1811 году, по опасным ее началам, именовав и установителя ее, но не прочих членов, ибо сего не требовали.

    Магницкий, не довольствуясь сим принятием, присутствовал на многих беседах Феслера с Сперанским в кабинете Сперанского, а о тех, на которых быть не мог, сей последний ему рассказывал. Таким образом выслушал он от него: теорию сотворения мира, теорию молитвы, веры, видений и пр., словом, все те обморочивания, коими древний иллюминатский обаятель сей искал приобрести двух пылких и, по положению их, значащих молодых людей. Прошло довольно времени в удивлении ему, ибо, действительно, не можно лучше злоупотреблять ума обширного и вместе тонкого, красноречия разительного и самых глубоких познаний в древностях, выворотив все сие наизнанку, самым коварным образом, для своей цели. Дошло дело до систематического и уже прямого опровержения христианства. Магницкий, хотя и весьма не набожный тогда, почувствовал какое-то непреоборимое отвращение от богохульств сего лжеучителя, особенно, когда он начал представлять Спасителя сыном Эсеянина, обманывавшим народ, для утверждения своего учения. «Как же вознесся Он при пятистах очевидных свидетелях?» возразил Магницкий. «Как все сии свидетели, до одного, умерли в пытках, утверждая сию истину?». «Это очень просто», отвечал Феслер. «Он стоял на горе и мог уйти зa камень». Сей безрассудный ответ так поразил Магницкого, что он объявил Сперанскому, что с сей минуты оставляет общество, презирает его, Феслера, и сим кончилось его иллюминатское поприще.

    За сим вскоре последовало изгнание Феслера из Духовной академии, как во второй статье сей записки подробно будет рассказано; но Сперанский, обязанный по многим причинам и опасениям куда-нибудь пристроить сего изгнанника, который им выписан, определил его, для жалованья, в комиссию законов и потом поместил к одному из собратий ложи, свояку своему, К. С. Злобину, в саратовскую деревню, где он, сколько мне известно, завел училища и жил, доколе сделался в судьбе его новый благоприятный переворот, о коем будет говорено в своем месте.

    ____________________________________________________
    [1] М. Л. Магницкий, сообщая эти сведения на память, несколько ошибается. Ред.
    [2] Об А. Ф. Лабзине и его „Сионском Вестнике". См. „Рус. Стар.". 1894 г. № 9-12 И 1895 г., № 1 и 2. Ред.
    [3] M. А. Магницкий писал свою записку на память ему изменившую. Феслер приехал гораздо ранее. Ред.

    Есть немецкая книга, y нас запрещенная, доктора Линднера, в которой заключается вся история Феслера.

    Между сим временем и тем, в которое, по возвращении государя из Парижа, в 1814 году, последовал наисильнейший прилив иллюминатства в Россию, учредились многие масонские ложи в Петербурге, Москве и даже в губерниях. Начальники двух из петербургских, граф Виельгорский и Ланской, неоднократно ездили в Вологду, равно как и некто Римский-Корсаков, к указанному мною Поздееву, старинному адепту Новикова, за наставлениями. Я упоминаю о сем для того, чтобы показать, как живущи общества сего рода, и как невидимая для правительств их нить верно сохраняется и скоро связывается со всеми возникающими того же рода учреждениями. Жеребцов, женатый на княжне Лопухиной, ввел, кажется, в ложу Пушкина. Не позже, как 1817 году масонство усилилось и сделалось так смелым, что, в бытность мою симбирским губернатором, тамошний помещик, князь Баратаев, открыто просил y меня дозволения открыть ложу в губернском городе. Тщетно уговаривал я его отложить сие предприятие, по причине соблазна, который произведет в народе заказ гробов и приискание черепов, кои не могут укрыться от людей его; он настоял до того и так нагло, утверждая, что в Москве граф Тормасов, по особенному высочайшему рескрипту масонство покровительствует, что я должен был сказать ему, что хотя бы это была и правда, то я не могу принимать от него высочайших повелений, а доколе не получу их в установленном порядке, должен руководствоваться общими узаконениями, которые тайные общества возбраняют, и потому, запрещая ему открывать ложу, прошу подать мне просьбу, им принесенную, для представления моему начальству, на письме. Когда же заявил он себя письменно мастером масонского стула и просил об открытии ложи, то я отвечал, что, для обстоятельного донесения о сем г-ну правящему министерством полиции, я прошу его доставить мне: 1-е, список членов его ложи, 2-е, статуты и, 3-е, катехизис оной. Он отвечал, что исполнить сего не может, а я, достав все от него требованное чрез полицию, представил графу Вязьмитинову с примечаниями на вредное учение сей ложи. Дело сие должно находиться в архиве особенной канцелярии министерства полиции. Представление мое осталось без ответа. Я выбыл из должности—ложа Баратаева открыта, распространена по всей губернии и до того усилилась, что начальник ее, отставной, кажется, гусарский поручик, дошел в короткое время до избрания его целым дворянством губернии, мимо старых и заслуженных людей, в губернские предводители. В Казани была также открыта ложа под председательством старого масона. Романовского, друга Лабзина и того Попова (что ныне тайный советник), о котором, в последующих статьях сей записки, много и подробно говорено будет. В числе петербургских лож ни одной не было не подверженной, более или менее, влиянию иллюминатов, но опаснейшие были: Элизена, Вейса и Лабзина, который, оставаясь от ложи Новикова и имея связи с германскими иллюминатами (Штилингом, которого соченения «Теорию духов» он перевел, a толкование на Апокалипсис под именем: «Победной повести» перевел и напечатал), восстановлял, так сказать, в своем лице иллюминатство, полуистребленное в царствование Екатерины II.

    Некоторые из важных лиц духовных здесь не именуются, потому что были в связи с Лабзиным неформально, ибо он освобождал их от приемов и посещения обрядовых собраний; следовательно, неуместно было бы простирать предмет записки сей до связей, противных дружбы и приятельских сношений, входящих уже некоторым родом догадки, которой я стараюсь избегать, держась, сколько можно, за события, ежели не всегда пyбличные, то, по крайней мере, положительные.

    В известной связи с обществом Лабзина была в сие время Александра Петровна Хвостова, женщина, прежде довольно свободной нравственности, но им обращенная к набожности, столько, по характеру сего рода обращений, учением Лабзина проникнутая, что писала и печатала письма к жене его, несущая печать самого восторженного воображения сектаторки.

    He знаю, жива ли она? Но один из учеников ее остался теперь, некто Прянишников, которого, женив на своей воспитаннице, она облагодетельствовала и вывела по службе, помощью своих покровителей, до места довольно значительного, которое он теперь занимает.

    Такого же рода творение иллюминатов служащий ныне в звании камергера Ковальков, воспитанник последних лет И. В. Лопухина. Он сделался известен, как некоторого рода иллюминатский святой, ибо, жив в доме Лопухина, в Москве, и углубляясь, под его руководством, в тайны иллюминатства, особенно же, в мистическое учение M-me Guyon[4], он имел какие-то чудесные явления, которые видел я, им самим нарисованные, в одном из знатных кабинетов в золотой раме. По приезде его после сих происшествий в Петербург он поступил под покровительство Плещеевой, которая поместила его в службу, ввела в значительные связи и содержала y себя в доме, женила на своей воспитаннице, сопричтя его, так сказать, к своему семейству.

    Лица сии упоминаются в сем месте, потому что учители их играли значительные роли в иллюминатстве политическом.

    Одним из известных тогда иллюминатов был Рябинин, брат умершего действ. стат. сов. Рябинина, числившийся по коллегии иностранных дел.

    В другом роде—не знаю, жив ли,—был престарелый отставной профессор Петербургского университета Рязанов, трудившийся над открытием квадратуры круга, опровергавший законы Кеплера и, притом не сумасшедший, особенно занимавшийся всеми таинственными науками. Ученик его Никольский, упражняющийся также в сем последнем предмете и бывший с ним в сношении, служит теперь профессором математики в Казанском университете.

    He задолго пред войною 1812 года выходит на зрелище сперва придворной и, наконец, духовной интриги новое лицо, которое впоследствии будет играть весьма важную роль и иметь гибельное влияние на дела правительства — Кошелев, упомянутый мною в первой записке. Маловажное обстоятельство вывело его из толпы суетливых, но неделовых искателей: Сперанский, бывший в 1808 или 1809 г. в Киеве, для свидания с дочерью, которая там воспитывалась, познакомился с женою сего Кошелева, урожденной Плещеевой, женщиной весьма добродетельной и почтенной, не молодых уже лет. Возвратясь в Петербург, он продолжал сие знакомство, которое обратилось в приязнь к тому временн, как Кошелева умерла. В сем скорбном для мужа ее обстоятельстве Сперанский еще ближе с ним сдружился и, когда в 1810 году открыт новый Государственный Совет, то Кошелев, по сей связи и давнишнему, в чужих краях, знакомству с графом Кочубеем, сделан членом оного, к удивлению всех, службу его знавших. Тут он начал деятельно интриговать, ища, с одной стороны, поддерживать связь свою с случайным тогда государственным секретарем, a с другой, стараясь как чрез него, так и чрез иные дороги, войти в кабинет императора и быть как-нибудь употребленным в политике того времени, ибо чем менее был способен к дипломатической службе, тем более искал снова вступить в нее.

    Наконец, не знаю подлинно, через кого и при каком случае, но государю доложено, что он, по долговременной бытности в Вене, хорошо знает австрийский двор и может советами своими по обстоятельствам быть полезным. С тех пор Кошелев получил желанный к императору доступ и имел его, докладывая по венским депешам, ему сообщаемым, а, может быть, и по особенной переписке с Веною, которая была ему дозволена. Сие введение к его действиям было нужно, как из последующего видно будет.

    В канцелярии министра внутренних дел Козодавлева служил в то время чиновник, до чина 4-го класса дошедший из низкого звания, без известности в делах и без всякой способности, кроме самого терпеливого искательства—Попов. Прикрывая сею незначительностью обширный и выгодный для себя по службе план большой деятельности, учился он в свободное от занятий время языкам английскому и немецкому и выучил их в таком совершенстве, что говорить и писать мог равно хорошо на обоих, и никто не мог заметить той отдаленной цели его, которой достижение составит предмет рассказа о нем во второй части сей записки.

    2) Об иллюминатстве духовном

    Для ненарушимости порядка материй сей статьи должен я досказать предварительно первую часть повествования о Феслере, принадлежащую по роду своему к сей статье, а по времени—к годам предшествовавшим. Оно состоит в следующем: в первой статье рассказано его прибытие, цель его и упражнения в политическом иллюминатстве; здесь предлежит речь о действиях его в Невской духовной академии. После самого странного конспекта предполагаемых им преподаваний, которого, как признавались мне самому члены комиссии духовных училищ, никто из них не понял, конспект сей утвержден. Иллюминат взошел на кафедру одной из важнейших духовных академий в империи. Он истощил на первых шагах все прелести ума и красноречия для пленения своих слушателей и, по мере надежды на свои подпоры и на оплошность академического надзора, раскрывал от часу яснее цель и смысл иллюминатского учения. Восхищение студентов возбудило внимание духовного начальства. Оно обращено на тетради их, где, конечно, не было еще и половины того, что говорил профессор, но то, что нашли уже в них, почтено и, действительно, было достаточным для улики его в иллюминатстве. Феофилакт, член комиссии духовных училищ, выступил на единоборство с сим опасным лжеучителем. Бывшему тогда обер-прокурору Синода, князю Голицыну, принадлежит честь покровительства Феофилакта, облячение и изгнание Феслера из Невской академии. Но единомышленники изгнанного иллюмината не оставили Феофилакта не наказанным: по доносу, что он принял посвящение книги Ансильона, в которой якобы нашлось местами вольнодумство, он послан в Грузию, где и умер[5].

    Теперь, оставляя Феслера в изгнании, до возвращения его странным случаем, который будет рассказан в своем месте, я приступаю к изложению главнейшей эпохи успехов духовного иллюминатства.

    В государствах самодержавных, где счастье каждого зависит от царствующего лица, все внимание обращено на старание разгадать образ мыслей и чувств государя, дабы, сообразуясь с ними, прежде других упредить в угождении распределителю всех благ земных. И личная выгода, прельщаемая всеми возможными корыстями общежития, весьма в сем случае тонка и прозорлива.

    Так было с покойным государем при возвращении его из чужих краев, по низложении Наполеона. Все акты прошедшей кампании несли на себе отпечаток того глубокого чувства набожности, которую получил он от частого обращения к Богу, в превратностях счастья, в благодарности к нему за чудесное избавление от бед, в изученной, на опыте, твердой на него надежде. Акт священного союза торжественно обнаружил сии его чувства. До возвращения его величества было уже гласно, что союзные монархи имели сношение с главою тугендбунда, Штейном; что известный духовною необычайностью крестьянин Мюллер имел с ними примечательное свидание в Пруссии; что наш государь виделся с главным мистиком Штилингом (Лабзин возвестил некоторые подробности сего свидания, издав на русском сочинение об оном самого Штилинга). Сего было довольно, чтобы все внимание обратилось на предметы духовные. Наряду с набожностию искренней и лицемерие, оку человеческому не проницаемое, и все секты основали на ней самые счастливые для себя надежды. В числе сих последних, методисты, иезуиты англиканского исповедания, неизвестно мне чрез кого, ввели в особенную доверенность к государю Кошелева, который против всякого чаяния, открыл тогда характер самый предприимчивый, соединенный с духом преобладания, тем более опасным, что он оградился устранением от себя всякой ответственности и всякого даже почетного или значительного наименования. Явилось образование соединенного министерства духовных дел и просвещения, таким пером написанное, которого никто из действующих в сем случае лиц не имел. Министр, сими двумя важными частями управляющий, отправляя каждый день в доме Кошелева важнейшие дела и докладывая государю не иначе, как в его присутствии, выходил не что иное как некоторый род директора над директорами обоих министерств; между тем Синод совершенно связывался в действиях, учредителем его, Петром Великим, присвоенных ему, ибо вместо прокурора его министр духовных дел облекался, по уставу, властью генерал-прокурора; а высшее над самым сим министром лицо получало права. обширнейшие, в некоторых отношениях, и самых прежде бывших патриархов. Тургенев, известный своим вольнодумством, сделан директором духовного департамента, а Попов, ничему не учившийся, кроме языков, нужных ему для чтения методистских книг, не имеющий понятия о науках—получил в свое управление департамент просвещения.

    Сие распределение главнейших лиц соединенных министерств доказывает уже постороннее влияние, искавшее превратного хода или запутанности дел, для каких-либо своих видов; ибо нет вероятия, чтобы все сие вышло случайно.

    Многие искатели окружили Кошелева. Ежедневные были, между прочими: Галахов, Попов, Ястребцов, военный министр Татищев, женатый на племяннице Кошелева. Знатнейшие члены Синода, приезжаюшие архиереи и даже все монахи и игуменьи, в Петербург за чем-либо прибывшие, являлись к нему на поклонение. И из сих посещений выходили разные повествования, одни других страннее.

    Тогда методисты, устроив y нас или приметя сие положение наших духовных дел, устремили действие свое на Россию: явился славнейший из них Пинкертон, бывший некогда гувернером в доме княгини С. С. Мещерской, которая по приверженности своей к методизму и связи с Кошелевым, начинала играть важную роль.— Сей тонкий и пронырливый агент методистов успел учредить в России библейское общество, весьма полезное в землях протестантского исповедания, которое по догмату реформы отвергает всякое предание, представляя св. книги на суд каждого читателя, но не согласное с нашим вероисповеданием, которое, не воспрещая никому читать книг библейских, требует, чтоб мы не предпочитали собственных умствований изъяснению тех светил церкви, которых именует она отцами и после коих наследовали мы полное на все объяснение. Все лица, к каким бы они тайным обществам ни принадлежали, соединялись за одним столом библейского общества. Методисты явно господствовали. Они выслали Патерсона, Гендерсона, и употребили давнишнего в России их агента, купца Венинга. Первый, казначей общества, забыв самое бескорыстие пропаганды, взял себе квартиру, занявшую лучший этаж дома библейского общества, которому оставлены, затем, две маленькие комнаты внизу. Он выписал из Англии типографщика и переплетчика и начал разные спекуляции из огромных сумм библейских, кои слепое усердие к делу, по наружности благому, вместе с фанатизмом секты и пронырством искательств, понесли в казну его. — Один английский переплетчик общества получал 60.000 руб. за свою работу ежегодно. Начались два действия пропаганды:

    Первое внутреннее, местным архиереям и начальникам губерний и мест воспитания поставлено в обязанность и отличие по службе распространение отделений общества, в городах и даже в уездах, в деревнях и школах.

    Примечание. Пример гонения за противное был со мною, во время служения моего губернатором в Симбирске: городничий одного из уездных городов донес, что отставной майор Иванов (масон, покровительствуемый Лабзиным), получив чрез Лабзина разрешение на открытие библейского общества в городе, где жил он, снесся с местным протоиереем и, взяв с духовенством соборные хоругви и иконы, в сопровождении многочисленного народа, сделал процессию из церкви в дом свой. Находя подобные процессии, по распоряжению частных людей, не только противными полицейским уставам, но во многих отношениях и, опасными, я сделал должный выговор городничему, с предписанием, чтоб впредь сего не было. Государь изволил быть тогда в Москве. Вдруг приезжает ко мне курьер с строжайшим выговором за противодействие мое распространению библейских обществ и с предписанием покровительствовать их.

    Второе, внешнее: Попов, избранный секретарем российского библейского общества, имея уже обширную переписку с Англией и Германией и переводя переписку Пинкертона с целым миром, начал занимать собрания сего общества тем предметом, который, под предлогом распространения св. книг, и истинную цель его составлял и был однако же явно противоположен утвержденным y нас его правилам. В них сказано, что российское библейское общество будет печатать Библии, без всяких толкований, что уже было несогласно с правилом нашей церкви, не отвергающей толкования св. отцев и соборов; но сие для того только в видах методистской пропаганды было постановлено, чтобы, устранив изъяснение законной власти духовной, заменить его изъяснениями секты. И вот каким образом сие выполнялось: сперва начали читать в собраниях выписки из писем со всех концов света, лондонским библейским обществом получаемых, об успехах раздачи книг священных; потом выписки сии стали подробнее, с примерами чудесного действия от чтения слова Божия на внезапное обращение неверующих лиц и, наконец, целых обществ идолопоклонников. Таким образом сделан нечувствительный переход от раздачи Библий к учению лондонского общества методистских миссионеров. Выписки сии отчасу делались подробнее и открытее и, наконец, читавший их обыкновенно Попов, предавшись всему жару сектаторства, начал, под их видом, читать весьма продолжительные проповеди в сем смысле и в таком восторге, что иногда принужден был отирать слезы. Письма некоего фон-Эсса, отпадшего от католической церкви священника, волновавшего сим средством умы в Германии и перегоняемого в разные места правительствами, составили главный предмет восхищений общества. Наконец захотели видеть успехи пропаганды и в России. Стали получать или подделывать подобные чудесности в письмах простых крестьян к библейскому обществу (не объявляя, что то были духоборцы, т. е. русские квакеры) и в них повествовались происшествия чрезвычайные. Методистское общество ассигновало важные суммы на поддержание российского библейского, дабы не замедлило оно своих успехов по недостатку денег. Попову воздвигнут памятник в зале лондонского библейского общества, помещением его портрета, в числе лиц покровительствующих сему делу. Под предлогом болезни, он сам, сопровождаемый Патерсоном, ездил в Лондон и в тамошнем библейском обществе, при 4.000 человек, говорил на английском языке речь, в которой объявил торжественно, что все наше духовенство сделалось уже библейским, что на сем языке значит: стремящимся к реформе, методистами предполагаемой. Возвратясь, он в отчете путешествия своего так ясно изложил преимущество духовности английской перед нашей, что митрополит Серафим, чтение сие слышавший, наконец возразил, что печатать сего не можно.

    Приехали в Россию английские миссионеры, и, в числе их, славный проповедник Нилл (Knill), имевший целью отвлечение петербургских англичан от англиканской церкви. Он открыл свои собрания близ ее, в доме Сарептского общества и начал, в назначенные дни, проповедовать, при необычайном стечении англичан, немцев и русских, в числе коих была и княгиня Мещерская, учредительница библейского общества в Москве и издательница переводов методистских книжек, о коих будет говорено ниже.

    ____________________________________________________
    [4] На котором оканчивают свое поприще все состарившиеся иллюминаты, кои, видев неудачу своих предприятий, а иногда и устрашась приближающейся смерти, не могут, по вековой их ненависти к положительной церкви, вдруг к ней обратиться, но ищут развлечь, так сказать, тоску совести своей какой-нибудь религией, в роде христианской, и тем охотнее вдаются в учение M-me Guyon, что оно, не обязывая их ни к каким постановлениям власти духовной, тешит пытливый их разум призраками мистических мечтаний и дает гордости их скорую надежду сделаться из отступников от Бога вдруг святыми, удостоясь чудесных откровений, видений и пр. Прим. Магницкого.
    [5] Все эти сведения не точны. Ред.

    Для отвлечения католиков от их церкви выписан Линдель, пламеннейший методист, под одеждою католического священника.

    Он учредил насильственным образом, в самой католической церкви, свои дни для открытого проповедания против догматов католицизма.— Церковь в сии дни наполнялась одними методистами всех наций. Духовенство католическое, долго и тщетно жаловалось на сие насильственное водворение у самых алтарей его, раскольника, стремящегося их низвергнуть. Угрозы изгнания, по примеру иезуитов, заставили его прибегнуть к покровительству значительных лиц того же исповедания, и, наконец, с успехом, ибо пылкий и простерший слишком далеко самонадеянную свою дерзость Линдель определен в Одессу, в надежде, что там, вдали и не так гласно, пропаганда его учения пойдет успешнее; но, вместо того, встретив там итальянцев, столь же горячих к защите папы, как он к его ниспровержению, он возбудил совершенное смятение в церкви, где начали бросать в него яблоками, и сей шум, а особливо личная его опасность, заставили удалить его за границу.

    Но на месте его, в Петербурге, явился Госнер, гораздо образованнейший и, хотя не менее враждебный к своей Церкви, но коварнейший и, наружно, более умеренный.

    Немецкая лютеранская церковь, равным образом, не оставлена в покое. Приехал Беттигер, супер-интендент новороссийский, друг и единомышленник Линделя (тот самый, который после, украв казенную сумму, бежал в Саксонию, где, года два тому назад, по требованию нашего правительства, пойман и посажен в тюрьму). Он в реформатской церкви Св. Анны завладел большой залой и начал проповедовать методизм.

    Таким образом, в одно и то же время, все положительные вероисповедания испытали систематическое нападение методистов, т. е. духовного иллюминатства, и можно ли представить, чтоб сие так вышло случайно?

    Все духовные иерархии сих законных иностранных церквей протестовали против сего потрясения положительных их исповеданий, признанных и покровительствуемых правительством; но тщетно, ибо жалобы их устрашали высшие их начальства, поклонявшиеся случайности и, по сей причине, ничто не доходило до государя. Я могу о сем, ежели будет нужно, рассказать много удивительного.

    Одно английское духовенство, поддерживаемое посольством сей нации, в ответ на опубликованный в английских газетах отчет об успехах миссионеров методистской пропаганды в Петербурге, отвечало весьма сильною и основательною статьею сей самой газеты, изъяснив, что безумно в успехах миссионерств, для идолопоклонников и диких учреждаемых, помещать Петербург и живущую в нем английскую факторию. Не знаю, кто писал статью сию, но она очень примечательна и была, кажется, написана менее для Лондона, чем для Петербурга, дабы сим средством довести сведение сие до государя; но вероятно никто не смел, по преобладавшему тогда духу, поместить ее в газетной для его величества выписке.

    Все сии обстоятельства, ежели бы нужно было еще прояснить их, могут весьма сильно быть доказаны—и особливо подтверждены духовенствами всех упомянутых мною иностранных исповеданий, кои имели важную выгоду замечать ход сего гонения.

    То же общество завело тюремные, поставив в цели их, под благовидным предлогом занятия нравственностью заключенных, чтение и толкование им Евангелия членами общества и раздачу в тюрьмах тех назидательных книжек, которые издают методисты; их переводила на русский—княгиня Мещерская; а в книжках сих, самым заманчивым, для простолюдинов, образом, под видом чудесных повестей, толковался непрестанно один, следующий догмат методизма: «к обращению и спасению самого ожесточенного грешника не нужна ни церковь, ни ее таинства, а одно чудесное действие Божие», и сие подкреплялось разными примерами.

    Пропаганда сия имела так положительно сию цель, что когда один из директоров тюремного общества предложил, в полном его собрании, о необходимости священников всех христианских исповеданий для духовной помощи заключенным; то один из членов Синода возразил ему публично: «а члены-то общества на что?»—«Я не знал, что они могут исповедовать»,— отвечал директор и после сего ответа предложение его принято.

    Ланкастерские школы обращены также в механическое содействие методизму. По следующему случаю: Греч, при заведении одной из сих школ в Петербурге, в виде спекуляции, для своей типографии, составил общество для распространения сих школ и особенно таблиц им для того напечатанных, по всей России, для деревень и войск, начиная с гвардейских до поселенных и армейских. При министерстве учрежден особенный комитет для содействия сему делу. Председатель сего комитета, заявленный враг иллюминатства, рассматривая таблицы Греча, приметил, что не только в складах, ничего по-видимому не могущих вмещать опасного, есть неприличное соединение слов, напр.: императрица-перепелица—патриарх-шут. Удивленный сею странностью, он обратил уже особенное внимание на таблицы чтения и нашел: сила солому ломит. Воды и царь не удержит. Где сила там закон ничто. Сие показалось ему, ежели не злонамеренным, то, по крайней мере, не безопасным в школах для народа и солдат. Он представил сии усмотрения. Они одобрены и по высочайшему повелению приказано запретив таблицы сии и отобрав их из всех школ, военных и других, заменить приличнейшими; но тут, замечанием сего противоборника методистов воспользовались методисты. Их собственные таблицы переведены и одобрены к повсеместному употреблению. Между тем, как заметить надобно, что то, чего не допустила y себя церковь англиканская, допускалось y нас; ибо две есть методы взаимного обучения: Ланкастера (квакера) и Беля (епископальной церкви). Первая имеет свои таблицы, которые состоят из мест, выбранных из Евангелия и приноровленных к учению квакеров и методистов; а вторая—таблицы, согласные с догматическим учением, не секты, а положительного англиканского исповедания.

    Тщетно сей председатель комитета, столь грубо обманутый, кричал и писал, что ежели уже непременно нужно спешить обучением народа нашего и солдат чтению (между тем, как и читать еще мало для них безвредного), то возьмите один механизм ланкастерский и вставьте букварь и катехизис, в которых бы затверживались, по всей Империи, в селах и полках те святые догматы, которые посевают страх Божий, почтение и любовь к его помазанникам, покорность властям. Не только напрасны были вопли сии, но и обратили на него, хотя еще не явное гонение, но последнюю попытку к обращению сего несносного уже обличителя—в методисты!

    Сам Попов приступил к сему миссионерству. После многих приветливостей и доверенных откровений, он сказал ему, что есть одно благочестивое общество, вооружающееся повсюду против неверия обуревающего Европу (он не подозревал, что сей профан знал тогда совершенно хорошо методизм и связь его с иллюминатством), что общество сие истинных христиан есть методистское, что оно имеет разные степени друзей и искреннейших (amis et intimes)—но вероятно o высших степенях каких-либо главных водителей он умолчал; что по особенному уважению к благочестию и отличным дарованиям значительных лиц можно быть приняту прямо в высшую (будто бы) степень des intimes, но что сие не иначе возможно, как присягнув и в чем же? «в том, что и тогда, когда присягающий переменил бы свой образ мыслей насчет методистов, то не перестанет он, согласно с видами их общества, противно собственному убеждению, в исполнение своей присяги действовать». Скрыв удивление от сей фанатической и неслыханной присяги его поразившее, обращаемый отвечал, что он никому, по догматам веры своей, кроме законной власти и в случаях ею определяемых, присягать не может. Разговор кончился, но и кончилась терпимость методистов. Началось тайное преследование, которое ожидало только случая к совершенному погублению человека тем более опасного, что ему доверены уже некоторые тайны общества, которых он хранить не обязался.

    Линдель возвещал, что за ним идет тот, кому недостоин он развязать сапога. Он выписан и прибыл. То был Госнер. Для проповеди его против папы и католицизма, силою отворили для него двери обеих католических церквей, приходской и мальтийской, где я сам его слышал, при величайшем стечении лютеран, методистов всех наций и в том числе русских. Сим неудовольствовались: в доме графа Завадовского, на казенный счет нанята для него огромная квартира, за 4.000 рублей в год. Над кафедрою поставлена в ознаменование, что и сей апостол есть еще только предтеча, большая картина Иоанна Крестителя, и около двух тысяч слушателей, по подписке, по 25 руб. с каждого (50.000 р. в год), собраны для услышания таких проповедей, в которых, под предлогом католических, опровергались существенные догматы церкви господствующей.

    Наконец, лжеучитель сей, от часу более предприимчивый, напечатал, на немецком языке, свое толкование на Евангелие, во многих местах противное христианскому учению, a в иных открыто опровергающее божественность Спасителя. Изъяснение его на Евангелие Св. Матфея, переведенное, сколько помню теперь, Бирюковым, служившим тогда в департаменте просвещения, и выправленное Поповым, на казенный счет напечатано, в очень большом количестве, вероятно, для рассылки по училищам, но в сие самое время обличено пред государем, по несчастью, такими людьми, которые, видя один отрывок сего обширного дела, всей связи его не обнимали, а изучить ее в порядке и с трудом не хотели, обращая таким образом дело Божие и государственное в некоторый род личности и интриги. Книга, до появления ее из типографии, остановлена и по высочайшему повелению сожжена. Госнер выслан за границу и, после многих похождений, занимает теперь какое-то место в Берлине. Попов и Бирюков преданы суду сената, обвинены и дело о них, как я слышал тогда, поступило в Государственный Совет[6].

    Попов, сверх того вел обширную, на немецком языке, переписку со всеми духовными иллюминатами из славнейших в Германии, от Пестолоци до Бадера, который особенно забавлял петербургских своих корреспондентов разными чудесностями магнетизма. Я видел, как при отбытии Попова в Англию, перевозили для надежнейшего сохранения два шкафа сего, по-видимому, важного архива в такое место, где он казался безопасным.

    Из сей переписки составлял он своеручные выписки, кои представлялись на дальнейшее усмотрение.

    Мне показаны были две из них для устрашения силою сей партии. Я могу наименовать их, ежели будет нужно.

    С великими предприятиями на правительство и лучшее общество Петербурга приехала, отовсюду выгнанная, m-me Krüdner — предшествуемая славою претерпенных ею гонений, за проповедывание истины и особенно известностью статьи одной из немецких газет, в которой был напечатан справедливый или подложный разговор ее, о принятом ею участии в заключении священного союза—ручались за успехи ее в России. И действительно, едва она явилась, как множество к ней поехало, особливо сектаторы всех родов. Она рассказывала посетителям довольно однообразно о высоких особах, y ней бывших, указывала, весьма гордо и напыщено, те места, где стоя (якобы на коленях) они с нею молились. Говорила, с жаром и красноречиво, о наступлении дней последних и утверждала, что Наполеон есть антихрист, так настоятельно, что даже когда было объявлено о его смерти, она не хотела ей верить, и говорила, что он бежал к туркам и от них, предводительствуя всею Азиею, опять явится.

    С нею жил зять ее Беркгейм и жена его, которая и теперь, с главной ее ученицей, княгиней Голицыной (сестрой княгини Мещерской, урожденной Всеволожской) в имении коей, в Крыму, умерла m-me Krüdner, живут еще там, как слышал я, вместе. Беркгейм сей, тотчас определенный в службу, по рассказам сектаторов (последователей?) m-me Krüdner, был одним из примечательнейших примеров ее чудотворений, получив исцеление от смертной болезни, ее молитвою.

    Вера в нее была так сильна, что когда государь (неизвестно мне почему) приказал выслать ее из города, то люди, к нему самые приближенные, не устрашились выставить ее портреты в своих кабинетах и открыто ездить посещать ее, в месте изгнания, за городом. Никогда иначе не мог я изъяснить себе сего сектаторского фанатизма многих, самых добрых из них, как тем, что не изучив основательно ни истории религии и церкви своей, ни ее догматов и чувствуя, в последней половине жизни, нужду в пище духовной, обращались они с сею потребностью к первому из окружавших их обманщику, который, злоупотребляя неведение и доверенность их, ловил их в сети своей секты, обольщая, между тем, гордость их легким переходом от жизни совершенно чувственной и порочной к высокой степени святости, ничего не расстраивая в привычках их. Много примечательных наблюдений имел я случай сделать в сем отношении потому только, что разные сектаторы, зная во мне человека им неприязненного, в течение семи лет трудились над зазывом меня в свои союзы, рассказывая многое, как о себе, так и о других.

    Сверх того Попова, о котором говорил я подробно, было еще два, того же имени, сектатора: брат его Григорий Попов, откуда-то им выписанный, и Гавриил Попов, приставленный им к Кошелеву и служивший опорою сему духовному и телесному слепцу, в Царском Селе, на его прогулках.

    Время, о котором говорю я теперь, от 1815 г. до 1824 г., было самое блистательное в владычестве сектаторства. Все пути были им заграждены, все главнейшие места в министерствах духовном и просвещения заняты. Царство его так было твердо, что оно не устрашилось открыто знаменовать свою силу грозными ударами гонения.

    Некто Станевич (теперь, кажется, где-то директором гимназии), служивший тогда в канцелярии статс-секретаря Кикина, издал книгу: «Плач над гробом младенца». Сочинение довольно ничтожное, по весьма посредственному дарованию и тяжелому его слогу, но примечательное только по некоторым истинам в пользу православия и сильным выходкам против духовных сект. Места сии немедленно примечены сектаторскою полициею и указаны ею Кошелеву. Духовный цензор, архимандрит Иннокентий призван к высшему начальству для допроса: «по недосмотрению или намеренно он пропустил сию книгу?» Бедный инок сей (сочинитель лучшей истории нашей церкви) чрезвычайно немощный от примерно строгой жизни, слишком верующий и добродетельный, чтобы предать истину, которой святость в сии времена гонений для друзей ее наиболее дорога, отвечал небоязненно: «с намерением, ибо сам убежден в том же мнении». В тот же день Станевич схвачен полициею и послан в изгнание. Книга его из лавок и даже из частных домов, как самое опасное сочинение, отобрана и так истреблена под личным надзором Тургенева, что когда, по миновании сего времени, в 1824 году Станевич вызван государем, вознагражден и опять определен в службу, a книгу его приказано на счет его величества напечатать, то в целом городе не могли найти ни одного экземпляра. Архимандрит Иннокентий наречен епископом в Оренбург, для ссылки его туда и потом, по многим просьбам и в виде помилования, назначен в Пензу; но сраженный сими насилиями занемог в Москве, нуждаясь в самых необходимых потребностях, коих бы и не имел без призрения графини Орловой. Доехав до Пензы и вследствие сей болезни скоро скончался, жертвою гонений такой секты, которая непрестанно проповедует терпимость. Не буду упоминать здесь ни о квакерах, заведших в Петербурге свои училища, ни о поселении их на царскосельской дороге, под особенным покровительством и начальством тайного советника Джунковского, давнишнего методиста, но должен говорить о самой вредной и нелепой сектаторке Татариновой. Ей позволено жить в тогдашнем Михайловском замке, дабы могла безопаснее от полиции распространять свое общество. Занятие его состояло в каком-то особенном роде магнетизма. Люди, к нему приготовленные, входили в собрание и помощью быстрого кружения поодиночке, а иногда и вместе, до пены у рта и беспамятства, изнемогая в каком-то странном роде исступления, пророчествовали для знатных посетителей вещи, самые для них приятныя, a для прочих, что случится. Славнейшим из сих вещyнов был какой-то барабанщик. Кошелев с друзьями и племянницею (Татищевой), Галахов, Попов и один из племянников графа Милорадовича, который чуть было не сошел с ума от углубления в гнусные тайны сего общества, в которое вовлечен он был усерднейшим помощником и другом Татариновой, Пилецким, который был тогда секретарем тюремного общества. Отец Милорадовича, узнав о несчастном положении сына, прискакал из Малороссии (он зять графа Кочубея), хотел увезти его с собой, но, кажется, не успел в том, и сей молодой человек, ежели не ошибаюсь, вскоре умер. Священник Малов, весьма покровительствуемый тогда Кошелевым, был членом сего общества.

    Старинный учитель Татариновой, какой-то престарелый скопец, живший где-то в предместиях Петербурга, почитался вначале патриархом сей секты. Попов и прочие почитатели его ездили принимать от него благословение, целовали руку и получали какие-то просвирки. У него были также собрания. Он назывался в обществе своем искупителем. Пели духовные песни и какая-то женщина пророчествовала. Он поссорился с Татариновой и до того был гоним сею случайною сектаторкою, что, наконец, схвачен и отвезен в Соловецкий или другой монастырь. (Дело сие весьма известно бывшему тогда обер-полицеймейстеру Горголи)[7].

    В то время, как Феслер жил в своем саратовском изгнании, канцлер граф Румянцев случайно его там увидел. Возвратясь в Петербург и величая его пред государем великим и славным в Европе человеком, он успел склонить его величество на позволение ему приехать в Петербург. Таким образом все прошлое забыто и он явился опять на зрелище публичной деятельности. Иллюминат его ложи, бывший тогда директором царскосельского пансиона Гогеншильд, ввел его в милость Кошелева и в самое короткое время, сей опасный сектатор определен супер-интендентом в Саратов над всеми тамошними колониями, над их 120-ю училищами и 10-ю губерниями. Он ввел там самовольно особенного рода обряды, состоящие из литургии его сочинения, напечатанной в Германии, которой в лютеранском исповедании совсем нет. Протестантское духовенство вверенных ему губерний много на сие роптало, но не смело жаловаться, зная связи его в высшем правительстве.

    Он, кажется, сохраняет сношение свое с германскими иллюминатами чрез сына, который ежели не живет теперь, то недавно жил в Германии.

    Сим закрылось для меня зрелище духовного иллюминатства в течение пяти лет.

    Сообщ [составитель] H. К Шильдер.

    _____________________________________________________
    [6] Сообщаемые Магницким сведения не точны. Ред.
    [7] В рассказе этом много неточностей. О Татариновой см. „Русскую Старину" 1895 г., № 10—12; 1896 г. № 1 и № 2.

    Ревель, февраля 21-го 1831 г.
    Об иллюминатстве академическом

    Предмет сей записки, для удобнейшего его обозрения, нужно разделить на две статьи, из которых первая займется иллюминатством классическим, а вторая литературным.

    I. Об иллюминатстве классическом

    Государь Петр Великий, обнимая обширным умом своим все части государственного управления, не упустил из виду и просвещения народного. Он переписывался о нем с Лейбницом и, наконец, составил такой проект Aкaдемии, из которого видна цель его, поставить под направление правительства такое средоточие народного просвещения, которое бы распределяло его не иначе, как в смысле коренных законов его империи и единообразно, повсюду; ибо предположенная им Академия, соединяя все предметы наук, должна была иметь при себе и университет. Кончина препятствовала ему привести сие предположение в действие. Екатерина I, хотя исполнила волю его учреждением Академии, но не совершенно по мысли Петра; ибо университет при ней не образован и установление сие, доставаясь в управление людям более случайным, нежели сведущим, принимало разные виды под именем преобразований, доколе не только совершенно отошло от первой цели великого своего учредителя, но раздробилось на четыре академии: наук, медицины, хyдожеств и словесности. Таким образом разлучились история от живописи, математика от механики и архитектуры, физика и химия от медицины, словесность от наук. Исчезло единство—цели, управления и средств. Одно и то же установление потребовало всего вчетверо. Но по счастью недеятельность наших Академий препятствовала им принести много вреда, хотя, как естественно, и принимали они все отпечатки духа времени. Медико-хирургическая, напротив, была в видах иллюминатской пропаганды орудием весьма деятельным, имев там некогда кандидата Казанского университета Сыромятника, который, живя в моей канцелярии, учился в ней хирургии; я видел, могу сказать, своими глазами, как сей самый добрый и благочестивый молодой человек, слыша в течение двух только лет один чистый материализм и. наконец, поступив на лекции иллюмината, самого известного печатными его сочинениями, Веланского, сделался совершенно неверующим. Действительно, большая часть молодых лекарей, из сего заведения в полки поступающих, так образована и может нечувствительно разносить по армии начала весьма опасные, тем удобнее, что лекарь, имея самый короткий доступ к больному и страждущему, весьма скоро с ним сближается, не обращая на себя особенного надзора. Дух сей Академии знаменовался многими буйствами и особенно самоубийствами, кои весьма тщательно, под предлогом белых горячек и сумасшествия, были от правительства скрываемы.

    От Иосифа II был прислан агент для образования y нас школ нормальных, коих самое название, как многие заметили, несет печать иллюминатства.

    Но систематическое действие иллюминатов на народное наше просвещение началось собственно с самым началом текущего столетия, когда, при первом образовании министерств, учредилось министерство просвещения. Оно вверено графу Завадовскому, человеку, по совершенной его лени и беспечности, самому способному быть орудием интриги. Известные в первой записке моей Мартынов и Каразин им овладели; первый, сделавшись директором его департамента, а последний—душою министерства, потому что сохранял еще славу некоторой случайности и неутомимо писал записки и проекты, которые беспечный и ленивый министр представлял охотно. Два соединенные сии иллюмината перевели уставы немецких университетов почти слово в слово и, приделав к ним грaмоты, ограждающие права их так незыблемо, как ничто еще у нас ограждаемо не было (дабы связать державную власть на случай перемены ее мыслей), сделали то несвойственное с нашим природным правлением и внутренним устройством образование университетов, которое ныне существует, ибо:

    1-е. Среди империи самодержавной состав их совершенно республиканский, на том правиле германских университетов, что все их члены равны, a ректор только первый между равными.

    2-е. Молодым людям, в них обучающимся, даны чины, шпаги и права; к чему сии знаки заслуг без службы? Им предоставлена большая свобода и ненаказанность за проступки, ибо университет по своему уставу ничего не может сделать более, как удалить проступившегося.

    Примечание. Сим часто пользуются университеты для недопущения до правительства всего, что y них происходит.

    3-е. Университетам присвоен домашний суд?—На что?

    4-е. Они до того выгорождены из надзора полиции, что почитают себя каким-то особым царством, общему порядку не подчиненным.

    5-е. Университетам предоставлена такая власть, какой никто в империи, кроме государя, не имеет: они выбирают ординарных профессоров, т. е. могут жаловать из ничего в нaдворные советники.

    6-е. Попечитель никакой определенной власти не имеет, а только, по уставу, есть род ходатая о их пользах.

    Уставы университетов открыли широкую дверь иноземному иллюминатству. К нам приехали такие люди, которых потом насилу выгнали, но уже с чинами и с деньгами русскими (Шаде, Броннер, Раупах и пр.). Я между прочими нашел в Казанском университете в 1819 уже году профессора Броннера, который, быв иезуитом, обокрал монастырь, бежал из него, переменил религию и, будучи выписан к нам, сделан прямо ординарным профессором, т. е. надворным советником, дворянином, имеющим право купить недвижимое имение. Я нашел всю его историю в книге, находившейся в библиотеке университета. По официальному моему о сем представлению он выключен.

    Я нашел известного цареубийцу Грегуара, уже выключенного за то из камеры французских депутатов, почетным членом Казанского университета и в сношениях с ним присылкою своих сочинений. Его тоже по моему представлению выключили, но отобрать патента не решились. Для центрального управления сими установлениями набрано подобное им Главное правление училищ.

    Когда, по смерти графа Завадовского, вступил на его место старинный мартинист, граф Разумовский, выписанный из Москвы, то Мартынов продолжал управлять министерством просвещения в прежнем смысле, тем удобнее, что граф до чина действительного тайного советника не управлял ничем.

    Но впоследствии министр духовных дел и народного просвещения немедленно, по вступлении в звание сие, был принужден удалить его.

    При Разумовском вышел на сцену Уваров, зять его. Воспитанник французского аббата (Manguin), выучившийся писать по-немецки и возмечтавший быть славным литератором на сем языке, он вступил в сношение с древнейшим из иллюминатов, Гете, который, оболыщая его тщеславие, весьма успешно выделал из него одного из самых горячих ходатаев за иллюминатов германских, коих при тесте своем, графе Разумовском, в звании попечителя петербургского и потом президента Академии, имел он все средства покровительствовать под обыкновенным именем ученых и просвещения. Наши иллюминаты славили его во все свои трубы, как мужа самого известного своею ученостию.

    Когда министерство просвещения соединилось с духовным, то благонамеренность управляющего оным останавливалась — неведением: как приняться за истребление зла?—и останавливала все полезные действия. Не хотели уже классического вольнодумства, но, не зная, что собственно составляет разные науки и что чуждо им и привито неверием, не смели действовать решительно. Мартынов отстранен от кормила народного просвещения, но первая ошибка: он сделан членом Главного правления училищ, вторая: на место его определен Попов, до того ничего не знающий в науках, что когда один из членов Главного правления училищ подал записку о необходимости обуздать иллюминатство, под видом науки права естественного преподаваемое, то директор департамента просвещения на доверенном совещании министра дал мнение: послать нарочного к Стурдзе, жившему тогда в своей деревне, спросить: правда ли, что философские науки можно удерживать от вредного их направления? По счастью сей оракул просвещения одобрил и даже расхвалил мнение своего сочлена, дотоле совсем ему незнакомого;—и что же вышло?—Не стали ни противоречить ему, ни действовать в его смысле.

    Весьма благоразумно вытеснили нескольких попечителей: Клингера, Кутузова и Северина-Потоцкого; но кем заместили? методистами и мартинистами, кроме университета Московского, куда определен племянник Кошелева, князь Оболенский, человек совершенно безграмотный и которым так завладели иллюминаты, что никогда не отпускали его в Петербург, без своего пристава, коим наичаще был известный, в сем смысле, своими печатными книгами профессор Давыдов, и виленского княза Чарторижского, который оставался для охранения сего университета в том положении, которое заслужило ему вместе с Московским и Дерптским, в предположениях наших мятежников 1825 года, право на совершенную независимость, как то изъяснено в их напечатанных показаниях и верно не даром, ибо они могли наилучше знать дух сих заведений.

    Виленский и Дерптский университеты особенно важны по-тому, что, заменяя духовные академии своих исповеданий, образуют и духовенство. Первый сделал уже важные в сем отношении успехи изгнанием из польских губерний иезуитов и приобретением влияния на низшие духовные училища. Духовенство польских губерний тяжко стенает под сим игом, a оно по духу своему надежнее правительства, чем сотоварищи Лелевеля.

    Иллюминаты, весьма благоразумно ища ускорять свои успехи действиями сосредоточенными, держались и у нас сего верного правила и потому всегда старались заводить педагогические институты, дабы помощью совокупного образования в одном духе известного числа образователей, распространять свое учение на все учебные заведения империи одним разом. Намерение сие очевидно, между прочим, из того, что иначе какая была бы нужда делать большие издержки на особый педагогический институт, когда при каждом университете уставами он положен и потому вместо одного их должно быть y нас шесть?

    Первый педагогический институт до преобразования его в Петербургский университет (т. е. до перемены только его имени), цель свою выполнил не только приготовя множество один другого хуже и развратнее, по духу их, преподавателей, но и послав отличнейших, по его усмотрению, в университеты германские для окончательного усовершения.

    Когда его назвали университетом, тогда Уваров, посылая молодых, им выбранных людей для обучения (в угождение воцарившемуся тогда в министерстве духу) ланкастерской методе, велел, по своим видам, заехать к известнейшему из современных иллюминатов, Песталоцию (о коем, ежели нужно, может быть доказано из собственных книг и писем его, особенно). Молодые люди сии, вместо изучения предмета их путешествия, пробыли самовольно очень долго у Песталоция и вдруг, по возвращении их, вместо педагогического института для взаимного обучения, проявился в Петербурге—институт Песталоция. Министерство не прежде, как спустя довольно времени, подмен сей приметило и нарядило комиссию для осмотра сего заведения. Члены Главного правления училищ, Фус и Магницкий, для сего отряженные, нашли училище самое вредное и представили формальное в том обличение (акты Главн. правления учил.); но дело сие, по разным уважениям, затихло; институт, кажется, тогда уничтожен, лица, его составлявшие: учителя Тимаев, Буссе и Ободовский равно, как и директор его Миддендорф, размещены по учебной части в Петербурге; но ныне, через 10 лет или более, опять в новом соединении снова составляют Главный педагогический институт. Каким образом это делается? Как изъяснить так сильное и успешное направление, чрез многие годы, чрез разные царствования и министерства, все к одной и той же цели, не предположив тут постороннего влияния?

    Дух иллюминатства в разных его видах и формах заразил наши учебные заведения следующим образом:

    1-е. Чрез возвратившихся из германских университетов наших профессоров, кои, заразясь его язвою сами, вывезли сверх того с собою тетради тамошних преподавателей, которые переводя и списывая, начали издавать на русском и успели ввести в книги учебные (Куницын—право естественное, Галич—историю систем философ-ских, Лодий—догику, Веланский—о животном магнетизме и пр.).

    2-е. Чрез установленные сношения, по праву университетов, с германскими.

    3-е. Чрез право каждого профессора ввозить и выписывать запрещенные книги.

    Книги самые вредные для веры и правительства сим средством входят, в университетах читаются и, наконец, то наследованием их, то продажею прочитавших распространяются.

    Дух иллюминатства распространен уже y нас на все науки. Я постараюсь указать каким образом, поколику самая краткая речь мимоходом может сие дозволить (но я не уклоняюсь сим от обличения схоластического и самого подробного пред профессорами сих самых наук, ежели бы то было нужно).

    История под именем прагматической (имя значительное и по правам его весьма важное), начиная с разных оподлений народа, избранного Богом, до именования злочестивейшего истребителя его Антиоха—великим, Ирода—великим, Иулиана—мyдрецом и мужем добродетельным, представляет главнейшие события мира или в превратном виде, руководствуясь самыми ложными историками, каковы Санхониатон и Берроз, или коварными намеками потрясая косвенно все основания веры и гражданской нравственности, воспаляет юные умы ложным представлением благоденствия древних республик, добродетелей их философов, величия их цареубийц и похитителей власти. И молодой человек принимает сию сказку иллюминатства зa историю на всю жизнь, ибо переучиваться уже ни охоты, ни времени иметь не будет.

    Словесность пользуется бесчисленными к тому способами ее: в выборе переводов, в задаче сочинений, в критическом разборе древних авторов и, особенно, в примечаниях на них германских классиков.

    Самая математика так, по-видимому, положительная и сухая, в высшем ее отношении (небесной механики Лапласа), представляет одно из разительнейших для молодого воображения явлений: такое строение мира, которое по законам вечным не имеет ни начала, ни конца, ниже нужды в предположении Создателя, иначе как для первоначального и однократного, так сказать, толчка для сообщения только первого движения сему вечному и совершенному механизму.

    В науках естественных, геогнозия и геология, выбирая одну из двух систем, вулканистов или нептунистов производят землю от огня или от воды по произволу профессора.

    Приложение философии Шеллинговой к наукам естественным изъясняет: каким образом сочетания сил гальванической и магнетической, образуясь само собою в разные организмы, благоухает в розе, ревет во льве, летает в орле и—мыслит в человеке!

    Физика, в подкрепление небесному механизму Лапласа и Шеллингову происхождению видимых организмов, раскрывает законы сих двух сил, изъясняя весьма заманчиво все подмеченное натуралистами в рассуждении излияния их из полюсов (вот почему так часто и упорно к ним ездят), где они, как бы составляя концы земной оси, указывают, как миры помощью их вертятся. Потому-то натуралисты нашего времени, бросив все упражнения положительные, собственно науку их составляющие, так пристально и повсеместно занимаются наблюдениями за протоколами магнетизма (речь Гумбольда в нашей Академии и отчет его в парижской), и за раскапыванием земли для открытия в окаменелостях допотопного мира доказательств, что человека тогда не было и что земля гораздо древнее, нежели выходит то по бытописанию библейскому.

    Примечание. Вот почему, между другими причинами, всемирные съезды натуралистов, в Гейдельсберге и Гамбурге, ничего о последствии своих занятий не объявляют и объявить не могут.

    Науки медицинские, полагая в основание своего материализма физиологию Прохазки (вероятно варшавского или виленского профессора), переведенную Веланским, более или менее приближаются к философии Шеллинга, по мере глубокости познания в ней преподавателей, и все, соединенно, ведут к тому заключению, что организм человека так совершен, что заключающееся в нем начало жизненности (vis Vitalis) достаточно для полного его действия: мышления и чувствительности.

    Науки собственно философские сводят все сии бреды, ложные и пагубные, самого утонченного материализма, в полную теорию, где открыто уже заменяется самый Творец Вселенной вечным эфиром, из коего все существующее, посредством сочетания сего вечного начала с началом влажности, сотворяется в различные организмы и в который опять все должно обратиться. Сие обоготворение природы, занятое из весьма древней истории пантеизма, богохульно прикрыто (у Шеллинга) именами Св. Троицы, дабы удобнее подменивало учение христианское в умах не дальновидных, точно так, как делал Вейсгаупт, который, изложив все мерзости своей догматики, говорит, в одной из высших степеней, что она согласна с учением Спасителя, который приходил для освобождения человечества от рабства и проповедовал равенство.

    Примечание. Профессоры, не везде смея преподавать сию философию открыто, поступают таким образом: 1-е. Они указывают ее, предпочтительно, в истории систем философских, распространяясь о ней более, чем о других, в виде догматическом. 2-е. Не помещая всего в тетради своего преподавания, дополняют важнейшее на словах, и 3-е. Молодым людям, наиболее пылким и способным некогда заменить их, указывают они в германских авторах, самые источники своих систем и даже дают книги (по незапрещению никаких для университетов), в коих система сей философии не только изъяснена в самой обстоятельной подробности, но и прилагается ко всем наукам и даже к теории изящных искусств.

    Когда, после сего, в философии нравственной выучится студент видеть в себе не то падшее и преступное существо, которое искупил Спаситель, а совершеннейший организм, в котором все хорошо, даже и самые страсти, кои, как ветры для корабля, для души нужны; а по догматам права естественного (Шмальца, Куницына и пр.) узнает он, что человек естественный совершенно свободен, что господство над ним есть одно злоупотребление права сильного, что дети должны только временно повиноваться родителям, чтобы дать воспитать себя, что брак есть только соединение двух лиц разного пола для произведения детей—тогда экономия, теория статистики и науки финансовые покажут ему:

    1-е. Что лица правительственные, духовенство, дворянство, армия суть классы не производящие (трутни общества).

    2-е. Что рабство весьма вредно, ибо препятствует успехам труда, промышленности и богатства народного.

    3-е. Что личная выгода каждого из лиц, общество составляющих, так смышлена, что правительству как можно менее должно вмешиваться в дела ее, ограничиваясь только открытием ей удобных путей, сухопутных и водяных, для свободного движения.

    4-е. Что есть религии более или менее выгодные для умножения народонаселения (с указанием на вред для оного от монастырей).

    Но не смея обременять далее внимания августейшего моего читателя сими схоластическими рассуждениями в отношении к науке прав теоретического и положительного, я сокращу сию статью, поспешая к главной ее цели—заключению о студенте, выслушавшем полный университетский курс в сем смысле и принужденном вступить в юнкера или в училище подпрапорщиков. Что будет удивительного, ежели он, при первом случае, соединится с мятежниками и даже, что можно найти преступного (не говоря о несчастной необходимости карать для примера) в таких поступках молодого человека, кои не что иное, как самое логическое и правильное последствие начал, данных ему публичным воспитанием от его правительства? Ибо он не мог не знать, что наставники его, нося мундир его правительства, питая хлебом его свои семейства, получая от него права, знаки отличия доблестей гражданских, смели злоупотреблять его благодеяния и, по невниманию или невежеству ближайших к ним начальств, всему учили его превратно.

    При сем положении классического иллюминатства на что еще тайные общества, приемы, присяги, испытания? Содержимая на иждивении самого правительства ложа сия, под именем просвещения, образует в своем смысле от 20 до 30.000 ежегодно такого нового поколения, которое, через два или три года, готово действовать пером и шпагою, а в течение каждого десятилетия усиливает несколькими стами тысяч тот грозный и невидимый легион иллюминатов, которого члены, действуя в его видах и совокупно и отдельно, и даже попадаясь правительству на самых злодеяниях, ничего открыть и показать не могут, ибо точно ни к какому тайному обществу не принадлежат и никаких особенных вождей не знают (такова, поистине, философическая история нашего мятежа 1825 года). Каждый такой воспитанник, чрез десять или пятнадцать лет по выходе его из университета, может предводительствовать полком или иметь влияние на дела высших государственных мест и сословий.

    Вот почему в указе 6-го августа 1809 года для экзамена гражданских чиновников требуется условием sine qua non, изучение естественного права, ибо сим средством 1-е: преградилась тотчас дорога к дальнейшему повышению всем титулярным и коллежским советникам, в академическом заговоре не бывшим, a просто служившим своему государю по присяге и по наследственному чувству усердия преданности, ибо все они, как ныне чрез 20 только лет уже и вышло, нашлись подчиненными тем неопытным по службе юношам, которые, вместо заслуг и труда, приносят, под видом и именем просвещения отвращение и ненависть к отечественной законности и преступные мечтания либерализма. И сие неприязненное правительству поколение ищет обложить его так, чтобы ни один голос, ему противный, не мог к нему проникнуть.

    Много важного прехожу я здесь в молчании, дабы не выступить за предел сделанных мне вопросов.

    Воинственный дух студентов и профессоров, который видели мы в самых последних происшествиях Польши, перешел к ним из Германии, а там весьма естественно водворился с 1814-го и 15-го годов, когда университеты, как члены Тугендбунда, в виде политического сословия, по приглашению правительств, прельщавших их защитою любезной им свободы, обещаниями свободы политической, подвиглись, по голосу невидимого дотоле начальника их Штейна, в громаде ландштурма. Когда потом с воспоминанием, как видели они знамена и пушки непобедимых прежде наполеоновых легионов в руках своих героев, как товарищи их легли на поле чести; когда, говорю, с сими воспоминаниями возвратились они на скамьи и кафедры своих университетов и узнали, что надежды их обмануты, что кровь друзей и братьев их не только пролита для них бесполезно, но и за такую систему, которая по разуму и по чувству всегда была для них ненавистной,—тогда составили они немедленно свой адский союз цареубийц (Wartbourg), стали петь, неизвестно кем сочиненную, кровавую песнь: drei and drezig oder mehr (обрекавшую тридцать трех государей и министров Европы на убиение) и начали все прочие неистовства свои, начиная с Занда.

    Таков ныне, действительно, дух сих заведений, приостановивших только злодеяния частные в надежде на общественные, при бунтах и мятежах народных, возбуждаемых главными начальниками иллюминатов.

    Свободное и частое сношение с Германией, как перепиской, так и переездами разных лиц туда и оттуда, равно как и самое местное удаление Дерптского университета от всех центров полиции, призывают на него особенное внимание правительства, особливо если положено, как я слышал, довершить в нем образование лучших кандидатов прочих наших университетов. Сия мысль несет на себе знакомую печать.

    В числе важнейших причин, способствующих укоренению опасных начал в наших учебных заведениях, есть недостаток общего за ними надзора людей в сем предмете сведущих, ибо академическое иллюминатство так утончено и столь осторожно сокрыто под терминологиею наук, что никакая полиция подстеречь его не может. Главное же правление училищ, хотя бы и было оно составлено из лиц неблагоприятствующих иллюминатству и во всех его уловках сведущих (чего бы я утвердить никак не взялся), то и тогда не может видеть всех дел просвещения в совокупности, a департамент министра, составленный из людей, не совсем в сем отношении надежных, и с давнего времени в запутанности сего управления участвующих, ограничиваясь своего рода подъячеством, покровительствует места и лица ему приятные, ведет своего рода интриги и не может иметь ни выгоды, ни цели обличать в заведениях, так давно ему подведомственных—самого себя. A за сим кто же может видеть весь ход и направление сей части управления, едва ли не самоважнейшей?

    Духовные академии наши не могли ни избежать влияния духа времени, ни принять его так открыто, как светские.

    Иллюминаты духовные действовали, однако же, на них тем успешнее, чем медленнее и осторожнее.

    Мартинизм и масонство имели y них свой период. Время торжества духовного иллюминатства ознаменовалось первым преобразованием духовных академий. Но тогда введены только в них излишние науки, усилена философия и выпущены из духовного воспитания необходимые для него предметы: основательное изучение правил церковных, познание обрядового порядка и надзор за нравственностью учеников. Сие приуготовительное распоряжение имело свою цель и принесло ожиданный плод. При воцарении методизма довершено сие дело: вышло новое преобразование духовных академий и училищ по системе так обдуманной и всеобъемлющей, что духовенство нового духа составило уже особую касту, от того, к которому принадлежали наши древние Филареты, Гермогены и Сергии; касту, которая отличаясь наименованиями, церкви дотоле чуждыми: докторов и магистров и даже неся наружные знаки сих прозвищ, состоящие, между прочим, в крестах (магистров), кои в первый раз народ наш увидел на груди своих священников, без изображения Распятого Спасителя; касту, которой существование упрочено огромнейшим капиталом, коим обеспечиваются ее пенсионы, сверх доходнейших мест, по праву ей предоставленных, преимущественно пред заслуженным и благочестивым священством прежнего духа.

    Вместе с тем, по мере, как усиливалось офилософствование нашего духовенства, ослаблялась положительность православного учения. Журнал невской академии («Христианское Чтение») вмещает многие статьи из книг методистов и сектаторов, с разными их чудесностями, без всякой закрышки в нем напечатанные, наряду с извлечениями из Златоуста, Василия Великого и пр.

    В комиссии духовных училищ сидел тогда Галахов, ученик Татариновой, a духовный иллюминатор Ястребцов был правителем дел ее.

    Давно гонимый за смелое обличение сего духовного образования, учитель невской академии, священник Кочетов, знает весь ход и ухищрения сего зла совершенно.

    Однако же, как ни очевиден вред сей из теоретического его рассмотрения, но, чтобы постигнуть все его пространство, надобно видеть магистров духовных наших академий, как мне то случилось, в сердце России, среди большого селения симбирских, нижегородских или воронежских крестьян. Смело можно сказать, что расколы усиливаются именно оттого, что сие духовенство, совершенно иностранное народу, не удовлетворяет его духовной потребности, во всей простоте и доступности истинной веры отцов его. Вожди раскольников сим пользуются, как то будет показано в IV записке, и вера народа получает кривое и опасное направление.

    II. Об иллюминатстве литературном
    О книгaх

    Полный каталог книг русских, разобранный со вниманием, представляет весь поток иллюминатства, литературу нашу наводнившего от Вольтерова Кандида до Мартына Задеки. В нем можно разделить погодно, как бы полосы различных периодов духа времени, многовидных форм иллюминатства, искавшего действовать на разные состояния нашей Империи.

    В актах министерства просвещения должно находиться представление казанского попечителя (1824 или 1825 года) с полною фальсификациею всех вредных и опасных русских книг.

    О журналах

    Надобно только прочесть классические рассуждения о сем предмете ораторов французской камеры, когда шло дело об установлении цензуры, чтобы проникнуться убеждением, что журналы и газеты успешнее всего действуют на умы и, помощью самых косвенных внушений, простого сближения некоторых происшествий, приличной обстоятельствам исторической выписки, молчания о чем-нибудь всех занимающем, руководят общественное мнение.

    Мы видели, в последнюю французскую революцию, силу газетчиков.

    У нас дух их особенно приметен ныне, по молчанию их о таких предметах, о коих, в настоящих обстоятельствах, им бы непременно говорить надобно; и, действительно, какая материя может быть обильнее для дарования, для всех родов красноречия и поэзии, как не защита святого дела законности, особливо когда самые лица, о коих должна идти речь, по высоким их характерам, по великим, именно в сем деле, подвигам, предоставляют образцы столь изящные?—Пред какою Медузою окаменели наши авторы и журналисты?—Каким трудом благороднейшим займутся они для пользы отечества?

    Негодование на них в сем случае приводит на мысль слово Наполеона о Сиесе: «Молчание этого человека есть заговор ».

    Об иллюминатстве народном
    28-го февраля 1831 г. Ревель

    Неоднократно испытал я на себе, как, после многолетнего и пристального изучения России, на четырех, почти противоположных, концах ее, обманчива и увлекательна в сем отношении оптика Петербургская. Наружное сходство всего, что там видишь, с тем, что видал в других государствах, так совершенно, что весьма легко привыкаешь думать, что это Россия, и обман сей не прежде, как в Москве рассевается совершенно.—Сравнение Петербурга с Россиею так же справедливо, как сравнение гвардии с заштатной командой уездного города.

    Но в замену сего недостатка, наружной образованности, добрый и верный Богу и Царю народ наш отделен по счастью от Европы, как медною стеной,—верою, языком, климатом, пищею, и всеми своими обычаями и привычками.—Как ни старались сделать его, в иллюминатском смысле, европейским—прошло более полувека и сие не удалось.—Провидение как бы сберегает на что-то сей новоизбранный свой Израиль, подобно древнему, невредимым, посреди отпадающих от него и мятущихся народов. —Но, не осмеливаясь проникать в недоступные судьбы Божии, мы обязаны видеть предмет сей в его человеческих только отношениях: политики и благоустройства, и потому я приступлю к обозрению его с одной сей точки зрения.

    Добрый народ наш портят:

    1) мелкое и вновь облагораживаемое чинами дворянство;

    2) низких классов, отставные и выбрасываемые из служб военной и гражданской, чиновники и

    3) расколы.

    Мелкое и вновь облагораживаемое дворянство, владея из 11 мил. крепостных крестьян, по крайней мере, половиною и держа при себе несоразмерное число дворовых людей, портит народ, колебля его веру, по близкой к нему, в деревнях, жизни, примером своего неуважения к ее уставам и обрядам, то есть, видя себя в сем отношении, как насмотрелись в высших состояниях, a дворовые люди, слепо ему подражая, доводят соблазн сей и до крестьян, en faisant devant eux les esprits forts.

    Сверх того, все то, что дурного и возмутительного знает сей мелкий класс дворянства, по наслышке и из чтения довольно обильных для сего на нашем языке книг, рассказывает в обыкновенном разговоре за столом, при множестве, обыкновенно стоящих тут, слуг, по-русски, и распространяет тем самые вредные понятия о религии и правительстве, весьма неумышленно и даже не заботясь о том, что проповедует, таким образом, против самого себя.

    Между тем домашняя челядь сия, утесняемая дурным ее содержанием, и разными притязаниями к ней, и жестокостью, и самым гнусным развратом некоторых владельцев, ищет улучшить состояние свое хитростью, обманами, кражею и, совершенно теряя от того последнюю нравственность (что можно видеть из многих уголовных дел, как мне то случалось), составляет развратнейший класс, по крайней мере, около двух миллионов.

    Сей класс есть совершенная чума народа, ибо под именем управителей, дворецких, приказчиков и конторщиков, управляет большими его массами.

    Дворовые люди точно так, в малом виде, имеют свое влияние на деревни и волости, как двор на столицы.

    Отставные грамотные офицеры, солдаты и приказные, часто из службы, только с аттестатами, выгнанные, волнуют умы крестьян, пишут им жалобы и просьбы и образуют из них, так называемых, в некоторых губерниях, не знаю почему, капитанов, а в других, мироедов, которые не только служат земской полицией для незаконных ее сборов, но и затевают, для удобнейшего обирания крестьян, непрестанно новые дела, собирают деньги на хождение за ними в Москве и в Петербурге и оттуда, по своим видам, пишут к ним самые нелепые известия. Этот класс держит простой народ в том заблуждении, что до Бога высоко, а до царя далеко и что правосудия никак найти нельзя иначе, как за деньги.

    Переходящие из сего класса отставных из одной губернии в другую очень вредны; ибо сверх окрадывания народа, на счет которого они живут, могут они быть употреблены, как сильное орудие к его волнению, самыми нелепыми слухами. Я видел пример тому в 1824 г. Вдруг в нескольких из внутренних губерний пронесся слух, от каких-то прохожих, что крестьяне вызываются, указом, к переселению на реку Дарью, где стоит серебряный столб, с надписью: вольность. Тысячи помещичьих крестьян из губерний Пензенской, Симбирской, Саратовской и прочих забрали жен и детей и, бросив все свое имущество, пошли к границам Бухарии. Я видел своими глазами, объезжая Казанский учебный округ, сие неслыханное и шумное переселение, преследование ушедших военными командами и возвращение их большими толпами, изнуренными усталостью, голодом и стужею. He знаю, было ли обращено должное внимание на источняк сего вaжного, по моему мнению, происшествия; но мне тогда по рассмотрению его на самых местах, по расспросам y разных губернаторов и по разговору с переселявшимися, показалось оно какою-то пробою народных волнений, в национальном вкусе испытанной, и по несчастью я не ошибся—оно предвещало бурю.

    Происшествие сие показывает, каким образом иллюминатское общество, овладев высшими классами помощью средств, в предшествовавших записках мною изложенных, может, не дожидаясь систематического развращения нашей народной массы, средствами самыми легкими и дешевыми двигать ее для занятия правительства и войск в нужную ему пору, например, во время рекрутского набора, когда он к спеху надобен, совсем иными приемами, нежели мятутся им другие народы. Слово вольница заменяет y нас конституцию. Нелепая вера в разных самозванцев и даже Пугачева изъясняет удобство сих волнений.

    В сем же смысле рaсколы заслуживают особенное внимание, ибо они:

    1-е. Состоят из огромной массы крестьян, ведомых самыми из них бойкими и коварными в ненависти к господствующей церкви и к правительству, с нею нераздельному и которого высокие особы наравне со всеми прочими несторианцами представляются в ее понятиях слугами антихриста и погаными.

    2-е. Враждебное церкви и правительству сие царство, в империи образовавшееся (его полагают в 3 миллиона), имеет центральное свое управление и главных начальников в Екатеринбурге, в Перми, в Оренбурге и Сибири и действует распространением своих скитов (огромнейших и богатых монастырей) на такие губернии, где надзор наименее пристален, a подкуп удобнее. Имея огромные капиталы в своих руках, ибо завладело уже многими ветвями торговли и особенно поставками и подрядами, в коих имеет случай лакомить чиновников правительства, оно держит постоянных агентов в Петербурге, кои в том месте, которому дела раскольничьи вверены, выхаживают общие в их пользу постановления и отвращают все для них невыгодное. Из общих постановлений приведу несколько примеров.

    1-е. Внезапное отделение дел раскольничьих, из Синода, к министерству внутренних дел.

    Сие распоряжение было весьма важно для раскольников, ибо министерство, предположив даже его и неподверженным их влиянию (за что я не поручусь), не может ни знать так хорошо их учения, ни предупреждать всех уловок и поползновений их к распространению своих обществ, как знает и может то делать духовная власть. Сверх того министерство действует в их делах по различным мнениям и убеждению; а Синод по правилу постоянному, по долгу и званию.

    Из сего произошел великий вред, ибо как скоро дела раскольничьи сделались чуждыми духовной высшей власти, то и власть епархиальная от них отстранилась; а они дерзость новых к себе обращений тем с большим успехом усилили, что мелкие местные полиции y них до такой степени на откупу, что не только надзора за ними нет, но и высшее правительство лишено всякого положительного сведения о сем опасном для него народном иллюминатстве. И от того теперь все строжайшие его секретные предписания, в рассуждении не только обуздания расколов, но и сведения о числе и роде их, равно как о числе лиц их составляющих, приходя окончательно к низшим полицейским исполнителям, кои давно ими закуплены, или остаются без действия, или оканчиваются составлением самых поверхностных и часто лживых донесений, кои без сличения их с сведениями положительными духовных начальств, знающих поименно всех чуждающихся церкви и врагов ее, остаются без поверки и потому составляют совершенно обманчивое основание для общих заключений верховной власти.

    Между тем вспомнить надобно, что духовные заблуждения черни не могут не вводить ее и в самые грубые заблуждения политические. Нужно вспомнить бунты раскольников против Петра Великого, бунты запорожцев, Пугачева, выпущенного из тюрьмы казанской раскольниками и, наконец, в недавнем времени (1824 г.) казака Котельникова, который, имея сто тысяч сектаторов, готовых на Дону поднять по слову его оружие, будучи в руках правительства, в кабинете графа Аракчеева, заставил замолчать митрополита, оспорив его коварством и пылкостью своего ума; умел обмануть своим лицемерием всех, говоривших с ним духовных, сыграл обращение к церкви, так ловко перейдя чрез все строгие искусы духовной власти, что награжден щедро от государя и, будучи послан обращать своих единомышленников, между тем как самыми умными и чувствительными письмами усыплял высшее правительство, распространял свою ересь, воспаляя отчасу сильнее умы своей дружины, доколе снова не был взят и заключен в монастырь. Чего не может сделать и предпринять подобная голова? Чего не могли бы сделать с подобными средствами иллюминаты, ежели бы они их знали? Я потому привел в пример сего Котельникова, что был почти очевидным свидетелем всего о нем дела и, что он, действительно, есть феномен, в сем роде классический, ибо, соединяя с умом необычайно быстрым глубокие познания, кои почерпнул он в одной из книг, нашими духовными иллюминатами изданных (Ястребцова), он прошел далее на сем учении, основал свою секту и, прельстив ею множество людей, сверх духовной весьма замысловатой теории, осмелился угрожать высших правительственных и духовных лиц, его допрашивавших, сверхъестественными своими силами так решительно, что привел их, как меня уверяли, в трепет. В деле о нем все сии обстоятельства должны находиться. Оно, кажется, производилось в Собственной канцелярии его величества.

    В царствование либеральных y нас идей, при начале текущего столетия, был послан сенатор Лопухин (Ив. Вл. описанный мною иллюминат) по какому-то делу духоборцев, которое должно находиться в министерстве внутренних дел, и великие им оказал по единомыслию услуги.

    Во время духовного у нас иллюминатства Попов был известным покровителем раскольников и особливо духоборцев, русских квакеров.

    Во времена сии много выходило тайных и публичных повелений, потворствующих расколам; но меня уверяли, я сам не читал, что данный на имя Ланжерона указ, едва ли не по министерству духовных дел о раскольниках, есть самое примечательное в сем роде постановление. Здесь должно указать и то, которое запрещает духовному начальству преследовать беглых к раскольникам священников, кои после того открыто служат в церквах их, в самых местопребываниях архиереев той господствующей церкви, которой алтари они бросили и священные обеты попрали.

    Я укажу нынешнего тверского архиепископа Амвросия, как самого по уму знающего в сем деле; a по сердцу и правилам самого удаленного от всякого рода гонений за веру.

    Обер-прокурор Синода, князь Мещерский, весьма хорошо знает сию часть и весь исторический ее ход, во времена мною указанные, ежели, устранив дворские опасения природной робости, захочет или, лучше сказать, решится говорить искренно.

    Раскольники наши, сверх политической и неизбежной от них опасности, обращают на себя внимание и потому, что скиты и монастыри их служат убежищем всем людям беспаспортным и даже беглым преступникам. Многие из богатейших их фабрикантов делают из заведений своих притон сего рода людям; a полиции, живущие y них на жаловании, не только о сем не доносят, но даже предваряют их, когда то нужно, для осторожности.

    Человек, большую услугу оказавший разным самым вредным их сектам, около Москвы, есть Витберг, бывший архитектором при сооружении большого храма на Воробьевых горах. Будучи давнишним масоном и как строитель здания совершенно символического в смысле духовного иллюминатства, он был весьма сильно покровительствуем и потому, под видом особой для сего строения комиссии, действовал полномочно, особливо в приискании тех недвижимых имений, кои должно было купить для сей церкви. Он, по просьбам и подкупу раскольников, скупал целые их волости и так явно для укрытия их от полиции губернской и даже некоторых от присужденных уже наказаний по уголовному суду, что дела, производившиеся о них в Уголовной Палате, были, вопреки нашим законам, отданы вместо Сената, куда поступить долженствовали, на заключение члена сей строительной комиссии, московского тогда архиепископа, и по мнению его вершились весьма снисходительно (я помню одно подобное дело по Владимирской губернии, его и прочие, ему подобные, можно найти в бумагах сей комиссии).

    Евреи имеют также свои опасные ереси. Они так ожесточены и упорны против христианства потому особенно, что вместо чтения, как в положительной их религии требуется, подлинных книг Закона Божия, они никогда их не читают и читать их не могут, ибо:

    1) Классического еврейского языка не знают, точно так, как народ нынешней Греции не знает языка Илиады.

    2) Древние их раввины, толкованиями своими на всю Библию, исказили смысл, так ясных о Христе пророчеств, ложными преданиями своих каббалистов и разными магическими толкованиями. Для ученых составили они два талмуда: «Вавилонский» и «Иерусалимский». Новейшие раввины и нынешние учители народа, пользуясь неизвестностью еврейского языка, издают, под видом книг молитвенных, разные возмутительные против народов и правительств христианских, особенно изъясняя, как меня уверял один знаток в сем языке, что обманывать христиан и вредить им есть дело богоугодное.

    Книги сии, вывозимые и выписываемые без должного рассмотрения из-заграницы, наводняют те наши губернии, кои населены жидами, и потому образуют и у них иллюминатство особенного характера.

    Лютеранская церковь Остзейских наших провинций обуревается, в сем отношении, злом особенного рода: духовенство ее, образуемое, по большей части, в университетах германских, принуждено будучи скрывать свой истинный образ мыслей о христианстве, избегает, сколько можно, говорить в его смысле, против внутреннего убеждения и потому наполняет все свои проповеди такого рода сухою и языческою моралью, которая никак не может удовлетворять набожности людей, требующих духовной, христианской пищи. Оттого происходят два зла: 1) Люди, ищущие только предлога или извинения чуждаться церкви, совсем ее оставляют и 2) те, которые искренно негодуют на сие изменение положительного их исповедания, идут искать духовности в молитвенных домах «гернгутеров», о коих ниже будет говорено подробнее. И сие не только происходит в церквах, где проповедуется на немецком языке, но даже и там, где собирается народ для слушания их на эстском. Таким образом крестят, женят, приобщают и хоронят по необходимости в церквах положительного исповедания; а молятся, люди набожные, у своих раскольников (т. е. у гернгутеров).

    «Гернгут» основан одним из известнейших иллюминатов, графом Цинцендорфом. Он воспет и прославлен истинною церковью, всеми духовными иллюминатами Германии, из которых главнейший Штилинг, в своем изъяснении на апокалипсис («Победная повесть», перевод Лабзина), нашел в нем несомненное доказательство, что церковь сия есть именно та, в которой воцарится Господь, когда, по ожиданию германских и наших millénaires придет Он царствовать на земли с своими избранными. Общество сие постоянно сохраняло своих высших, невидимых вождей и свои степени. В молитвенных домах их, в губерниях немецких, делается сие так: все собираются и садятся вместе; проповедник, постоянный или приезжий из Гернгута (ибо их апостолы непрестанно объезжают церкви свои во всех странах Европы и наши колонии и Остзейские губернии) проповедует на языке народном, потом объявляет, чтобы народ вышел, a те, которые хотят слышать проповедь немецкую (т. е. высшее общество из дворян и купечества) остались. Обе проповеди сии бывают, обыкновенно, хороши по их трогательности и простоте христианской, которая весьма старательно соблюдается в наружности и языке проповедника. Когда последняя кончится, все выходят—и народ и amis, остаются одни intimes, т. е. положительные гернгутеры обоих полов, и тогда начинается настоящая ложа, тайная, с затворенными дверями; что там говорится, никому не известно, кроме членов присяжных. В России средоточия сего общества находятся во всех колониях и особливо в Саратовских, Новороссийских и в Бессарабии; а в Петербурге главный центр в доме гернгутеров, где и английские методисты проповедывали тоже.

    Лица, особенно важные, принимаются агентами гернгутеров на дому.

    Здесь и в Лифляндии секта сия весьма усиливается. Разные значащие люди из дворянства в нее уже вошли.

    В здешних губерниях, особенно в народе. может она иметь следующую опасность: здесь дворянство другой нации, нежели народ, оба помнят, что одно—завоеватель, a другой—завоеванный; ежели народ и по религии своей будет видеть в дворянстве общество вере его ненавистное (как всякая положительная церковь для своего раскола), то при малейшем внешнем побуждении иллюминатов, могут когда-либо произойти беспорядки, для коих в нынешее время не бывает недостатка в предлоге.

    Впрочем, Эстляндия, в которую из новгородской еще республики ездили вопрошать волхвов, весьма обилует, как и некоторые из русских губерний (Архангельская, Симбирская, Казанская, Сибирские и пр.) тем родом обаятелей, которые известны под именем ворожеев и много делают в простом народе вреда своими лечениями, порчами и особливо вытравливанием младенцев. Они имеют какое то предание, передаваемое с большими осторожностями и состоящее в действительном познании весьма чудных свойств разных естестественных произведения: трав, курений и пр., в ученом мире неизвестных. Сей класс народа, по чрезвычайной к нему вере простолюдинов, весьма может, при случае, быть сильным орудием секты, ибо и в иллюминатстве и y Розенкрейцеров есть своя степень de Mage, и Эккартсгаузен писал, переведенное на наш язык Лабзиным магическое сочинение, под названием «Ключ к таинствам природы». Так замыкается, двумя крайними оконечностями сей черты, обширный круг иллюминатства, в бесчисленных его видах, к одной и той же цели направленного.

    Всеподданнейшее письмо М. Л. Магницкого 3-го марта 1831 г. Ревель

    Государь всемилостивейший,

    Поднося y сего последнюю записку по делу, которое вашему императорскому величеству угодно было поручить мне, и исполнив сим высочайшую волю, по лучшему моему разумению, по совести и присяге, священнейшим почитаю долгом принести вам, государь всемилостивейший, самую сердечную, самую глубокую благодарность за случай, который вы мне даровать благоволили для доказательства беспредельной преданности моей к особе вашего величества и ко всему августейшему вашему дому.

    Истинно, государь, по первому велению вашего величества, истребил я, нетрепетной рукой, за собою мост и с неограниченным самопреданием, все тайные помышления и чувства сердца моего, судьбу мою и всего семейства моего—вверил одному вам!

    Я не имел, государь, жертвы великодушия вашего достойнейшей. С глубочайшим благоговением есмь, всемилостивейший государь, вашего императорского величества вернейший и преданнейший подданный Михаил Магницкий.

    Заключение

    Заключение сие, по числу главных предметов, в предшествовавших ему записках содержавшихся, будет разделено, равным образом, на четыре степени: 1-я об иллюминатстве политическом, 2-я о духовном, 3-я об академическом и 4-я о народном.

    I. Об иллюминатстве политическом

    Потеряв все способы наблюдения за ним. в продолжение нескольких лет, и особливо находив неуместным сноситься, в сие время, письменно с людьми благонамеренными, кои могут ближе меня его видеть, я ничего новейшего об нем не знаю теперь, иначе, как по знакомым мне отголоскам литературы и по молчанию ее о некоторых предметах—исключительно. Отголоски сии я особенно появление некоторых на нашем языке книг (сочинения фон-Визина и Логина Галича), которые, по весьма основательным уважениям, не смели появиться в течение шестнадцати лет, заставляют заключать, что цензура приняла новый характер, который или чем либо руководствуется, или попускается; всего же вероятнее кажется, что выбором людей, по сей части, управляет постороннее влияние.

    Впрочем, не вдаваясь далее в сии гадательные суждения, можно идти к нужным заключениям от оснований положительных: акты парламентов и правительств, многие благонамеренные писатели и самые события политические неоспоримо доказывают, что иллюминатство во Франции и в Англии превратило уже самые правительства сих государств в ложу, которая, разоблачая понемногу власть верховную и Церковь ежедневно, от того только приняла сей медленный образ действия к их разрушению, что надеется, из-за них, так сказать, распространить его на всю Европу и действительно быстро и верно в том успевает, как мы то видим в течение полугода.

    Из 180 миллионов европейцев, с их союзниками и владениями в Азии, до 342 миллионов простирающихся, около 100 миллионов на стороне законности. Таллеран и Велингтон стоят y руля замышленного ими всемирного переворота, сего торжества иллюминатства под именем представительных правительств, кои не что иное суть, как учрежденная призраком закона непрестанная борьба страстей целой массы черни с державною властью, непрестанное поругание сего второго величества Божия— узаконенный бунт.

    Весьма естественно, что то государство, которое в числе сих 100 миллионов, едва ли, без исключения, совершенно надежных оборонителей законности заключает одно 45 миллионов, для коих благотворное самодержавие его царей утверждено на вере, на наследственной, из рода в род, любви к такому царствующему дому, который, по славе всех род им для России приобретенной, вышел для каждого русского его отечеством и без коего нет и не может быть отдельного отечества; естественно, говорю, что такое государство, страшный исполин нравственною его силою, святостью его начал, защитою Божиею в деле правом, должно в наше время обратить на себя все злоумышления воцарившегося бунта. Бунт сей, имея цель всемирную, не может иметь главным предметом злодеяний личных, кои нужны ему тогда только, когда общий переворот государства, в его смысле, созреет, и посему, доселе, полагать должно, что действия его на Россию могут быть только двух родов.

    1-ое политическое, т. е. ослабление ее в силе союзов, занятие соседственными войнами, местными мятежами, ухищрениями для подрыва или искажения ее кредитной системы, и

    2-ое Sa démoralisation Politique. Для того и другого, кроме действий внешних, до моего предмета только побочно касающихся, нужно иллюминатам установить с нею сколько можно ближайшее сношение.

    Сношение сие могут они иметь:

    a) Через литературу и особенно чрез книги в учебные места, не взирая на запрещение их, к выписке и вывозу дозволенные, и те, кои, сколько судить можно по удобству их приобретения в портах, не иначе, как по открытии навигации, должны провозиться шкиперами под видом их собственных.

    Примечание. Открытие сего последнего особенно было бы важно для узнания тех лиц, кои выписыванием сего ядовитого товара промышляют. Главный центр сей торговли должен быть в Риге. Говорят, что и в Петербурге возмутительные песни Beranger покупать было можно, но только стереотипного издания, вероятно для удобнейшей укладки при провозе, и за необъятно дорогую цену. В Риге же цена довольно умеренная доказывает, что провоз обилен.

    b) Чрез разъезжающих, под разными видами адептов и нарочных. Люди сего рода в Россию проезжать, по большей части, могут под именем приказчиков торговых домов, от коих и действительно, для закрытия себя, легко иметь им некоторые поручения на закупку наших произведений и проч., ибо ныне капиталы всей Европы приведены уже в руки жидов (четыре брата Ротшильды) и большая их масса в расположении самого важного иллюмината Лафита. Цель сих коммиссионеров может состоять в разных сообщениях, кои могут они привозит адептам общества их в России и обратно отвозить словесно сообщаемые от них сведения; равно как и в собрания, о состоянии России вообще, положительных известий.

    с) Чрез выезжающих к нам, без благонадежного ручательства наших миссий, иностранцев разного рода.

    II. Об иллюминатстве духовном

    He имея присовокупить ничего существенного о сем иллюминатстве, кроме некоторых подробностей, ко всему, что раскрыл я в предшествовавших моих записках, я почитаю нужным сказать здесь, что сие иллюминатство чрезвычайно усилилось; но как, при подробнейшем изъяснении сего заключения, не могу я избежать речи о предметах, лично до меня касающихся; то дабы ни мало не смешивать сего частного, так сказать, предмета с общим, я принужден, по самым чистым побуждениям, отклонять раскрытие его до нового повеления, ежели бы почлось оно когда либо нужным.

    Университеты Виленский и Дерптский, в сем усилении академического иллюминатства, особенно сделали большие успехи.

    Оно укрепилось в центре учебного управления уничтожением всякого противодействия и выгодным для него размещением людей.

    В польских губерниях особенно, доколе тамошнее духовенство не освободится по всей учебной его части от опасного на него влияния Виленского университета, не может быть доброго духа в классе учащегося народа, и сей край, сопредельный с губерниями российскими, может быть весьма вредным для нас проводником.

    Живя в такое время, когда не только крупные перемены, но и самые добрые уновления не безвредны, великая потребна осмотрительность для истребления сего важного зла, подъедающего корень Империи, без потрясений, без преследования лиц, одним истреблением ядовитости наук и злоумышления; ибо, действительно, заблуждение людей более жалостно, нежели преступно; а науки, как прекраснейшие цветы в природе, издают животворный газ при сиянии солнца правды, и газ смертоносный—во тьме нечестия.

    ІV. Об иллюминатстве народном

    Сие последнее зло, по самому закону всякого неостанавливаемого зла, весьма усилилось; но вообще в России ошибочно было бы думать, что зло самое древнее и укоренившееся так же трудно истребить как инде. Правительство наше, по счастью, так сильно, что не только его распоряжения, но и самый оборот его образа мыслей имеет величайшее влияние на общее мнение, и посему всегда может оно располагать столь огромною нравственною силой, какой ни которое из других правительств не имеет; и все доброе и полезное y нас гораздо легче(?) нежели злое и вредное, тем более, что ныне, в сие время всеобщего потрясения, перемен и колебаний, ничего не нужно, кроме противоположного им и, так сказать, отрицательного действия, одним систематическим охранением незыблемой положительности и законности.

    Я не могу окончить сей статьи не отдав справедливости отличному духу нашего воинства. Сей цвет России, преданный Богу и Царю, не знающий ни нужд, ни страха, как непреодолимый оплот, поражает ужасом мятежные народы и вождей их.—Надобно было видеть с каким духом готовился к выступлению отсюда Суворовский полк!—с каким восторгом офицеры переписывали приказ, при сем случае изданный, носили на себе и читали своим знакомым.—Кто взвесит сию нравственную силу нашего правительства?—Каким образом исчислить сколько тысяч заменить может один энтузиазм сей славной и доблестной дружины к Царю-Товарищу в боях и опасности, к Царю-Отцу и благодетелю жен и детей ее?

    Наконец можно сказать утвердительно, что все многолетнее зло, от иллюминатства к нам привитое, как ни кажется оно обширным, по объему его, ничто пред волею правительства, как скоро оно его видит и захочет подвигнуть все пружины нравственной силы 45-ти миллионов, во всемощной руке его, для блага Империи и всего человечества вмещенные.  Всеподданнейшие письма М. Л. Магницкого Императору Николаю об иллюминатах

  • Источник — http://krotov.info/

    Обсудить на форуме...

    фото

    счетчик посещений



    Все права защищены © 2009. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник. http://providenie.narod.ru/

    Календарь
     
     
     
     
    Форма входа
     

    Друзья сайта - ссылки

    Наш баннер
     


    Код баннера:

    ЧСС

      Русский Дом   Стояние за Истину   Издательство РУССКАЯ ИДЕЯ              
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году
    Создать сайт бесплатно