Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РУССКИЙ НАРОД И ЕГО ТВОРЧЕСКОЕ СЛОВО
    П. А. БЕЗСОНОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • Раздел 1 Сочинения о русском песнотворчестве, церковном песнопении и о мнимом «туранизме» русских. Калики перехожие. Вып. 4. К читателям.
  • Грозный Царь Иван Васильевич. Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 6. Царь в Серпухове.
  • Гнев на Вологду.
  • Правеж.
  • Смерть Грозного Царя Ивана Васильевича.
  • Плач Царицы по умершем Царе.
  • Плач войска.
  • О московских и других былинах. Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 7.
  • Песни исторические Петрова времени. Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 8.
  • Знаменательные годы и знаменитейшие представители последних двух веков в истории церковного русского песнопения.
  • Мнимый «туранизм» русских. К вопросу об инородцах и переселениях в России.
  • К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества».
  • Разлел 2 Биографические очерки Князь Николай Андреевич Цертелев, Первый собиратель памятников устного народного творчества.
  • Князь Владимир Александрович Черкасский.
  • ПРИМЕЧАНИЯ
  • СПИСОК ТРУДОВ П. А. Безсонова
  • ИМЕННОЙ СЛОВАРЬ

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность.
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов.
    Нечволодов А. Д. «Николай II и евреи».
    Чванов М. А. Русский крест.
    Киреев А. А. Учение славянофилов.
    Стогов Д. И. Черносотенцы: жизнь и смерть за великую Россию.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы и Священный Союз Русского Народа.

    Безсонов П.А. Русский народ и его творческое слово / Составление, предисловие, примечания, именной словарь А. Д. Каплина / Отв. ред. О. А. Платонов. – М.: Институт русской цивилизации, 2010. – 608 с. В книге впервые после более чем столетнего перерыва публикуются труды выдающегося русского ученого-подвижника, исследователя «народного песнотворчества» П. А. Безсонова (1827–1898). В его трудах исследуется жизненная идеология русского народа, выражающаяся в православной духовности, неразрывности веры и жизни, соборности, нестяжательстве и патриотизме. Фундаментальный труд Безсонова «Калики перехожие» показывает духовное могущество русского народа, совершающего паломничество к православным святыням, преодолевая тяжелые испытания. Нет той силы, которая может остановить русский православный народ на этом пути. © Институт русской цивилизации, 2010.

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    С Петром Алексеевичем Безсоновым (1827–1898) коллеги, имевшие влияние на общественное мнение (его либеральные современники, их духовные союзники, последователи), обошлись немилосердно.

    Замечательный исследователь славянской (а особенно русской) народной старины, православный христианин, фольклорист- подвижник, большой знаток множества языков, в том числе древних, великий труженик, филолог, историк, этнограф, музыковед, общественный деятель был многократно и беззастенчиво окле- ветан. Его фамилия была искажена («Бессонов»), год рождения в безразличии указывался другим (1828). Срытая могила на бывшем харьковском Городском кладбище оказалась ныне, как и сотни других, попираемой ногами гуляющих по территории уже молодежного парка. А многократные обвинения противников П. А. Безсонова в его чрезмерно правом славянофильстве1 произносились как неопровержимо доказанное обвинение.Но если в советские годы об этом писали откровенно (ибо «философский материализм и связанный с ним атеизм резко враждебны славянофильству»2), то сейчас подобные заявления о своей приверженности материализму не афишируются. Но основа научных воззрений противников славянофильства остается той же, ибо, еще по свидетельству А. И. Герцена, между ученым-материалистом и славянофилом находится «церковная стена». Последнее суждение есть честное признание в практической принципиальной невозможности всесто- роннего объективного постижения славянофильства людьми с подобным типом мировоззрения.

    1 «Апологет славянофильских идей».
    2 Дмитриев С. С. Славянофилы и славянофильство (Из истории русской общественной мысли середины ХІХ века) // Историк-марксист. – 1941. – № 1.– С. 90.

    Враждебны они доныне и П. А. Безсонову (с его право- славным подходом к истории славянских народов, прежде всего русского и коренного в нем – великорусского), его безкомпромиссности и честности, который «в объяснение судеб славянского народного творчества» брал «везде в основу во- просы веры или религии»3. И исследователь был не склонен «смеяться или шутить там, где дело вытекало из высочайших и серьезнейших основ», ибо «всякое прекрасное дело, как бы ни было оно прекрасно, если скрывает в себе при самом начале хотя малейшую долю неправды, платится за нее до- рого в своих последствиях: кривда кривит и косит – чем да- лее, тем более, ложь все дальше сверлит и точит, и разъедает, и тлит плоды»4. Этого он не допускал для себя, ибо народ, по его убеждению, «всегда неизменный, основной и корен- ной деятель всякой истории, равно и внутренней, и внешней положительной».5

    Но научный материализм идет бок о бок с язычеством и неоязычеством. И не удивительно, что П. А. Безсонова упре- кали в «невнимании к мифологии»6.

    Им-то, мифологам (для которых «что народный быт, на- родное творчество, что феология и что отвлеченное воззрение или исторически сложившееся понятие, что мифология и что демонология…»7), П. А. Безсонов был явно не ко двору. И было за что.

    3 Безсонов П. А. Калики перехожие // К читателям. Сб. стихов и исследование. Ч. II. – Вып. 4. – М., 1863. – С. XVII (см. и наст. изд.).
    4 Там же. – С. XLVII (см. и наст. изд.).
    5 Безсонов П. А. Заметка // Песни П. В. Киреевского. – Вып. 8. – М., 1870.– С. V.
    6 Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т.II.– СПб., 1891.– С.241. У «бор- зописца» (по слову И. С. Аксакова) академика А. Н. Пыпина были и другие явно несправедливые оценки славянофилов вообще и П. А. Безсонова, в частности.
    7 Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 4. – М., 1863.– С. XCVII.

    Ведь он ясно осознавал: «Стоит только чихнуть от на- сморка или промолвиться любой старушке, чтобы этим ис- следователям создать уже новое русское божество отдаленной мифический эпохи, со всеми атрибутами грозного явления, ввести его в антагонизм с Христианством и с любопытством следить за перипетиями отчаянной борьбы…»8. Однако современные неоязычники довольно активно ис- пользуют труды П. А. Безсонова, основывая на них свои мно- гие сомнительные построения. Длительная традиция явного искажения смысла жизнен- ного подвига П. А. Безсонова обязывает нас (прежде чем позна- комить современного читателя с его некоторыми трудами, ни разу не переиздаваемыми после его кончины) хотя бы кратко описать его поистине подвижническую жизнь, делая необхо- димые многочисленные ссылки.

    Родился Петр Алексеевич Безсонов 4 июня 1827 г. в Мо- скве, в семье священника Алексея Терентьевича Соколова, законоучителя Благородного пансиона при Императорском Московском университете9, а впоследствии священника Замо- скворецкой церкви Петра и Павла (на Якиманке).

    Так что рос Петр в семье с духовными традициями (по- лучив первоначальное домашнее воспитание) и в среде цени- телей с культурными запросами10.

    Это не отделяло его от еще мало искаженной русской глу- бинной жизни. Вот что впоследствии поведал о себе П. А. Без- сонов: «Песни, о которых речь и которые “единственно” я издаю, с раннего детства знал я сам и распевал с голоса и слов дорогой моей кормилицы, а потом долголетней няни, крестьянки Василисы Зиновьевны…»11. А вот к чему это привело уже в скором времени: «Калики перехожие: древнейшее, общее и более упо- требительное в народе название для странников, убогих слеп- цов и им подобных; они же отчасти слагатели, а еще больше носители и певцы стихов, народных произведений, в которых творчество устроено к предметам веры, к содержанию преиму- щественно духовному.

    8 Там же.
    9 Спустя несколько лет после рождения П. А. Безсонова пансион был сначала преобразован в Дворянскую гимназию, а затем в Дворянский институт.
    10 П. А. Безсонов со многими выпускниками пансиона поддерживал самые теплые отношения.
    11 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества».– М.: Унив. тип., 1896. – С. 29.

    С ранних лет я останавливал живейшее внимание на этих лицах, как на явлении, которое исходит из глубочай- шей славяно-русской древности и на наших глазах доживает свой век. Я следил за ними всюду в окружающей жизни, хо- дил за ними по деревням, с жадностью отыскивал и отмечал об них все свидетельства древности, переданные в уцелев- ших памятниках <…> Сначала мое любопытство поглоще- но было самим явлением, самими лицами калик перехожих, их положением, бытом, обычаями, приемами. Стихи я толь- ко выслушивал, изучил все их напевы, но записывал мало, выбирая лишь черты, уяснявшие особенность жизненного явления»12.

    Впоследствии «собрание это (исключительно мое личное и из уст, с голоса, из масс и от лиц так или иначе народных) в подлинном смысле росло у меня уже «не по дням, а по ча- сам», сохраненное с детства и потом постоянно на досуге или при всяком случае записанное со всей почти средины Великой Руси (в помещичьем еще быту, среди которого я рос в моло- дости и совершал переходы или разъезды отсюда по области специально народной, крестьянской и нижне-слоевой, а потом и в разъездах при службе)»13.

    12 Калики перехожие. Сб. стихов и исследование П. Безсонова. Вып. 1. – М., 1861. – С. I.
    13 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 25.

    Надо заметить, что постепенное собирание произведений П. А. Безсоновым с детства осуществлялось не только собственными усилиями, но и за счет собственных средств.

    Годы учебы в Московской духовной семинарии Петру Алексеевичу, носившему по матери фамилию Безсонов (таков тогда был обычай у духовенства; старший брат Петра – Михаил звался по отцу Соколовым14), дали ему серьезное духовное образование, знание ряда древних и новых языков15. Семи- нарию он окончил в 1846 г., и в этом же году стал студентом историко-филологического факультета Императорского Мо- сковского университета.

    С первого университетского курса П. А. Безсонов сбли- зился с П. И. Бартеневым (который с 1863 г. будет издавать журнал «Русский архив», где публиковались ценнейшие мате- риалы по русской истории) и некоторыми другими студентами, оставившими впоследствии заметный след в истории россий- ского просвещения. В университетские годы П. Безсонов и его друзья П. Бартенев, А. Прейс16 трудились много и упорно. Сохранилась часть переписки Петра Безсонова с Петром Бартеневым. Любопытные сведения об их жизни и интересах дают дневник и воспоминания П. И. Бартенева, конспекты курсов лекций П. Безсонова17, его первые выступления в печати18.

    14 См.: Бартенев П. И. Воспоминания // Российский архив: История Отече- ства в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. – М., 1991. – Т. 1. – С. 62.
    15 С тех пор он немало переводил и помещал свои переводы, рецензии в периодической печати.
    16 Племянник (по другим сведениям – младший брат) известного тог- да филолога-слависта, профессора С.-Петербургского университета П. И. Прейса (1810–1846).
    17 В Отделе письменных источников Государственного Исторического музея (Ф. 56) хранится толстая переплетенная тетрадь (206 л.) студента Петра Без- сонова, содержащая записи курса лекций Т. Н. Грановского, прочитанного студентам третьего курса историко-филологического факультета Московского университета в 1849/50 учебном году. Запись П. Безсонова — наиболее полная из всех имеющихся за этот год. Она была опубликована в кн.: Лекции Т. Н. Грановского по истории позднего Средневековья – М.: Наука, 1971. – 338 с.
    18 Безсонов П. Рецензия на издания В. Ганки // Журнал Министерства народного просвещения. – 1846. – № 10.

    Студенты интересовались записями друг друга, обменивались ими, сверяли тексты. П. Безсонов и П. Бартенев в первые же университетские месяцы, по воспоминаниям последнего, становятся одними из лучших у С. П. Шевырева19: «С самого первого курса был я счастлив тем, что главным профессором был у нас Степан Петрович Шевырев, великий трудолюбец, идеалист, строго православный и многостороннейше образо- ванный. У него нельзя было перейти с курса на курс, не по- дав какого-нибудь доказательства о труде дельном. На первом курсе я с Безсоновым составил словарь по всем произведени- ям древней нашей письменности до татарского нашествия: все вышедшие из современного употребления слова писали мы на карточках, таких карточек, расположенных в азбучном поряд- ке, накопилось у нас 17 больших сигаретных ящиков. Все они остались у Безсонова…»20.

    На втором курсе Петр Безсонов обратил на себя внима- ние министра народного просвещения графа С. С. Уварова (обозревавшего тогда университет) своим прочитанным со- чинением «О современном состоянии психологии». По сло- вам М. П. Погодина: «ясностью, обдуманностию, внутренним сильным убеждением в своих мыслях, которое слышно было в самом их выражении, зрелостию отличалось рассуждение г. Безсонова; слушая его, забывалось, что это студент, дающий отчет; он казался уже преподавателем»21. А ведь речь идет о восемнадцатилетнем юноше.

    Будучи верующими православными христианами, П. Без- сонов с друзьями-студентами не только составляли указатели к древнерусским памятникам, к «Лаврентьевской летописи», к «Русской правде» и другим источникам, но и внимательно следили за своим духовным состоянием. Вто что пишет П. И. Бартенев из Липецка 25 июня 1848 г. «его благородию студенту» П. А. Безсонову, который в то время жил в Москве на Большой Якиманке, при церкви Петра и Павла, в доме священника: «Любезный, дорогой Безсонов!

    19 В 1847–1855 гг. декан историко-филологического отделения философского факультета.
    20 Бартенев П. И. Воспоминания. – С. 67.
    21 Цит. по: Исторический вестник. – 1898.– № 4.– С. 350.

    Сознавая вполне, что я точно неисправим в своих ошиб- ках, теперь готовлюсь к исправлению и очищению Божествен- ным Телом и Кровью. Внутренняя нужда и бедность и тихие речи Головниной заставили меня решиться нынешний пост говеть, в понедельник, накануне своего Ангела, с которым по- здравляю и тебя, если Бог сподобит приобщиться22.

    Со вторника начну снова переделывать свой “Словарь”23, хотя у меня его уже сделано до 142 страницы; сознаюсь, что точно некоторые из приведенных тобою слов у меня или про- пущены или сложены не с первых страниц. В одном только позволь сделать тебе возражения: к чему следить все формы данного слова, ведь мы не составляем словаря грамматическо- го, а то в “Остр<омирове Ев<ангелии>” придется все странные формы вносить в словарь. Но, во всяком случае, я свято соблю- ду все твои указания и даю клятвенное обещание начать всю работу сызнова. Мне остается только поблагодарить тебя за то, что ты в обширнейшем значении слова мой друг, чем я дорожу крепко»24.

    Их работа была одобрена не только руководителем25. А на святки 1849 года (по воспоминаниям П.И. Бартенева) «Шевы- рев передает мне и Безсонову по 25 рублей, сказав, что эти деньги даны ему одним желающим остаться в неизвестности человеком для выдачи прилежным студентам (позднее мы узнали, что это был Гоголь)»26.

    22 Имеется в виду день святых первоверховных апостолов Петра и Павла, Петров день (30 июня/12 июля).
    23 По словам П. Безсонова, этот словарь составлялся «на отдельных карточках, в громадном их числе, в часы отдыха или досуга после лек- ций и составление их после сочинений, переводов, уроков, экзаменов и т. п. одушевляло нас как главная и наиболее симпатическая работа при полном содействии и сочувствии Ст. П. Шевырева...» (см.: Письма П. И. Бартенева П. А. Безсонову, 1848–1887 гг. // Российский архив: Исто- рия Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. – М., 2007. – Т. XV. – С. 296.
    24 Письма П. И. Бартенева П. А. Безсонову, 1848–1887 гг. – С. 258
    25 С. П. Шевыреву было подано 125 упражнений. «Лучшие из них принад- лежат студентам Петру Бартеневу, Петру Безсонову и Александру Прейсу, которые соединенными силами трудились над составлением словаря древ- них слов по памятникам словесности XI и XII столетий». См.: «Отчет о состо- янии и действиях императорского Московского университета за 1847/1848 академический и 1848 гражданский годы». – М., 1849. – С. 36.

    А вот что писал П.И. Бартенев из Репьевки 23 июня 1849 г.: «Любезный Безсонов!

    <…> О нашем “Словаре” имею тебе сказать следующее: Прейс и руками, и ногами, и жабрами противится исключению из нашего тройственного сотрудничества. Он обещался отда- вать непременно переписывать листочки Голофтееву, который остался в Москве и удержал у себя мой “Словарь” к “Лаврен- тьевской” для образца. Но я вот что думаю, не знаю, согла- сишься ли ты: если Прейс к половине июля не пришлет нам по нескольку образчиков составленных им и переписанных Голофтеевым листочков, и если эти листочки окажутся недо- статочны, то я тотчас же примусь составлять словарь к «Нов- городской», которую с этой целью взял сюда, а ты — к «Слову о п<ол>ке Иг<ореве>». Тогда за исключением Памятн<иков> XII в. и мелких пиес все будет готово. А, между прочим, я все- таки буду составлять дальше к “Лаврентьевской”, то есть уже пойду в XIII век»27. А в первой половине 1850 годов П. И. Бартенев писал П. А. Безсонову: «Любезный Безсонов!

    Вчера, на вечере у Алексея Степановича (Хомякова. – А. К.), я имел очень удобный случай поговорить с Соловьевым о “Словаре”, и он не только принял мое известие с участием, но даже просил доставить его к нему не мешкая, с целью напеча- тать во втором томе Архива. Прошу об этом подумать! Как же быть в отношении Шевырева?»28

    Мы уделили столь много внимания студенческим годам, чтобы показать их огромную роль в дальнейшей деятельности П. А. Безсонова. К сожалению, составленный в течение многих лет П. А. Безсоновым и П. И. Бартеневым и одобренный к из- данию министром графом С. С. Уваровым полный «Словарь» ко всем древнерусским памятникам до XIV века так и остался неизданным, но эта была великолепная школа под руководством одного из лучших русских специалистов-филологов.

    26 Бартенев П. И. Воспоминания. – С. 68.
    27 Письма П. И. Бартенева П. А. Безсонову, 1848–1887 гг. – С. 258, 259.
    28 Там же. – С. 259.

    В эти же годы (1848–1849) П. А. Безсонов с присущей ему тщательностью переписал первую часть «Истории» Юрия Кри- жанича, сохранив все особенности языка, орфографии и пун- ктуации29 и по сути уже тогда открыв не только для себя этого своеобразного мыслителя. Во второй половине 1840 – начале 1850-х годов П. А. Без- сонов активно общается не только с преподавателями, профес- сорами Московского университета, но еще более сближается со славянофилами, особенно с П. В. Киреевским, А. С. Хомя- ковым и некоторыми другими. В 1849 г. П. Безсонов, П. Бартенев и А. Прейс несколь- ко месяцев подряд учились у К. А. Коссовича (тогда учителя греческого языка), большого знатока древних языков, сан- скриту30.

    В 1851 г. П. А. Безсонов окончил историко-филологический факультет первым кандидатом и продолжил при университе- те совершенствование в древних языках, славянских наречиях и санскрите. Последнему он обучался (после К. А. Коссовича) пять лет у П. Я. Петрова31. Публикует глубокие источниковед- ческие исследования, занимается переводами32.

    Славянские языки П.А. Безсонов изучал в университете первоначально под руководством В. И. Григоровича и О. М. Бо- дянского и в многолетнем живом общении со многими славя- нами, а также в постоянном общении с передовыми славянски- ми учеными.

    29 Гольдберг А. Л. Работа Юрия Крижанича над русской летописью // Тру- ды отдела древнерусской литературы. – М.–Л.: Изд-во АН СССР, 1958. – Т. XIV. – С. 349.
    30 Бартенев П. И. Воспоминания. – С. 65.
    31 Записки Харьковского университета. – 1879.– Т. 1.– Ч. Офиц.– С. 3.
    32 Безсонов П. А. «Фасты» Овидия. Опыт характеристики одного из глав- нейших источников для изучения римской религии // Пропилеи.– 1855.– Кн. 4.– С. 81–164 и др. Он находит в архиве «Чешскую летопись», затем открывает древнюю рукописную «Чешскую Библию» в пергаментной рукописи XV в., составляет библиографическое ее описание со снимками, пишет по этому поводу историко- филологическое исследование о чешских переводах Священ- ного Писания. Из-за недостатка денежных средств рукопись остется неопубликованной, но П. А. Безсонов впоследствии пожертвовал в Пражский музей немало редкостей. О своих находках он сообщает В. Ганке, который пишет об этой ново- сти в печати33.

    Особый интерес П. А. Безсонов проявил к болгарскому языку и достиг значительных результатов, хотя до него уже предпринимались некоторые попытки изучения фольклора. К собиранию и изучению болгарского фольклора, ко- торый был практически неизвестен не только в русской и ев- ропейской науке, но и в болгарской среде, приступил еще Ю. И. Венелин. Ему удалось записать около 50 народных бол- гарских песен. Возвратившись в 1831 г. в Москву, он намере- вался подготовить антологию болгарского фольклора, а пото- му и обратился за содействием в получении дополнительных сведений к видному болгарскому общественному деятелю В. Е. Априлову. Последний привлек ряд болгарских патриотов, в том числе известного просветителя Неофита Рильского, у ко- торого оказалось значительное число фольклорных записей. Преждевременная кончина (в 1839 г.) помешала Ю. И. Венели- ну осуществить замысел.

    Безпрецендентная заслуга в его реализации принадлежит П. А. Безсонову. По сути дела, из русских он первый приступил к обстоятельному изучению преимущественно новоболгарско- го языка в исторической связи со среднеболгарским и церков- нославянским. Среднеболгарскую письменность П. А. Безсо- нов изучал частным образом по рукописям в книгохранилищах и местных источниках, составив «портфель извлечений» для истории языка34.

    33 Православное обозрение. – 1870. – № 2. – С. 348.
    34 Записки Харьковского университета. – 1879. – Т. 1. – Ч. Офиц.– С. 6.

    П. А. Безсонов с большим трудом и расходами собрал хорошую библиотеку изданий на новом болгарском языке, в живом интенсивном общении со знакомыми болгарами (дружил с Николаем Катрановым в студенческие годы35 и др.) изучил болгарский «почти как русский», и многие приезжие молодые болгары подолгу пользовались у П. А. Безсонова в Москве, приемом, местом жительства и поддержкой36. Используя со- хранившиеся материалы Ю. И. Венелина, разобрав и дополнив их записями В. Е. Априлова и других собирателей, а также от- дельными публикациями в русских и зарубежных изданиях, П. А. Безсонов создал свод болгарских народных песен. Прежде всего, П. А. Безсонов в «Известиях Академии наук» опубликовал новоболгарские пословицы с примечаниями37.

    А спустя три года П. А. Безсонов издал наиболее пол- ный для своего времени сборник народных болгарских песен с указанием источников, где была записана и кем доставлена песня38. Кроме песен из сборников Ю. Венелина, А. Вельтмана и Н. Катранова в сборник вошли песни, собранные В. Априло- вым, А. Кипиловским, З. Княжеским, Н. Геровым, Г. Пешако- вым, а также песни, напечатанные в журнале «Москвитянин» и других изданиях.

    Первый выпуск составило исследование «Эпос сербский и болгарский во взаимных отношениях, историческом и топо- графическом»39.

    Немалой заслугой П. А. Безсонова является и очерк грам- матики новоболгарского языка, опубликованный во 2-м выпу- ске сборника. Очерк написан с практической целью — помочь изучающим болгарский фольклор читать и переводить песни, познакомить с основными грамматическими особенностями болгарского языка. П. А. Безсонов одним из первых создал практическое руководство по изучению болгарского языка.

    35 Два года спустя после смерти Н. Катранова, в 1855 г., П. А. Безсонов, верный памяти друга, издал записанные им 22 народные песни.
    36 Записки Харьковского университета. – 1879. – Т. 1. – Ч. Офиц. – С. 7.
    37 Българскы пословици // Памятники и образцы народного языка и словесности. Т. 1–2.– СПб., 1852–1853.
    38 Болгарские песни из сборников Ю. И. Венелина, Н. Д. Катранова и других болгар. Вып. 1–2. М., 1855.
    39 Временник Общества истории и древностей Российских.– Кн. 21. – 1855. – С. 1–136.

    В своем очерке он останавливается на различных способах новоболгар- ского правописания — результатах влияния различных орфо- графических школ в Болгарии, дает характеристику основных болгарских диалектов (восточного и западного) и краткое опи- сание фонетики и морфологической структуры болгарского языка в сопоставлении с церковнославянским и сербским. По мнению даже советских историков, не жаловавших П. А. Безсонова, его издание «долго оставалось в России основным и наиболее авторитетным источником по болгар- скому фольклору» и «в течение длительного срока этот труд оставался единственным пособием для изучения болгарского языка в России»40.

    За «Болгарские песни» П. А. Безсонов в 1856 г. был удо- стоен от Императорской Академии наук почетного отзыва. Но материала было гораздо больше, чем опубликовано. Разобрав бумаги Венелина с его братом И. И. Молнаром, П. А. Безсо- нов обнародовал их во втором издании 1-го тома о «болга- рах», снабдив их биографическим введением (но более полная биография Венелина, так и осталась неизданной в бумагах П. А. Безсонова). В журнале «Москвитянин» П. А. Безсонов описал путешествие Венелина в Болгарию41.

    Одновременно П. А. Безсонов глубоко изучает сербский язык и фольклор. Его статья «Лазарица, народные песни, пре- дания и рассказы сербов о падении их древнего царства», опубликованная в журнале «Русская беседа» в 1857 г.42, была переведена на сербский язык, а П. А. Безсонов был избран членом-корреспондентом Сербского ученого общества43.

    40 Славяноведение в дореволюционной России. – М., 1988. – С. 115, 267.
    41 Безсонов П. Некоторые черты путешествия Ю. И. Венелина в Болгарию // Москвитянин.– 1856.– Т. II.– № 10.– С. 25 – 65.
    42 Безсонов П. А. Лазарица. Народные песни, предания и рассказы сербов о падении их древнего царства // Русская беседа. – 1857.– Т. 2.– С. 38–79.
    43 Впоследствии (в 1860 г.) П. А. Безсонов (как и М. П. Погодин, А. И. Коше- лев, И. Д. Беляев, Н. А. Елагин, Ю. Ф. Самарин, К. С. Аксаков, П. И. Бартенев, Ф. В. Чижов, И. С. Аксаков) присоединится к знаменитому «Посланию из Мо- сквы» «К сербам», написанному А. С. Хомяковым.

    С 1857 г. в здании Московского университета П. А. Без- сонов начинает для всех желающих безвозмездно преподавать славянские языки (чешский, польский, но собенно сербский и болгарский) по памятникам с историческими, этнографиче- скими и филологическими объяснениями, читая и грамматику, а также приучая слушателей к разговорному языку. Об этих уроках помещался материал в московских газе- тах. Число учеников доходило до 30, а среди них были даже профессора44. Часть слушателей впоследствии стали извест- ными деятелями «за Дунаем».

    Одновременно П. А. Безсонов служил в Комиссии печатания государственных грамот и договоров, состоял с декабря 1855 г. по 1857 г. в должности помощника столоначальника 1-го стола Московского архива Министерства иностранных дел. А. С. Хомяков в июльском письме 1857 г. к обер-прокурору Священного Синода А. П. Толстому писал: «Есть в архиве ми- нистерства иностранных дел некто Петр Алексеевич Безсонов, кандидат московского университета, человек души благород- нейшей нравственно и искренне верующий, ума замечательно- го, серьезно-ученый… Таких людей, как Безсонов, у нас очень немного»45.

    С января 1858 г.46 П. А. Безсонов становится старшим со- ветником Московской Синодальной типографии, занимаясь здесь историей и практикой книгопечатания и опубликовав ряд работ на эту тему47, получивших высокую оценку48.

    44 В конце 1850-х годов П. А. Безсонов затронул вопросы исторического со- держания и периодизации южнославянского эпоса, стремясь выявить раз- личия между историческим и эпическим временем.
    45 Хомяков А. С. Полн. собр. соч. – В 8 т. Т. 8.– М., 1900.– С. 431.
    46 По другим сведениям, с августа 1857 г. (см.: Исторический вестник. – 1898. – № 4. – С. 350).
    47 Безсонов П. А. Разбор Описания славянских рукописей Московской Си- нодальной библиотеки. Отдел первый. Священное писание. М., В Сино- дальной типографии. 1855 // Русская беседа. – 1856. –Т. 2. – Кн. 2. – С. 1–90; Безсонов П. Типографская библиотека в Москве. Исторический очерк // Рус- ская беседа. – 1859.– Т. V.– Кн. 17.– Отд. V.– С. 39–105 и др.
    48 Ламанский Владимир. Типографская библиотека в Москве // Санкт- Петербургские ведомости. – 1859. – 24 окт. и др.

    Во второй половине 1850-х годов он, по сути дела, вновь «открыл» дотоле почти неизвестного хорватского католика Юрия Крижанича XVII в., «открыл и издал» в 1859–1860 гг. главное его сочинение, озаглавив «Русское государство в по- ловине XVII в. Рукопись времен царя Алексея Михайловича»49. И хотя в освещении и оценке личности и деятельности Ю. Кри- жанича, П. А. Безсонов допустил неточности50, в последующем выдающиеся ученые (И. И. Срезневский, В. П. Бузескул и др.) не раз отмечали его первенство и заслугу51. В советской исто- риографии тоже можно встретить подобную высокую оценку, что П. А. Безсонов, «глубоко исследовавший творчество Кри- жанича, правильно написал…»52. В 1850-е годы П. А. Безсонов открыл, прокомментиро- вал или откликнулся на публикацию таких ценнейших ис- точников, как «Пчела», «Слово Даниила Заточника» и неко- торые другие53. Причем он активно вступал в полемику54. Об одном из таких принципиальных споров скажем несколько подробнее. К. С. Аксаков напечатал в четвертом номере за 1856 г.

    «Русской Беседы» (журнал славянофилов. – А. К.) подробный и, по мнению А. С. Хомякова, вежливый, безпристрастный и очень дельный разбор VI тома «Истории...» С. М. Соловьева.

    49 Первоначально опубликовано в приложении к журналу «Русская беседа» (1859).
    50 Безсонов П. А. Католический священник серб (хорват) Юрий Крижанич, Неблюшский, Явканица, ревнитель воссоединения церквей и всего славян- ства в XVII веке. (По вновь открытым сведениям об нем) // Православное обозрение. – 1870. – № 1, 2, 4, 5, 11, 12.
    51 Бузескул В. П. Всеобщая история и ее представители в России в XIX и начале XX века. – М., 2008. – С. 362.
    52 Пушкарев Л. Н. Юрий Крижанич. Очерк жизни и творчества. – М., 1984. – С. 108.
    53 Книга «Пчела». Памятник древней Русской словесности, первыя семь глав с предисловием П. А. Безсонова // Временник Общества истории и древностей Российских. – Кн. 25. – 1857. – С. 1–120; Безсонов П. Несколько замечаний по поводу напечатанного в «Русской беседе» «Слова Даниила Заточника» // Москвитянин.– 1856. – № 7.– С. 319–351; № 8. – С. 389–416.
    54 Безсонов П. и Бартенев П. Ответ г. Забелину на разбор книги «Собрание писем царя Алексея Михайловича» (Отечественные записки. – 1857. – № 1) // Молва.–1857. – № 6. – С. 76–78.

    Но вместо ожидаемого серьезного возражения последнего и разбора спорных вопросов С. М. Соловьев, как считал А. Хо- мяков, избрал другой путь: «Он напал на все то направление, к которому принадлежит его снисходительный рецензент»55. «Нападение» это произошло в виде статьи об «антиисториче- ском направлении» (под которым подразумевалось «славяно- фильское и русское» направление). «Кто готов был к борьбе, тотчас же выступил с отве- том», то были А. С. Хомяков, К. С. Аксаков, Ю. Ф. Самарин и самый младший из них – П. А. Безсонов56. На замечания своего бывшего преподавателя он «вынужден был сказать ему резкую правду, обращаясь прямо к лицу писателя, к ли- тературной личности»; ответил он «с полною искренностью» и нашел в ней (статье. – А. К.) вот какую «диковину»: «Клас- сическое творение С. М. Соловьева “История России” слу- жит для меня настольною книгою, и вот уже стол ломится под тяжестью томов: перерываю ее, ищу длинного или хоть короткого, но дельного рассуждения о судьбах св. Писания на Руси или об этом “важном явлении в истории просвеще- ния” – и, увы, ничего не нахожу, ни помину»57.

    Это недоумение объяснил А. С. Хомяков. Как опытный врач (а Хомяков был успешно практикующим врачом. – А. К.), он констатирует мертвенность всего взгляда, которая отомсти- ла за себя автору «в крайней мертвенности самой истории», где «обойдены все живые вопросы в истории»58. При активном участии А. С. Хомякова в 1858 г. возрожда- ется Общество любителей российской словесности, активным членом которого становится П. А. Безсонов.

    55 Хомяков А. С. Полн. собр. соч. Т. 1–8. – М., 1900.– Т. З.– С. 267.
    56 Безсонов П. А. Князь Владимир Александрович Черкасский // Русский архив. – 1878. – № 6.– С. 207.
    57 Безсонов П. А. Замечания на статью г. Соловьева «Шлецер и анти- историческое направление» (Русский вестник. – Кн. 2 – 1857. – Апрель.) // Русская беседа. – Т. 3. – 1857.– С. 73–90.
    58 Хомяков А. С. Полн. собр. соч. – Т. З. – С. 279.

    Вот как описывает свое впечатление об одном из первых заседаний К. С. Аксаков в письме к Н. И. Костомарову, где П. А. Безсонов читал статью о духоборах с множеством сти- хов: «Публика высидела три часа и слушала с таким внимани- ем, что, когда Безсонов останавливался (он читал медленно), можно было подумать, что зала пуста. Понравилось заседание, в особенности статья Безсонова, чрезвычайно. И при всем том рукоплескания не переходили в какой-то физический восторг, но служили выражением психического ощущения. Была та приличная мера, которая вызывается серьезностью, степенно- стью настроения. Вот это публика»59. Одним из важнейших направлений деятельности Обще- ства по инициативе М. П. Погодина становится подготовка к изданию песен, собранных П. В. Киреевским. После его кон- чины (в 1856 г.) уникальное Собрание могло подвергнуться самым разным опасностям. Между тем в собрании народных песен М. П. Погодин видел «неисчерпаемое богатство», «почти нетронутый рудник народного духа!»60.

    Общество любителей российской словесности на засе- дании 29 февраля 1860 г. постановило приступить к изданию песен, для чего была создана специальная комиссия, в ко- торую вошли К. С. Аксаков (председатель), П. А. Безсонов и В. И. Даль, при участии В. А. Елагина61.

    Уже в следующем месяце комиссия приступила к ра- боте (к ней вскоре присоединились Н. П. Гиляров-Платонов и С. А. Соболевский), песни решили издавать «в возможно скором времени»62. Уже к 7 мая 1860 г. первый выпуск песен (об Илье Муромце) был подготовлен, и П. А. Безсонову было поручено его издание и продажа63. Летом сборник уже печа- тался, все нюансы П. А. Безсонов обговаривал с уже больным К. С. Аксаковым. 1 октября 1860 г. в газетах появилось объявление о продаже сборника,64 а в декабре уже готов был к изданию 2-й выпуск65.

    59 Барсуков Н. П. Жизнь и труды Погодина. – Т. 17.– СПб., 1903. – С. 305, 306.
    60 Погодин М. П. Речи. – Т. 3. – М., 1872. – С. 330, 331.
    61 Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 1. – М., 1860. – С. I.
    62 Там же. – С. II.
    63 Там же.

    Узнав о публикации «Песен» П. В. Киреевского, соби- ратели стали активно поставлять в дар Обществу любителей российской словесности свои собрания песен. В 1861 г. вышли еще два выпуска «Песен», и Общество надеялось на дальней- шую «неутомимую деятельность нашего почтенного сочлена П. А. Безсонова, принявшего на себя труд издания»66. Подго- товленный четвертый том был вдвое больше предыдущих67. Одновременно П. А. Безсонов с 1861 г. начал издавать «Калик перехожих» и уже в текущем году издал три выпуска. П. А. Безсонов включил в сборник «Калики перехожие» и ду- ховные песни из собрания П. В. Киреевского, так как этот раз- дел не планировалось помещать в последнее издание. Секретарь Общества любителей российской словесности М. Н. Лонгинов в отчете за 1861 г. высоко отозвался об этих выпусках «Калик перехожих», отметив, что это «богатое собрание духовных стихов… пополняет недостаток подобного отдела в сборнике П. В. Киреевского»68. Однако для дальнейшего издания не хва- тало материальных возможностей.

    После выхода 3-го выпуска «Калик перехожих» П. А. Без- сонов писал М. П. Погодину, что у него не хватает средств для дальнейшего издания, что он уже обращался ко многим за по- мощью, но пока безрезультатно: «У меня естественное чувство страха: при медленности, когда отложишь издание, не повто- рилось бы с моим собранием в малом виде то же, что со Сборником П. В. Киреевского “en grand”»69.

    64 В. И. Даль и Общество любителей Российской словесности.– СПБ.: Златоуст, 2002. – С. 94.
    65 Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 1. – М., 1860.– С. II.
    66 В. И. Даль и Общество любителей Российской словесности.– С. 94.
    67 Безсонов П. А. Песни, собранные П. В. Киреевским. – Ч. 1. – Вып. 4. – М.: Тип. М. А. Семена, 1862. – 138, CXCIV, 192.
    68 Клейменова Р. Н. Общество любителей российской словесности. 1811–1930. – М., 2002. – С. 203, 204.
    69 Там же. – С. 203.

    П. А. Безсонову пытался помочь И. С. Аксаков, который ходатайствовал о нем перед графиней А. Д. Блудовой: «Он, бедный человек, издает драгоценнейшие памятники: духовные стихи (Калики перехожие)… Безсонов человек весьма извест- ный и с авторитетом в учебном мире, и приятель Самарина, Черкасского и пр.»70.

    В 1861 г. П. А. Безсонов начал издавать еще одно уни- кальное собрание – «Песни, собранные П. Н. Рыбниковым». Последний сблизился со славянофилами особенно после смерти П. В. Киреевского. Свои первые записи былин (с мая 1860 г.) он посылал А. С. Хомякову. Смерть последнего в сен- тябре прервала это плодотворное сотрудничество. Но стар- ший сын А. С. Хомякова Дмитрий выделил средства на из- дание первых двух выпусков, а П. А. Безсонов подготовил и издал их в 1861–1862 гг.71. Они были удостоены Демидов- ской премии, а о первом выпуске был восторженный отзыв И. И. Срезневского72.

    П. А. Безсонов снабдил «Песни» П. Н. Рыбникова об- ширными комментариями (только специальная «Заметка» во втором томе насчитывала 364 страницы, в то время как сам текст песен был 354 с.). Уже тогда некоторые недоброжелатели усмотрели в этом недостаток или излишество и подвергли из- дателя резкой критике.

    Среди критиков П. А. Безсонова в начале 1860-х годов не последнее место принадлежало отстраненному от изда- ния «Песен» П. В. Киреевского П. И. Якушкину, который в 1863 г. поместил в «Библиотеке для чтения» статью с об- винениями.

    70 Там же.
    71 Песни, собранные П. Н. Рыбниковым. Т. 1. – М.: Тип. М. А. Семена, 1861.– II, 464 с.; Т. 2. – М.: Тип. М. А. Семена, 1862. – 354, CCCLXXI с.
    72 В. И. Даль и Общество любителей Российской словесности. – С. 94.

    Но это не останавливало энтузиазм П. А. Безсонова. С 4-го выпуска «Песни» П. В. Киреевского готовились и из- давались главным образом только его трудами (К. С Аксаков умер в конце 1860 г.): «Не раз мы чувствовали всю тяжесть и неподсильность такого одиночного труда, где, кроме вну- тренних условий, самая подборка листочков, проверка и раз- метка их для печати, хлопоты по типографии и продаже, кор- ректура и все прочие обстоятельства материальной работы и экономического расхода трудовому времени ложились на одно лицо; не раз заявляли о том, напрасно привлекая в посо- бие или смену молодые силы желающих, даже прямо отказы- вались от чести продолжения; не говорим уже о напряжении мысли, применении знания и опыта: но именно эти-то об- стоятельства постоянно и возвращали все дело снова в наши руки»73.

    Надо заметить, что П. А. Безсонов имел «в руках своих с одной стороны сырой материал, никем еще не разобран- ный, не определенный, не подобранный и даже не названный собственным именем; с другой никакого почти руководства к изданию из прежней русской литературы и науки, кроме собственного знания и опыта»74. И, тем не менее, он трудился необыкновенно быстро, не имея переписчика и «выполняя все собственными силами и руками». В 1862–1864 гг. вышли еще три выпуска «Песен» П. В. Киреевского. И собрание насчиты- вало уже 6 изданных выпусков.

    Тиражи были в сотни экземпляров, а каждый последую- щий выпуск печатался на средства, полученные от продажи предыдущих. Общество постоянно выражало признательность П. А. Безсонову за его труды75.

    В западноевропейской науке также обратили внима- ние на издания П. А. Безсонова такие известные ученые, как Я. Гримм, Х. Штейнталь, а вслед за ними и многие другие специалисты в немецкой, английской, французской литера- туре.
    73 Безсонов П. А. Заметка // Песни П. В. Киреевского. – Вып. 8. – М., 1870.– С. LI.
    74 Там же. – С. LIV.
    75 См. выписки из протоколов заседаний Общества любителей российской словесности, которые печатались в «Московских ведомостях», «Журнале Министерства народного просвещения», а также специальные вставки пе- ред основным текстом в отдельных выпусках.

    В 1864 г. П. А. Безсоновым было завершено и самое объемное собрание духовных стихов «Калики перехожие» (всего 6 вып.), собирателями которых были П. Н. Рыбников, П. И. Якушкин, П. В. Киреевский, сам составитель сборника и др., в т. ч. неизвестные корреспонденты. Отдельные стихи приведены в записи Н. В. Гоголя. Кроме великорусских, в сбор- ник включены малорусские, белорусские, сербские и др. духов- ные стихи. В издании был напечатан очерк кн. В. Ф. Одоевского

    «Об исконной великорусской музыке»76 и статья составителя о происхождении и носителях духовных стихов77. Это издание вызвало благожелательные отзывы78, и ему была присуждена золотая медаль Имеператорского русского географического общества, а в 1864 г. – почетный отзыв Академии наук.

    В первой половине 1860-х годов П. А. Безсонов ак- тивно публикуется в периодической печати, особенно в га- зете «День» И. С. Аксакова. Он выступает автором многих историко-литературных, библиографических и биографи- ческих статей (в т. ч. о К. Ф. Калайдовиче, Т. Ф. Большако- ве, А. Ф. Лабзине, П. И. Севастьянове, В. М. Ундольском, кн. Н. А. Цертелеве и др.).

    В круг интересов П. А. Безсонова с детства входила исто- рия русского пения. Вот что писал ему В. Ф. Одоевский: «Вы дорожите и напевами, что точно также необходимо, ибо, по- зволю себе повторить не раз уже деланное мною замечание: народный напев – такая же святыня, как и народное слово»79. Но не меньше изучал П. А. Безсонов и церковное пение, под- готовив и издав в это время историю нотолинейных изданий Синодальной типографии во второй половине XVIII в.80, а впоследствии – большую статью «Знаменательные года и знаме- нитейшие представители последних двух веков в истории цер- ковного русского песнопения»81.

    76 Одоевский В. Ф. Письмо к издателю «Об исконной великорусской музыке» // Калики перехожие. – Вып. 5. – М., 1863.– С. I–XI.
    77 Калики перехожие. – Вып. 4. – М., 1863. – С. I–XIVIII.
    78 Тихонравов Н. С. Разбор книги «Калики перехожие». – СПб., 1864 и др.
    79 Одоевский В. Ф. Письмо к издателю «Об исконной великорусской музыке» // Калики перехожие. – Вып. 5.– М., 1863. – С. II.
    80 Безсонов П. А. Судьба нотных певческих книг. Одна из ветвей истории московского печатного дела // Православное обозрение. – 1864. – № 5. – С. 27–53; № 6. – С. 92–130.

    В 1863 г. у П. А. Безсонова возникает мысль об издании «Белорусских песен»82. Вот что он говорил впоследствии по этому поводу: «В то жалкое время, когда нынешняя так на- зываемая Западная Русская губерния, а правильнее – области Белой Руси считались в голове многих Польским краем и не привлекали нашего должного общественного внимания, в то злое старое время, недавно, впрочем, для нас минувшее, око- ло 30 лет тому назад П. В. Киреевский, покойный сочлен наш, посвятил всему Белорусскому краю глубочайшее внимание, изучил его по возможности во всех доступных отношениях и на собственный счет, платя дорого ополяченным белоруссам, литовцам и полякам, а также своими личными трудами успел записать и собрать значительное количество белорусских на- родных песен…»83.

    Над этим первоначальным сборником предстояло еще много работы: надо было переписать песни русским письмом, а для избежания ошибок изучить живой язык и народный быт. Под руководством П. В. Киреевского П. А. Безсонов, кото- рый, заинтересовавшись им, начал сам дополнять собрание, отыскал несколько народных белорусских рукописей, особен- но одну – XVII в., с нотами. После смерти П. В. Киреевского П. А. Безсонов включил немало белорусских духовных стихов в «Калики перехожие». В конце 1863 г. П. А. Безсонов предложил московскому Обществу любителей российской словесности для издания свой белорусский сборник, заключавший уже до 500 песен, чисто народных, устных, кроме дополнений из старых руко- писей84. Общество приняло это предложение, но оно не было тогда осуществлено.

    81 Православное обозрение. – 1872. – № 1. – С. 121–158; № 2. – С. 283–322.
    82 Безсонов П. А. Об издании памятников белорусского народного творчества. Извлечение из речи в Общ. люб. рос. слов. // День. – 1863. – № 45.
    83 Безсонов П. Объяснения на статью г. Якушкина, [помещенную в Библио- теке для чтения 1863 г. № 10] / П. Безсонов. – М.: Тип. Бахметьева, 1864. – С. 10; См. об этом также: Безсонов П. А. Белорусские песни с подробными объяснениями их творчества и языка, с очерками народного обряда, обы- чая и всего быта. – М.: Тип. Бахметьева, 1871. – С. XI.

    Восстание поляков в 1863–1864 гг. показало, что многие преподаватели-католики не были лояльны к российскому пра- вительству. В течение 1864 г. попечитель Виленского учебно- го округа И. П. Корнилов уволил часть учителей-«поляков», выплатив им жалованье за год вперед. На освобождающиеся места требовались новые квалифицированные кадры.

    Поэтому не случайно И. П. Корнилов, учитывая опыт и знания П. А. Безсонова (в том числе и польского языка; не- однократно писал он и о «польском вопросе»85), в 1864 г. не раз приглашал его в Вильну, где с января 1865 г. он был на- значен сначала директором раввинского86 и других еврейских училищ, затем – председателем Виленской археографической комиссии, директором Виленского реального училища и Ви- ленской классической гимназии (с августа 1865 г.). Кроме того, П. Безсонов выполнял обязанности главнозаведывающего ви- ленского музея древностей и учрежденной публичной библи- отеки, в организации и приведении в порядок которых принял самое живое участие.

    Неверным является утверждение, что при нем работа Ви- ленской комиссии для разбора и издания древних актов (Ар- хеографической комиссии) «замерла». Виленская комиссия была учреждена в начале 1864 г. по инициативе М. Н. Муравьева для доказательства исконно рус- ского и православного характера края. В Вильно П. А. Безсо- нов подготовил издания местных актов от Археографической комиссии, обозрел главные архивы в Северо-Западном крае

    84 Безсонов П. А. Белорусские песни с подробными объяснениями их твор- чества и языка, с очерками народного обряда, обычая и всего быта. – М.: Тип. Бахметьева, 1871.– С. XII.
    85 Безсонов П. А. В память первоучителей славянства. Исследование вну- тренней духовной жизни славянского, иначе – восточного, иначе – польско- го вопроса // День. – 1863. – № 24–27; 31–33.
    86 Исторические сведения о Виленском раввинском училище. – Вильна: Б. и., 1873.

    и многие монастырские, общественные и частные библиоте- ки, часть которых «разобрал, свез, каталогизировал и обратил в центральное публичное пользование» (в том числе знамени- тые библиотеки Т. Нарбута, В. Красинского и др.)87. Когда в 1865 г. в Вильно умер известный историк, ар- хеограф М. Малиновский, после которого осталась богатая и разнообразная библиотека, а также много разного рода документов, то П. А. Безсонов принял самое деятельное участие в их разборке. В это же время он приводил в порядок и опи- сывал капитульный и епархиальный архивы, состоявшие при римско-католической кафедре в Вильно88.

    С теми же целями, что и в Вильно, П. А. Безсонов был командирован в Варшаву. Здесь он составил редкое соб- ственное собрание польских «кантычек» (духовных стихов), написав о них неизданное по причине недостатка средств би- блиографическое и филологическое исследование89. На месте службы П. А. Безсонов значительно углубил знание польско- го языка, кроме того, провел большую работу по изучению белорусского наречия.

    Подробное знакомство с местной стариной, народным бытом и местными (в большой доле польскими) исследова- ниями позволили ему еще более обосновать собственный взгляд на положение белорусской народности, а собрание пе- сен во время пребывания в крае трудами как самого собира- теля, так и нескольких его друзей и сотрудников «возросло до громадных размеров».

    Издание П. А. Безсонова впоследствии ограничилось, однако, только одним выпуском, с обширным введением и по- слесловием о белорусском языке, творчестве, быте90. Сюда были включены песни обрядные разного рода: на Великдень, волочобные, песни на Юрьев день, на Николу, на Петровки, песни купальные, колядные и на масленицу. К разным отделам песен присоединены были объяснения обычаев.

    87 Записки Императорского Харьковского университета. – 1879. – Т. 1. – Ч. Офиц. – С. 5.
    88 Южный Край. – 1898. – 24 февраля (8 марта).
    89 Записки Императорского Харьковского университета. – 1879. – Т. 1. – Ч. Офиц. – С.5.
    90 Безсонов П. А. Белорусские песни с подробными объяснениями их творчества и языка, с очерками народного обряда, обычая и всего быта. – М.:

    После отъезда П. А. Безсонова в Вильну Общество лю- бителей российской словесности пыталось найти ему замену для продолжения издания песен П.В. Киреевского, но это не удалось и издание остановилось.

    В конце 1866 г. П. А. Безсонов возвращается в Москву, занимает должность библиотекаря Московского университе- та (до окончательного отъезда из первопрестольной в 1878 г.) и вновь активно включается в работу Общества любителей российской словесности. Ему поручают докончить 7-й выпуск «Песен П. В. Киреевского» и выражают надежду, что он не от- кажет «в дальнейшем содействии своем этому изданию, столь много уже Вам обязанному…»91.

    В протоколах Общества за 1867 г. отмечалось: «Главный двигатель этого издания П. А. Безсонов, возвратясь в Москву от отлучки, продолжавшейся несколько лет, приготовляет к пе- чати 7-й выпуск и за истощением 1-го выпуска приступил ко второму изданию оного в двойном числе экземпляров (1200. – А. К.) против прежнего»92. Уже в следующем году эти планы были успешно выполнены. Семь выпусков «Песен» П. В. Киреевского включали народ- ную поэзию допетровского периода. Общество вновь выразило П. А. Безсонову «признательность» «за успешное издание»93.

    П. А. Безсонов активно участвует во многих начинаниях. В 1867 г. в Москве была проведена славянская этнографическая выставка. На ее открытие прибыли гости со всех славянских земель. Это дало возможность провести в Москве Славянский съезд94. На нем (май 1867 г.) П. А. Безсонов на заседании Общества любителей российской словесности говорил о значении народного развития и в особенности народного песнотворчества в деле возрождения славян.

    91 Песни, собранные П. В. Киреевским. – Вып. 7. – М., 1868. – С. 63.
    92 В. И. Даль и Общество любителей Российской словесности. – С. 97.
    93 Там же. – С. 98.
    94 Всероссийская этнографическая выставка и славянский съезд в мае 1867 года. – М., 1867.

    По силе народного творчества они, подчеркивал П. А. Безсонов, уступают только грекам. Он приводил примеры народного эпоса русского, чешского, сербского, говорил о деятельности по извлечению из «праха на- родного творчества», о его собирателях95.

    В этом году от Императорского Общества естествознания, антропологии и этнографии он получает серебряную меда ль за доставленное на этнографическую выставку «За- мечательное собрание русских, славянских песен и рисунков».

    В 1868 г. П. А. Безсонов выступает с еще одним подлин- ным отрытием – издает «детские песни»96. Это был первый сборник русского детского фольклора. Он вызвал неподддель- ный интерес исследователей и любителей народного творче- ства к собиранию и изучению детского фольклора, способ- ствуя признанию его как самостоятельной области народной словесности.

    По признанию самого издателя, он всегда «выделял осо- бо песни «детские». Это образцы внутренней, почти скрытой от стороннего взора, но вместе более физической или при- родной истории того, – как и на чем вырастают мало-помалу в народе творческие песенные силы по ступеням и летам воз- раста, с колыбели и первого детства; какими стихиями пита- ются, на чем останавливаются ранним взором и ребяческим чувством; в каком зачатке формируются здесь образы поэти- ческие при малых еще собственных средствах детей, с пас- сивным, а вскоре и своеобразным восприятием всей окружа- ющей сферы»97.

    95 Клейменова Р. Н. Общество любителей российской словесности. – С. 192.
    96 Безсонов П. А. Детские песни. – М., 1868.
    97 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества».– С. 28, 29.

    В русской фольклористике творчество детей как особая область народной поэзии получило признание в начале XIX века, хотя образцы его появились в глубокой древности. Детский фольклорный материал накапливался долгие годы этнографа- ми, лингвистами, но он продолжительное время не вводился в научный оборот. Только изредка появлялись отдельные про- изведения в журналах «Подснежник», «Звездочка», «Маяк». Впервые серьезное внимание на детский фольклор обра- тил известный педагог К. Д. Ушинский. В 60-х годах XIX века в журнале «Учитель» появились публикации произведений детского фольклора и их анализ с точки зрения физиологии и психики ребенка. Тогда же началось систематическое соби- рание народных произведений для детей. П. А. Безсонов отчетливо понимал и различал быт взрос- лого и быт ребенка, их отличительные черты, взаимоотноше- ния возрастных групп, их взаимозависимость. Как писал сам издатель: «Детские песни, кои собирали мы почти по словечку, а всего более почерпнули из собственной памяти, по наслед- ству от нашей кормилицы, издание первое в сем роде на Руси и у всех славян, подготовленное совершенно новою работой»98. Материал «детских песен», а точнее 150 потешек, колы- бельных песен, считалок, дразнилок и др. оказался довольно разнообразным, великолепно и компетентно подобранным. Неудивительно, что этот сборник пользовался большим спро- сом: «Несмотря на то, что в обществе “сверху”, разумеется, молчали, по непониманию, а порядочный “разбор” напечатан был только моим приятелем Де-Пуле в “С.-Петербургских ведомостях”, как только узнавали о книжке, разбирали ее нарасхват, дети зачитывали и, так сказать, “запевали”, по обычаю растрепывая и уничтожая, не знавшие напева под- линного, прилаживали свой, крестьянские гурьбы ликовали, покатывались со смеху, твердили хором, подыгрывали, под- плясывали; семьи интеллигентные изумлялись проникшей к ним “новости” и “странному” восторгу их детей»99.

    98 Безсонов П. А. Заметка // Песни П. В. Киреевского. – Вып. 8. – М., 1870.– С. LX–LXI.
    99 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 32, 33.

    Вот что писал автору спустя шесть лет (5 октября 1874 г.) «душевно преданный» П. И. Бартенев: «Извини меня, любез- ный Петр Алексеевич <…> коли будет твоя милость, доставь с ним (рассыльным. – А. К.) твою книжку Детских Песен. Наши дети старшие зачитали купленный мною экземпляр»100. Знато- ки помнили его и в советское время101. На заседание Общества любителей российской сло- весности в феврале 1868 г. П. А. Безсонов представил приготов- ленный вчерне текст 8-го выпуска «Песен П. В. Киреевского»102, однако этот выпуск вышел только в 1870 г. Причиной тому ста- ло «неожиданное богатство содержания», при подготовке 8-го выпуска издателю пришлось «пересмотреть несколько тысяч различных образцов, в рукописи и в печати»103. Вот как об этом писалось в отчете Общества: «Утвердилось мнение, что эпоха Петра I и сам он не оставили следа в народном песнетворче- стве» (в собрании П. В. Киреевского имелось лишь несколь- ко образцов), однако П. А. Безсонову с помощью других со- бирателей удалось обнаружить почти 200 песен этого периода «и все они дают более или менее живую картину и высокого лица, и обстоятельств его времени... Дело это потребовало уси- ленного труда и напряженных разысканий, зато, надеемся, оно восполнит значительный пробел в нашей литературе с точки зрения совершенно уже безпристрастной и неподдельной, одним словом, народной»104.

    100 Письма П. И. Бартенева П. А. Безсонову, 1848–1887 гг. – С. 288.
    101 С. Я. Маршак в беседе с Л. К. Чуковской (12 июля 1957 г.) отметит: «Из собирателей у одного только Безсонова собраны со вкусом детские песен- ки. Шейн много знал, но вкуса был лишен...» // Маршак С. Я. Собр. соч.: В 8 т. – Т. 7. – М., 1971.– С. 588; А десятью годами раньше (20 мая 1946 г.) С. Я. Маршак писал И. М. Левитину: «Познакомьтесь с народной детской поэзией. Лучше всего, если для Вас достанут в публичной билиотеке или другой (напр<имер>, в Академии наук) сборничек народных песенок Безсо- нова» // Маршак С. Я. Собр. соч.: В 8 т. – Т. 8. – М., 1972.– С. 202.
    102 Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 8.– М., 1870.– С. V.
    103 Там же. – С. LXXIII.
    104 Цит. по: В. И. Даль и Общество любителей российской словесности. – С. 136.

    В своем отчете за 1870-й год (будучи уже секретарем Об- щества любителей Российской словесности105) П. А. Безсонов назвал 8-й выпуск «первым народным памятником державному русскому исполину, воздвигнутым собственными народными средствами и трудом издателей»106. Этот выпуск был подарен на Политехническую выставку, в честь 200-летнего юбилея Петра I. Следом выходит 9-й выпуск и Общество любителей российской словесности «по прежним примерам» выразило «вновь своему сочлену признательность за труды по изданию, приближающемуся к успешному окончанию»107.

    В 1871 г. П. А. Безсонов единогласно избирается в дей- ствительные члены Императорского Общества естествозна- ния, антропологии и этнографии.

    На следующий год он публикует интереснейшее ис- следование о творчестве русских распевщиков и музыкаль- ных теоретиков Александра Мезенца, Ивана Шайдурова, Тихона Макарьевского, деятельности кн. В. Ф. Одоевского и прот. Д. В. Разумовского как исследователей церковного пе- ния108. Немало приложил сил П. А. Безсонов и для организации в Москве Общества любителей народного пения.

    15 декабря 1873 г. было объявлено о выходе 10-го тома «Песен» П. В. Киреевского (тиражом в 1200 экз.), который поя- вился в следующем году. Через год П. А. Безсонов и Общество любителей российской словесности вторым изданием опубли- ковали 2-й выпуск «Песен» П. В. Киреевского. П. А. Безсонов собрал материал и для 11-го выпуска.

    105 Исполнял эти обязанности целых 10 лет (1869–1878 гг.). Выступал до- вольно часто с самыми разнообразными докладами: «Обзор русских исторических песен с первых веков до наших дней» (1874) и др.
    106 Цит. по: В. И. Даль и Общество любителей российской словесности. – С. 98.
    107 Песни, собранные П. В. Киреевским. Вып. 9.– М., 1872.– С. I.
    108 Знаменательные года и знаменитейшие представители последних двух веков в истории церковного русского песнопения // Православное обозре- ние.– 1872. – № 1.– С. 121–158; № 2. – С. 283–322.

    Общество любителей российской словесности высоко оценило его 14-летнюю работу по изданию этих «Песен» (на средства Общества и А. И. Кошелева): вышедшее собрание составило «эпоху в истории русской словесности, а для отечества, его героев и подвигов исторических представляет прочный памят- ник известности и славы»109.

    Несмотря на то, что «Песни» П. В. Киреевского в изда- нии П. А. Безсонова успешно распространялись как в России, так и за рубежом, Общество, стремившееся получить средства на продолжение издания еще в течение 15 лет, средств таких не изыскало.

    Заболевший П. А. Безсонов оказался в затруднительном материальном положении. Вот что писал ему П. И. Бартенев в письме от 31 мая 1878 г.:

    «По моему мнению, необходимо, чтобы ты теперь же определил, чего именно желаешь, и я бы на твоем месте пре- жде всего просил причисления к министерству или округу, дабы потом отыскивать места.

    Сердечно желаю тебе выздороветь»110.

    В этом же году П. А. Безсонов получил степень (почетно- го) доктора славянской филологии в Казанском университете. В Харьковском же университете оставалось вакантным место на кафедре славянской филологии (из-за командировки про- фессора М. С. Дринова в Болгарию) и целый год уже не велось преподавание славянских наречий. П. А. Безсонов подал про- шение на занятие освободившегося места и члены факультета с «полным сочувствием» отнеслись к его прошению.

    Историко-филологический факультет Харьковского уни- верситета исходил из того, что «ученая известность г. Безсо- нова не только в России, но и между заграничными славистами весьма велика»111. Ссылались и на отзыв академика И. И. Срез- невского (бывшего профессора Харьковского университета), помещенный в отчете о присуждении Уваровских премий (за 1876 г.), который (отметив его самые замечательные труды)

    109 Цит. по: Клейменова Р. Н. Общество любителей российской словесности. – С. 210.
    110 Письма П. И. Бартенева П. А. Безсонову, 1848–1887 гг. – С. 292.
    111 Записки Харьковского университета. 1879. – Т. 1.– Ч. Офиц. – С. 10.

    сделал вывод, что «г. Безсонов принадлежит к числу самых трудолюбивых деятелей»112. П. А. Безсонов уже тогда владел «обширнейшим, един- ственным в России (и во всем славянстве) по полноте и ред- кости, собранием… памятников (предложенным для обозре- ния съезду славян на московской этнографической выставке), как русских с подречиями, так и на всех славянских наречи- ях, в рукописях (большей частью не изданных) и печатных изданиях с нотами, рисунками, народными инструментами (от индийских до сербских и болгарских) …»113. Исходя из этого, университетский Совет на своем засе- дании 23 ноября 1878 г. единогласно избрал П. А. Безсонова экстраординарным профессором, и он возглавил кафедру сла- вянских наречий, где ему поручалось преподавание главным образом «практически-лингвистической части»114. Вступительная лекция П. А. Безсонова в самой большой аудитории Харьковского университета, по воспоминаниям тогдашнего студента (а впоследствии академика) В. П. Бу- зескула, «имела шумный успех»115. Слушатели «чуть не на руках» вынесли профессора после лекции из аудитории. Одновременно с утверждением Министерством народного просвещения (март 1879 г.) П. А. Безсонов просил историко- филологический факультет Харьковского университета по- ручить ему преподавание итальянского языка. Эта просьба П. А. Безсонова была уважена: с 1880 г. он начал преподава- ние итальянского языка116, который в университете не препо- давался около 14 лет ввиду отсутствия специалиста необхо- димой квалификации.

    112 Там же.
    113 Халанский М. Г. Безсонов Петр Алексеевич // Опыт истории историко- филологического факультета Императорского Харьковского университе- та. – Харьков, 1908. – С. 130.
    114 Там же. – С. 128.
    115 Бузескул В. П. Из истории Харьковского университета второй полови- ны 70-х годов прошлого века // Наукові записки Науково-дослідчої катедри історіїї української культури. – № 6. – 1927. – С. 8.
    116 Халанский М. Г. Указ. соч. – С. 128, 129.

    П. А. Безсонов активно включился в работу в Харь- ковском университете, продолжая ряд незаконченных из- даний. Так, в Отчете Харьковского университета за 1879 г. гово- рилось: «Профессор славянской филологии Безсонов: 1) закан- чивал с собственными обширными примечаниями печатание сравнительной русской грамматики покойного К. С. Аксако- ва117; 2) по поручению Общества любителей словесности при Императорском Московском университете напечатал и издал IV том «Исторических песен» со значительными дополне- ниями, вновь Безсоновым записанными, и подробными при- мечаниями, и 3) совместно с генерал-майором А. Ф. Риттихом занимался составлением карты исторического расселения славян»118.

    Начал записывать П. А. Безсонов и «устные псальмы» «у всех выдающихся слепых певцов, равно “бандуристов и рыльников” (лирников, с “виолою”) на расстоянии до 60 верст во все стороны от главного города»119, то есть Харькова. Но на новом месте со временем отношение к П. А. Безсо- нову стало со стороны некоторых коллег меняться в худшую для него сторону. Дело в том, что в 1860–1870-е годы в Харьковском университете (особенно на историко-филологическом факуль- тете) шла острейшая борьба между либералами-западниками (возглавителем которых был профессор международного пра- ва Д. И. Каченовский) и патриотами-славянофилами (во главе с замечательными учеными братьями П. А. и Н. А. Лавров- скими). К концу 1870-х годов Лавровских в Харькове уже не было, Д. И. Каченовский скончался, однако либералы все более усиливали свое влияние, им противостоял декан В. К. Надлер и ряд его сторонников.

    117 См.: Аксаков К. С. Полное собрание сочинений. – Т. 2. – Ч. 2. Опыт русской грамматики. – М.: Тип. Каткова, 1880. – 470, 151 с.
    118 Записки Императорского Харьковского университета. – 1880.– Т. I. Отд. II. – Харьков, 1882. – С. 24, 25.
    119 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 16.

    П. А. Безсонов был приглашен в Харьков (по словам М. Г. Халанского) «как человек с установившейся ученой физиономией, именно как хороший практический знаток сла- вянских языков, как отличный знаток произведений народной поэзии и памятников древней письменности, которые ему по- счастливилось найти», и «факультет имел в виду направить преподавательскую деятельность П. А. Безсонова на практиче- ские занятия со студентами по изучению славянских наречий, так как факультету была известна вполне успешная деятель- ность Безсонова в этом отношении в Москве…»120.

    Но, по мнению некоторых либерально настроенных пре- подавателей, П. А. Безсонов «оказался слишком самоуверен- ным и самолюбивым, чтобы подчиниться указаниям отдель- ных лиц факультетского персонала» и «сосредоточил свои чтения на изложении именно… своих взглядов и теорий»121.

    Но с какой стати известный всему славянскому миру уче- ный должен был подчиниться «указаниям отдельных лиц фа- культетского персонала»? Да и что это были за лица?

    В историографии утверждается, что П. А. Безсонов был избран профессором Харьковского университета по пред- ставлению А. А. Потебни (1835–1892), который неоднократ- но говорил в последние годы своей жизни, что единствен- ным (главным) грехом его жизни является приглашение Безсонова на кафедру славянской филологии в Харьковский университет122.

    Из этих слов нетрудно увидеть явно завышенные пред- ставления А. А. Потебни о своей праведности. Но дело не только в ней. П. А. Безсонов отказался идти на поводу у ли- бералов, постоянно занимал твердую принципиальную на- учную и гражданскую позиции и тем самым все более ста- новился у них на пути, особенно их научных построений.

    120 Халанский М. Г. Указ. соч.– С. 130.
    121 Там же.
    122 Халанский М. Г. Указ. соч.– С. 131; Бузескул В. П. Из истории Харьковского университета… – С. 10.

    И именно эти люди и их сторонники впоследствии тиражировали самые нелепые слухи о П. А. Безсонове, который «сам переехал на Украйну, в ожидании там не столько “учить” (как пришлось), сколько “учиться” познанию местной народ- ности, встретил же там порядочное равнодушие к сей “под- линной” задаче…»123.

    Скорее всего, не прибавило к нему симпатий и участие по предложению харьковского генерал-губернатора в организо- ванной в Харькове комиссии по еврейскому вопросу124. Весной 1883 г. П. А. Безсонов отправляется за границу с ученой целью, но из Вены был вынужден возвратиться в Россию для участия в утвержденной 4 февраля 1883 г. императором Александром III «Высшей комиссии для пересмотра всех действующих о ев- реях в Империи законов». В нее вошли шесть чиновников раз- ных департаментов Министерства внутренних дел, по одному чиновнику от министерств финансов, юстиции, народного просвещения, государственных имуществ и иностранных дел, а также временно приглашаемые специалисты. В их числе оказался и П. А. Безсонов в качестве члена от Министерства народного просвещения совместно с бывшим председателем ученого комитета этого же министерства А. И. Георгиевским. Но так как Комиссии не назначили определенный срок для окончания работы, то первое заседание состоялось только спу- стя 10 месяцев после учреждения, да и затем работа двигалась крайне медленно.

    123 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 41, 42.
    124 В начале мая 1881 г. пост министра внутренних дел занял граф Н. П. Иг- натьев. Он предложил учредить в Харьковской и в 15 губерниях черты оседлости (кроме Царства Польского) губернские комиссии по еврейско- му вопросу во главе с губернаторами из представителей всех сословий и обществ, в том числе еврейских, с целью высказать мнения о путях ре- шения этого вопроса. 22 августа 1881 г. Император утвердил доклад Иг- натьева и учредил указанные комиссии, дав им двухмесячный срок (cм. подробнее: Миндлин А. Б. Деятельность комитетов, комиссий и совеща- ний по еврейским реформам в России в XIX – начале XX века // Вопросы истории. – 2000. – № 8).

    15 сентября 1883 г. в совете Харьковского университета происходило баллотирование П. А. Безсонова на следующие пять лет. Большинством голосов (26 против 15) он был остав- лен на службе, но лишь 1 октября 1884 г., наконец, был утверж- ден в должности ординарного профессора по занимаемой им кафедре125. П. А. Безсонов пытается продолжать в Харькове актив- ную собирательскую, научную и издательскую деятельность, но она не приносит ожидаемых плодов о чем он горько пове- дает в своем по сути дела завещании «К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества» (1896)»: «Сгоряча, по переезде в Харьков, сперва пытался я продол- жать: выпустил (по счету 14-й) выпуск собраний Киреев- ского (Богатыри старшие, Святогор), заканчивал 7-й выпуск “Калик” (ср. выше) и начал 2-й том Белорусский. Типографий сколько-нибудь порядочных на месте здесь тогда не было: я отсюда начал печатать в Москве, а все знают, каково печа- тать заглазно, за сотни верст, при моей, кстати, “щепетиль- ности” (как назовут), при “обязанности” (как я понимал – по уважению к народному слову) следить за точностью текста до последней крайности, до буквы и значка в шрифте, откуда и эти корректуры–пять-шесть (чего стόит одна пересылка?) А я всегда “служил”: утро на службе и по хозяйству; коррек- тура – лет 30 – ведена ночью, при свечах и лампе... Глаза мои это изведали) <…> Потерпел я, потерпел – и отдал всю ку- пленную бумагу в уплату за «невыпущенный» набор и тиск московский...

    Начались для меня харьковские блуждания с квартиры на квартиру126 (“от сырых к холодным”. – А. К.): самое прочное обезпечение коллекциям. Библиотеку – печатную и с рукопи- сями не прямо “песнотворческими” дозволили мне поместить в университет, при аудиториях, откуда и выдаю студентам, а на дом беру лишь текущее для занятий…»127.

    125 Халанский М. Г. Указ. соч.– С. 130.
    126 По нашим подсчетам, за годы жизни в Харькове П. А. Безсонов сменил 11 квартир.
    127 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 53, 68–70.

    Не получилось наладить и переиздания. Это можно уви- деть на попытках опубликовать «Детские песни». Вот что об этом писал сам П. А. Безсонов: «Когда же издание это (впрочем, обильное числом экземпляров) лет через десять стало в прода- же редко, а между тем расплодились уже перепечатки и под- делки, следовало подумать об издании втором и возможном затем “продолжении”. Меня побуждало к тому и сочувствие, именно в народе ближайшем, “моем”, детском. <…> Не имея собственных средств для печатания (как всег- да), я обратился с предложением взять на себя это 2-е изда- ние к русскому издателю, весьма известному и популярному своими предприятиями разнородной прессы, в том числе пере- печатками изданий прежних (в С.-Петербурге). Он принял это свысока и с первых же слов заметил, что я своим способом об- ращения с народными памятниками в издании не удовлетво- ряю его собственного взора, вкуса и метода. <…>

    Но... прошло потом свыше десяти лет (с 1883 г.), а уговорен- ное издание не появилось и, что всего прискорбнее, несмотря на мои напоминания, не возвращена мне (по договору) подлинная нотная тетрадь, драгоценная участием и заметками означенных выше знатоков музыки. Эта попытка навсегда отбила у меня ре- шимость обращаться к какому-нибудь единичному, частному лицу издательскому...»128. Тем не менее П. А. Безсонов продол- жает активно заниматься наукой. В 1884 г. он был командирован в Одессу на VI Археологический съезд (состоял там представите- лем от Императорского Московского общества истории и древ- ностей, а также от Императорского археологического комитета).

    В 1885 г., по «менделеевской» программе российских Технологических институтов, в Харькове открывается второй (после С.-Петербургского) технологический институт в Рос- сийской империи. Организатор и первый директор Института профессор В. Л. Кирпичев первым заведующим библиотекой института приглашает П. А. Безсонова, который в 1886 г. по сути становится ее основателем и определяет лицо и характер на последующие десятилетия.

    128 Там же. – С. 32–35.

    Но отношения П. А. Безсонова с рядом преподавателей на историко-филологическом факультете Харьковского универ- ситета неуклонно ухудшаются. В 1881 г. возвращается на ка- федру славянской филологии из командировки М. С. Дринов, с которым у П. А. Безсонова так и не сложились отношения. М. С. Дринов, даже по мнению его сторонников, «не обладал даром слова»129 и в отношении преподавания никак не превос- ходил П. А. Безсонова, не говоря о том, что как специалист он ему явно уступал. Но для харьковских либералов он был «сво- им», в то время как П. А. Безсонов, не будучи «своим», все бо- лее и более становился «чужим»130.

    В 1883 г. он критически отозвался о научной деятель- ности М. Г. Халанского. Будучи студентом, Халанский на- писал и опубликовал кандидатское сочинение «О сербских народных песнях Косовского цикла». Руководство универси- тета оставило его сверхштатным стипендиатом при историко- филологическом факультете для подготовки к профессорско- му званию по славяноведению с солидной по тому времени стипендией – 400 рублей в год. Однако из-за неприязненных отношений с П. А. Безсоновым в 1883 г. М. Г. Халанский на время покидает университет.

    В 1884 г. П. А. Безсонов дал отрицательный отзыв о док- торской диссертации Н. Ф. Сумцова «К истории южно-русской литературы XVII в.»131, а затем выступил против «туранизма» и других необоснованных положений работы Н. Ф. Сумцова «О свадебных обрядах, преимущественно русских», посвятив этому статьи в газете «Русь» и отдельный целый труд132, на ко-

    129 Бузескул В. П. Из истории Харьковского университета… – С. 8.
    130 В 1885 г. в день чествования кончины славянского первоучителя св. Ме- фодия историко-филологический факультет Харьковского университета поручил произнести речи и проф. М. С. Дринову и проф. П. А. Безсонову // Опыт истории историко-филологического факультета Императорского Харьковского университета. – Харьков, 1908.– С. 152, 163–165.
    131 Была снята с защиты.
    132 Безсонов П. А. Мнимый «туранизм» русских. К вопросу об инородцах и переселениях в России. Изд. Имп. об-ва истории и древностей российских при Моск. ун-те.– М.: Унив. тип. (М. Катков), 1885. – 135 с.

    торый Н. Ф. Сумцов безпомощно ответит лишь спустя более десятилетия133.

    П. А. Безсонов делает убедительный вывод, что «“туран- ская” теория и применение ее не выдерживает на малейшей критики, а употребленный термин названия во главе ее не со- ответствует никакой реальности и действительности»134.

    Для него также было ясно, что «у нас не было ни “мон- гольского ига”, ни “тюрко-монгольского воздействия” во- обще, а в частности на семью, на брак, на свадьбу и прочие существенные обряды: у нас можно говорить только о татарах и о том, насколько они суть создание нашей истории, благо- даря ее существу и ходу; вместо татарского “воздействия” и “вреда” будем лучше высчитывать (чего опять не делают, к сожалению, историки и статистики) массу принесенной нам татарами силы и пользы, орудий цивилизации, участия, службы и служилых людей, крестившихся лиц, и между ними видных деятелей, из всех классов от владетельных князей до земледельцев и чернорабочих»135.

    В то же время П. А. Безсонов показыва л, что «гораздо более значительные следы воздействий от всякого рода об- разованных “восточников”, от удов до татар, от монголизма до Турана и дикого Кавказа, наконец, до турок, воздействий именно на Россию Южную и Ма лороссию: не могла же она при такой непрерывной серии врагов обладателей из такой местной школы не вынести хотя бы отпечатков и некоторого воспитания»136. Конечно, подобные выводы не могли понра- виться тем, кто считал себя знатоками истории Малороссии. Поэтому жилось П. А. Безсонову в Харькове нелегко137.

    133 Сумцов Н. Ф. Новая наука г. Безсонова // Киевская старина. – 1897. – № 1.
    134 Безсонов П. А. Мнимый «туранизм» русских.– С. 110.
    135 Там же. – С. 118.
    136 Там же. – С. 130.
    137 Хотя П. А. Безсонов и подчеркивал, что его взгляд отличается «безристрастием и спокойствием положительного знания, связуется с достоинством науки, в отличие от теорий Духинских с братиею, а тем паче от некоторых историков-романистов, которые, например, в описании Мамаева побоища столь недавно рисовали нам слабость, трусость и неумелость великоруссов, наоборот храбрость, опытность и обдуманность предводителей, “говоривших по-малорусски”. Такая комедия в науке по меньшей мере излишня» // Безсонов П. А. Мнимый «туранизм» русских. – С. 134, 135.

    Вот что писал ему И. С. Аксаков в письме от 4 января 1886 г.: «Вижу что трудно Вам живется – во всех смыслах и отношениях: и в жизни личной, семейной, и в жизни обще- ственной. Хотел бы протянуть Вам руку помощи, но моя рука безсильна для помощи практической, и кроме дружеского участия и ободрения ничего, к несчастию, не могу Вам дать. Ни Вы, ни я – мы не мастера устаривать свои дела <…> Весь пошлый либерализм политический вкупе с нигилизмом при- валил на юг … Могу себе представить Ваше положение»138.

    В 1887 г. у П. А. Безсонова предстояло 60-летие и 30- летие его научной деятельности. Оно было омрачено длитель- ным противостоянием по поводу магистерской диссертации М. Г. Халанского «Великорусские былины Киевского цикла» (1886), на которую был дан благоприятный отзыв заведующего кафедрой русского языка и словесности Харьковского универ- ситета А. А. Потебни. П. А. Безсонов противопоставил свой отрицательный обширный разбор диссертации. К спору под- ключился М. С. Дринов и вновь А. А. Потебня, которые переш- ли на резкие оценки личности П. А. Безсонова.

    В этих условиях (при явно оскорбительном отношении ряда харьковских коллег-либералов) ни о каком достойном праздновании юбилея П. А. Безсонова на факультете не могло быть и речи.

    Вот что мы узнаем из письма к П. А. Безсонову от 11 мая 1887 г. его старинного друга П. И. Бартенева:

    «…дорогой друг Петр Алексеевич <…>

    Прежде всего шлю тебе горячее сердечное спасибо не за неумеренное превосхваление и превознесение меня и моих к тебе неизменных товарищеских отношений, но именно за то, что одно за другим написал ты мне три письма и одно другого интереснее. Со стороны, да еще из-за такой дали, на которой живем, никак нельзя было ни предполагать, ни догадываться, что личный твой юбилейный праздник дорастет до значения нашего (в смысле нашего поколения) общего, даже до обще- русского народного. Тем он лучше, тем он дороже должен быть для твоей души и духа, — а этого разве мало?..

    138 Письма И. С. Аксакова к П. А. Безсонову // Литературная Россия. – 1992. – 13 ноября. – № 46 (1554).

    <…> По моему, для твоего нравственного удовлетворе- ния достаточно и того, что тебе писали и телеграфировали со всех концов России и из таких научных центров, каковы Па- риж и Лондон или Прага, и что уже перешло в печать. Следует, однако ж, желать, чтобы все до тебя дошедшее в день праздни- ка и вслед за ним было напечатано в одной брошюре. Неужели не могла бы сделать это, например, редакция “Южного Края” и разослать своим подписчикам? Тогда бы и другие русские, да, пожалуй, и не одни русские издания воспользовались бы летним ленивым временем, чтобы перепечатать брошюру если не целиком, то в извлечениях. Что бы тебе списаться с назван- ною редакциею? За эту любезность ты мог расплатиться с нею не деньгами, а какими-нибудь сообщениями в течение года.

    Дивлюсь, почему ты не д<ействительный> с<татский> с<оветник> — если твоя должность в V классе, то ректор ун<иверсите>та обязан был бы представить тебя через три года службы в чин IV класса139. Если твои личные отношения к ректору не ладны, почему не скажешь декану, или секрета- рю правления, или попечителю, или, наконец, правителю его канцелярии? Если тебе лично претит заговорить с названными лицами по такому чиновничьему вопросу, почему ни один из друзей-профессоров не напомнит и не скажет об этом автори- тетного словечка? В наши года и высший чин не льстит души, но раз служишь, почему же не пользоваться преимуществами, предоставляемыми служебным положением?»140

    139 П. А. Безсонов удостаивается чина действительного статского совет- ника лишь 28 декабря 1888 г. (см.: Список лицам, служащим по Харьков- скому учебному округу. 1894. – Харьков, 1890. – С. 6). Это соответствовало IV классу по Табели о рангах и было первым генеральским чином в граж- данской службе (равнялось чину генерал-майора в армии).

    140 Письма П. И. Бартенева П. А. Безсонову, 1848–1887 гг. – С. 294, 295.

    Полемика с участием П. А. Безсонова по поводу М. Г. Ха- ланского продолжалась и в 1888 г. Последний все же защи- тил диссертацию в С.-Петербургском университете. В апре- ле 1888 г. он был утвержден в звании магистра Харьковского университета, а с 1891 г. (после смерти А. А. Потебни) и занял кафедру русского языка и словесности Харьковского универ- ситета. Ему принадлежит явно необъективная характеристика П. А. Безсонова, опубликованная после кончины последнего. И 1890-е годы не стали для П. А. Безсонова более легкими. В университете (к тому времени и позже) он читал огромное число самых различных курсов, один список которых говорит о замечательных познаниях: славянские древности, славянское народописание (этнография) с очерком расселения, первобыт- ной истории, словесности и письменности славян; славянские наречия (хорватское словенское); польский язык; сербский язык; древнейшие памятники западных славян; древнегре- ческий язык, история славянских первоучителей и церковно- славянского языка; история учеников и продолжателей Кирилла и Мефодия до XIV–XV веков с историей редакций Священного текста, в частности глаголицы; греческая мифология в основе (сообразно воззрениям Шеллинга, равно как лекциям М. Н. Кат- кова и П. М. Леонтьева) с кратким указанием отношений к на- чалам мифологическим на Востоке и с разъяснением соответ- ствия к мифологии славянской; мифология как продолжение курса «Древностей»; преимущественно мифология (в связи с языческой религией и ее учреждениями) у народов антич- ных; мифология латино-римская (а частью и романская), по методу «сравнительному» и в сличении отзывов тому же у сла- вян, особенно в древних областях Норика-Иллирика, дунай- ского побережья, Скифии, Мизии, Македонии, Фракии и т. п. (с практическими занятиями); история словесности и пись- менности западного славянства, преимущественно чешского и польского; славянская диалектология, с объяснением объема, признаков и отличий в важнейших славянских наречиях, част- нее – южных, а особенно в сравнении с разными русскими го- ворами, равно как с картой в общей этнографической области (с практическими упражнениями в рисовании карт)141. Однако неутомимую деятельность П. А. Безсонова и ее плоды титуло- ванные либералы-западники воспринимали с нескрываемой недоброжелательностью, особенно это касается двух изданий 1891 года142. Здесь П. А. Безсонову был вынесен, по сути дела, приговор: «В общем, как совершенно справедливо выразился А. Н. Пыпин, “произвол толкований доходит у г. Безсонова до научной невменяемости”, а большинство его филологических и мифологических розысканий “столь необычны и странны, что останавливаться на их разборе безполезно”»143.

    Несмотря на подобные оценки, личные и семейные бед- ствия, почтенный возраст, П. А. Безсонов в середине 1890-х го- дов предпринимает решительные попытки привести в порядок оставшиеся у него неизданными материалы по народной сло- весности и опубликовать их вместе с прежде изданными, боль- шинство которых составляли библиографическую редкость. Чтобы заинтересовать предпринимаемым им изданием, он по- святил этому вопросу несколько статей в «Московских ведомо- стях» (1896 г.), важных и в автобиографическом отношении144. В последнем номере появилось пространное объявление о пред- варительной подписке на «новое издание памятников народно- го песнотворчества (русских, в связи отчасти со славянскими), предпринятое (и частью начатое уже) П. А. Безсоновым»145.

    По плану этого издания все памятники должны были появиться в 3 отделах: 1) духовные стихи – в 12 томах по 10 и более печатных листов каждый; 2) песни разные – в 5 томах и 3) детские песни – в 3 томах. Каждый отдел должен был представлять значительно дополненное издание, и некоторые выпуски уже были отпечатаны.

    141 Халанский М. Г. Указ. соч..– С. 131.
    142 Пыпин А. Н. История русской этнографии. Т. II. – СПб., 1891; Венге- ров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. Т. II. – Вып. 22–30. – СПб., 1891.
    143 Венгеров С. А. Критико-биографический словарь… С. 346.
    144 Московские ведомости. – 1896. – № 302, 304, 310, 313, 317. Оттиски были изданы отдельной брошюрой: Безсонов П. А. К вопросу о собира- нии и издании памятников «народного песнотворчества».– М.: Унив. тип., 1896.– 76 с.

    Но и здесь его недоброжелатели не успокаивались. В 1897 г. в журнале «Киевская старина» появляется ста- тья к тому времени уже ординарного профессора Н. Ф. Сумцо- ва под названием «Новая наука г. Безсонова». Здесь он в явно издевательской форме, но совершенно неубедительно ссылал- ся на некоторые фрагменты прежних текстов П. А. Безсоно- ва, которые были опубликованы еще в 1860–1880-е годы. На самом деле в сумбурном сумцовском тексте выплескивалась месть и за статью П. А. Безсонова «Мнимый «туранизм» рус- ских. К вопросу об инородцах и переселениях в России», где аргументированной критике подвергалась работа Сумцова «О свадебных обрядах…».

    П. А. Безсонов никогда не сводил счеты. Он всегда от- стаивал дело «коренное». И он понимал ценность того собра- ния, которым владел: «…в моей библиотеке за 40 лет с лишком собрались все, тем паче главнейшие издания печатные (за ис- ключением разве некоторых по газетам, губернским ведомо- стям и подобным местным и редким ныне органам), именно русские, со включением так называемых «песенников», даже мельчайших и современных, сколько-нибудь годных и отчасти самых перепечаток; а вокруг них то же самое изо всех обла- стей славянства, все главнейшее в этом роде. Стόило это гро- мадного труда, неутомимой ревности, путешествий и поездок, переписки со множеством книгопродавцев и т. д., во всем же – значительных расходов денежных, которых не щадил я, относя сюда самые последние крохи заработанного содержания (на- следственного я не имел)»146.

    Обладая таким сокровищем, П. А Безсонов все время переживал о его сохранности. Вот как он поведал о своей по- стоянной тревоге: «Так вот, дрожишь себе за “целость”, пуга- ет и шорох, и крик на улице, и стук-звон пожарных, и “глагол времен – металла звон” при пороге седьмого десятка лет. Хорошо (!) было Гоголю: смело он жег свое, а тут не мое – дар и достояние целого народа, я сам – страж и в ответе, на посту и часах»147.

    146 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 25, 26.

    В такой обстановке ординарный профессор (с 1897 г. уже состоявший «вне штата»148), действительный статский совет- ник (удостоенный трех орденов в т. ч. Св. Владимира 3 ст.149) П. А. Безсонов 22 февраля 1898 г. умирает от паралича сердца. Во вторник 24 февраля состоялось его отпевание, а затем и похороны на Городском харьковском кладбище. Несмотря на холодную и ветреную погоду, на похороны пришли не только преподаватели, но и студенты, учащаяся молодежь и «посто- роння публика»150.

    Периодическая печать отликнулась на кончину извест- ного ученого151. Как написали «Московские ведомости»: «Со смертью П. А. Безсонова прекращается деятельность одного из старейших питомцев нашего университета, неутомимо- го собирателя издателя произведений народного творчества, ревностного члена Общества любителей российской словес- ности, где он долгое время служил секретарем, и – наконец – человека, которого труды, по словам М. Н. Каткова, – как по- священные нашему народному самосознанию, заслуживают всякой хвалы и признания»152.

    А вот что сообщала харьковская газета «Южный край» об оставшейся безсоновской библиотеке и ее составе: «Среди ее экземпляров можно найти не только такие, которые счита- ются теперь библиографической редкостью, но и ценные до- кументы, относящиеся к еврейскому вопросу, археологии и др. отраслям науки.

    147 Там же. – С. 73.
    148 Харьковский календарь на 1897 год. – Харьков, 1897. – С. 45.
    149 Список лицам, служащим по Харьковскому учебному округу. 1894. – Харьков, 1894. – С. 6.
    150 Южный край. – 1898.– 25 февр.
    151 Московские ведомости. – 1898. – № 54; Новое время. – 1898 .– № 7902; Новости. – 1898. – № 55; Книжный вестник. – 1898. – № 3–4.

    Кроме того, после П. А. Безсонова осталось немало писем разных выдающихся общественных деятелей, с которыми он поддерживал связи»153. Библиотеку впоследствии не обошли вниманием «Изве- стия по литературе, наукам и библиографии»154, У. И. Ивакс155, П. Н. Шибанов и др. Архивом и библиотекой П. А. Безсонова заинтересовал- ся известный меценат, ценитель и знаток старины П. И. Щу- кин. Он приобрел безсоновские бумаги, которые впоследствии составили фонд Безсонова – Щукина в Румянцевском музее (ныне Отделе письменных источников Государственного Исторического музея). А безсоновская библиотека была купле- на в 1908 г. известным московским букинистом-антикваром П. П. Шибановым156.

    Однако после 1917 г. магазин П. П. Шибанова был на- ционализирован, а собрание книг и рукописей передано би- блиотеке Румянцевского музея (ныне РГБ). Некоторые книги из безсоновской библиотеки (на иностранных языках) можно встретить и Центральной научной библиотеке Харьковского национального университета имени В. Н. Каразина.

    153 Южный край.– 1898.– 28 февр.
    154 «После смерти харьковского профессора П. Безсонова осталась весьма ценная библиотека. Покойный в течение всей своей деятельности с редкою любовью собирал труды русских и иностранных ученых XIX, XVIII и даже XVII веков как в области языковедения, так и в области истории, этногра- фии, каталоги, словари. Многие из собранных им книг составляют в на- стоящее время библиографическую редкость, а некоторые, как, например, подлинное духовное завещание Крыжанича (в рукописи) являются особен- но ценными» // Известия по литературе, наукам и библиографии .– 1902. – Янв.–февр. – С. 73.
    155 «Библиотека филолога, этнографа, профессора Харьковского уни- верситета Петра Алексеевича Безсонова (1827–1898) представляла со- бой собрание книг по языкознанию, истории, этнографии (на русском и иностранных языках), в том числе изданий по русской и славянской народной песне. В ней имелся “целый ряд старинных сборников песен, чрезвычайно редких”» // Иваск У. Г. Частные библиотеки в России.– СПб., 1911. – С. 67.
    156 Антикварная книжная торговля П. Шибанова. Каталог № 138. – М., 1908 (Объявление на обложке); Русский библиофил. – 1911. – № 3.– С. 67.

    Конечно, мы нисколько не стремились идеализировать жизненный путь и научные труды П. А. Безсонова. Да и сам он этого не делал: «В толкованиях своих и комментариях к ступеням русским, восходя по ним к таковым первоначалам, естественно я увлекался, и едва ли то порок, ибо меня влекли и руководили туда, а порой и сопровождали как товарища Хо- мяков, Катков и Леонтьев, Пеховский, Ордынский и Вестфаль, ориенталисты Коссович и Петров, а навстречу шли мне с рав- ным приветом Рамбо и Рольстон. Я помню веское слово Кат- кова, обращенное ко мне в 35-летний юбилей: “Продолжайте углублять народное самосознание”. Как сознаю я сам “недостатки” своих изданий, так точ- но знаю и все “излишества” их, умножавшие число страниц и счет расходованной бумаги (но не ценность в продаже, – по- вторю это нарочно). Мешает ли это моему делу изданий или способствует, критерий один: без того я не хочу и не могу из- давать своего собрания, примеривая ту же норму критики и ко всем сторонним; кому это мешает, в его собрании и издании, – за ним право действовать по-своему»157.

    Но именно благодаря трудам П. А. Безсонова Общество любителей российской словесности «выполнило свою основ- ную задачу – опубликовало значительную часть фольклорных текстов, известных к 50–70-м годам ХIХ в. на достаточно вы- ском уровне»158. А ведь П. А. Безсонов не нанимал переписчи- ков, всю колоссальную работу делая сам.

    Он считал, что не вправе отказаться от своих принци- пов, ибо в том был «вопрос для души» его и «для всей… жиз- ни». Для П. А. Безсонова его дело было – «мир живой; живое и оживляющее лицо в нем – сам народ; в народе лучшее и вер- нейшее его типу последствие – его творчество. Все части это- го суть связи и звенья целого.

    157 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 60, 61.
    158 Клейменова Р. Н. Общество любителей российской словесности. – С. 214. Мы здесь не учим народ, а его изучаем: учит народ сам, – мы обязаны слушать и принимать, вдумываться, разъяснять себе и другим, воссоздавать к един- ству и связи то, чтό разбросано для нашего взора снаружи, чтό постигается нами внутри»159. П. А. Безсонов полагал, что потребуется много лет, чтобы воспользоваться его «указаниями и за ними подвинуть дело дальше», но «никогда не настанет той поры, когда бы разъеда- ющими мелочами придирок и соблазнами разуверения смогли бы сдвинуть монументальный памятник, отныне воздвигну- тый народу собственными его силами и обезпеченный за его вечным владением»160.

    Думается, что П. А. Безсонов не ошибся, и как подлин- ный, верный сын русского народа, заслуживает того, чтобы его труды стали, хотя бы отчасти известны современному читате- лю, ибо «воскрешаемое сознание не в силах ли воскресить нас самих и в нас самих воскресить силы? Есть перерывы в бытии: их нет в сознании бытия, а сознание – самый сильный двига- тель для бытия в наше время»161. И не избежать нам еще одного безсоновского вопроса: «Где и что будем мы “собирать”, от- куда возьмем, если бросим и загубим взятое? На ком за то ответ, и чем заменим, хотя бы лучшим впредь, утраченное в про- шлом, как разбитые скрижали…»162

    А. Д. Каплин

    159 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 63.
    160 Безсонов П. А. Заметка // Песни П. В. Киреевского. – Вып. 8. – М., 1870. – С. LVII.
    161 Безсонов П. А. Знаменательные года и знаменитейшие представители последних двух веков в истории церковного русского песнопения // Право- славное Обозрение. – 1872. – № 1. – С.138.
    162 Безсонов П. А. К вопросу о собирании и издании памятников «народного песнотворчества». – С. 75.

    Раздел 1 Сочинения о русском песнотворчестве, церковном песнопении и о мнимом «туранизме» русских.
    Калики перехожие.
    Вып. 4. К читателям.

    Выпуск Четвертый получат и прочтут прежде всех, конечно, те читатели, которым он обязан и своим выходом. Я разумею предварительную подписку: несмотря па молча- ние большей части газет и журналов, не пожелавших даже вкратце перепечатать мое «Приглашение к участию в изда- нии памятников русского народного творчества» (за исклю- чением, кажется, только прошлогодних «С.-Петербургских ведомостей»), подписка шла так успешно и быстро, что со- вершенно доказала сочувствие русского общества и насколь- ко оно в понимании народного дела выше своих самозванных органов. За оправдание надежд моих приношу глубочайшую благодарность. Оправдано и благодарно самое дело, обязан- ное обществу своим успехом: а память этого дела так жива и долговечна, как живы па долгие века Памятники народ- ного творчества, издаваемые не на месяц, не на год и не на десятки лет. Если печатание готовых и уже обезпеченных Выпусков идет еще не так быстро, как бы желалось, то этому виною отчасти свойство самого дела, требующее строжайшего внимания к каждому стиху, слову, звуку и знаку, а еще более – недоста- точное устройство Московских частных типографий. Впро- чем, Выпуск Пятый наполовину уже отпечатан (для скорости – в другой типографии), а Шестой поступит в станок немедленно по выходе Четвертого1.

    После издания Выпуска Третьего наш Сборник, кроме стихов, записанных со слов, увеличился еще несколькими ру- кописями, которые отселе везде упомянуты под стихами в со- кращении и о которых потому нужно сказать несколько слов:
    1) от В. М. Ундольского еще небольшая рукопись стихов, записанных в прошлом веке (сокращенно «Ундол. № 6»); 2) из Ростовского Яковлевского монастыря, рукопись того же века, в продолговатую 16-ю долю, с итальянскими нотами, замечательная особенно стихами самого св. Димитрия или о нем со- ставленными («Рост. № 2»); 3) от Т. Я. Гаврилова («Гаврил») две рукописи, из коих одна чрезвычайно любопытна (№ 1): нового письма, около сотни стихов, большею частью или переделанных из древности наново, или из наших печатных стихотворений на склад народный; принадлежит она одному иноку, который перепискою из заветной книги питает целую Суздальскую округу; 4) через ст. А. Шведова («Швед») достав- ленная рукопись В. В. Должикова, знаменитого в Москве певца по крюковым нотам: значительная объемом, в 4-ку, полууста- вом нового письма, тщательно и крупно писанная, с кинварью и украшениями, вся на древних наших нотах – крюках; 5) но выше всего этого редчайшая и превосходная рукопись, достав- ленная нам г. Приклонским («Приклонск») – в большую 8-ю долю, очень объемная, со множеством стихов, из коих иные не только редки, но даже единственны. Писано с кинварью, круп- ным полууставом, в прошлом веке и по многим признакам – женщиною, но совершенно православною и крайне, должно думать, благочестивою. Расположена вся по годовым церковным празднествам и старому календарю. В начале каждой «псалмы» – так называются стихи–заглавие, а в конце – тро- парь и кондак праздника, коему стих, величание, иногда ирмос и целый канон.

    1 О продолжении подписки объявлено в газете «День» и на обертке 4-го Выпуска.

    При каждом почти стихе вклеен старинный, иногда редкий, рисунок соответствующего праздника, даже рисунка по два и по три. Видно, что писавшая круглый год в определенные дни по этому сборнику пела и молилась. Вот одно из предисловий: «Книжица псалмы духовны избранны царя Давида из разных Божественных книг в песни изданны. Кто желающеи душевного спасения, да поет, призывает Пре- вышняго Бога в помощь, Создателя и Творца, и Илию проро- ка, и святителя Христова Николая Чудотворца, под покровом Пресвятыя Владычицы Богородицы и с помощью святые ве- ликомученицы невесты Христовой премудрой, победоносной и обрученной Екатерины, и Варвары, со Предтечею Господ- ним, со всеми Силами небесными и со святыми. И воспевает со страхом Божиим, со тщанием и со умилением, тихо, кротко и смиренно, с рассуждением, Богомысленно и духовно, с лю- бовью. Всегда, и ныне, и присно, и во веки веков, аминь». К со- жалению, приписка этой почтенной труженицы, говорившая, вероятно, о ней самой, позднее кем-то, конечно, владельцем, варварски вычищена; можно разобрать только первые два сло- ва: «по женски молю...». Прочие рукописные наши приобретения не так замечательны.

    В конце Третьего Выпуска мы поместили уже несколько стихов письменных и книжных, отличив их от устных и чисто народных, а вместе и Старших, именем Младших: господству- ющее в народе название им, перешедшее, впрочем, из слоя об- разованного, псáльмы и канты. Настоящий Четвертый выпуск содержит их гораздо более, даже наполовину: а потому нам время высказать об них несколько объяснительных замечаний. Не думайте, чтобы мы выписывали эти стихи из книг: исклю- чение за весьма немногими, помещенными для сравнения, или для того, что в них яснее черты происхождения. Напротив, как можно видеть из указаний, напечатанных нами внизу по- добных стихов, почти все они из рукописей, вращавшихся или доселе вращающихся в обширном употреблении; притом мы печатаем из них только те, которые пелись, поются пли сохра- нились нам на итальянских нотах и даже древних крюках. От- куда же эти явления, на первый взгляд, совершенно нам чуж- дые, особенно по своему складу и языку?

    Русская родина этих Младших стихов, этих псальм и кант, на Юго-Западе, в Малой и Белой Руси, но и там не без влияния более отдаленного. Несомненные свидетельства убеждают нас, что индоев- ропейские народы, начиная со старших братьев своих, напри- мер индийцев и греков, имели еще в язычестве свои религиоз- ные песнопения, подобные позднейшим христианским стихам. Особенно в сем отношении счастливы были те, которые, как, например, славяне и праотцы германского племени, жили дол- гое время вблизи и в общении с античною Грецией: связь твор- чества народного с богатым творчеством греческим не остава- лась для них без плодотворных последствий; потому даже позднейшие, христианские былины Германии, насколько в них есть творчества народного, носят на себе несомненный отпеча- ток воззрений, близко сходных с греческим язычеством; пото- му у нас, например, в стихе о Голубиной Книге – не только вся основа древнейшая языческая, но и черты представлений, и творческий склад близко тождественны с древнейшими ре- лигиозными песнопениями греков. Еще к большему счастью, на тех же местах жительства, от Черного моря и Дуная до ниж- ней Фракии и Македонии, застигло эти племена Xристианство, проникшее в Грецию и развившееся в ней с таким же велико- лепным творчеством, как великолепно было ее творчество в пору языческую. Пусть старания Греции обратить этих со- седей своих к Xристианству долго оставались безплодными; пусть некоторые племена, например германские, за исключе- нием ветви готской, ушли со старых поселищ, не унеся с со- бою полноты новой веры и связанного с нею творчества: влия- ние Христианства в форме греческой невольно достигало их и сопровождало даже на новые места жительства, – первые христианские поэмы, былины духовные, стихи, во всех чисто народных и истинно творческих чертах своих, проникнуты влиянием вероисповедания греческого. Тем более должны были понести на себе это влияние славяне, долее других пле- мен остававшиеся и до конца Византии оставшиеся соседями греков (мы не считаем здесь кельтов-волохов как пришельцев и соседей временных, ни дикого их отродия – арнаутов или албанцев). Даже тогда, когда значительнейшие массы славян- ского племени, особенно с IV века пред P. X., двинулись с Ду- ная в Карпаты, а оттуда далее – на север и запад, с греками постоянно оставались в соседстве их задние полчища, превра- тившиеся после в полчища передовые, когда в первых веках по P. X. движение переселений устремилось обратно на юг и через Дунай пошли сотни тысяч славян, занявших более половины Византийской империи. Долго, до IX века, не принятое ими формально и политически, греческое вероисповедание или, ко- роче, Православие, постоянно и исстари проникало разными путями в слои грозного и непокорного, слагавшегося народа славянского, действуя на глубины его духа, постепенно пре- творяя его народное языческое творчество в творчество хри- стианское. Христианские начала торжествовали здесь гораздо прежде, чем открыто и явно принята была вся внешняя полно- та нового вероисповедания: правда, здесь было еще много эле- ментов языческих, но именно в их-то борьбе и взаимодействии с началами православными состоял весь ход развития славян- ских племен, соседивших, враждовавших и в то же время за- одно живших с византийцами.

    Чрез них же, полуязычников и полухристиан, славян, позднее обозначившихся именем бол- гар и сербов, связывались и роднились с греками другие, ушед- шие и отдалившиеся ветви славянского племени, между ними наша Русь: и к ней проникало влияние христианской Греции задолго до крещения Ольги и Владимира. В эту пору, до X и даже до IX века, долгим ее течением, прежнее религиозное творчество славян, прежнее – языческое, мало-помалу претво- рялось и претворилось в христианское. Древнейшие наши сти- хи, как, например, о той же Голубиной Книге или Егории, но- сят на себе следы всех сих постепенных переходов – от отдаленной поры языческого творчества, облекавшейся в ту- ман и таинственность, до торжества самых светлых православ- ных образов: на эту внутреннюю историю нашего творчества в былинах и особенно стихах по всем ступеням переходов мы указывали не раз в своих «Заметках», особенно ко II тому Пе- сен, собранных П. Н. Рыбниковым. Окончательное торжество Православия вместе с открытым принятием его как решитель- ного вероисповедания в лоне сложившегося народа и государ- ства с IX и X веков выразилось и в стихах народных торже- ством светлых христианских воззрений и творческих образов. Эти воззрения, эти образы, в глубочайшей христианской осно- ве своей, сменившей языческую, везде носят влияние древней Греции и первых времен Византии: народность славянская со всеми своими средствами воспринятия является здесь вмести- лищем, готовым и выработанным сосудом; полнота же цельно- го творчества заслуживает имя греко-славянской, в частности греко-русской. Памятником того осталось само имя народного стиха, несомненно вынесенное из связи с Грецией, слово древ- негреческое. Посмотрите хотя бы на стихи Евангельские, печа- таемые в наших 4-м и 5-м выпусках: стих о Милосливой жене милосердой восходит к древнейшим христианским преданиям, усвоенным и развитым на почве греческого Православия; тако- вы же Хождения Святой Девы; таковы же все образы в стихах о Страшном Суде. Другие народные великорусские стихи позднейшего склада протканы в творчестве именно теми цве- тами творчества, которые усвоены Православием в Богослу- жебных книгах, в церковных песнопениях, обязанных гению Греции. В таком виде дошли до нас стихи, то есть лучшие из них, то есть чисто народные, сперва болгарские и сербские, по- том в особенности великорусские, те, кои мы называем Стар- шими. Все они православные, все принадлежат греко- славянскому или греко-русскому вероисповеданию, как православны и сами народы, их сохраняющие, сами творцы и носители, их певшие и поющие. И здесь новая сторона дела.

    Если превосходство их творчества так неразрывно связано с Православием, то мы можем заключить, что Православие же является главной причиной их превосходства: довольно того явления, что стихи во всей чистоте своего творчества и во всей красоте его сохранились лишь у православных. В самом деле. Греческая древняя церковь никогда не препятствовала разви- тию творчества народного: Православием своим она лишь пи- тала его, претворяла в светлость христианских образов и вела далее. Так поступала Древняя Греция, покоряя Православием народы, и также поступало Православие, принимаясь на почве их духа и переходя в их вероисповедание. Вот тайна того явле- ния, отчего творчество стихов наших никогда не перерывалось и почему они несут в себе всю историю постепенного развития по всем векам: от древнейших – до IX и Х веков, оттуда – до наших дней, от язычества – до чисто христианских образов, до современных православных воззрений, от эпохи слагавшегося языка – до выражений нашего времени. Потому-то стихи наши во всем объеме их среди Православия суть величайшее сокро- вище нашего творчества народного, наша истинная и правед- ная народная гордость: в такой чистоте и полноте их не имеют уже другие народы Европы, как не имеют они таких былин, таких полных, прекрасных и живучих, распеваемых доселе на- родом, болгарами, сербами и особенно великоруссами. Причи- на явлений та же: свобода многовековой жизни народного творчества, в лоне народа православного, не знающая в Хри- стианстве препятствий, знающего в Христианстве лишь пита- ние постепенному развитию. Если чисто народные песни, без творчества искусственного и художественного, вылившиеся из единого творящего народного духа и прошедшие чрез деятель- ность безвестных народных творцов, поются ныне в Европе всего более славянами: то былины и стихи, во всей чистоте на- родного склада, поются ныне единственно у славян, лучшие же – у православных. Но былевое творчество вообще, в герой- ских или в богатырских, потом – в исторических былинах име- ло свое богатое развитие и у других народов Европы, оставаясь теперь для них памятником отдаленной старины, в книгах и изданиях: а стихов, в том виде как у нас, там даже почти не было и не могло быть.

    Когда определилось в своих особенно- стях католичество, при господстве церкви латинской, понятой в смысле духовной иерархии, смотревшей на народы как на свои поместья и с каждым веком все тяжелее и тяжелее тяго- тевшей над всякою народностью во имя своего безусловного единства, во имя отвлеченной идеи о власти духовной, обряда, непонятного народу, и языка, народам чуждого, – народное творчество естественно или было теснимо или просто не до- зволяемо, являлось делом непозволенным, или, вырываясь на раздолье, представлялось своеволием, поднималось протестом против духовной власти, скользило между народными слоями как запрещенный плод, приманчивый, но тайком передавае- мый из рук в руки, а еще таинственнее вкушаемый. Велико- лепное былевое творчество, героический эпос, богатырские сказания – все это, привлекающее нас на рассвете истории за- падных европейских народов, из достояния всего народа скоро перешло в монополию избранных носителей, разносивших его как драгоценный, но запретный дар искусства, а иногда даже как редкий товар торговли. Певцы чисто народные, вроде тех, которые, еще с гомерическими чертами, проходят сквозь всю нашу историю, уцелели воочию и во множестве до наших дней, слепцы, посвятившие свой голос передаче народного вдохно- вения, на Западе Европы укрывались со своим народным со- кровищем дольше других стран лишь в диких скалах, приста- нище скальдов, или за горами и упорным своеобразием Испании; в других странах они скоро перешли в искателей приключений, на половину певцов народных, а еще больше присочинявших от себя, полуцарей в защите, полуторговцев в передаче своего вдохновения, певцов рыцарской любви, вы- тесняемых из народной массы, да и не принадлежавших к ней, находивших ограду и защиту от возможных преследований в единственных оплотах тогдашнего приволья и своеволия, в рыцарских замках, или в службе при дворах, всегда готовых на протест и борьбу против Рима. Когда же оплоты эти пали, когда исчез вид воинственного лагеря и враждебных ставок, покрывавший некогда лицо Европы, когда жизнь в ее разноо- бразии снова начала переходить в народные массы, но уже не в безгородные села, а в огражденные города и городки, быле- вое творчество, один раз ставшее уделом лишь избранных, прямо обратилось теперь в дело художников, писателей, даже ученых, в искусственные поэмы, в сочинения, в книги. В таком виде застала их народность западных народов, когда перед ве- ликой Реформою или ее силами начала высвобождаться из-под прежнего духовного гнета и возвращаться к себе: возвращение совершалось уже трудом и усилием не столько в жизни непо- средственной, сколько в сознании; момент жизни, один раз ею потерянный, уже невозвратим во всей свежести и непосред- ственности бытия. Для проснувшегося народного сознания ве- ликие поэмы средневековых художников заместили, но не за- менили потерянного творчества народного: изучать отрывки народных созданий, уцелевшие по рукописям и книгам – не то что воспринимать из окружающей жизни и из уст живого на- рода; восстановлять к сознанию народные образы, иногда пу- тем филологических изысканий, не то, что иметь в себе и во- круг себя, не то, что творить или петь самому, слушать и получать в удел от творящих и поющих. Мы говорим, что это совершилось в Западной Европе скоро, как будто не знаем, что на то пошли долгие века: но мы говорим так потому, что у себя мы не знаем ни долго, ни скоро, мы имеем вековечное народное творчество, дожившее до той поры, когда появились независи- мые отдельные художники и писатели, прожившее с ними ря- дом немалое время и доселе живущее бок о бок. Для нас не существовала та борьба между творчеством народа и поэтиче- скими лицами, хотя и понятна: понятна, ибо наши писатели полтораста лет трудились отделиться; не существовала и не существует, ибо народное творчество при всех своих потерях на пройденной дороге живет у нас до сих пор в достаточном величии, в достаточной полноте, красоте и свежести, чтобы обратить к себе заблудившихся, вдохновить их, перелить в них свои силы и создать поэтические творения, в коих сочеталась бы вся сила народного гения с личными силами писателя.

    Пушкин показал тому примеры в последнюю половину дея- тельности: равные ему таланты, когда народятся в народе, по- ведут дело его далее. Но если народное творчество, потушен- ное латинством, возженное вновь иным пламенем, воспитанное в пламени иным елеем – личных поэтических сил, воскрешен- ное в новом и ином теле – поэм, лиры и драмы, все-таки пре- жде того жило на Западе Европы, то существованию и разви- тию стихов, как отдельной области народного творчества, католичество еще менее могло благоприятствовать, еще более должно было ставить преград: их содержание почерпается из событий, воспринимаемых верою, их область – область рели- гиозная, их жизнь есть жизнь Церкви, а вера, религия и Цер- ковь не была на католическом Западе независимым достояни- ем народа, а уделялась ему как бы в кредит и осторожное пользование руками ревнивой иерархии, монополировавшей из Рима своею собственностью. Древнейшие религиозные поэ- мы и легенды питались там в своем творчестве или остатками сил языческих, или наследием творчества греческого: послед- нее не могло питать долго и иссякало; первые восставляли на себя справедливое нарекание и гонение духовенства; все остальное в них, переходившее в рукописи и книги, принад- лежало не народу, не его воззрению или творчеству, а делу сла- гателей и писателей, а сочинению, во сколько допускалось оно основною догмою Рима: это было не то, что свободно прини- маемое народом влияние духовенства; напротив, это дело ду- ховенства, не допускавшего свободы народному творчеству и лишь невольно подчинявшегося порою народному влиянию. Так вытекало из сущности латинства, так говорит и история. Прочтите любое иcследование о древних стихах в Западной Европе или хотя бы в одной Германии: вплоть до XII века и даже еще в ХII, вы встречаете только глухие отклики религи- озных песнопений в массах народа, отклики, ибо громкий го- лос заглушался, уста почти зажимались насильно. В этих откликах вы слышите всюду только одно громкое и ясное слово: оно заменяет собою и целый стих, оно придается всюду к без- ыскусственным отрывкам как припев; оно слышится в хоре, в домашнем пении, при церковных обрядах, если к ним допу- щены массы; оно уносится массами даже на поле битвы и слу- жит там воинским кликом. Но что же это за слово? Это слитное слово Кириелеисон, его не всегда даже умеют разделить на два, Кирие елеисон; это дар Греции и Православия, спутник всякого остатка в древнем народном религиозном творчестве, знамя его свободы, это греческое «Господи помилуй». С ХII века, еще припевавшего «Кирие елеисон», или, лучше, с XIII века, начинается собственно развитие стихов, на первый взгляд несколько похожих на наши: по древним рукописям и старопе- чатным книгам, на языке, уже не понятном для новых времен, ученым удалось сыскать их на три слишком века до трех сотен; десяток-другой уцелел там и сям в забросе поныне. Но лишь начинаете читать, вы видите тотчас, что это творчество не на- родное: то латинские припевы, то латинские слова и целые вы- ражения; большей частью – перевод прямо со стихов латин- ских или же подражание им; выдержки из легенд, писанных также по латыни и только переведенных; легенды цельные – в роде наших былевых стихов Старших – переводные, с книж- ной римской редакции; более народны складом и языком стихи не былевые, а лишь молитвенные, лирические; во всех склад искусственный, под явною обделкой сочинителя; рифма; на- певы определенные, близко тождественные с храмовыми, с клерикальною музыкою; одним словом, то, что мы у себя на- зываем уже стихами Младшими.

    Реформация и здесь оживила собою дело: кто не знает ее религиозных песнопений, от суро- вой простоты выраженного здесь чувства до тончайших созер- цаний в стихе иллюминатов и мистиков? Но это творчество народно еще менее, ибо в нем уже нет и остатков первобытного творчества народного, а лишь воссозидание народности чрез посредство сознания, применение к той степени народности, на которой успела она высвободиться из-под тяжкого гнета и торжественно заликовать, вздохнувши небывалой свободой. То не сама народность, а протест во имя народности, не дело церковное, а протест во имя Церкви, ибо в основе стихов не Церковь, а протестантизм. Отрицательное отношение к церкви западной, к церкви латинской неизгладимо присутствует здесь всюду своими следами; борьба, ценою которой куплена свобо- да, не может быть забыта; отделение и отлучение, хотя бы ради цельности и всеобщности, не достигши сей последней, остав- ляет нам постоянное впечатление извилины и окольной доро- ги. При всем различии нашего раскола реформатские и проте- стантские стихи, делясь на множество видов по безконечным дроблениям разделяющихся вероучений, в общем тоне этого отрицания, деления и дробления, сходны с нашими раскольни- чьими стихами, глубоко отличными от чисто народных, ибо чисто народные все сопричислялись и сопричисляются го- сподствующему лику Церкви Православной. Все средства, коими созданы многочисленные стихи после Реформации, принадлежат личному искусству даровитых сочинителей и художников, связаны тесно с пером и книгою, с нотами, одновременно сочиненными для стиха, с новою музыкой но- вого мира искусства. Один шаг, одна тончайшая черта отделя- ет слагателя стиха от всякого поэта, и нередко духовный стих, лирическая песня, любое поэтическое создание принадлежат одному и тому же поэту; напев неразрывен с инструментом но- вой музыки, религиозный мотив – с целою партитурой, орган – с оркестром. Такое развитие стиха на пути ко всеобщности сделалось до того растяжимым и легко отвлекаемым, что его средствами воспользовалось даже дряхлеющее латинство, ког- да вместо старой своей привычной узкости хочет еще казаться юнеющим. Стихи позднейших католиков много заняли из при- емов, средств, стиха и музыки протестантов. Но путь новый возможен с успехом лишь существу новому: здесь выразился он прямее и последовательнее. Былевые стихи в собственном смысле, вроде наших, невозможны у той Реформы, которая от- ринула долгое, долгое своею тяжестью прошедшее, которая держится не были, а придерживается настоящего и будущего, которая в истории событий, воспринимаемых верою, пропу- скает длинный промежуток веков и думает соединиться с бы- лью лишь первых веков Христианства, но опять, соединиться не через жизнь, в ее непрерывном ходе, а через сознание и книгу, хотя бы великую книгу – Библию. Жизнь первых веков в своей непосредственности и прямой чистоте перешла непре- рывно и последовательно лишь в одну Единую Церковь, Пра- вославную. Былевые стихи о святых и легенды невозможны или противоестественны там, где догмою не признано их по- читание. Драматизм стиха – но драма могла выродиться только из эпоса, из были: она и выродилась – новейшая драма из сред- невековых народных комедий, а эти комедии с содержанием духовным были мистериями столь обильными, столь прослав- ленными, а мистерии были представлением в лицах былевого стиха и легенды. Но этот былевой стих и легенда истекали только из католичества: они являлись на сцене народной как мистерии вследствие того же возрождения народностей, как тот же протест против Рима. Потому мистерии были верней- шим проводником Реформы, жесточайшим врагом латинства: латинство терпело от последствий своего же творчества, ору- дие протестанства было насмешливым извращением католи- чества. Тот же характер отрицания, хотя уже в сфере не рели- гиозной, а бытовой или политической, всей мирской и светской, перешел и в новейшую драму из мистерий: но ясно, что ее на- чала, мистерии в сфере религиозной, могли быть только вре- менным орудием борьбы и не заключали в себе семян дальней- шей жизни для религиозного творчества в протестантстве. Мистерии исчезли, совершив свое дело, и разве только поднов- лялись подновлявшимся католичеством для его целей. Остает- ся собственно один стих – лирический, молитвенный, как го- ворится у нашего народа, – душеполезный и умилительный: он-то, собственно, и развит после Реформации, но его-то с дру- гими подобными по справедливости называем мы младшим.

    Та же одинаковая с Западною Европой, судьба относи- тельно стихов народного творчества постигла и наших запад- ных славян, застигнутых вопреки их народному складу и исто- рическому началу Православия судьбою латинства. Исключение отчасти только за славянами венгерскими, словаками, сохра- нившими более остатков былевого народного творчества вооб- ще, более отрывков народных стихов в частности, вместе с уцелевшими народными певцами, слепцами: причиною быть может срединное положение между Западом и Востоком, Севе- ром и Югом славянства, а отсюда – отсутствие крайностей; еще вероятнее – причиною следы того вероучения, которое не- когда так обильно сеялось в древней Паннонии первыми сла- вянскими просветителями, пришедшими с Юга, с проповедью Православия, и отсюда, можно думать, этот народный склад словаков, несравненно более всех западных славян прибли- жающихся к типу, созданному славянскою народностью в лоне Православия. Но, опуская это исключение, взглянем бегло на главных представителей западного славянства. У верхних и нижних лужичан, у этого небольшого по чис- ленности, но замечательнейшего славянского народа в Лу- жицах (Лаузиц, Саксония) мы встречаем остатки древних славянских стихов: но вглядитесь, и вы видите, что это отрыв- ки именно тех стихов, которые в полноте известны у славян- ства православного. Если бы кто усомнился в их происхожде- нии, то довольно услыхать их лужицкое имя: это Кырлюсе, то есть известный нам «Кирие елеисон» – греческое имя, обра- тившееся в название стихов православного происхождения. Их как церковные песнопения поет весь народ; под условием их пения допускаются даже нищие, как известно, нетерпимые в нынешнем западном устройстве. Когда по праздникам они поют свои стихи, Кырлюсе, им позволяется в Лужицах соби- рать подаяния, а зовут их слепцами, хотя бы они были совер- шенно зрячие: явное указание, что это остаток древних слепых калик перехожих, уцелевших у славян православных во всей яркости исторического явления, уцелевших и в Лужицах, не- смотря на века папизма и потом – протестантства. Ныне народ относительно вероисповедания делится на католиков и проте- стантов: но народные стихи соединяют их. Те и другие поют стихи под особым названием бамжички, так сказать «папоч- ки», от бамуж или бамж, папа, очевидно, католического про- исхождения: они поются равно и протестантами, несмотря на то, что здесь воспеваются непризнанные святые; с другой сто- роны, эти же самые стихи, украшенные именем папы, содержат в себе такие отрывки, как, например, об Егории Храбром, которые в полноте уцелели лишь в стихах православных. Оче- видно, что все эти позднейшие противоречия разрешаются эпохою гораздо старшею, возводятся к ней и там находят себе объяснение: а эта старшая эпоха есть эпоха Православия, не- когда имевшая место и в Лужицах, вместе с занесенною туда проповедью Мефодия. Остаток ее, кроме содержания стихов, – в имени Кырлюсе, а уцелевшая основа древнего славянства сберегла лужичанам и слепцов, носителей духовного народно- го творчества. В чехах, озаренных некогда светом Православия еще ярче, судьба стихов последовала его участи, а остальное народное творчество разделило участь немцев, с которыми по воле и неволе делили судьбу свою чехи в течение истории. Превосходные былины, сохранившиеся в знаменитой древней рукописи Краледворской, свидетельствуют о роскошном древ- нем цвете чешского народного эпоса, не уступавшего никако- му другому славянскому, но, к сожалению, скоро увядшего, ибо после XIII и ХIV веков мы имеем лишь следы его в летопи- сях, как, например, в поэтической Хронике Далемила, или встречаем как отголосок в жалких отрывках. С тех пор все, что есть в поэзии, в отделе эпоса и в отделах прочих нисколько не разнится от памятников остальной Западной Европы, пред- ставляя иногда один лишь их сколок или даже перевод: это ни- сколько не народное творчество, это литература, хотя и про- скальзывают в ней черты чешской народности.

    Только самому новому времени принадлежит возрождение в духе народности, чрез сознание, изучение: но воротить то, что сгибло, уже невоз- можно для целого народа, – народное творчество не восстанет в былой красоте и силе своей. Благодаря всеславянской народ- ной певучести много чешских песен уцелело в народе: но раз- дробленные и мелкие в области творчества былевого они не заслуживают собственного имени былины в роде былины ве- ликорусской, болгарской или сербской, в строгом смысле не могут быть названы ни героическим, богатырским, ни истори- ческим и никаким другим эпосом. Без определенного времени события, без исторических имен для лиц и местностей, сосредоточенные на мелких случаях бытовой жизни, с подставными именами или просто без имен своих героев, с молодцами, мо- лодицами и девушками, без протяжного склада и чаще с рифмо- ванными стихами, они приравниваются разве только к поздней- шим былевым нашим песням, так называемым молодецким или безымянным. Большинство народных песен – песни женские, возникшие и получившие это имя после падения древнего мо- гучего, мужского склада, лирические, игральные, плясовые, обрядовые и т. п., с кратким складом, с рифмами, с милым, из- ящным напевом, характеризующим все песнотворчество за- падных славян, но не глубоким и не широким, легко подходя- щим под средства и требования новейшей музыки, но не вызывающим мысли об особенностях музыки древлеславян- ской. Любопытнее для нашего дела чешское народное творче- ство в области религиозной, в стихах. Оно начинается тем же известным нам даром Православия: греческое «Кирие елеи- сон», развитое в несколько стихов или строк, с первым стихом и заглавием «Господи помилуй ны», – вот первый чешский стих, по преданию приписываемый Кириллу и Мефодию, по крайности старшим ихним ученикам, исторически известный в народном употреблении с X века и доселе воспеваемый це- лым народом в чешских храмах, хотя уже с некоторыми под- новлениями в языке. Его припев Крлеш убеждает, что это именно «Кирие елеисон», переведенное в «Господи помилуй» и развитое складом народного творчества среди зачатков Пра- вославной Церкви. С той поры и после этого стиха вместе с по- давлением Православия мы не встречаем уже чешских народ- ных стихов в собственном смысле, ибо господствующая после того литература представляет нам одинаковые с Западом ле- генды, сочинения католиков, духовенства, писателей, полуса- тирические духовные мистерии. Великое дело Гуса, во сколько было в нем народности и следов Православия, подняло высоко все силы народа, а вместе – и его религиозное творчество: мож- но было ожидать отсюда тех же плодов, какие принесла Запад- ной Европе позднейшая Реформация. Но именно вследствие того, что дело Гуса предварило Лютера, чертами Православия отличалось от Реформации, а народность славянская, в нем воспрянувшая, не имела счастья других европейских народно- стей, последствия деятельности гуситов далеко не имели тех последствий, которые сложились последовательным подвигом западных реформаторов. Всем известно, что возрождение чеш- ской народности, несомненно, истекающее из той эпохи, запо- здало в своих последствиях до нашего времени; религиозные песнопения гуситов и древних чешских братьев вместе с остальными произведениями их, не обещавшие, впрочем, воскресения сгибшему творчеству народному, но, по крайно- сти, готовившие нам такую же литературу стихов, как и в Ре- формации, понесли на себе всю тяжесть католического пресле- дования, еще не истощенного борьбою, остались нам только в ускользнувших от огня рукописях и книгах, уцелели в от- рывках, но не в целом народном употреблении. В настоящее время не встретим мы среди чешского народа ни стихов в соб- ственном народном смысле, ни заветных певцов, им посвятив- ших себя: рядом с «Господи помилуй ны» нельзя упоминать творений позднейшего католичества или переводов с немецкого.

    С большим трудом успевают лишь ученые добыть из какого-либо уголка, от старика или старухи, заброшенный по- лудревний стих, два три стиха, с подновленным языком и риф- мою: но в содержании этих редких, ископаемых явлений, в каком-нибудь Изгнании Адама или Хождении Святой Девы мы видим лишь случайно уцелевшие из древности отрывки стихов, развитых у нас в полноте и обилии; когда наше издание дойдет до сравнений со стихами западными, мы ознакомимся поближе и с чешскими отрывками. – Судьба поляков в деле, нас занимающем, близка опять с судьбою западных народов и чехов. Новейшие исследования доказали, что и к ним, хотя, конечно, слабее, чем к чехам, проникало Православие, всего го- степриимнее принятое и дольше сберегавшееся в Кракове, не говоря уже о Литве и влиянии соседившей Руси: но чем рев- ностнее была Польша к латинству, тем менее возможно было естественных и всегдашних последствий Православия. Быле- вое народное творчество польское, конечно, в зачатках своих не чуждое никакому славянскому племени и, вероятно, зачав- шееся в обилии среди поляков, судя по множеству бывших у них народных гусляров, не встречая благоприятных условий для дальнейшего развития в речи народной, не записанное во время письменами родного языка, почти целиком поглощено латинскими летописями и долго царившею латинскою литера- турой; его следов не восстановят самые тщательные поиски нынешних ученых, подбирающих крохи былого в обмолвках сурового поляка-латиниста или думающих воскресить жизнь новым обратным переводом мертвой латинской речи. Язык польский, поздно хватившийся за права свои, не застал уже на- родных былин во всей их красоте и силе, или застал эпоху ли- тературы, книг, печатания, писателей, личного творчества, ис- кусства художественного: здесь-то и развился он в богатейшей литературе по всем отделам, процветающей поныне. Уцелев- шие народные песни отдела эпического или былевого не бога- че, не обильнее современных чешских, не выше наших моло- децких и безымянных, этих слабых детей древнего эпоса, по счастью, у нас не потерявших еще отца своего. Остальные на- родные песни польские, многочисленные и развитые, – совер- шенно то же, что у всех западных славян, с тем же характером, с теми же отличиями, которые обрисовали мы у чехов. Между тем область польского народного творчества с содержанием религиозным имела судьбы особые. Читатели не могли не за- метить, что в объяснение судеб славянского народного творче- ства мы берем везде в основу вопросы веры или религии: это и естественно в том отделе произведений, которые своим со- держанием относятся к предметам веры. Но мы склонны брать ту же исходную точку для объяснения и прочих отделов: при- чина та, что у славян действительно вопрос веры доселе есть вопрос главнейший и за ним только выводится уже вопрос о народности, между тем как, всем известно, в остальной Евро- пе на первые планы выдвинуты ныне вопросы народностей без отношения к вере, или же вопросы политические и обществен- ные, социальные. Смело можно сказать, что самая живая вера во всей своей беззаветности господствует теперь в Европе лишь у славян: какому бы вероисповеданию ни отдались они, – это самые ревностные чтители и поборники. Вспомним, что самые горячие последователи ислама в Европе – потуречив- шиеся сербы, босняки, так что там возникла всеобщая пословица–«нет турка без потурченика»; поляки, конечно, са- мые ревностные католики; даже в протестантизме многие чехи опередили немцев. Потому везде народное творчество у славян стоит под ближайшим и первым влиянием – веры.

    Другое дело, какое вероисповедание всего ближе совпадает с условиями сла- вянской народности: от этого совпадения и зависит именно больший или меньший успех народного творчества. Так, без- пристрастно следует признать, что всего более славянам срод- но Православие, для которого они как будто прямо созданы: недаром оно с самого начала распространялось у всех них, не- даром оно везде, где только сохранено, благоприятствует пол- ному развитию их народного творчества, и недаром за утрату его или искажение везде платятся: славяне – утратою или ис- кажением своих народных произведений. Так, повторяем, чем ревностнее поляки к латинству, тем более утратили они бога- тые дары своего народного гения в первобытных народных его созданиях, утратили даже и то, что умели еще сберечь чехи на рассвете своей истории. Первый, исторически известный, польский стих есть так называемая «Песнь о Богородице», или «до Богородицы», к Богородице: ее склад, язык, употребле- ние – все напоминает собою близко известный нам стих «Ки- рие елеисон» или чешское «Господи помилуй ны»; она также распространена была по всему народу с самого начала исто- рии, воспевалась отрядами перед началом битвы, явилась в пе- чати тотчас по введении книгопечатания, стала забываться только при усилении исключительного католицизма, после Сигизмунда III, но и доселе кое-где уцелела в народе. Все дан- ные сближают ее с «Кирие елеисон», а следовательно, с влия- нием Православия, и отсюда же объясняется ее позднейшее вытеснение католичеством. Однако самый первоначальный вид ее, заменивший слова «Господи помилуй» словами «Бого- родица помилуй», носит на себе отпечаток католицизма, в котором народ, как бы запуганный, с особенною ревностнию припадает к Заступнице. Потому судьба этого стиха предска- зывает нам судьбу всех прочих. Если мы взглянем, хотя бы бегло, на следы древней польской жизни по историческим па- мятникам, мы удивимся, какое там множество было народных певцов, воспевавших стихи: это то же, что у нас калики пере- хожие и имена их очень часто совпадают. Таковы были понт- ники, путники, то есть странники по святым местам, а имя странников и значение – неотъемлемая принадлежность и на- ших перехожих, «по путям бродящих»; пельгжымы, пилигри- мы, название, перешедшее и к нашим каликам, ибо в народных памятниках они зовутся «старцы пилигримища;» жебраки вен- дровни, побиравшиеся странные, то же, что наши слепцы; дзя- ды, деды, у нас старцы и т. д. Наступил XVI, за ним особенно XVII век: и все эти народные лица как рукой сняло, как не бы- вало их в народе, гладко хоть шаром покати. Что за причина? Но множеству певцов соответствовало, конечно, и множество стихов: исторические памятники беcпрерывно упоминают об них; их заглавия и очерк содержания указывают на древность и на былевой склад, например о разных мучениках, Страшном Суде, воскресении мертвых; по введении книгопечатания, в XVI веке, литература прежде всего и больше всего наводни- лась печатными стихами, конечно, отвечавшими обилию сти- хов устных, чисто народных: одним словом, по всем призна- кам, стихи эти шли исстари, были близки к стихам славянства Православного, и в таком богатстве, которое уступало разве болгарам, сербам и великоруссам, да и то едва ли. Прежде дру- гих славян двинувшись от Дуная к Висле и Балтике, ляшское племя, вероятно, унесло с собою много древнейших памятни- ков творчества, во всей еще их свежести, и имело время раз- вить их под влиянием проникавшего, особенно от соседей, Православия, в среде народного творчества, работавшего в тиши, независимо от латинства верхних слоев, от латыни, царившей в письменности. Но радость наша кратковременна: этих стихов, этих памятников, за исключением Песни о Богородице, не име- ется; от них лишь следы или отрывки, заглавия, очерки содержания, исторические свидетельства. Куда же все это скрылось? Раскрываем первопечатные польские издания, наводнившие, как говорили мы, всю Польшу стихами; следим эти «песни на- божны», как зовут их поляки, во всей последующей литерату- ре, во множестве изданий, продолжающихся доселе: и чтό же? Мы не узнаем ожиданной и свидетельствованной старины, это совсем другое, это нечто новое. Нам представляется таин- ственная лаборатория, в которой долго и усердно трудилось латинство, и труды его мы тотчас узнаем по плодам. Духовен- ство устремило благодетельные попечения на народ: оно мало- помалу подобрало в руки все народные стихи – и их переделало.

    Кажется, как будто ничего: но здесь подчищено, тут сглажено, там сокращено или прибавлено, приведено в порядок; язык подправлен, склад устроен, стихи размерены, снабжены риф- мою. Предания древнейшие, носившиеся в стихах былевых старших, сравнены, конечно, с догмою; последствием было то, что сами стихи исчезли; из них оставлены лишь Евангельские, ибо они связаны с праздниками, обрядами и процессиями, а всем этим легко было руководить духовенству: и вот стихи применены как следует, то есть облатынены и приведены в не- винное состояние – ad usum delphini, или же для пения, сооб- разованы с известными тончайше-голосными храмовыми пев- цами из Рима; появилось множество стихов, посвященных исключительно обрядам церкви римской, множество перево- дов с латинского. Святые, воспевавшиеся в старших стихах и общие Церквам, как-то исчезли: появились преимуществен- но Урбан, Ян с Непомука, Донат, Розалия и т. д. Но Евангель- ские стихи, связанные с обрядами, не одними церковными, а древнейшими народными, например колядками, не так легко поддавались и невольно несли в себе отрывки старины перво- бытной: они и отданы народу, но на них напущена другая стая, – стая жаков, то есть дяков или дьяков – имя, шедшее еще из Греции, но, вместо церковнослужителей и письмоводи- телей, обращенное на учеников и студентов. Они учились в ла- тинских школах, под непосредственным наблюдением духо- венства, а в счастливые времена – даже иезуитов: безопасность ограждена, жаки делались просветителями народа и, не дорос- ши до строгих латинских ученых, руководили народными празднествами. Они подправляли стихи по-своему, присочи- няли, а главное – разносили вместо прежних понтников и пель- гжымов, а еще главнее – представляли. Представления – необ- ходимые спутники латинских празднеств и обрядов, весьма благодетельные для действия на народ: но духовенство делало уступку и представлениям народным, допускало игры и этому ребенку – народу. Мы видели выше, что такие народные пред- ставления в Западной Европе обратились в вернейшее орудие Реформы, в жесточайшего врага католицизму: не так было в Польше, когти были острижены и послушный представитель сцены держался на поводу у поводчика. Жаки ходили в празд- ник Рождества, заменяя древнюю коляду, с вертепами, звезда- ми, яслями, и вообще, по другим праздникам, с шопками, с эти- ми вывесками и подвижными сарайчиками для представлений. Зрителям и слушателям являлись Ирод, Иуда, Адам, Евва, жид, цыган и т. п. До какой степени было сильно влияние таких сцен, видно из того уже, что заохоченный народ их перенял: но послушайте стихи или диалоги подобных представлений, и вас вместо простого крестьянского слова обдаст школою и латы- нью. Развиваясь и разрастаясь, представления переходили в ми- стерию – почти уже драму, целый организм: и она, как помина- ли мы, была на Западе протестом; и она обратилась у поляков в послушное орудие духовенства. Делу давался, по-видимому, серьезный вид и ход, соразмеренный с догмою: но сочинители его выходили уже не из народа, а из латинских школ и католических монастырей. Народные шутки и остроты еще допуска- лись, но в высшей степени замечательно, они направлены были уже не на духовенство, как в протестующей Западной Европе, а на сам же народ и на его творчество. Любимое, вторгавшееся в ход действия, но грубое, смешное и осмеянное лицо таких мистерий был мужик, крестьянин, или понтник, калика пере- хожий, этот древний носитель народного творчества. Этим-то путем попали они после в маскарад, и ликовавшее в карнавале, «в запустах» своих, польское общество рядилось с увлечением в маски и одеяния этих потешных лиц: среди мазурок и крако- вяков двигался забавный «пельгжым стары». Отсюда-то досе- ле в народных массах тех краев распространился сверху обы- чай рядиться каликами перехожими. Под покровительством народному творчеству народное творчество было убито, убито не одной внешнею обстановкой, убито в своем нравственном значении, в своем священном величии, в своей серьезности. Спросите: отчего же здесь духовенство успело сделать то, чего в такой мере не успело во всей остальной Европе, несмотря на то, что напрягало там силы несравненно более? Оттого, что это происходило в Польше, оттого, что здесь действовали славяне, всей душою отдавшиеся католичеству, оттого, что здесь духо- венство не встречало такого врага, оттого, что оно имело всю- ду союзников. Скажем более: это сделало не духовенство, это сделало общество: оно помогало, оно обрабатывало народ, эту грубую массу, оно – возле самого народа, живя обок и рядом – тут же поднималось над ним как гордая шляхта. Короче: «пес- ни набожны» с усердием переделывались, в переделке издава- лись и сочинялись писателями, из коих некоторые носили известное имя и прославились тем еще более. Они все ревност- но налагали руку: их печать запечатывала уста народу и печа- тала обильные издания печатных «кантычек». Кантычка, кан- цыонал – вот имя, с латинского cantus и cantio запечатлевшее с ХVI века доселе все эти сочиненные стихи, их собрания и из- дания. Неизвестно, чем бы все это кончилось, если оно уже не кончилось: судьба привела, однако, обстоятельства особые и породила другие, разнообразные и неожиданные послед- ствия делу.

    Переходим к Белой и Малой Руси.

    Начинаясь на севере от Чудского озера, на востоке входя частью в нынешнюю С.-Петербургскую губернию, в уездах Гдовском и Лужском, а потом в Тверскую, занимая губернии Псковскую и Витебскую, отсюда на западе, от Динабурга, об- щась в Новоалександровском уезде с Литвою, деля с нею по- селения в губернии Виленской, затем растягиваясь в ширину и занимая губернии Городенскую от Литовского Берестья, Минскую, Могилевскую, Смоленскую – до Вязьмы и даже под Можайск по направлению к Москве, Белая Русь в нижних или южных частях своих, в уездах Берестьском, Кобринском, Пин- ском (Пена – Пина, пиняне) и отчасти Пружанском уступает малоруссам, граничит с их Волынью и Суражским уездом, вдается в губернию Черниговскую, соединяясь таким образом с Русью Малою, наиболее известною читателям и разложив- шуюся широко на юг до самых оконечностей Руси. Непрерыв- ная полоса этих двух ветвей русского племени, называемая нами для краткости Русью Юго-Западною, причем юг мы от- даем преимущественно Малой, а запад – Белой Руси, составля- ет, по самому положению своему, промежуток и посредство между страною Руси Великой и славянами западными. Этому отвечают также этнографические свойства белоруссов и мало- руссов, занимающие середину между означенными предела- ми, с некоторыми, впрочем, особенностями. Белая Русь – ста- рожилы, аборигены, древние кривичи: малоруссы пришли позднее со стороны Карпат, заняв постепенно место удаливше- гося из центральной Киевской области великорусского племе- ни, некогда зачавшего здесь историю Русского общества и го- сударства, но потом уступившего восточным выходцам вообще и татарам; Белая Русь – племя и говор, ближайшие к велико- руссам, но подпавшие Литве с Польшею и в этом подчинении в течение истории получившие те отличия, которые ныне де- лают Белую Русь посредником между Великою и славянами западными: Малая Русь с самого начала своего появления име- ет больше этих резких отличий, посредствуя не только между северо-восточными славянами и западными, но между ними и южными, особенно сербами; Белая Русь только терпела и страдала под игом, или платилась своими силами чуждому развитию: Малая – мужественно боролась и отстаивала себя рядом кровавых битв, постоянных ошибок – всем известны ее козачество и Украйна; Белая прямо высвобождена из рабства и принята Великою Русью: Малая сама высвобождалась и до- бровольно соединилась с Великою; у Белой Руси память про- шлого, история и былевое творчество о народных героях – совершенно отшибены чужеродным владычеством. Малая вся живет воспоминаниями и, не заставши древнейшего Киева, не имея об нем былин, со времен своей исторической жизни, с ко- зачества, хранит доселе чудные былевые, исторические думы, разносимые народными певцами, свои многочисленные думки о безымянных козаках и молодцах; остальные песни, женские, обрядовые, лирические и т. п. у обеих ветвей сходны тем, что представляют середину по складу и напевам между западно- славянскими и великорусскими, хотя, впрочем, и здесь Малая Русь несколько обильнее и богаче. Народные певцы, носители творчества, сохранились во множестве у той и другой ветви: но у Малой Руси они на бόльшую половину отданы козацким думам, даровитее личным вдохновением, богаче орудиями, на- родными инструментами; зато у Руси Белой, почти вовсе не зная былин и владея разве лишь бедною волынкой, они гораз- до вернее блюдут былевые старшие стихи, по обилию и раз- витию почти не уступающие великорусским, даже пополняю- щие их и составляющие вместе с ними одно великое целое.

    Мы знаем и имеем много таких стихов белорусских: малоруссы у себя мало собирали их, еще меньше печатали, и даже на наш печатный призыв к соучастию отвечали доселе молчанием, за- ставляя весьма основательно подозревать – сами лично мы не записывали там, что действительно таких старших стихов осталось там немного и что на «нет» суда нет. Есть, однако, особый отдел стихов, который близко роднит обе ветви, ибо возводит нас к религиозному вопросу, исторически общему и почти одинаковому для ветвей обеих. Это именно – долгая и постоянная борьба обеих против притеснений латинства, то усильно напиравшего помощью политических средств, то лу- каво и хитро вторгавшегося. Борьба напрягла особенно рели- гиозные, нравственные силы духа и вызвала в отпор усилен- ную деятельность богословия полемического, а в практике соответственные хитрым нападениям врага братства и школы со всеми средствами книгопечатания, со множеством писате- лей, по всем отраслям ведения, какие только шли в защиту Православия. Если где, как в Белой Руси, и не было кровавой воинской борьбы против Литвы и Польши, то помянутая рели- гиозная, духовная борьба велась одинаково Белой и Малой Ру- сью, на своего рода Украйнах, от Полоцка и Вильна, через Чер- нигов и Киев, до Львова, с безчисленными разветвлениями из главных центров. Но, защищая великое дело Православия, приходилось соразмерять и сообразовать свое оружие с ору- жием врага, а вместе вступать в сходные условия жизни и дея- тельности, приобретать подобие в приемах. Известно, если де- ятельность сосредоточена на постоянной борьбе, невольно ассимилируешься врагу: козачество более или менее принима- ло на себя черты поляков и восточных выходцев, врагов- соседей; наши кавказские храбрецы даже по внешности много заняли от горцев. Непременно то же долженствовало явиться на Юго-Западе Руси: там нечего прибегать к догадкам, где уже сама история говорит прямыми явлениями, где исторически создалась уния, дело постыдное для тех, кто руководил ее вве- дением, дело, обманувшее козни врагов, не исполнившее их надежды – окончательно уподобить себе Русь Белую и Малую, вызвавшее скорее еще сильнейший отпор, но дело, все-таки длившееся, не безопасное для самих нравственных сил соблаз- няемого племени, дело до сих пор не искорененное в своих по- следствиях, а некогда имевшее на своей стороне и многих из- менников, и предателей родного края. Как бы то ни было, только при основной и природной срединности племени и языка сложилось еще исторически особая формация Юго-Западная, срединная между польскою-латинскою и великорусскою Северо- Восточною. Вопреки характеру Великой Руси, знавшей из ино- странных влияний только самое сродное – древлегреческое, здесь, напротив, в образовании получили господство латин- ский язык, латинская литература, чтение и сочинение по- латыни; вопреки великорусским древним училищам народным, много если приходским, здесь завелись школы в прямом рас- поряжении монастырей и духовенства; тогда как на Великой Руси все силы и слои общества шли и действовали вровень, не выдаваясь особенно, здесь господство полемических религиоз- ных вопросов не только выдвинуло собою духовенство, но ему передало в руки и все образование. Школы по своему устрой- ству, составу и способу преподавания мало чем отличались от тогдашних польских, – не внешность, не обстановка всей прак- тической жизни, а только внутреннейшее содержание полага- ло отличия, коренясь в Православии. Передовые деятели все знали польский язык, даже употребляли, иногда по необходи- мости даже чаще, чем свой: не говоря уже о Симеоне Полоц- ком, и другие лица, сделавшиеся после светилами Великой Руси, на родине говорили и писали по-польски. Язык родной неизбежно должен был пострадать: доказательством – множе- ство полонизмов, даже польских влиятельных звуков, остав- шихся от того времени доселе в речи малорусской и белорус- ской. И здесь действовали, к сожалению, не одна переимчивость или не одно насильственное втеснение, а невольное, безсозна- тельно руководившее силами слияние.

    Не могло это не отраз- иться на творчестве слова и литературе. Литература сообразо- валась с деятельностью передового слоя: творчество народное уходило лишь в села и деревни, а в центрах деятельности под- чинялось тому, что было повыше. Тогда-то, конечно, сгибла, как мы поминали, у Белой Руси память творческая о былом, сгибли былины; тогда-то думы малорусские по самому содер- жанию, по подвигам козачества, где они сталкивались с Поль- шею, тем самым сошлись с ее творчеством, так что историки польской литературы думают присвоить себе те народные про- изведения, тех творцов и певцов-носителей, кои собственно принадлежат Малой Руси; тогда-то прочие песни и народные сказания той и другой Руси стали в особенности срединными, переходными между Западом и Северо-Востоком славянства. Насколько все это было полезно для самой Руси, Белой ли, или Малой, мы не решаем, ибо при вопросе о пользе есть еще во- просы естественности и необходимости: но творчеству и лите- ратуре Польши было это во всяком случае выгодно. Мы упо- минали, что сим последним, при крайнем сердечном воспринятии латинства, угрожала, Бог ведает, какая участь, если бы не подо- спело оживление из богатейшего рудника русских сил, насиль- но вскрытого или естественно вскрывшегося для пользования, разверзшего свои сокровища, давшего возможность черпать как из своего источника. Только несомненно, что творчество и литература Польши с тех пор во многом приобрели свойства чужеядных растений: история и описания, творческие карти- ны Малой и Белой Руси, поэты, доселе славные, доселе творя- щие и пишущие по-польски, как поляки, воспевающие свою Литву и Украину, и, оказывается порою, по имени, по роду своему, украинцы, волынцы, малоруссы вообще, литвины, под литовщиной белоруссы. – Еще ярче отразилось это на стихах: все их особенности, которые видели мы в Польше, перешли на Русь Белую и Малую: там – более, там – менее, но везде дей- ствительно. Довольно упомянуть, что жития святых, и между ними русских, как Владимира, Бориса и Глеба, даже Печер- ских, изложены были в стихах польских, на языке польском, печатью польскою; довольно привести заглавие обширной кни- ги, изданной в 1670 г. в типографии Киево-Печерской, по бла- гословению знаменитого Лазаря Барановича: «Zywoty Swiеtych ten Apollo pieie, iak ci dzialali, niech tak kozdy dzieie, na blogoslawiaca reke iako na takt iaki patrzac iasnie przewie-lebnego... Lazarza Baranowicza» и проч., «Жития святых воспевает Апол- лон, как творили (сочинители), так пусть и каждый творит, взирая, как на некий такт, на благословляющую руку яснопре- величавого... Лазаря Барановича»... Не довольно ли вам одного этого заглавия, чтобы понять уже все дело, как велось оно? Но вот подробности. Изучить такого рода стихи можно вполне по нашему изданию; мы их стали печатать с конца 3-го выпуска, а 4-й состоит из них на целую половину. Во-первых, древняя Великая Русь не знала другого имени сим произведениям твор- чества, как стих, стихи, строжайше отличаемые от «песен», от былин, старин, побывальщин и т. п.: «Стих» – дело священное, он сложен целым народом, под наитием религиозного творче- ства, творчества веры; потому он владеет человеком – «на него стих нашел», говорит народ о вдохновении; «стихи» не при- надлежат одному человеку, слагателю или певцу, – певцы лишь разносят их, сложить их один человек не может, сложены и жи- вут они в целом народе, как плод высшего наития, и это наитие принадлежит не одному человечеству,– стихи, по народным воззрениям, бывают «ангельские», «херувимские», «серафим- ские», то есть их влагает народ в уста Силам Высшим.

    Такое имя и значение «стиха», мы видели, истекает из Древней Гре- ции и Византии, из первых воззрений Православия. Напротив, покинувши это имя и значение, произведения Малой и Белой Руси, XVI и XVII веков, а потом и позднее, носят уже имя другое, взятое с латинского через посредство Польши: это 1) Псáльма, псáльмы; то есть латинск. псáльмус (psalmus), псáльма (psalma), псáльми (psalmi), польск. псальм, псáльмы, чешск. жальм, жáльма (отлично от великорусского псалом, псалмы); 2) Кан- та, канты; то есть латинск. кантус (cantus), польск. кантычки. Далее, все это – произведения не народного творчества, а сла- гателей, возвышавшихся над массою образованием, писателей, их сочинявших на письме и печатавших, почти исключительно лиц духовных, ибо только духовенство сосредоточивало на себе все главные интересы религиозных вопросов и возвыша- лось над прочими слоями образованием: между тем на Вели- кой Руси стихи исключительно принадлежат творчеству на- родному; нет ни малейшего следа, чтобы наше духовенство преследовало их в Древней Руси, зато также точно нет никаких указаний, чтобы оно сочиняло их или им особенно покрови- тельствовало; спокойно и мудро оно лишь предоставляло им развиваться в простоте народных творческих воззрений. От- того на Великой Руси стихи сохранились доселе в устах наро- да, а если и попали в рукописи или печать, то без всякого влия- ния духовенства. Наше древнее духовенство не могло не знать их, когда они распевались вокруг тысячами, когда при самих царях, например у Алексея Михайловича, были избранные особые певцы их: но оно их не обрабатывало, не сочиняло. На- против, братства, монастыри и школы Белой и Малой Руси, за- висевшие от духовенства или состоявшие в руках его, конечно, пренебрегая народными стихами, не собирали их и не записы- вали (как делали, однако же, иные поляки), а переделывали их и обрабатывали, большею же частью сочиняли, под видом и именем псальм или кант. Народные стихи, кажется, старше и более у Белой Руси, моложе и менее у Руси Малой, сохраня- лись и сохранились у народа независимо от верхних слоев, от искусственных произведений: но влияние все-таки было, к на- роду перешло много произведений, у него же взятых, но обра- ботанных, или же новых созданий. Слепцы белорусские и ма- лорусские поют также и канты, и псальмы: и по этой-то, конечно, причине у них уцелело менее старших и чисто народ- ных стихов, чем на Руси Великой. – Далее, встречая в рукописи или нашем издании псальмы и канты, вы видите тотчас, что некоторые, по примеру польскому, переведены с латинского; иные сохранились на языке чисто польском; другие с – пере- делкою на белорусский или малорусский лад, но с заметными следами полонизма; многие на цельном белорусском или мало- русском наречии, употреблявшемся в письменности ХVI и ХVII веков, порою с подновлениями языка позднейшего, но тамошнего; наконец весьма немногие приближаются к языку церковнославянскому в том виде, как он был выработан дея- тельностью Великой Руси ХVI и ХVII веков, усвоен Русью Малою и Белою, а там приспособлен к местному наречию: при- способление очевидно в проскальзывающих особенностях местного тамошнего говора, особенно в произнесении е как и или я, в ударениях, не употребительных для церковно- славянского языка на Руси Великой. Иногда эти произведения до того сходны с польскими, что не можете никак решить: взя- ли поляки у Руси Малой и Белой, или же наоборот; зная, как богаты были поляки собственными произведениями в сем роде, вы не решаетесь сказать, чтобы они вынуждены были за- имствовать у врагов, хотя и должны согласиться, что, за исто- щением польской народной почвы, писателям польским было выгодно пользоваться живым творчеством соседей; не решае- тесь вы сказать и второго, то есть чтобы враги поляков, боров- шиеся с ними за Православие, намеренно перенимали от них свои канты и псальмы, хотя и должно признаться, что под вли- янием общего хода дела, иногда невольно и безсознательно по- падали под перо слагателя те произведения, кои так часто слы- шались на языке польском или были уже готовы в польских изданиях. Как бы то ни было, из всего этого выработалась ли- тература средняя, которую нельзя винить в заимствованиях с того или другого краю, но которая все-таки принадлежит обоим: от того в позднейших польских изданиях вы встречаете кантычки, по языку и оборотам обличающие свое употребле- ние на Руси, разумеется Белой и Малой; на оборот, в рукописях малорусских и белорусских безпрестанно находите произведе- ния, усеянные полонизмами и известные давно по печатным польским изданиям в чисто польском виде.

    Если же эта сре- динная формация делится на две половины, то половину рус- скую вы узнаете лишь там, где больше признаков местного го- вора Малой и Белой Руси, где есть желание приблизиться к языку церковно-славянскому или где заметно намерение ука- зать на отличия Православия, упоминается Церковь «Восточ- ная» и т. п. – Далее: от Старших стихов, от великорусских, псальмы и канты отличаются тем, что в них, по образцу поль- ских, введены везде рифмы и особенно строфы, деление коих крайне прихотливо, изобретательно и вычурно. По объему они не велики, гораздо меньше Старших стихов, великорусских, но зато интенсивно развиты более, то есть везде напряжены уси- лия в немногих словах сказать многое, добиться глубины смысла, облечься в таинственность, часто простирающуюся до крайней темноты, играть словами и значениями слов. Во- обще в стихах Старших, великорусских и сохранившихся у на- рода Белой или Малой Руси, господствует рассказ, почему здесь больше стихов былевых; даже в «умилительных» и «ду- шеполезных» слышится простой рассказ событий внутренней жизни, основанный всегда на описании положений, обстоя- тельств, действительности, а в «молитвенных» речь безыскус- ственная, пересказ того, что чувствуется и верится: в псальмах и кантах – всегда почти дума, проведенная намеренно мысль, изобретательность, даже мечтательность. Еще внешний при- знак псальм и кант – употребление слов иностранных, Люци- фер, Емпирей, Параклит, безпрестанные из языка Библии тимпаны, сопели, мусикии, органы и т. п., для рифм же неволь- ный набор совершенно лишних слов. К чести, однако, малорусских и белорусских произведений должно сказать, что они не перенесли к себе рабски силлабического стихосложения, го- сподствующего у поляков по свойству их языка и средневеко- вым примерам: имея возле себя самобытное народное творче- ство, хотя и глядя на него свысока, слагатели подчинились его влиянию, так что их произведения никак нельзя назвать стро- го силлабическими. От силлабизма отделываются и польские кантычки, возникшие в сближении с Малой и Белой Русью; так и новые польские поэты, ведущие отсюда свой род и ис- точник вдохновения, сбрасывают везде тяжкие оковы старины. Наконец, благодаря пресловутому малорусскому юмору, в псаль- мах и кантах безпрестанно встречаем местные жарты, разные шуточки и усмешки,– сравните псальмы на Рождество Христо- во, сочинение на Пасху для Потемкина и т. п.: качества, коих никак не могла допустить Великая Русь, смотревшая на стихи как на дело священное и серьезное, не дозволяющее профана- ций. Здесь мы переходим к обстановке псальм и кант. Русь Ве- ликая в древности вообще не любила сцен и представлений: зародыш естественной и законной народной драмы, имеющий- ся в хороводах, не созрел до окончательных последствий, а за неимением созревшей драмы народной создать ее вовсе не уси- ливались. Единственные игроки и представители разных сцен народных в древности были скоморохи, употреблявшие и маски, и переодеванья, и сцену: но они никогда не внушали на- роду уважения, напротив, своими действиями вызывали чаще жалобы, исторически заявленные; они были только терпимы, но отнюдь не покровительствуемы; более образованные слои общества объясняли их существование лишь остатками «ел- линского» язычества, а духовенство, вызванное частыми жа- лобами народа, громко обличало эти явления и предоставляло правительству искоренять их как злоупотребления (например, на Стоглавном Соборе); прочие побочные лица при скоморохах, как медвежьи поводчики и т. п., только соблазняли народ на смех или потеху, но еще менее вызывали сочувствия, и дело их не считалось порядочным делом людей порядочных.

    Еще менее подобные представления допускались при стихах, ибо это была бы опять профанация высокого значения сих послед- них: от того у нас нет, например, стихов-колядок вроде юго- западных, а если и есть, то это «песни», не «стихи»; оттого у нас множество обрядовых «песен», но нет почти обрядовых «стихов», кроме занесенных путем, о котором скажем после. Обряды же церковные, ходы, общественные моления и т. п. со- провождались не народными стихами, а церковными узаконен- ными песнопениями. В праздник, как велось встарь и ведется доселе, при храме и вратах его слепцы поют соответствующий стих, но стих былевой, как народный рассказ, не имеющий притязания мешаться в церковную службу: служба в храме, ход, моление – все это независимо в религиозной своей обла- сти и деятельности, а народный стих в стороне – для желаю- щих; кончилось празднество церковное, отошла служба, со- вершен обряд, начались народные игры, хороводы, торг, ярмарка – и слепые певцы, не мешавшиеся в дело Церкви, в службы духовенства, одинаково не мешаются в народные игры и песни. Совсем напротив у Малой и Белой Руси: как на Западе, как в Польше, все древние народные празднования, игры, например колядки, щедривки и т. п., возведены передел- кою на степень разных духовных представлений, сопровожде- ны переделанными или присочиненными псальмами и канта- ми; церковные обряды менее подверглись этой прикрасе, менее чем в Польше и на Западе, однако и здесь были попытки. Глав- ными проводниками сего дела в народ были бурсаки, студен- ты, ученики тамошних школ, освобождавшиеся на праздник от занятий, питавшиеся между народом и отчасти торговав- шие товаром, запасенным заранее в школах: встречаем опять эти многочисленные вертепы, ясли, звезды, шопки, вообще представления празднеств в действиях и лицах с разными пе- реодеваньями; потом рацеи – техническое слово, означавшее собственно прозаическую речь, лат. oratio – речь, сопрово- ждавшую собою псальмы и канты, но потом с ними слившую- ся. Вообще обычай славить на Великой Руси издревле означал просто «праздновать» праздник церковными песнопениями, поздравлениями, участием в стихах или слушанием их от слепцов и т. п., чтό доселе соблюдается у болгар и сербов, за- канчиваясь праздничным столом: напротив, у малоруссов и белоруссов этот обычай принял типическое значение, – хо- дить с псальмами, кантами, рацеями, представлениями; ходи- ли ученические ватаги, сперва голодные, а потом уже и сытые, и пьяные, ходили по хозяевам, сначала охотно, а под конец уже невольно терпевшим назойливых посетителей, которые неред- ко вымучивали подачку и деньги насильно, насмешками и даже угрозами. Ни в чем, может статься, не сказалось так унижение народной жизни перед насилием просвещения, как в этом «славленье», которое было гораздо горше, чем проделки ско- морохов на Великой Руси, горше тем уже, что совершалось во имя чего-то высшего и начиналось псальмами, кантами. Ис- точник всей этой деятельности, щедро разносившейся между народом в его просвещение, скрывался в школах, откуда вы- ходили студенты, и где прежде их праздничного выхода все это заготовлялось к предстоящему празднику постепенно, обдуманно – как полезное упражнение, задача учителя, приказ ректора; псальмы и канты писались как словесные упражне- ния или задачи на тему, в области риторики, елоквенции, фи- лософии, теологии; за безбородыми пропагандистами творче- ства скрывались бородатые наставники, солидные учителя, исправлявшие задачи или сами сочинявшие в уголке своих кабинетов-келий; в самом верху дела как источник источников действовало благословение ректора или даже владыки, благо- волившего добрым начинаниям, упражнениям творчества, распространению просвещения между народом, действию на народ средствами просвещения. И если верховных, передовых деятелей одушевляло во всем этом действительная ревность к просвещению, а в основе ее – ревность к Православию, желание защитить его и бороться его средствами против врагов, то как же отсюда далеки были последствия! Также далеки, как от просве- щения до крайней схоластики юго-западных школ, от Правосла- вия до вертепов и яслей с псальмами, кантами и рацеями. Школы принадлежали или примыкали к братствам, монастырям, владычним подворьям: деятельность была общая. Из учеников составлялись «хоры»; хоры у владык пополнялись и другими певцами-артистами: слагался еще особый тип – пев- чих, певших и славивших среди народа еще густейшею гурьбою, еще более самонадеянною, чем менее могла она сочинять, чем способнее была распевать любое сочинение с хитрыми и отваж- ными вариациями. Для них уже не существовало содержание псальмы и канты: для них главное было распеть, продискантить или пробасить, отличиться искусством исполнения; ученики рассыпались по деревням и селам: певчие – по преимуществу артисты городские, с корпорацией, важностью поста, нахрапом славленья. Здесь-то было начало художественному пению: сти- хи на Великой Руси пелись устами народа и доселе остались со своими древними напевами, со своеобразием народной музы- ки, влекущей страстного любителя и знатока к плодотворному изучению; на Малой и Белой Руси обстоятельства потребовали иного: перенята, усвоена итальянская нота, явились компози- ции– как в песнопениях церковных, так и в псальмах, кантах, уце- левших до нас со своими любопытными нотами по рукописям. Мы имеем таких рукописей довольно под рукою при издании, еще более видали и изучали: напевы, ноты, музыка совершенно соответствуют тому, что мы вообще сказали о псальмах и кан- тах. Маленькие сцены дарились поселянам: где было средств больше, по городам – особенно в пустых по праздникам классах и во дворе владычном, там из готовых игроков – студентов при готовых хорах певчих, при готовых распорядителях в учителях и под вдохновением верховных покровителей разыгрывались мистерии, совершенно такие же в основе, как у поляков, но со- биравшие в себе как средоточии все особенности очерченного нами творчества Белой и Малой Руси.

    Так было дело само в себе и так же оно влияло неотраз- имым влиянием на творчество народное: данные тому и дока- зательства, кроме исторических свидетельств, – в наших руко- писях, оттуда идущих, в тамошних изданиях, в издании нашем: здесь найдете образцы того и другого, то есть и творчества ис- кусственного, и искаженного творчества народного. В последнем встречаем то отрывки старины, то переделки, то вторгнувшиеся школьные и ученые, писательские особенности. Народ, отдавая своим руководителям богатейший материал, получал в возврат непонятные ему «штуки» в польском смысле, то есть хитрые произведения мудреного искусства. Крестьяне пошли также с вертепами, яслями, звездами, шопками, заговорили рацеи; сле- пые певцы запели псальмы и канты. И нужно видеть, как они бьются с этими «штуками», стараясь снова осмыслить их или приблизить к своему складу, очищают «емпиреи», ломают «тим- паны», коверкают «мусикию и органы», «Люцифера» обращают в «Никифора», «Параклита» – в «прокрик», церковнославянский «камык» в «калмык» и т. п. (см. наше издание). Одним словом, во- образите Лукерью Сидоровну, нашу знакомку, белорусскую сле- пую певицу, славную знанием и пением древнейших народных стихов, гордую своим рубищем и обязанную воспевать в псаль- мах отчаяние Люцифера, а в канте о Страшном Суде – разные «моды». Есть и в великорусских стихах искажения, происшед- шие от забвения старины: но такого извращения, намеренно и с благою целью всюду проведенного, трудно сыскать где-либо, кроме кант и псальм юго-западных. Подлинно нужно дивиться силам народа малорусского и белорусского, что он, сумев пере- жить своих внешних врагов, умел пережить и внутренних благо- детелей, сохранив у себя во множестве народных слепых певцов, и достаточно, особенно на Руси Белой, стихов Старших быле- вых: судя по этим остаткам древности и самобытности, должно, однако, думать, что на Белой Руси влияние просветителей XVI и XVII века было менее сильно, ибо оно оказалось менее гибель- но для стихов; по крайности, оттуда мы имеем менее псальм и кант в нынешнем употреблении народном, чем от Руси Малой. Повторяем: какая сила в этих ветвях русской народности, видно из того уже, что она не сгибла в своем исконном творчестве так, как сгибло народное творчество стихов для Польши, а, напротив, дала еще оживление и свежесть многим польским кантычкам, как и вообще позднейшей польской литературе.

    Влияние таких явлений, какие сейчас мы видели, по силе их великих основ, не могло ограничиться пределами одной Бе- лой и Малой Руси. Нужно сказать, что прочие православные, южные сла- вяне, болгаре и особенно сербы, в последние века до новей- шего времени, были гораздо больше связаны с Малой Русью и Киевом, чем, как ныне, с Русью Великой и Москвою. Оттого у них, где только коснулось школьное образование, замечаем следы того же, юго-западного русского творчества. Стихи, вос- певаемые, например, в сербских городах, особенно в Белграде, там изданные и отчасти приведенные нами, явно все заняты из псальм и кант, с самым поверхностным применением к серб- скому языку; проникли туда, как увидим ниже, и разные на- певы юго-западных русских стихов: но все это, впрочем, оста- лось там пришлым, легко отделимым наплывом и пока еще нисколько не подорвало истинного народного творчества.

    Гораздо сильнее было влияние в другую, ближайшую сторону: читатели могут себе представить, что произошло с Русью Великой, когда при ее глубочайших отличиях в из- вестную всем эпоху – во второй половине XVII века вместе с освобождением Белой Руси и присоединением Малой двину- лись отсюда массою все влияния, все выработанные результа- ты, все главные и ревностные деятели, шедшие на Москву пи- таться от нее и питать ее своим образованием. Это мирное нашествие просвещения, едва ли уступавшее в силе грозному нашествию врагов, мы один раз уже характеризовали, издавая сочинения Юрия Крижанича («Русская беседа», 1859 г.), а со- временная литература, особенно в духовных журналах и моно- графиях, разъяснила до такой степени, что нам остается только повторить некоторые выводы. Выходцы несли с собою корот- кое знакомство с образованностью западных краев, горячую ревность к ее благу и процветанию на Руси, но в то же время – совершенное невежество во всей предыдущей истории Вели- кой Руси, в особенных способах, средствах и направлениях ее просвещения; близкое понимание Польши, на которое тогда силен был запрос, опытность в обращении с европейскими со- седями, более тесные связи со славянами западными и совер- шенное незнание великорусского народа, его недостатков и слабостей, его нужд и требований, даже презрение к нему как к массе невежественной, подобно тому, как эти выходцы смотрели и дома на свой народ свысока: готовность к самым тяжким трудам и работам, но не во имя народа, а пред лицом тех, к кому пришельцы поступали на верную службу, кого ве- личали своим патроном и меценатом; смелость логического вывода, не бледневшего ни пред каким застарелым преданием Великой Руси, столь дорогого при начале каждой реформы, подготовлявшего реформу Петра, готового ломать всю окру- жавшую жизнь во имя логики, – и совершенное отсутствие практического смысла, который умел бы сочетать поступание вперед с законным уважением к прошедшему, который понял бы, что всякое истинное развитие состоит лишь в сем непре- менном соблюдении последовательных моментов от корня до плода; увлечение некоторою свободою мысли и общечеловече- ской идеею, – но там лишь, где приходилось рушить вековые оплоты великорусской народной жизни, а там, где нужно было созидать, там затаенную привязанность к своим местным и узким воззрениям, насиженным в уютных кельях Малой и Белой Руси, там узкость своего козачества или школярства, мелочность, формальность и схоластику, не подходившие к ши- роте великорусской, ее теснившие, ее деспотически в угодность себе подавлявшие; белоруссы еще были не так односторонни, не так упорны в проведений своих целей, как малоруссы, не так тупы перед великорусскими требованиями, – и в этом их несо- мненное превосходство; наконец, несли с собою оборотливость характерного и витиеватого слова, закаленного диалектикою в долгой полемической борьбе с навязчивостью Польши и де- спотизмом латинства, – но слова пестрого, уснащенного латы- нью, и полонизмами, и местными юго-западными оборотами, всегда стремившегося подделаться под язык церковнославян- ский, всегда пренебрегавшего языком народным и, во всяком случае, хитросплетенного, более или менее туманного, щего- лявшего иностранными словами или фразами, игравшего зна- чениями слов и сыпавшего остроты, долго чуждого нашему народу, только рядами усилий к нему втеснившегося. При дво- ре, в обществе верхних слоев, в литературе выходцы скоро заняли если не первое, то важное и – еще более – широкое место: вспомним господство белорусского говора, которым некото- рые ученые объясняют даже московское а, сменившее собою древнее и характеристическое о в выговоре; вспомним верней- ших помощников реформы XVIII века, проводников и излага- телей ее предначертаний, и множество их произведений, и це- лую полемическую их литературу, направленную равно и на католиков, и на предания великорусского народа, и на раскол. Подобно ихнему малорусскому козачеству, на Великой Руси выходцам потребовались такие же шанцы, какие были у них на родине, в роде тамошних братств, школ, особых ученых прию- тов при монастырях и архиерейских домах, откуда бы действо- вать против врага, хотя собственно здесь, на Великой Руси, такого врага, как на Юго-Западе, вовсе не имелось.

    Однако здесь почва была совсем иная: она приняла терпеливо все дей- ствия выходцев, усвоила их, переработала по-своему, обратила в свое питание, породила из того совсем иной, своеобразный плод, по своему образу и подобию. С современной высоты мы можем смотреть на все это уже как на былое и миновавшее до- стояние прошедшей истории, подлежащее суду спокойному и безпристрастному. С этой высоты мы видим, что единствен- но вредные последствия от белорусских и малорусских выход- цев были те, что они проложили торную дорогу иностранцам, их сменившим: все остальное пошло на добро, превращено Ве- ликой Русью в добро и как добро же может быть ею помянуто. Уклонения выходцев к привычкам, всосанным от латинства и унии, вόвремя обличены, встретили противодействия и рус- ских, и греков, а уклонявшимся – к сожалению – стоили ино- гда даже жизни. Славяно-греко-латинская академия, первая в собственном смысле школа на Великой Руси, тип разветвляв- шихся от нее всех прочих духовных училищ, созданная и дол- го содержанная выходцами, – своею латынью, схоластикой или школярностью, своими притязаниями на господство перед училищами всеобщими и народными, своим тоном и духом, истекавшим с Юго-Запада, конечно, обусловила собою все не- достатки, кои понесли на себе и отчасти несут доселе духовные училища: но деятели мало-помалу сменены истыми вели- коруссами, характер деятельности постепенно изменялся на великорусский лад, приближаясь к древнему великорусскому типу, пока, наконец, ныне духовная образованность Северо- Востока совершенно покоряет себе Юго-Западную, несет свой свет вместе с прочими великорусскими отличиями и на Белую Русь, и в Киев; образованность, переведенная временно в ис- ключительное владение духовенства, по самой неисключи- тельности нашего местного духовенства, опять перешла в об- щее достояние, и в университеты, и в гимназии, и в народные училища сообразно древности, когда наше духовенство влия- ло на образованность народную, но никогда не брало ее в свою монополию. То же перерождение на великорусский лад, со- гласное с характером Древней Руси, мало-помалу совершилось и в значении ученых, писателей, всей литературы, а также в администрации, занесенной выходцами, при воздействии на нее духовенства местного и местных церковных преданий: мы можем теперь проследить здесь влияние уже другое, от ино- странцев, от иностранных элементов в реформе Петра, но сле- ды выходцев белорусских и малорусских, повторяем, почти все заглажены. Наша ближайшая область – творчества народ- ного и стихов имела ту же судьбу, то же временное насилие от выходцев и то же высвобождение. Народное песнотворчество в цельном составе своем не имело прямого прикосновения к новому движению, наступившему на Руси с половины XVII века: если ему изменили верхние слои общества, то оно зато не было ими извращено, скрылось к слоям низшим, к кре- стьянству, бережнее сохранилось здесь и ныне снова привлека- ет к себе все общество до самых высших представителей. В частности, стихи были столь же счастливы. Выходцы не мог- ли переносить с собою тех произведений и представлений, ко- торый тесно связывались с местными особенностями народно- го творчества Белой и Малой Руси, – ни колядок-стихов, ни щедривок, ни стихов тамошних обрядовых, ни вертепов и про- чих представлений не могли переносить к народу, ибо литера- тура и просветительная деятельность выходцев до народа в ту пору не достигала, а потому он остался совершенно свободен от сих влияний, и разве только изредка, при больших городах, занес к себе чужие две-три черты, и то совершенно переделав- ши на свой лад. Колядки у нас существуют только как песни, не как духовные стихи. Обрядовых стихов почти нет, а если есть, то лишь вытекающие из доисторической древности; ду- ховных народных представлений – и подавно. Мистерии были к нам принесены и в первое время, с последней четверти XVII до второй четверти ХVIII века, полвека были в большом ходу, но исключительно лишь при Дворе, у царя Алексея Михайлови- ча, Софии, Царевичей и Петра: известны сочинения в сем роде Симеона Полоцкого и других писателей; содержание то же, что в стихах, об Алексии Божьем человеке, Лазаре, Иосифе, грехо- падении Адама, Блудном сыне; даже «Комедия – страшное изо- бражение Второго Пришествия Господня на землю» и т. п. Но они скоро потеряли успех и при Дворе, особенно благодаря по- явлению иностранных актеров, а после того перешли в XVII веке только к духовным школам и подворьям. Вообще, отличаясь складом белорусским и малорусским, отчасти с влиянием Поль- ши, они при недостаточной подделке под народный лад оста- лись достоянием узкой литературы, и народу вовсе неизвестны.

    То же самое почти произошло с заносными и сочиненны- ми стихами. По счастью, выходцы считали для себя низким, так, как делали на своей родине, обращаться к великорусским народным стихам: почти не видим, чтобы они их обрабаты- вали; напротив, продолжали обработку стихов, правильнее – псальм и кант, с собою принесенных, вообще – продолжали свое творчество на письме, в литературе. Так, при переводной Истории Варлаама, Иоасафа, сложена в стихах и напечатана Молитва Иоасафа (у нас вып. 1); известны стихи, сочиненные Симеоном Полоцким, его переложения псалмов, месяцеслов в стихах и т. п., но все это оставалось в литературе и нисколь- ко не мешалось с устным творчеством народа. Тот же Алексей Михайлович, покровительствовавший Симеону Полоцкому, держал, как сказано, при себе народных певцов, певших ему в праздники народные стихи и за то получавших содержание.

    Литературные стихи, дело выходцев, распространены были лишь в верхних слоях общества и в течение XVIII века переш- ли всего более к духовенству. Здесь обстановка совершенно благоприятствовала их развитию: те же, каких мы видели на Малой и Белой Руси, студенты, с упражнениями в стихах, вве- денными рацеями и обычаями славить; певчие; грязные полы рекреаций школ, покрывавшиеся в праздники и подмостками для представлений, для мистерий; руководители – сначала те же выходцы: наконец, покровительство власти, происходившей часто родом с Юго-Запада. Но какое вместе с тем различие, добытое веком великорусской жизни! Сравните белорусские произведения Симеона Полоцкого, не успевшие вполне под- делаться под церковно-славянский язык и великорусский лад, а потом – стихи, сочиненные св. Димитрием Ростовским, стихи молитвенные, проникнутые высоким и теплым чувством, изло- женные прекрасным языком, уже самою церковнославянскою стихиею близкие к народным. Изменения, последовавшие да- лее, были еще разительнее: последний, кажется, владыка, лю- бивший этого рода стихи, пение их, рацеи, представления, был уже чистый великорусс и русский человек в полном смысле слова – Платон Левшин. Вся помянутая обстановка, которою он любил себя окружать, была исполнена жизни, свежести, даже изящества и несомненного благотворного влияния как на духовенство, так и на окружавший народ. Тем не менее та- ких исключений было не много, и большинство произведений сего рода, как сказано, осталось в письменности и литературе, без отношения к живому народному творчеству. Здесь, после первого слоя псальм и кант, возникших на Белой и Малой Руси, мы имеем второй слой рукописей, родившихся уже на Великой Руси и уцелевших в достаточном количестве. Все они писаны исключительно в духовных школах, то есть в академии, се- минариях, уездных и приходских училищах, частью при ар- хиерейских домах, реже – при монастырях, и именно тех, где когда-либо жили владыки малорусского или белорусского про- исхождения: самый почерк уже великорусский. Содержание – известные нам псáльмы и канты с тем, впрочем, различием, что первые – в роде духовных стихов, вторые – более светского содержания. Между кантами, переходящими в песни (вспом- ним семинарскую «Канту прелюбезну»), особенно замеча- тельны некоторые, совершенно в роде позднейших од: к Петру, Анне, Елисавете, Екатерине, на разные победы и бедствия, на приезд нового владыки и т. п. Наконец, рацеи и праздничные концерты для славлений, для певчих. Народных великорус- ских стихов здесь никогда почти не встречается; чисто поль- ские псальмы, кантычки редки; гораздо более целиком мало- русских и белорусских псальм и кант; но еще более их – уже в переделке, в применении к великорусскому складу и языку. Переписчики, как и простой народ, часто затрудняются особен- ностями или фразами польскими, малорусскими, белорусски- ми, иностранными словами и оборотами: коверкают их, уроду- ют, более счастливые – переводят и осмысляют. В результате трудов получаются иногда произведения довольно хорошие, изложенные порядочным церковнославянским языком, или великорусским тогдашним письменным, даже с иными оборо- тами народными, так что неопытный взгляд может, пожалуй, их счесть записанными народными устными стихами. Наше собрание заключает, а издание приводит немало подобных об- разцов. Если вообще сравнить их с собственными псальмами и кантами, то есть белорусскими и малорусскими, мы увидим уже гораздо менее фривольности, острот, игр словами, напро- тив, гораздо более серьезности, хотя, говоря правду, самая эта серьезность искусственного пения, искусственно-сложенных песнопений, серьезная для развившего ее кружка, несколько смешна при сличении с великорусским характером и народ- ным употреблением. Наконец, ноты – исключительно здесь итальянские, для одного, двух, трех и четырех голосов, для целых хоров и хоральных концертов, с напевами, конечно, не народными, с искусственною композицией, нередко довольно изобретательной, еще более странной своими вычурами. По- добные псальмы и канты отчасти доселе еще поются по пре- данию в некоторых захолустьях духовных школ; доселе еще ноют их московские певчие на свадьбах, по уцелевшим тетрадкам; издание цельного сборника их в печати сделано у нас, ка- жется, впервые Я. Добрыниным, в Москве, 1799 г. («Духовные и торжественные псальмы»; издатель, по-великорусски, читал «псальмы, псалмы» и во многом по своему их подправлял).

    Мы не в состоянии восхищаться всеми этими заносными произведениями, и даже такие стихи, как стихи Феофана Про- коповича, усердно печатаемые нынешними почтенными мало- руссами и начинающиеся словами – «За честь твоего солоду лобызаем твою бороду», не производит на нас ни малейшего увлекательного впечатления; с другой стороны, относясь ко всему этому с полным безпристрастием, как к прошлому в на- шей жизни, не позволяем себе для глумления выписывать из рукописей мнимые остроты, шутки, тонкости и ловкости фраз, ибо нам, великоруссам, они кажутся совершенными дикостя- ми, странностями, даже неприличием в столь высоком деле, как стихи. Но мы не можем забыть, что источник всех этих произведений был в своей местности крайне важный, а пере- несенные к нам и у нас возделанные, сопряжены они с обстоя- тельствами весьма значительными, с деятельностью нашего просвещения. Не проникши в народное употребление целиком и по всем слоям, не связавшись с народным творчеством, эта литература, однако же, была сильно распространена в высших классах и между духовенством, а сохранившись большею ча- стью в рукописях, мало известная в печати, она представля- ет любопытнейшее явление для второй половины XVII и для всего XVIII века, никем еще доселе не исследованное, тем не менее влиятельное в свою пору и богатое последствиями. Дело в том, что, по ходячему мнению, заносное из Польши через Русь Малую и Белую стихосложение силлабическое признает- ся у нас для известной поры господствующим, и потом вдруг оказывается Ломоносов изобретателем нового – тонического, без промежутка, без средины и переходов. Так же точно после литературы XVII века, после отделения творчества народно- го, реформа Петра представляется и здесь переломом, за коим следует пустыня, пока вдруг являются Ломоносов, Державин, Сумароков, Княжнин. Ни то, ни другое несправедливо: была средина, были постепенные переходы, и все это находим мы в произведениях и рукописях, о коих идет речь. Стихосложе- ние их совсем не силлабическое, и если Ломоносов много за- висел в своем творчестве от простого народа, из коего вышел, то не нужно забывать, что он вышел также из Заиконоспасской школы, знал наизусть Магницкого и стихотворную Псалтирь Полоцкого. Псальмы и канты, в духовном и светском своем роде, суть прямое начало и объяснение творчеству Ломоносова и Державина, их настроению, их предметам, в частности одам светским и духовным, переложениям псалмов, стихотворным размышлениям и т. д.; первые наши драмы, хотя бы коме- дии, – хотя бы даже до Фон-Визина, не далеки еще от комедий- мистерий. Приведем одно разительное явление: название сти- ха, стихотворения, стихотворчества, стихотворцев и т. п., усвоенное известной деятельности письменной литературы. Оно явно истекает из стихов, в чистоте соблюденных у народа, отозвавшихся в псальмах и кантах; сим последним, несмотря на различие, Великая Русь, судя по рукописям и теперешнему употреблению, придавала также имя стихов, имя более зна- комое и привычное. А содержание стихов во всех этих видах, совпадающее с содержанием первых наших стихотворений, несомненно указывает на связь и последовательность того и другого. Стихотворения, господствовавшие затем в конце XVIII и начале XIX века, сочиненные или подделывавшиеся под народный склад, так же точно близки – к сожалению, не с народными, древнейшими стихами, а с псальмами и канта- ми, известными на Великой Руси в тогдашнем употреблении: их связь и зависимость, обоюдные подражания и подделки – все это несомненные данные, в которых убедятся читатели при дальнейшем ходе нашего издания. Наконец, композиции певческие, усердно и со славою распеваемые нынешними пев- чими, особенно в их духовных концертах, кроме прямых за- имствований из западной музыки, ведут последовательно свое начало от нот при псальмах и кантах. – Потому-то до появ- ления в печати подробного нашего исследования, рассказав прежде уже немало и в «Заметках» при разных изданиях народных памятников, и в особых статьях о певцах и стихах чи- сто народных, великорусских, древнейших и современных, мы сочли благовременным ныне напечатать в подробности и сти- хи Младшие, псальмы и канты с их разветвлениями; а чтобы все это при сравнении с нашим чисто народным творчеством не показалось для читателей странным, утомительным или излишним, мы вынуждены были в подробностях разъяснить все эти явления – с самого происхождения до современной на- личности, и надеемся, что, прочитав беглый наш очерк, всякий убедится в неоспоримой важности и многознаменательности такого дела. Ничем так не оцените вы нашего народного твор- чества, как сопоставлением и сличением его уклонений, или прихотливых путей соответствующей литературы.

    Чисто народные стихи наши живут в устах народа и в упо- треблении, отсюда истекающем, то есть в пении и слушании; записываться в рукописях начали они чаще с XVII века, запи- сывались и после, но все в низших слоях народа; собирать их стали гораздо позднее; собирать и записывать для литературы, для печати – еще позже, а печатать их после попытки Добры- нина – в самое лишь новое время: ни подобных рукописей, ни значения их в литературе, ни стихов чисто народных и Стар- ших, попадающихся отдельно между всякими псальмами и кантами, на Руси Белой, Малой и Великой, всего этого не ставим мы предметом нашего настоящего очерка.

    Но есть еще слой рукописей, третий после показанных выше двух, совершенно особый и, однако же, хотя большею частью безсознательно, связанный с двумя предыдущими, даже с известною нашею литературою XVIII века, с тогдашни- ми и последующими стихотворениями. Дело в том, что упо- мянутые произведения – достояние высших слоев, письменно- сти и печатной литературы, не могли же по частям своим не проникать к народу: они случайно слышались, иногда даже на- меренно читались или пелись перед народом и для народа, по- падались ему в рукописях, в печатной книжке. По случайности и частности сих явлений во всеобщее употребление народа они не проникли; при резком различии своем не вытеснили у народа подлинных его стихов, не переделали их, даже не связа- лись с ними: не обладая соблазном чувствительных романсов и сочиненных нежных песен, сильно распространяющихся че- рез дворню, солдат, фабрику, шарманку и т. п., они остались для народа «особою статьею». Но, тем не менее, по самой рели- гиозности своего содержания, по крайности – по близости к нему, особенно когда попадались в рукописи и одежде цер- ковнославянские буквы, они привлекли внимание народа, за- тронули его любопытство, принимались к сведению, испо- дволь проникали и в употребление. В употребление устное проникли из них весьма редкие: редкие в массах народа, в устах слепых певцов, великорусских калик перехожих. Но в рукопи- сях – дело другое: в рукописях они распространялись, чита- лись и читаются, а некоторые благодаря обстановке, о которой сейчас скажем, поднимались на голос, запевались, поются. Эти-то рукописи как третий слой того же самого дела, которое видели мы выше, необходимо нам описать по возможности ха- рактеристическими чертами. Откуда они по своему происхо- ждению, – дело очевидное из самого их содержания и из наших предыдущих указаний: но теперь положение и вид их таковы. Встретите вы их, отрывочно и по частям без нот, без тщатель- ности в переписке, у многих крестьян; более, полнее и тща- тельнее – у ремесленников, на фабриках, при заводах, лавках, заведениях; еще значительнее у мещан и в огромном количе- стве у купцов. У последних почти в каждом богатом и старин- ном, по крайности не оторвавшемся от старины, доме, а в старо- обрядческом еще скорее: здесь они тщательно, иногда отлично переписаны, переплетены, отделаны, иногда в двух, трех эк- земплярах; блюдутся как святыня, добыть их для прочтения трудно, купить почти невозможно; чем лучше рукопись, тем скорее в ней ноты; знатоки поют по этим нотам, другие пере- нимают с голоса, переимчивость быстро и сильно распростра- няется, поют понаслышке и привычке не только все приюты раскола, у коего стихи имеются еще особые, но и прислуга их, и православные, церковные люди целыми хорами, Великим постом, под праздники, иногда круглый год, на посиделках, за работами, на фабриках и заводах, в калачной, слесарной и т. п., даже в «модных» магазинах. Что они по этим источникам поют и как поют – это дело весьма любопытное. Повторяем, что мы не берем здесь в расчет стихов чисто народных, распростра- няющихся и употребляемых часто теми же совершенно путя- ми и средствами; не имеем в виду и те многочисленнейшие стихи, кои составляют особую принадлежность для каждого разветвления в расколе. Мы берем такие рукописи, а в них та- кие произведения, кои связаны тесно с предыдущими, пока- занными двумя отделами, и потому должны войти в наше из- дание. Во-первых, лучшие из этих рукописей на крюках, то есть наших древних нотах, хотя и с позднейшими кинварными пометами, указывающими на отношение крюка к ноте ита- льянской: но это никак не признак исконной древности. Не указывает на отдаленную древность и то, что наиболее тща- тельныые из них переписаны полууставом и вообще письмена- ми церковнославянскими. То и другое могло быть делом всего народа, у коего еще хранится значительная память о крюковом пении, а церковнославянские письмена наиболее любимы и при- вычны. Но если рукопись по другим признакам оказывается довольно поздней, то мы можем предположить с достоверно- стью, что эти крюки и полуустав – заботы старообрядчества, с благодарностью принятые и остальным народом. Однако по- вторяем: над чем же так они заботились и чтό хранится у мно- гих как святыня, воспринимается, пускается в оборот употре- бления? Называются чаще они известным нам именем – псáльмы и канты: это уже показывает связь их со знакомыми нам произ- ведениями; то же подтверждается заглавиями киноварными – концерт, хор и т. п. Но в уверенности, что все это древнее и родное, заманивая себя и других, переписчики надписыва- ют: стих, «умилительный», «душеполезный», «зело полез- ный», «зело умилительный», если уже слишком не подходит содержание – «веселой» и т. д.

    Раскрываем и читаем этот стих: под письменами полуустава, кинварью и золотыми заставица- ми оказывается знакомая нам псальма или канта, разумеется, с некоторою переделкою на русский склад, с заменою непонятных слов великорусскими, например, вместо «вырок (приго- вор)» – «урок», вместо «декрет» – «доклад» и т. п. Содержание иногда вовсе не умилительно, а вычурно: но благочестивый ве- ликорусс, возводя все это к древности, старается уверить себя в противном и очень удивляется, что стих иногда выходит как будто веселым, благодаря «соли» юго-западных острот и ма- лорусскому юмору. Некоторые серьезные певцы, особенно из старообрядцев, бывшие там уставщиками и головщиками (ре- гентами), привыкнув к строгости древнего великорусского церковного пения, обращались иногда ко мне с вопросом: «Что это значит, нота крюковая, сложена в старь, а нам как-то чудно петь, как будто какая плясовая (например, в псальме о Входе в Ерусалим, “Лазаря воскреси во едином словеси”)?» Я выслу- шивал примеры, сличал пение по крюкам с нотами псальм и кант и получал разгадку: из уважения к рукописям псальм и кант досужие знатоки нашего пения переводили итальянские ноты и целые концерты, здесь встречавшиеся, на крюки; таким образом, под крюками оказывались композиции наших пев- чих, студентов и школ XVIII века, а эти последние истекали из малорусских и белорусских, а те – из польской и прямо запад- ной музыки, ибо на Юго-Западе Руси и на Западе славянство гораздо раньше еще наших Турчаниновых стало черпать му- зыку духовных концертов из католических и протестантских партитур, из композиций Моцарта, да еще хорошо, если Мо- царта. Случается также в рукописях, о коих идет речь, что му- зыка, напев, псальмы заняты из той же книги, откуда и текст, только с маленькою ошибкой: заняты из кант, полусветских и близких ко всякой песне. И вот почтенный знаток нашего древнего пения, естественно, ломает голову,– как это под крю- ки и полуустав попали плясовые песни, несходные с пением древним, церковным, великорусским. Какие странности слу- чались в этих переходах, поучительно привести примеры. Так, западный напев «Stabat mater» при переводе этого стиха на малорусское и белорусское наречие получил большую извест- ность и распространился в школах: занесенный в наши семи- нарии, он употребляется доселе, им поют как латинский стих, так и переводы. Когда этот напев вместе со школярностью про- ник к южным славянам, там на него положили сочиненные на- родные оды. Между тем стих, как известно, выражает страда- ния Богоматери при кресте, при разлуке с Сыном. До чего при благих, однако же, целях простиралась профанация, допущен- ная русским Юго-Западом в деле стихов, видно из того уже, что этот напев «Stabat mater» не задумались приурочить к со- чиненной, то есть не созданной народным творчеством, из- вестной украинской песне, описывающей разлуку дивчины с козаком «Ехал козак за Дунай», песне, перешедшей и к нам с изменениями в языке. Но под тем же влиянием выходцев воз- никшее наше стихотворство не отстало от своих учителей и пошло еще далее: тот же самый напев распространен на со- чиненную песню о разлуке любезной с пастушком: «В час раз- луки пастушок, Слезный взор склоня в поток, Говорил своей любезной, – Нет, тому не быть!» Самый размер песни и склад строфы приноровлен к стиху «Stabat mater». Спрашивается: наше народное творчество, наши стихи с их напевами, чтив- шиеся всегда как дело священное, могли ли дать какой-либо повод к такой безобразной профанации, прикрывавшейся еще сладостью романтического чувства, и могла ли Великая Русь, по типу своему, истории и преданиям, без помощи и примера выходцев пуститься на подобную проделку?

    Так же точно, по образцу стихов и псальм в конце XVIII и начале XIX века со- чинены у нас в переделке на светский и романтический лад многие стихотворения: стих о пустынножительстве переделан в сочиненную песню, столь же известную: «Я в пустыню уда- ляюсь от прекрасных здешних мест», и напев прямо взят из духовного песнопения, распространенного в итальянских но- тах через псальмы и канты. Знал ли Россини, бравший в свои оперы некоторые напевы позднейших искусственных русских песен, что он берет русские извращения той же западной рели- гиозной музыки и что «Чем я тебя огорчила» обязано своим происхождением тому же источнику? Но рукописи, о коих идет у нас речь, благодаря серьезности великоруссов, старают- ся это дело поправить, и обратно превращают подобные стихотворения в свои стихи, пишут полууставом, поют по крю- кам. Так, упомянутая искусственная песня переделывается в рукописях: «Я в пустыню удаляюсь, От мирских бегу сует, И той мыслью занимаюсь, Что спасенья в мире нет». Так до- вольно фривольная, сочиненная песня «Заря утренняя взошла, Ко мне Катенька пришла», по рукописям переделана в стих «Заря утренняя взошла, Мне святая мысль пришла». Подобная же романтическая песня «Взвейся выше, понесися, Сизокры- лый голубок» превращена в стих «Взвейся выше, понесися, О безсмертный, чистый дух». В одной рукописи, на тех же крюках и в полууставе нам случилось видеть даже известную оду Анакреона, переведенную Ломоносовым «Ночною темно- тою Покрылись небеса», только вместо «купидона» является посланник небес: эта ода зашла сюда тем же, помянутым пу- тем; она доселе служит любимою песнию духовных училищ с напевом псальм. Подобным образом встречаем: «Где ты, аг- ница, сокрылась, Та, которую люблю (разумеется душа)». Как бы в доказательство действительной связи псальм и кант с ода- ми XVIII века мы также безпрестанно находим в рукописях, на крюках и под церковнославянскими письменами духовные оды Ломоносова и Державина, их переложения псалмов и т. п.: «Хва- лу Всевышнему Владыке Потщися дух мой воспевать», «Без- смертных тварей обладатель, Правитель небу и земли», «Го- споди, кто обитает В светлом доме выше звезд», «Блажен, кто к злым в совет не ходит», «Кто принесет хвалу достойную Тво- им, о Боже, чудесам», «О Ты, пространством безконечный», и т. д., иногда с естественными переделками и объяснениями, иногда просто целиком. Чтό мудреного, если, читая все это в полууставе, в рукописях с кинварью, заставицами, архаиче- ским кожаным переплетом и застежками, распевая по крюкам, старики и почтенные люди, особенно из купечества и еще бо- лее старообрядцы, покачивают головами и только пожимают плечами? А делать нечего, вся видимость дает делу характер исконной древности. Для старообрядцев бывают при этом слу- чаи еще неожиданнее: так почти во всех их рукописях помеща- ется весьма уважаемый стих: «Взирай с прилежанием, тленный человече, Како век твой преходит и смерть недалече». Чтό, если бы чтители старины догадались, что этот стих сложен (хотя на древней основе) Стефаном Яворским – сочинителем знаменитого «Камня веры», и для кого же? На погребение св. Димитрия Ростовского! – Конечно, это случай.

    Но мы не склонны смеяться или шутить там, где дело вы- текало из высочайших и серьезнейших основ: тем стыднее ему, если в развитии своем оно попало совсем на иную дорогу; тем еще хуже, если последствия довели его даже до комизма, пере- ходящего здесь в горькую истину. В самом деле, если вы поду- маете, что подобное содержание рукописей, по тексту ли, или по напевам, облекается в одежду священной древности, ставит в тупик или прямо обманывает весьма почтенных и серьезных людей, проникает в своей фальши и с фальшивым тоном в се- мьи, кружки, сборища, артели, в серьезные занятия серьезных дней, напрягает фальшивым напряжением силы, расположен- ные к действительной молитве и сердечному умилению, отуча- ет их от других подлинных духовных песнопений и народного творчества, приучает к искусственности натянутого, несвой- ственного выражения, несознаваемым и непонятным словам, и так далее, и так далее: какая же фальшь в источнике всего этого, какая нестерпимо-фальшивая нота во всей подобной деятельности, какая пропасть фальши накопляется на длин- ном пути ее! Тогда лишь, когда мы взвесим все это, мы убе- димся, что при всей благой деятельности выходцев, в корне ее, при отношениях к великорусскому народу, таилась доля лжи и неправды, разросшаяся после в широкое раздолье. Так всякое прекрасное дело, как бы ни было оно прекрасно, если скрывает в себе при самом начале хотя малейшую долю неправды, пла- тится за нее дорого в своих последствиях: кривда кривит и ко- сит – чем далее, тем более, ложь все дальше сверлит и точит, и разъедает, и тлит плоды. Это орудие землемера, в начале до- пускающее неверностью глаза малейшую линию уклонения, но зато чем дальше от орудия, тем все более и более расширяется угол, а угол захватывает собою громадное пространство. Одно средство спасения – вскрывать эти уклонения и разъяснять их причины: слава Богу, что в настоящую минуту мы созрели до сознания их. Вскрывать и печатать, ставить дело в истинном свете: истина нашего народного творчества, когда оно сопо- ставлено с уклонениями, не только обличит, но и поправит сии последние, и победит их, и выйдет к торжеству общественного признания. Оттого мы придаем такое значение народным стихам, оттого твердо верим в благие плоды нашего издания.

    *

    После нашего «Приглашения к участию в издании памятников народного творчества» некоторые лица начали с нами переписку с целью взаимного обмена интересами общего дела: мы очень рады и просим продолжать. Между прочим, иные выража- ли желание, чтобы мы прилагали побольше нот: смеем уверить, что мы желали бы того же самого. Но, во-первых, по причине отсутствия набора нотных знаков при типографиях вырезыва- ние досок и печатание ими обходится крайне дорого. Во-вторых, и главное, мы могли бы наполнить целый том нотами псальм и кант, готовых под рукою: но мы предпочитаем предложить сначала напевы чисто народные, безыскусственные. А верно за- писать их и выразить музыкой при нынешних господствующих ее приемах – дело далеко не легкое. С немногими нотами, напе- чатанными нами прежде, мы пробились едва ли не больше, чем с целым изданием трех выпусков: и все-таки не достигли впол- не, чего желали. Только недавно нам посчастливилось с прибы- тием в Москву на постоянное житье глубокого знатока всякой, а еще более опытного исследователя и любителя нашей музыки народной, князя В.Ф. Одоевского. К следующему 5-му выпуску он готовит нам целый очерк особенностей народной нашей музыки. По тем же отчасти видам, с целью хорошенько ознако- мить прежде с живыми народными явлениями, мы прилагаем пока рисунки чисто народных слепых певцов, калик перехожих: кальки из рукописей займут свое место после.

    Грозный Царь Иван Васильевич.
    Песни, собранные П. В. Киреевским.
    Вып. 6.
    Царь в Серпухове

    (Село Павлово, Нижегор. губ.)

    Царь Иван Васильевич Копил силушку ровно тридцать лет, Накопил силы сорок тысячей, Накопил силушку, сам в поход пошел1.

    5. Через Москву реку переправилса, Не дошодши города Серпуха Становился он в зеленых лугах, При алых светах, при лазоревых; Стал он силушку переглядывать:

    10. Князьям-бояром перебор пришол [Енералам всем, федьмаршалам]. Одново из них тут не лучилося, Што ни лучьшево, слуги верново, Максима, сына казачьево,

    15. По прозванью-ту Красношшокова2; Сказали Царю про Мишиньку: «Изменил тее, Царю Белому, Придался он к хану турецкому, Ко шишиморе деревенскому,

    20. Он прельстился на ево золоту казну, На то ли на платье на светное, На тех ли на сорочинычок, По нашему – на красных девушек». По утру-ту было, на зориньке,

    25. На восходе красново солнышка, Не ясен сокол по горам летал, Ни белой кречат перепархивал, Наша-т Мишенька с полону едет, На турецком черном шахмате3,

    30. Везет с собой две сумы переметные, В сумах-ту сидят сорочиночки, Турецкого хана две дочери. Не доехавши до шатра, сам с коня слезал,Не дошедши до Царя, стал низко кланятьса:

    35. «Здравствуй, батюшка, православный Царь!Не вели меня скоро казнити, Прикажи мне слово молвити: Здравствуй, батюшка, православный Царь, Грозный Царь Иван Васильевич, 40. Со славным городом со Серповым! Возми ты у меня двух полонянычек, Турецкого хана двух дочерей!»

    (Запис. свящ. Фаворским; ср. «Изв. А.Н.». Т. I)

    1 Начало такое же, как в предыдущей былине. – Отсутствует в нашем издании. – Примеч. ред.
    2 Ср. этого героя ниже, в других былинах и выпусках.
    3 Ошибка вместо «бахмате», ср. предыдущую былину. – Отсутствует в нашем издании. – Примеч. ред.

    Гнев на Вологду

    (Вологда)

    Что на славной реке Вологде, Во Насоне было городе4,

    Где доселе, было, Грозный Царь Основать хотел5 престольный град

    8. Для свово ли для величества И для царского могущества6, Укрепил стеной град каменный Со высокими со башнями, С неприступными бойницами7,

    10. Посреди он града церковь склал, Церковь лепую, соборную,

    Что во имя Божьей Матери, Ея чистаго8 Успения: Образец он взял с Московского

    15. Со собору со Успенскаго.

    Стены града поднималися: Христиане утешалися. Уж как стали после свод сводить, Туда9 Царь сам не коснел ходить10,

    20. Надзирал он над наемники11, Чтобы Божий крепче клали храм, Не жалели б плинфы красныя12 И той извести горючия.

    Когда Царь о том кручинился13,

    25. В храме Божием похаживал: Как из свода туповатова14

    Упадала плинфа красная

    Во головушку во буйную,

    В мудру голову во царскую.

    30. Как наш Грозный Царь прогневался, Взволновалась во всех жилах кровь15, Закипела молодецка грудь16,

    Ретивό сердце взыгралося; Выходил из храма новаго,

    35. Он садился на добра коня, Уезжал он в каменну Москву, Насон город проклинаючи17

    И с рекою славной Вологдой.

    От того проклятья царского

    40. Мать сыра земля трехнулася

    И в Насон-граде гористоем18

    Стали блата быть19 топучия,

    Река быстра славна Вологда

    Стала быть рекой стоячею20,

    45. Водой мутною, вонючею, И покрытая21 все тиною, Скверной зеленью со плесенью.

    (В «Русском слове» 1859 г. № 1 приведено с объяснениями г. Н. Бунаковым, а им, как сказано, взято из записок «одного зна- комого, врученных г. Бунакову в полное владение»; этот «знако- мый» в предисловии к песне говорит, что записал ее «в Вологде и слышал от старожилов, что лет 10 тому назад она пелась в народе». – Вторая былина, помещавшаяся в сих «Записках» и также отпечатанная г. Бунаковым, об Анике, оказалась пере- пискою из «Современника» 1840 г.: см. об ней вып. IV, с. 124–129). Язык и склад во многом отличаются ненародною подправкой.

    4 Вологда имеет или имела еще другое название – Насон. И теперь от сторожилов вы часто услышите поговорку: – «Город Насон, река Вологда». Название это произошло от того, что крепость, основанная Грозным, была заложена 28 апреля (1566), в память св. Иасона (в просторечии Насона)». Примечание 1–го изд. – Ср. пословицу: «Город Галивόн (Галич), озеро Нерон, а люди кривича». Вологда упоминается и выше в былинах о Грозном.
    5 Не народно.
    6 Не народно.
    7 Не народно.
    8 Обыкновенно: «честнόго».
    9 Тута?
    10 Не народно.
    11 Не народно.
    12 Не народно.
    13 В смысле «заботился», не хорошо.
    14 Придумано в противоположность стрельчатому, острому, остроконечному.
    15 Не народно.
    16 Закипела – грудь!
    17 Не народно, хотя и видно старанье подделаться.
    18 При этом неестественном прозвище, употребленном для стиха, издатель г. Бунаков справедливо замечает: «Сомнительно, чтобы Насон-град (то есть Вологда) когда-нибудь был гористым, – он, кажется, всегда стоял в болоте».
    19 «Стали быть» не народно; у народа в этом случае «быть» могло означать лишь «будто, быть-то».

    * * *

    Правеж

    I

    1

    (Сызрань, Симбирск. губ.)

    Что у нас было на святой Руси,
    На святой Руси, в каменной Москве, Середи-то торгу, братцы, среди площади, Тут бьют добраго молодца на правеже,
    5. Нагого-босаго и разутаго.
    Поставили его на бел-горючь камень:

    20 Народу потребовалось бы слишком много усилий, чтобы вообразить «реку стоячую».
    21 Придуман именительный падеж вместо творительного во избежание совпадения с творительным следующим. – О.
    Стоит молодец – сам не трехнется, Русы его кудри не ворόхнутся, Лишь из глаз горючи слезы.

    10. Лучилόся тут ехати Самому Царю православному, Грозному Царю Ивану Васильевичу.
    Как возговорит Царь Иван сударь Васильевич:
    «Ох вы гой еси, бурмистры-целовальнички!
    15. За что вы пытаете добраго молодца, Нагого-босаго и разутаго,
    Поставя его на бел-горюч камень? Стоит молодец – сам не тряхнется, Русы его кудри не ворόхнутся,
    20. Только катятся из глаз горючи слезы
    По белому лицу по румяному?»
    Тут возгόворят бурмистры-целовальнички:
    «Ох ты гой еси, наш батюшка, православный Царь,
    Грозный Царь Иван сударь Васильевич!
    25. Пытаем мы с него золоту казну, Золоту казну, платье цветное, Не много, не мало, – сорок тысяч22».
    Возговорит тут православный Царь:
    «Ох ты гой еси, добрый молодец!
    30. «По чему тебе золотá казна доставалася
    И как она тебе приходила?» Возговорит добрый мόлодец: Ох ты гой еси, наш батюшка, православный Царь,
    Грозный Царь Иван сударь Васильевич!
    35. Была у меня дубиночка вязόвенькая, И клал я дубиночку на плечико,
    Ходил я, добрый мόлодец, по чисту полю,


    22 Вероятно: «тысячей».

    По чисту полю, по темну лесу: Нашел я воров-разбойников.
    40. Тут-то они дуван дуванили23, Золотую казну делили мерою,
    А цветное платье делили ношами: Тут-то я ее отбил у них. Возговорит православный Царь,
    45. Грозный Царь Иван сударь Васильевич:
    «Куда ты девал эдаку золоту казну?» Возговорит добрый молодец:
    Точил я ее все по домам по питейным, А поил я все голь кабацкую,
    50. А цветное платье – одевал все наших босыих,
    – Возговорит православный Царь:
    «Ох вы гой еси, бурмистры-целовальнички! Заплатите ему за каждый удар по пятидесяти24 рублей,
    А за безчестие заплатите ему пять сот рублей».

    (Язык.)

    * * *

    2

    Как у нас-то было в матушке каменной Москве, Что пымали добраго молодца безвиннаго25, без поличнаго. Повели добраго молодца на бел-горючь камень,

    23 Делали привал и делили добычу.
    24 Вероятно «по пятидесят». – О.
    25 Без виннаго, без вины. – О.

    И стали бить добраго молодца безвиннаго, без поличнаго.
    5. Стоит добрый молодец – сам не тряхнется, Его русые кудéрюшки не ворόхнутся, Только катятся у молодца горючи слезы По его лицу по румяному.
    Лучилось тут ехать самому Царю Ивану Васильевичу.
    10. Как не золотая трубонька вострубила,
    Что возговорит наш батюшка православный Царь:
    «Ох вы гой еси, бурмистры-целовальнички, Большие головушки, ларечнички!
    За что вы добраго молодца пытаете?»
    15. Что возговорят бурмистры-целовальнички:
    «Ой ты гой еси, наш батюшка, православный Царь! Требуем мы с него золотую казну,
    Не много, не мало,– сорок тысяч рублей».
    Как возговорит надежа православный Царь:
    20. «Ой ты гой еси, удалый добрый молодец!
    По чему эта казна тебе доставалася
    И по чему причиталася?»
    Что возговорит удалый добрый молодец:
    Это, батюшка, казна не царская и не барская,
    25. А эта казна монастырская,
    Того ли монастыря Соловецкаго.
    Я охоч был, батюшка, гулять по чисту полю. И была у меня, батюшка, дубиночка,
    Не мала, не велика, – ровно в тридцать пуд;
    30. – Заходил я, батюшка, во темны леса Соловецкие, И вышел я. батюшка, на полянушку:
    Тут добрые молодцы дуван дуванили. Поднял я, батюшка, дубинушку выше себя, И ударил выше себя об зеленой дуб:
    35. – То они с шуму с грому разбежалися, А со звуку, батюшка, раскидалися.
    По тому эта казна мне, батюшка, доставалася
    И по тому причиталася.
    Что возговорит надежа провославный Царь:
    40. «Ой вы гой еси, бурмистры-целовальнички!
    Заплатите доброму молодцу за увечьице, Заплатите за безчестьице,
    И отдайте доброму молодцу сорок тысяч рублей».

    *

    3

    (Заводы Локтевский и Сузунский)

    Ишшо сколько я, добрый молодец, не гуливал, Что не гуливал я, добрый молодец, не нахаживал26, Такова я чуда-дива не нахаживал,
    Как нашел я чудо-диво в граде Киеве:
    5. Середи торгу-базару, середь площади, У того было колодичка глубокова,
    У того было ключа-то подземельнова,
    Что у той было конторушки Румянцовой, У тово было крылечка у перильчата,
    10. Уж как бьют-то добра молодца на правеже, Что на правеже ево бьют,
    Что нагова бьют – босова и без пояса,
    В одних гарусных чулочках-то, без чеботов. Правят с молодца казну да монастырскую.
    15. Из-за гор-то, было, – гор, из-за высокиих, Из-за лесу-то, было – лесочку, лесу темнова, Что не утренняя зорюшка знаменуется,


    26 Не хаживал. – О.

    Что не праведное27 красно солнышко выкатается: Выкаталась бы там карета красна золота,
    20. Красна золота карета, государева;
    Во каретушке сидел православный Царь, Православный Царь Иван Васильевич. Случилося ему ехать посередь торгу.
    Уж как спрашивал надежа православный Царь,
    25. Уж как спрашивал доброва молодца на правеже:
    «Ты скажи, скажи, детина, правду-истину,
    Ишшо с кем ты казну крал, с кем разбой держал? Если правду ты мне скажешь, я пожалую,
    Если ложно ты мне скажешь, я скоро сказню:
    30. Я пожалую тя, молодец, в чистом поле, Что двумя тебя столбами да дубовыми, Уж как третьей перекладинкой кленовою, А четвертой тебя петелькой шелковою». Отвечает ему удалый-добрый молодец:
    35. – Я скажу тебе, надежа православный Царь,.
    Я скажу тебе всю правду и всю истину:
    Что не я-то казну крал, не я разбой держал, Уж как крали-воровали добры молодцы, Добрые молодцы, казаки.
    40. Случилось мне, молодцу, итти чистым полем, Я завидел в чистом поле – сырой дуб стоит, Сырой дуб стоит в чистом поле, крековистый; Что пришол я, добрый молодец, к сыру дубу, Что под тем, было, под дубом под крековистым,
    45. Что казаки, оне, дел делят,
    Они дел делили, дуван дуванили; Подошел я, добрый молодец, к сыру дубу, Уж как брал-то я сырой дуб посередь его, Я выдергивал из матушки сырой земли,
    50. Как отряхивал коренья о сыру землю:
    Уж как тут-то добры молодцы испугалися, Со делу они со дувану разбежалися,


    27 Вставлено из стихов о праведном солнце – Христе. – О.

    Одному мне золота казна досталася,
    Что не много и не мало – сорок тысячей.
    55. Я не в клад-то казну клал, животом не звал28, Уж я клал тое казну во большое-т дом,
    Во большое-т дом, во царев кабак.


    (Доставлено С. И. Гуляевым; ср. «Изв. А. Н.», т. III)

    * *

    I I

    1

     (Курская губ.)

    Мимо лесу, мимо темнаго, Мимо садику зеленаго, Пролегала
    путь-дороженька, Широка, торна, пробойная.

    5. Ой, по той ли по дороженьке, Там идут-идут солдатушки,

    Они ведут-ведут удалаго молодца, Удалаго
    молодца-разбойничка: Резвы ноженьки закованы,

    10. Назад рученьки завязаны, Ясны оченьки заплаканы.

    Они ведут его в каменну Москву,
    В каменну Москву, ко Грозному Царю29.

    Стал Царь молодца допрашивати:
    15. «Ты скажи мне, вдалый молодец,
    С кем воровал, с кем разбой держал,

    28 Не звал именьем, не берег как именье на прожиток. – О.

    29 Конечно, Ивану.

    Ой, и кто твои товарищи?»
    – Я скажу тебе, православный Царь,
    С кем я воровал, с кем разбой держал,
    20. Ой, и кто мои товарищи: Как и первый то товарищ – Да и темная ночь;
    А другой ли мой товарищ – Да и ворон конь;
    25. Как и третий мой товарищ – Да и вострый нож.–

    (Записано Н. Ст. Кохановской; ср. «Русская беседа». 1860. I)

    * *

    I I I

    1

    (Там же)

    Что во горенке, под окошечком,
    Что поздным-поздно, поздно30 вечера, Что сидела там душа-девица:
    Что руса коса порастрепана,

    5. Ясные оченьки заплаканы... Не сиди, душа, поздно31 вечера, Ты не жги свечи воску ярова,

    Не кручинь, девка, родна батюшки, Не печаль свою родну матушку:

    10. Ты не плачь, не плачь по своем горю,
    По милом другу32!

    30 Поздна? – .
    31 Поздна? – О.

    32 Это начало из других мелких песней, которые см. после.

    Что и Царь молодца пожалует...
    Повели младца в каменну Москву, Ко Грозну Царю.
    15. Как и стал Царь младца спрашивати
    И допрашивати:
    «Ты скажи, скажи, вдалый молодец, Ты за что вбил33 мово подручника,
    Молодого мово опричника?»
    20. – Я скажу тебе, православный Царь, Я за что убил зла татарченка,
    Молодаго твово опричника: Я убил его за дурны дела,
    За худы слова.
    25. Поносил он нашу святую Русь: Тебя узывал кровопийцею;
    Еще поносил православный люд: Урекал он нас быть христьянами И холопами,
    30. Татар величал людьми вольными, Никому как быть не подручными.

    А славен-то был он тобою, Царь, Твоей милостью!–
    «Исполать тебе, вдалый молодец,

    35. «На добром слове, на честном деле!»

    (Оттуда же)

    Другие былины того же происхождения и близкого со- держания см. ниже, во
    времена Петра Первого и в молодецких безымянных.

    33 Убил. – О.

    * * *

    Смерть Грозного Царя Ивана Васильевича

    I

    1



    (Тульск. губ., Чернского уезда)

    Ох вы горы, горы крутыя!

    Ох вы головы златыя православных церквей! Ох косящеты окощки
    царских теремов!
    Как во тереме живет православный Царь,

    5. Православный Царь Иван Васильевич: Он грозен, батюшка, и милостив,

    Он за правду милует, за неправду вешает.
    Ужь настали годы злые на московский народ, Как и стал православный Царь

    грозней прежняго:
    10. Он за правду–за неправду делал козни лютыя. Как восплачется
    народ Руский на
    Грозного Царя:
    Переставился Грозный Царь на восьмидесятом году,
    А сын его Федор стал Русью управлять.

    (От старухи)

    I I

    1

    (Симбирск. губ., Буинск. уезда, дер. Козловка)

    Как ударили в Москве в большой колокол, Только слышно то было по всей
    каменной Москве [И по всей армии, и по всей конной гвардии]:
    Еще помер-то у нас православной Царь,

    5. Православной Царь Иван Васильевич.

    «Сделаем ему гробок купарисовой, Саванок-то сошьем миткалиновый,
    Мы схороним Царя за Москвой рекой!»

    (Запис. П. В. Шейном, от Максима Щербакова)

    * *

    I I I

    1

    (Саратов)

    Уж ты батюшка светел месяц! Что ты светишь не по старому, Не по старому,
    не по прежнему, Из-за облачка выкатаешься,
    5. Черной тучей закрываешься?
    У нас было на святой Руси,

    34 То же напечатано у гг. Костомар. и Мордовц., откуда приведем мелкие
    разноречия. – О.

    На святой Руси, в каменной Москве,
    В каменной Москве, в золотом Кремле, У Ивана было у Великаго,
    10. У Михайлы у Архангела, У собора у Успенскаго, Ударили в большой
    колокол.
    Раздался звон по всей матушке сырой земле: Соезжалися все князья-бояре,
    15. Собиралися все люди ратные,
    Во Успенский собор Богу молитися. Во соборе-то во Успенскиим,
    Тут стоял нов кипарисов гроб35:
    Во гробу-то36 лежит православный Царь,
    20. Православный Царь, Иван Грозный Васильевич.
    В головах у него стоит животворящий крест, У креста лежит корона его
    царская,
    Во ногах его вострый, грозный меч37. Животворящему кресту всякий38
    молится,
    25. Золотому венцу39 всякой кланятся,
    А на грозен40 меч взглянет, – всяк ужахнется. Вокруг гроба горят41 свечи
    восковыя,

    Перед гробом стоят все попы-патриархи42, Они служат-читают43, память
    отпевают,

    30. Отпевают память Царю православному, Царю Грозному Ивану Василъевичу.

    (Запис. А. Н. Пасхаловою, ср. «Изв. А. Н.»)

    35 «Тут стоял кипарисов гроб».
    36 «Во гробу».
    37 «В головах у него стоит крест серебреный, Во ногах его корона царская».
    38 «всяк».
    39 «Золотой царской короне».
    40 «На грозен».
    41 «стоят». – О.
    42 «стоят попы, патриархи».
    43 «и читают». – О.

    *

    Плач Царицы по умершем Царе

    1

    (Москва)

    Из-за лесу, лесу темнаго. Из-за гор было высокиих, Не ясно солнце выкатилося,

    Выходила тут благоверная Царица,

    5. Благоверная Царица Марфа Матвеевна, По мосту – мосту по калинову,

    По сукну – сукну багрецовому: Уж как шла Царица благоверная, Благоверная
    Царица Марфа Матвеевна,

    10. Приходила она к церкви соборноей, Закричала она громким голосом:

    «Уж и есть ли у церкви церковнички?
    Отпирали бы церковь соборную,
    «Что впущали б Царицу благоверную!»
    15. Что входила Царица в церковь соборную, На три стороны
    помолилася;
    На четвертую она только вз&#972;зрела,
    Как увидела гробницу белу-каменную; Закричала Царица громким
    голосом:
    20. «Ох ты гой еси, благоверный Царь, Благоверный Царь Иван Васильевич!
    Что ты спишь крепко – не проснешься? Без тебя все царство
    помутилося,
    Все стрельцы-бойцы взволновалися,
    25. Всех князей-бояр во тыных рубют, А меня-то, Царицу, не слушают!»

    «Ах ты гой еси, Царица благоверная, Благоверная Царица Марфа Матвеевна!
    Уж и мы-то тебя слушаемся,

    30. Уж и мы-то тебе повинуемся!»

    (От мещанки Татьяны Андреевны, запис. 7 сентября 1839 г.)

    *

    2

    (Там же)

    Что по сукну, по сукну ли багрецовому, По тому ли сукну что по красному,

    Уж как шла тут Царица благоверная, Благоверная Царица Марфа Матвеевна,

    5. В Успенский собор Богу молитися, Своему Царю поклонитися.

    Подошла она к гробницы белой-аспидной, Стала она плакать и рыдать,

    И жалобно причитать:

    10. «Встань ты – пробудись, Грозный Царь, [Грозный Царь] Иван
    Васильевичь!

    И ты што ж крепко спишь и не проснешься? При тебе ли, при Царе,
    войны не было,

    Без тебя ли, Царя, учинилася:

    15. Стрельцы-бойцы подымаются,

    А меня ли, Царицу, не слушаются».
    Уж стали унимать Царицу князья-бояры:
    «Ты не плачь, наша Царица благоверная, Благоверная Царица Марфа
    Матвеевна!
    20. Уж тебе ли горем поле не насеяти, Горючьми слезми море не наполнити:
    Уж Царя-та тебе не поднять будет,
    Уж как Грозного Царя Ивана Васильевича!»

    (От старика 70 лет, московского мещанина)

    *

    3

    (Тульск. губ. Алексинск. уезда)

    По крыльцу-то, по крыльцу – крыльцу красному, По сукну-то, по сукну –
    сукну багрецовому,
    Шла-прошла наша матушка государыня, Во соборную церковь молитися,
    5. Ко святым мощам приложитися, Государя Царя причитать стала:
    «Ох ты, Грозный Царь, Иван Васильевич! Без тебя-то народ взбунтовался,
    А на меня, Царицу, взъедался!»

    * *

    4


    (Арханг. губ.)

    Выходила царица Марфа Михайловна

    На крутой красный крылец, Шла по атласу, по бархату, Приходила она ко
    соборной церкви,

    5. Становилась она на паперти.

    Не белая лебедь воскликнула, Что возговорит наша матушка, Православная
    государыня:

    «Еще есть ли у меня слуги верные?
    10. Отпирали б церковь Божию!»

    Она в церковь входила, Вошед Богу помолилася,

    На все стороны поклонилася,
    На праву руку становилася:

    15. «Ах ты батюшка, православный Царь!

    «Ничево-то ты не знаешь – не ведаешь,

    «Что у нас в Москве учинилося:

    «Стрельцы в Москве збунтовалися,
    «Меня, Царицу, не слушают!»

    20. Унимают ее князья-бояре:

    «Ты не плачь, не плачь, наша матушка: Уж и так сердце надорвалося, Царя-государя не поднять будет!»

    (Доставлено адмирал. Кузьмищевым)

    * * *

    Плач войска

    1

    (Симбирск. губ.)

    У Ивана было у Великаго, У собора было у Успенскаго, У
    честной-славной заутрени,

    Молодой сержант на часах стоит,
    5. На часах стоит, Богу молится, Горючми слезми заливается:
    Ты возмой-возмой, туча грозная,

    Ты пролей-ка част -силен дождичек

    Примочи-ка ты мать сыру землю!
    10. Расступись-ка ты, мать сыра земля, На четыре ты на все
    стороны! Раскройся-ка, гробовая доска, Распахнись-ка ты,
    бел-тонкий саван,
    Ты восстань, восстань, православный Царь,
    15. Царь Иван Васильевичь!
    Погляди-ка ты на свою силу: Твоя силушка утомленная, Утомленная,
    некормленая,
    Твой любимый полк во поход пошел,
    20. Во поход пошел под Казань город44».
    Под Казанью мы под городом, Мы стояли под ним восем лет,
    А копали мы земляной подкоп, Земляной подкоп уж мы семь годов.
    25. Уж мы друг дружку тут обманывали
    Со татарами мы незнамыми.
    Выходил-то из городу млад татарченок, Он указывал, где подкоп копать,

    Где подкоп копать под Казань реку,

    30. Под тое казну под порховую.

    Подкопали мы подкопы под те бочечки, Под те бочечки и подвалики,

    Где стоит у них порхова казна; Мы закатывали под свой подкоп

    35. Сорок бочек уж мы пороху;

    И хотели мы татарченка повесить, Мы за те слова за глупыя;

    Уж мы думали, что татарченок нас обманывает; Мы зажгли свечу воску яраго аршинную,

    40. А фитиль зажгли на бочечках поларшинный; А татарченок умаливал:

    «Вы постойте-ка, не вешайте:

    Я вам сказывал правду-истину».

    44 Отселе речь сержанта переходит в рассказ певца. – О.

    Не успел он всех слов сказать, Казань начало рвать:
    45. Уж и начали татарченка казной жаловать.

    (Язык.)

    * *

    2

    (Симбирск. губ., с. Усть-Урень)

    Уж ты батюшка, светел месяц!
    Уж ты светишь, месяц, во всю темную ночь: Освети-ка, месяц, каменну
    Москву!
    В каменной-то Москве, во святой Русе,
    5. У собора было у-во45 Спленского, Молодой-то солдат на часах стоит На
    часах-то стоит, Богу молится, Богу молится, сам слезно плачет:
    «Понесите с гор, буйны ветры,
    10. Разнесите, ветры, все желты пески!
    Разступись, матушка сыра земля, Вскройся, гробова доска, Распахнись-ка,
    бел-тонкой саван,
    Ты возстань, возстань, православный Царь,
    15. Православный наш Царь, Иван Васильевич!
    Уж вся-то Москва на потряс пошла, Уж все-то полки во поход пошли46
    [Уж первый-то полк пошел Семеновский, А другой-то полк пошел
    Измайловский,
    20. Третий пошел Петропавловский.
    Уж все-то купцы перепугалися,

    45 Так исправляем вместо явной опечатки: «у ко».

    46 Отселе следует прибавка из более новых песен того же рода.

    На синее моречке разбежалися,
    На легкия лодочки побросалися47]».

    (Запис. П. В. Шейном, от Н. Картавенка)

    * * *

    Многочисленные разноречия этой песни в применении к позднейшим царям и царицам см. ниже в других выпусках.

    47 А это, о купцах, прибавка еще дальнейшая (из былин об Илье Муромце и Соколе корабле?). – О.

    О московских и других былинах.
    Песни, собранные П. В. Киреевским.
    Вып. 7.

    Приложения

    Ничто не вознаградит нас за тот урон в русской литерату- ре, что древние наши былины, преимущественно из круга Вла- димирова и области Киевской, вообще Юго-Западной, а также новгородские и отчасти древнейшие княжеские, не записаны современно их происхождению, по крайности благовременно, по рукописям, и остались только в современном устном упо- треблении простого народа наших дней: знаменитое «Слово о Полку Игореве», изложенное «по былинам» того времени, все-таки есть сочинение, а не самые былины, и притом дошло к нам в рукописи относительно младшей; «Сказание о Ма- маевом побоище» и все «Слова» того же рода, возникшие на том же основании народного творчества, представляют еще более книжную обработку; записанное Киршей Даниловым слишком опоздало перед этой домосковской древностью.

    «Горе-Злочастие» долею стих, а что есть в нем мирского былинного, служит родоначалием, конечно, старших, но все же безымянных или молодецких песен, в роде помянутых нами выше былин о Горе и Безвремянном Молодце, притом носит на себе печать той же книжной обработки и уцелело в рукописи XVII века. Стихи духовные, между коими иные близки к бы- линам, записывались, конечно, в бόльшем обилии, но также не раньше: нам неизвестно сборника их старше ХVII века по рукописи, а в нашем частном собрании сосредоточено все, чтό есть в сем отделе самого старшего. Наконец из Владимировых, богатырских былин напечатана нами в 4 выпуске, из «Памятн. старин. русск. Литер.»., одна совершенно разрушившаяся в побывальщину и даже сказку, а потому и названная «Сказанием о седми русских богатырях», по рукописи не старше конца ХVII века.

    1 Название дано составителем.

    Итак, рукописная документальность выпала на долю лишь московских, сравнительно младших, былин: в этом от- ношении они всех счастливее. Из них немногие отрывки до Грозного относятся еще к особому разряду княжеских. Были- ны о Грозном, коими начинаются московские, напечатанные в нашем 6 выпуске, дышат всею современностию сложения их, шаг за шагом события: но также еще ни одним образцем не за- писаны по рукописям XVI века. Собственно первая московская былина, здесь выше помещенная и документально записанная в старой рукописи, о нашествии Крымского хана, восходит по событию к 1591 году, по времени рукописи – к 1619 или не дальше как к 1620 году. Распространение ли книжности, или поспешность уберечь остатки народного творчества среди на- ступившего и долго длившегося тогдашнего разгрома и пере- полоха, только отселе рукописи уже не покидают народного былевого творчества на превратности единственного устного употребления. После рукописи Ричарда Джемса вскоре нам сберегается рукопись, с коей печатали мы выше текст о Лже- димитрие не моложе по происхождению времен Михаила Фе- доровича. Она пересматривается, рукописно же, в 1688 году. Следующий за тем собиратель былин, записавший нам их, Кирша Данилов жил, конечно, в конце XVII и в начале ХVIII века, судя по тому, что сборник его кончается былинами о свежих событиях конца XVII века, о Разине, рождении Петра Первого, атамане Флоре Минаевиче и т. п. Рукопись его, с ко- торой печатал Якубович, потом К. Ф. Калайдович «Древние российские стихотворения», по несчастным судьбам нашей литературы, ныне все-таки пропала (из Имп. публ. библиоте- ки, при директорстве, как говорят, незабвенного А. X. Восто- кова). Мы можем предполагать с вероятностью, что подлинник ее восходил к концу XVII века. Та, с которой печаталось, от- несена самовидцем К. Ф. Калайдовичем к половине XVIII века. Из нее-то впервые познакомилась образованная и изучающая Русь с драгоценным наследием своего древнейшего былевого народного творчества: стало быть, по рукописи, с половины XVIII века, по печати с 1804 и 1818 года, если не считать здесь нескольких образцов в старших печатных песенниках. Таким образом, после рукописи «о седми русских богатырях», для старших своих былин, Владимировых, Богатырских, Киев- ских, Новгородских и отчасти Княжеских (из сих последних заметна основа и в «Слове о Полку Игореве»), нынешняя Русь имеет рукописную основу с половины XVIII века: московские былины опять счастливее и старше своим рукописным возрас- том. Они и у Кирши несравненно свежее, яснее чертами близ- кой современности, и даже определеннее, ибо с Грозного идут шаг за шагом до Петра Первого и даже выражают стремление творчества определить свою эпоху годами.

    Так, в былине о Скопине, напечатанной у нас выше на с. 11–16 из Кирши, хотя и ошибочно в отношении лица Скопина, определяется время – «во сто двадцать седьмом году осьмой тысячи», 1619 года, – за- мечательно, того же самого, с которого начинается Джемсова рукопись былин. Немаловажным обстоятельством служит и то, что в рукописи Кирши, хотя бы она была и копия с под- линника, впервые получили мы ноты для наших былин. Для стихов есть старше, крюки XVII века и даже собственноручная музыкальная рукопись знаменитого знатока нашей древней музыки, Александра Мезенца (в нашем собрании; см. Преди- словие в 6 вып. «Калик перехожих»). Но для Былин, для напева их, опять первая данная в рукописи Кирши, с половины XVIII века. И хотя аккуратнейший К. Ф. Калайдович допустил, что в печатном издании Шпревич «исправил (!) азбучные ошибки» подлинника, тем не менее главный характер напевов не оставляет сомневаться в высоком достоинстве их и глубо- кой древности, по крайности в существенных, неисправленных частях. Как бы то ни было, только в след за рукописью собра- ния Кирши, тотчас же, с половины же XVIII века, начинаются у нас уже печатные издания Песен, Чулкова, Трутовского, Но- викова и т. д., притом также с нотами, каковы песенники Тру- товского, Герстенберга, Прача (лучшие и старшие все появились в Петербурге, с половины до конца прошлого века). Здесь, как известно, отпечатано и до второй четверти нашего века не- изменно перепечатывалось, между прочим, несколько былин: замечательно – не киевских, не новгородских и княжеских, а именно суздальских и московских, о Суровце, Грозном и Скопине, потом из времен Алексея Михайловича, а с Петра Перво- го уже шаг за шагом – вслед за событиями. Этим доказывается, да и без того известно, что собрания сии, преданные печати, составлялись именно в России срединной, Московской, Цар- ственной и Императорской. Притом, как известно, издатели всех первых, старших наших печатных песенников, за исклю- чением весьма немногих образцов, при случае ими записанных и вставленных, сами из уст народа не собирали, не добывали по разным краям России, а, напротив, печатали с готовых ру- кописных сборников, составленных, несомненно, по всем при- знакам, в срединной России, особенно в Москве и, по радиусам ее влияния, преимущественно в окрестных поместьях.

    Таких рукописных сборников из конца прошлого и начала нынешне- го века дошло много и до нас, хотя, правду сказать, против пе- чатных изданий, делавшихся со многих рукописей, сборники сии представляют мало особенного (они есть в собрании П. В. Киреевского, Н. С. Тихонравова и у нас). Замечателен был, между прочим, рукописный сборник конца прошлого века, Сопиковский, отчасти давший содержание 1-му изданию Сопиковского Песенника, а потом затерянный, снова найден- ный С. А. Соболевским, переданный им П. В. Киреевскому и в библиотеке сего последнего снова для нас затерянный. Сле- довательно, и здесь опять, в эпоху уже более позднюю, счастие послужило преимущественно, почти исключительно, былинам Московским: сберегло для них рукописную и печатную доку- ментальность. Так длилось до второй четверти нашего века: с тех пор в обратном отношении к громадному обилию печат- ных изданий песенники наши, крайне бедные относительно содержания, не подновлялись – и даже доселе не подновляют- ся – ни заимствованиями из рукописей, ни новою запискою из уст народа, из неподдельного (хотя, конечно, и изменчивого) источника. Издания Сахарова и Терещенки (последнее крайне почтенное) в деле былевого творчества или только перепечата- ли старое, или скрыли свои источники, то есть бумаги, место, лиц записавших и т. п., так что все это ныне исчезло без следа и – документальности нет. Новая же эпоха собирания и запи- сывания, – говорим здесь преимущественно о памятниках бы- левого творчества, – началась для России со второй четверти нашего века, с трудов П. В. Киреевского. Его собрание отлича- ется тем, что 1) исключительно обратилось к устному совре- менному употреблению, записав только то, чтό сохранилось доселе в устах народа; 2) совершено, через самого собирателя или содействовавших лиц, по всем главным краям России; 3) по тому самому, между прочим, вошли сюда по возможно- сти всякого рода былины, где-либо уцелевшие, и киевские, и новгородские, и княжеские, чтό только разнесено было по разным краям из главных средоточий древней жизни. Москов- ские былины, как можно видеть из 6 и 7 выпусков, нашли здесь себе также важные пополнения или дотоле неизвестные образ- цы. После явилось уже много собирателей в том же роде, хотя и не столь счастливых, или не столь обширного объема. Счаст- ливее других оказался новейший – П. Н. Рыбников: печальный, но благословенный случай перенес его в уголок, неведомый Киреевскому, но в коем именно, в глуши, по мхам и болотам, уцелели перлы нашего древнейшего былевого творчества, владимирова-киевского, новгородского и княжеского. Москов- ские былины по отдаленности потеряли там много своих исто- рических подробностей, даже перешли, как помянуто, в сказки или связались с отдаленнейшим, Черноморским и Придунай- ским эпосом: но зато рядом с сим эпосом и другими старшими былинами во многом уберегли древний характер былевого склада и стиха. Одним словом, из всех прочих собраний, более отрывочных или не столь ясных по способу издания, собрание Киреевского и Рыбникова, да еще собрание, издаваемое нераз- рывно при сих обоих или же особо в «Каликах перехожих», – вот что ныне остается преимущественно документальным: взятое прямо из уст народа, оно бережется в массе рукописей, кои по мере издания предназначаются или прямо переходят в музеи и другие публичные учреждения, где будут во убежде- ние всем и на глаза каждому храниться как письменный доку- мент народного устного творчества.

    Изо всего этого должно быть ясно всякому, что москов- ские былины составляют нечто особое в ряду других: и по со- держанию своему, и по относительно-позднейшему явлению, а потому и по близости к событиям, ими воспетым, еще не так давним для нас самих; и по той последовательности, с какою сопровождают они течение нашей истории непрерывно шаг за шагом; и по особенно счастливым судьбам собирания на соб- ственном месте их происхождения; и по документальности непрерывных почти рукописей и печатных изданий, в коих уцелели они или увековечены; и по срединности, общеизвест- ности, общепонятности и общеинтересности, какую имеет московское средоточие для всей России, – одним словом, по тем подробностям, кои слагают характер в подлинном смысле исторический. П. В. Киреевский называл еще «исторически- ми» все вообще былевые песни или былины: мы достаточно имеем данных и образцов для сравнения, чтобы это название утвердить навсегда, как преимущество, за былинами «мо- сковскими». В этом смысле и ввели мы, и установили, и про- должаем поддерживать название, – все другие произведения былевого творчества, как старшие, киевские, новгородские, княжеские, так и младшие, козацкие, солдатские, безымян- ные, молодецкие и т. п., именуя в тесном смысле былинами или песнями былевыми, а московские именуя столь же тес- но и собственно «былинами историческими», или «песнями былевыми-историческими».

    Вместе с сим главным отличием, историческим харак- тером, легко выступают наружу и другие тесно связанные отличия московских былин: после первых шести выпусков, к заключению московских былин, именно место напомнить и вкратце перечислить сии отличия. Здесь рукопись, спасшая от забвения былину, стоит близко к живому устному творче- ству, с коего снята как копия; устное творчество, по самому времени происхождения, особенно близко к воспетому собы- тию; событие сравнительно близко к нам, и оно же как событие срединной Русской жизни, московской, одинаково близко всей Руси, еще многим памятно, а если бы и нет, то живет воочию в тысяче уцелевших других памятников или продолжается доселе по своему влиянию и последствиям. Уже этим самым установляется громадное отличие от былин о событиях и явле- ниях, или отдаленных по месту и времени, или поглощенных московскою жизнию (которая много отшибла памяти у стари- ны домосковской), или слишком отрывочных и частных, узко- местных или узколичных, а потому не столь общепонятных, общедоступных и общеинтересных в наше время. Судьбы эти, конечно, ближе всего отражаются на самом языке московских былин. Старшая, домосковская былина хотя бы была записана со слов сегодня и как бы ни была близка к народу, всегда поч- ти вмещает в себе несколько слов, выражений и даже целых речений или стихов, далеких от современного употребления языка, малопонятных или даже вовсе непонятных, вообще тре- бующих пояснения и примечания. Как ни верно предание, то есть последовательная, бережная передача из уст в уста, но по отдаленности времени при случайно или невольно проникшей ошибке, недомолвке, перемолвке, пропуску и излишеству сама стойкость предания заставляла часто поющего с косностью повторять непонятное, утратившее современный смысл, или же, наоборот, выходить из сей трудности крутым поворотом к произвольной переделке, к резкой вставке, портящей стари- ну. Совсем противоположное с московскими былинами: как ни родственны они со старшими, по одному и тому же в сущ- ности, былевому (эпическому) языку, как, невольно или даже намеренно, ни стараются поддержать сие родство, а с другой стороны, как ни окрашены идиотизмами нынешних местных русских наречий, – язык их вообще так прост, ясен и близок к нашей современности, что легко и повторяется в устах, не плодя ошибок, и доступен устам и уму каждого современно- го русского человека, лишь бы он был народен. Идиотизмы наречия легко объясняются, вкравшиеся ошибки слишком заметны, подлинность удобно и без особенного труда восста- новляется. Зато в них есть другая особенность: домосковские былины сами в себе не имеют решительно нигде признаков и следов старого книжного языка, отчасти и потому, что древ- нейшая книжность не столько делилась от господствовавшего народного говора. Если они записаны и вставлены в сочинение, то заметно от него отделяются языком, и сейчас везде видно книжное влияние, как это случилось со «Словом о Полку Иго- реве», а еще более в позднейших – о Димитрие и Мамае. В соб- ственных же московских былинах, весьма во многих и притом внутри самих былин, хотя бы они употреблялись ныне устно, весьма заметно влияние языка книжного, и даже именно язы- ка московских летописей. Помянутые образцы и весь почти предлежащий 7 выпуск до очевидности в том убеждают. Тут без труда убеждаемся, что былина возникла рядом с прочи- ми письменными памятниками, легко могла составляться под влиянием их, еще легче переходить в них, и оттого-то, почти с самого начала, эти былины записываются, переходят посте- пенно в печать, и даже указывают нам путь, как из них могли выродиться позднейшие военные, солдатские, петербургские, с вычурными книжными выражениями, наконец и произведе- ния отдельных сочинителей в этом роде. Влияние личности, с ее образованием, книжным и письменным, здесь вообще заметнее в творчестве, по самому языку.

    Это как нельзя соответственнее согласуется и с характе- ром самого содержания, с воззрением, его проникающим. Со- держание ближе отвечает летописям, а вместе с ними извест- ному историческому ходу событий: здесь же весь тот характер, который отличает резко события московские, все московское и вместе с тем общерусское, позднее – российское и всероссий- ское. Нет места той кажущейся широте киевского периода, ко- торая, имея свои отличия и притязая на объединение Руси, не исключала, однако, таких особенностей, как новгородские и суздальские, резко-местные. При московских былинах не- мыслимы рядом местные отделы: все постепенно сливается к общему единству; разве только Литва упоминается еще, и то не надолго, самостоятельным целым, противовесом Москве. Современное Юго-Западное, после общей Старой Руси Киев- ской, отделяется как нечто особое, малорусское, с кругом сво- их козацких песен и с особым наречием: то и другое не заходит в московские былины. Но лишь только простерлось туда общее московское объединение с конца ХVII века, – и в новом перио- де Руси Малороссия является, по былинам московским, не как Малороссия, а как поприще явлений и поступательных шагов Московского государства. Конечно, уже немыслимы древние богатыри и представители старых местностей, старого состава Руси: они сменяются, не теряя героизма, лицами исторически- ми, деятелями, сосредоточенными около московского центра, со стороны ли его государства, общества или народа. Князья, давшие нам особый разряд былин княжеских, так же точно по- глощаются постепенно в государстве Московском, и вот поче- му скоро потом теряются в безымянных удальцах и молодцах. Одним словом, государственность на первом плане с Москов- ским царем и целым царством. Конечно, при сем не исчезают ни народ, ни общество и его отдельные лица: но все это, и са- мый образ их, и даже драматизм, получают свое значение и ха- рактер лишь по отношению к главному средоточию, к господ- ствующему воззрению творчества. Прежде, в Старших былинах других отделов целый народ известной области можно созер- цать и следить по всем эпическим переходам независимо от князя, свободно от Киева, так что имя князя, общее Владими- рово, или имя Киева является часто одной обстановкой, деко- рацией; столь же свободно и независимо там проходит перед нами явление известного героического лица, со всею его быле- вой жизнию, иногда достигающей драматизма, но исключи- тельно приковывающей к себе наше внимание; в княжеских былинах еще более мы в состоянии забыть все вне положения частных, хотя и крупных, лиц; за новгородскими готовы не ви- дать остальной Руси. В московских же – явно выиграна уже одна главняя сфера, одна господствующая постановка, все к себе привлекающая в известные отношения, все обусловли- вающая, на все кладущая свою единую печать.

    Пожалуй, здесь даже яснее распределяются разные слои общества, и даже что- то похожее на своего рода сословность, и земство, отличаемое от царства-государства, и народ, близко совпадающий, с зем- ством, а скоро отделяемый в простонародие, и судьбы лиц, от- дельных личностей: но именно потому это и отделяется для взора и распределяется, что в основе выработано нечто общее, по московским воззрениям главное, государство с его интере- сами. Только эта, государственная, централизующая сфера, определившись сама, дала возможность определять точнее и различать другие части русского организма. Не место здесь судить, насколько это было успешно, хорошо или худо. Только очевидно, что лишь в эту эпоху наступила пора сознания более ясного распределения и разграничения сфер, не разлучного с окрепшим сознанием общего, политически связующего на- чала. Может быть, и политическое еще далеко было до своего полного объединения, может быть, и терпели от первых насту- пательных шагов его другие части организма: только ясно уже, что этого политического ничем теперь не заслонишь, а оно еще не успело заслонить собою область общественную, народную и личную. Это всего виднее по следующему признаку: с одной стороны, явно начинается особый, второй после киевского и новгородского, эпический период; но он не дошел до исклю- чительности, до того, чтобы поглотить в себе другие проявле- ния творчества, или повиснуть над ними деспотической апо- феозой. Нет прежней плодовитости, безграничной широты, расплывчивости, цветистости, ярких юго-западных картин, богатырских образов, местных или индивидуальных резко- стей, подобных новгородским или княжеским: однако не менее выразительности, не менее силы изображения величавых под- вигов, определенно очерченных лиц. Довольно уже сказать, что не только не менее, а еще более является здесь драматизма: прежние былины, исключительнее выдерживающие отличия эпоса, дают, конечно, возможность извлекать из них положения, образы и черты драматические; московские, напротив, сами преисполнены драматизма, дышат им, их появление – первый решительный шаг из эпоса к русской драме. И вот по- чему, конечно, все наши нынешние драмы, под пером Чаева, Островского и Толстого, начинают отсюда; вот объяснения превосходной попытке Чаева, его «Песни в лицах» о Грозном царе и покушении на сына. Только отсюда мы начинаем пока свою драму, и только с точки зрения сей эпохи стали нам рас- крываться драматические стороны в эпохах старших, в роде чаевской «Свекрови», основанной на княжеских былинах. Бы- лины домосковские представляют богатое содержание русской опере, вообще сценической постановке с музыкой и пляскою: московские прямо приводят к самостоятельной русской драме, готовят нам на первый случай Еврипидов, и только на их почве способны подготовить в далеком будущем Софоклов и Эсхи- лов, тех художников, кои сочетают драматизм с эпическими обликами древнейших богатырей. Нужно лишь помнить, что в московских былинах драматизм лиц есть всегда драматизм не частного быта, не безграничной, неопределенной массы и не исключительной местности, а всегда и вместе – драматизм из- вестного события, и притом события исторического, состав- ляющего звено в ходе общей, центральной и главной, политиче- ской Русской истории. Одно лишь козачество, начинающееся в московских пределах и в пределах московских былин соб- ственно с Грозного и Ермака (см. 6-й выпуск), как будто пред- ставляет что-то вроде отдельной, самостоятельной области, отчасти даже несродной и враждебной с главною. Но, стόит только сравнить сию область с Малороссийскою, с былинами или думами малорусскими, чтобы видеть все отличие. Когда, по запустении прежней Юго-Западной или Киевской государ- ственной области, обращенной в становище восточных выход- цев, старожилы одного племени и языка с общим русским или великорусским, ушли оттуда навсегда и разместились вокруг занятого уже Московского средоточия, по окраинам его, более или менее отдаленным, где и сберегли былины богатырского периода, – их сменили новые поселенцы того племени и наречия, которое с тех пор поныне отличается более узким имено- ванием малорусского. Подвинувшись в старую область, по мере ослабления восточников, из Волыни и Подолии, а еще да- лее – из нынешней Галиции и Карпат, они ничего не знали, как не знают доселе, из былин о древнем киевском периоде: их думы прямо начинаются с козачества, не старше его, не выше и не иначе, с козачества малорусского, украинского, потом за- порожского. Начало их – не старше XVI века, язык – нынешнее малорусское наречие, содержание – подвиги козачества, глав- ные герои, около коих сосредоточены лучшие думы, – герои того же козачества, гетманы, предводители полков.

    Главная идея, всепроникающая – конечно, Русь и Вера Православная, но без определенности политической или, лучше, с одной определенностью – козаческою. Даже земство, а с ним, соб- ственно, и народ поглощаются козачеством: это земство и на- род в подвижном военном составе, в форме дружинной, в фор- ме краишников или, что то же, козаков. Общества, разумеется, нельзя и искать. Все сосредоточено на козацкой дружине и ге- роях ее, лицах. Бедствия или благо дружины, а через то – бед- ствия или благо всех обитателей, борьба за русскую народ- ность, племенную и языковую, да за Веру, величавые образы главных героев борьбы, со многими личными и частными их особенностями, да богатые картины богатой природы – вот и все, хотя, конечно, совершенно достаточно и даже много для отдельной области, отрезавшейся в Украйну или Краину, для наречия, для певцов на сем наречии. Думы или былины сего рода отчасти повторяются и сберегаются поныне: общая, сре- динная, Великая Русь, как сказано, не принимает в них уча- стия, не ведает их, да и образованный слой узнал о них сравни- тельно лишь недавно, через печатные собрания, с начала нынешнего века. То козачество, несколько более позднее, кото- рое в отличие от малорусского следует вообще назвать велико- русским или даже московским, – донское, яицкое и гребенское, сибирское, со всеми его разветвлениями, конечно, по проис- хождению, а в начале – и характером своим довольно близко связывается с юго-западным, малорусским, и потому же сходны их старшие былины: такие же подвиги дружин, выражаю- щих или по нужде сменяющих местное земство и народ по из- вестным, требовавшим того, украйнам; те же главные герои, атаманы, сменившие гетманов, и около них весь главный инте- рес былины; те же картины кругов, вольницы, вольного раздо- лья, степей, рек и моря; всего более – тот же элемент неопреде- ленности, подвижности, расплывчивости, не совпадавших ни с государственным средоточием, ни с интересами оселого зем- ства, ни с выгодами развивающегося общества, и потому, ска- зали мы, в творчестве некоторая особенность от собственных московских былин, особенность, делающая из козацких былин несколько отличный отдел. Но за то в сем, московском перио- де, приобретено уже и везде выражено главное средоточие, а потому и козачество с его былинами поставлено к сему сре- доточию в более ясные, а постепенно и совсем определенные отношения: это оказываются то слуги и помощники, то резкие враги московской истории, ее государства, общества, земства, народа. Самый первый представитель – Ермак является, как мы видели в 6-м выпуске, сперва ворогом, загулявшимся и даже заворовавшимся удальцом, потом поставлен творче- ством в услуги и пособие царю под Казанью, в службу ему и в покорение ему целого нового края; в Смутное время козаче- ство разносит в рознь московские интересы; потом оно перио- дически покоряется, и Разин, сколько ни выражал собою под- вижных интересов местных, – относительно главного средоточия определенно выставлен врагом; затем Флор Минаев снова вы- ступает пособником, и с ним при начале Руси Новой, преоб- разованной, исчезает почти всякая отдельность, независимость и, так сказать, прекословность козачества, ибо остальные, позднейшие, так называемые «бунты», суть уже чисто «народ- ные местные восстания», только связанные с козачеством. По- тому и былины козацкие, до известного предела времени, ви- дели мы и видим, дополняют собою прочие и главные «московские», привходят к ним, вставляются как отдельные части общего «московского» состава. Московские былины XVI века не полны, даже не мыслимы без пополнения, – без былин о Ермаке, XVII века – без былин о козацких смутах, без повести о Карамышеве, без Разина, а под конец – без Флора; язык же их, в самом начале резко отделившийся от малорус- ского наречия, есть обще-русский или великорусский, с оттен- ками местных подречий, и то вскоре теряющимися.

    Таким образом, московское былевое, или историческое, песнотворчество постепенно вобрало в себя козацкую область – до того преде- ла, когда с Петра Первого совершенно уже разложило все ко- зацкие особенности под один общий уровень русских песен. То же, заметили мы, совершила Московская Русь, с конца ХVII века вступивши державною стопою своею на Юго-Запад: с тех пор на тамошней почве и местности в русском языке, а не в малорусском наречии движется содержание «московских бы- лин» со всею их особенностью. Подвиги Петра Первого и Пол- тава изображены на юго-западной почве совершенно теми же чертами и тем же языком, как прочие московские былины. За этим-то господством Москвы в былевом творчестве стерлись в Малороссии старые козаческие, гетманские думы, или снис- шедши глубоко вниз, к слепым, ныне вымирающим певцам, или от всего цветущего периода, по всем признакам обильного образцами творчества, оставив нам одни отрывки. Самостоя- тельное былевое творчество с тех пор совершенно там подо- рвано: думы разложились на мелкие козацкие песни, отчасти еще былевые, но совершенно уже такие же, как у нас безымян- ные и молодецкие, с козаками и козачками без имени. Когда позднее так называемая Литва подверглась той же политиче- ской и общественной участи, Московская или Общая, Великая Русь не нашла уже там былин о древнем периоде самостоя- тельной жизни: их гораздо более уцелело частями в нашем же, княжеском и московском творчестве, где столько раз видели мы и Литву вообще, и литовских королевичей, князьков и ко- ролей, и Настасью Политовскую, и т. п. Ныне в устном быле- вом творчестве Северо-Западный Белорусский край представ- ляет лишь размельчавшие «козацкие песни», одинаковые с малорусскими помянутыми и с нашими безымянными или молодецкими. Таким образом, с прошлого века весь сей последний отдел совершенно сблизился и в малорусских, и бело- русских, и великорусских образцах: везде безымянный герой, козак или мόлодец. Тут еще можно, путем исследования, вскрывать черты и следы старых атаманов, гетманов, князей и даже богатырей; есть еще мелкие особенности, определяю- щие отдел песен «былевых», и мы даже особенно поставим его после московских исторических: но все это уже образцы раз- ложившегося былого творчества. А то, чтό их разложило, а то, чтό продолжает над ними господствовать, составляя для них уясняющее средоточие и определенную мерку, – все это те же былины «московские», о коих ведем мы речь. Сюда же впо- следствии, из самой области Московской, перешли многие, хотя побледневшие и потерявшие имя образы московских бояр и дворян, и здесь-то помянутые нами следы песен «боярских». Итак, все сводится к тому, что московские былины начали, определили и создали совершенно отличный от прежнего пе- риод русского былевого песнотворчества. Течение сего творче- ства располагается в следующей постепенности.

    Отдаленнейшее начало нашего былевого творчества, эпос Черноморский или Придунайский, некогда, несомненно, весь- ма развитой, но при нашем расселении в нынешней местности отодвинувшийся в памяти народа слишком далеко, перешед- ший в область сказочную и оставивший нам либо сказочные былины, либо чисто сказки (см. о нем выше и в наших «Замет- ках» к прежним выпускам, особенно же ко 2-й части собрания Рыбниковского).

    Былины, или, лучше, одни скудные отрывки их, связую- щие помянутое начало с Киевом и Владимиром как вступле- ние к сим последним: о богатырях «старших», стихийных или космических.

    В собственном смысле первый. Старший период нашего былевого песнотворчества, неотъемлемый спутник и вырази- тель слагавшейся и сложившейся Руси в нынешнем ее местопре- бывании, со складом, языком, стихом и напевом, определившим все дальнейшее эпическое течение русского песнотворчества: собственно былины (с разложившимися побывальщинами и старинами), круга Владимирова, богатырские, юго-западные, ки- евские (в собирательном смысле), рядом новгородские, начало суздальских и отчасти княжеские.

    Второй период, былины исторические, Московские (и со- бирательно, и в тесном смысле): период, начинающийся с Гроз- ного; неизменно, хотя и с поступательным развитием, продол- жающийся до XVIII века, а отчасти и поныне, ибо после него еще ничего нового не порождено в области былевого, народ- ного, устного, общерусского песнотворчества. Сюда, сказали мы, как неотъемлемая часть входят и современные двум ве- кам былины козацкие, примыкающие к «московской» области творчества.

    Былины Новой Руси с Петра Первого составляют или по- следовательное их продолжение, или же, в образцах военных и солдатских, постепенное искажение, мельчание и извраще- ния, до нового, книжного уже сочинения «поэм» и до произве- дений искусства «посредственного», до художественных поэм в роде «Полтавы». «Безымянные» или «молодецкие» относятся к обоим глав- ным периодам, как разложение былин до простой песни, с геро- ем без имени и определенной местности, хотя и с наследован- ными от древности, былевыми чертами. Место им в издании само собою указывается после исторических новейших, воен- ных и даже солдатских.

    Малорусские думы стоят от сего течения песнотворче- ской общерусской истории совершенно в стороне, как особняк: они только роднятся позднее, когда, заодно с белорусскими, входят в общую область русских песен козацких, безымянных и молодецких, занимая с сими последними одно место.

    Новый относительно первого – второй период былин – Московский, разумеется, должен был выразить и отпечатлеть свои особенности в самом складе, стихе и напеве.

    Насколько можно судить по дошедшим к нам образцам, древнейший, самый главный и лучший наш былевой или бы- линный склад, согласно сербскому творчеству, продолжающе- муся доселе, основывался и покоился у нас на десятисложных стихах. Вот образцы из всех эпох творчества, даже до художественной, книжной поэзии: Илья Муромец, сын Иванович, Он в сиднях сидел ровно тридцать лет.

    Ужь ты батюшка, Ярославль город, Ярославль город на красе стоит.

    – – –

    На Васильевском славном острове Молодой матрос корабли снастил.

    – –

    Ужь как пал туман на сине море.

    – –

    Сяду я за стол да подумаю.

    – –

    Каждый такой стих видимо делится на две половины заметным переломом (несколько похожим на цезуру), посередине, но совершенно свободно, при слоге с ударением или без ударения (чтό равняется древнему, долгому и краткому, слогу), до того свободно, что перелом допускают на себя все четыре средних слога, и оттого в разных стихах, иногда рядом, перелом случается на любом из сих слогов, следовательно, движется по разным местам, а в подвижности своей и беглости не резок, расплывчив, едва слышим в целом произведении. Цельность десятисложного стиха сим нисколько не надрезается, не надсекается: стих единый, несмотря на свои, иногда ровные, иногда неровные половины. Половины образуются в 5 + 5, в 4 + 6, в 3 + 7 слогов: но в каждой – повышение голоса или ударение (равное древней долготе) приходится непременно на третий слог с обоих концов, и это уравновешивает их, сдерживает цельность стиха, несмотря на разное место перелома: < … >

    Всякое изменение в сем основном складе есть, когда еще не нарушение, то по крайности колебание, волнение былево- го или былинного покоя. Впрочем, еще не выходя из былево- го склада, творчество допускает протяжение или сокращение стиха до определенной меры; еще любимым и законным оста- ется размер с одной стороны в девять, с другой – в одиннад- цать и особенно в тринадцать слогов:

    Ты тулуп ли мой, тулупчик, шуба новая...

    – –

    Что не белая береза к земле клонится.

    – –

    Кто не слыхивал у нас таковыя славы?

    – –

    Реже – размер в 8, плох – уже в 15 слогов.

    Но при всяком удлиненном против основного размере и, как водится, именно от того, что в конце его образуется от- резок, слуху певца и чутью слагателя представляющийся как бы излишним против основного размера в 10 слогов, отрезок сей повторяется из конца предыдущего стиха в начале следую- щего. Образуются повторения, впрочем. еще не нарушающие главного типа:

    Вы скажите мне про старое, Про старое про бывалое, Про того ли Илью Муромца, Илью Муромца сын Ивановича.

    По этому образцу, одному из тысячи, видно, что повторения, первоначально, как думаем, произошедшие из отрезков от стиха удлинненного, перешли потом и в стихи сокращенные (против основного склада), – в стихи по 9 и 8 слогов. Повторе- ния сии привились к эпическому складу: они сделались принад- лежностью былевого стиха. К сожалению, они же послужили ближайшим началом или явным поводом к расстройству склада и к порче стиха: по мере ослабления творчества и творческой силы, забвения основных приемов и напевов, исчезания быле- вых (струнных) инструментов, развития песен другого разряда, бытовых и женских, по мере всего этого постепенно склад пор- тился, гармония целого ослаблялась и подрывалась. Прибавка в конце стиха слишком удлиняла его; с перенесением ее в другой стих трудно было соблюсти соразмерность; повторение оконечности предыдущего стиха удлиняло и отягчало после- дующий; из последующего приходилось переносить в третий, из третьего – в четвертый и так далее; отрезки плодились, то повторением прибавляясь к началу следующего стиха, то за- нимая весь следующий стих; стихи выходили неровные, один – в 9, 10, 11, 13 слогов, другой – короче или длиннее. Примеров тому тысяча: это так называемая в народном языке техническим термином нашего песнотворчества побывальщина, где страдает основной склад, равенство стихов и однообразие напева, при- меняющегося то к длинному, то к короткому стиху, а вместе открывается широкое поле утрате старины, забвению древних частей и вставкам новым, для пополнения или по произволу.

    Был еще другой путь изменения, конечно, нарушавший собой склад основной, но зато дававший начало образованию новых видов творчества; это не одно уже разложение древней былины, а вместе и созидание новых ее форм, и приближение к другим родам творчества. Когда удлиннение стиха совер- шалось в одну меру, например до 13, и отрезки приходились одинаковые, например в 4 или 5 слогов, тогда они могли не переноситься к началу следующего стиха, не вызывали необ- ходимых повторений, а просто прибавлялись к каждому стиху. Однообразно являлся стих главный с неизменным его переломом (цезурою) и двумя половинами, а рядом – добавочный, как его продолжение, более краткий; главный, например, – в 8 и 9, добавочный – в 5 и 4. Такие стихи можно располагать, и мы в издании Киреевского, Рыбникова, Калик перехожих, приня- ли за правило писать следующим образом:

    Как из дáлеча далéча Из чистá поля, Из того было раздольица Широкаго, Что не грозная бы туча Накаталася, Что не буйные бы ветры

    Подымалися:

    На перед-то выбегает Лютой Скимень-зверь.

    (Второй, добавочный стих можно печатать и малою, не за- главною буквой.) Очевидно, здесь образуется уже так называе- мая строфа: один стих, однообразно, более длинный, другой, столь же однобразно, более короткий. Однообразие прибавки, слагая однообразную, но уже новую мерку, сим самым, отно- сительно древнего основного склада порождает разнообразие, появление новых форм творчества.

    Новые же формы разрождаются все более и обильнее сле- дующим способом. Напев былин, сколько мы знаем его по уце- левшим остаткам, былин старших и лучших, однообразен: из всех русских напевов сего рода можно извлечь разве только три- четыре главных образца, а построже разбирать – даже каких- нибудь два; у сербов для всех былин доселе один. Разнообра- зие допускалось лишь вне самой былины, во Вступлении или (музыкально) в Прелюдии, да потом, когда, пропевши несколько стихов до известной точки, певец и игрок вставлял вариации уже без слов, одною струнной игрой (так поют и играют до-селе малорусские бандуристы). Соответственно основному складу стиха, и в напеве (мелодии) есть два колена: но это, как и в стихе, два колена одного ствола, одного целого, как «повышение» и «понижение» (греческое «протасис» и «апотасис»). Теперь же, когда к двум половинам основного стиха при-бавилась третья – добавка, то и напев нарастает: к двум коленам прибавляется третье, обыкновенно как понижение обоих первых, или новая вариация из обоих, или уже повторение последнего колена. Вот начало так называемого припева: он выражается и в стихе как помянутая удлинняющая прибавка, или же повторение оконеч- ности главного стиха; выражается и в напеве, ибо к одному глав- ному напеву в его двух коленах присоединяется более краткое третье колено или, иначе, второй добавочный напев, хотя бы только повторяющий собою второе колено. Так, в приведен- ном выше примере «Из чиста поля, Широкаго, Накаталася», и т. п., можно рассматривать как отделяющийся припев, можно напеть – и обыкновенно напевается уже – особо. Еще более вид- но это на других, особенно «московских», былинах, – где конец стиха повторяется, и повторяется с тем же напевом, как второе колено главного стиха или как понижение обоих колен:

    Ты Боже, Боже, Спас милостивый, Милостивый, К чему рано над нами прогневался, Прогневался, Сослал нам, Боже, прелестника, Прелестника, Злого расстригу Гришку Отрепьева, Отрепьева? Напечатанное курсивом – припев. Еще шаг – и припев в былину может вставляться со стороны, иной, как действи- тельно и видим некоторые былины (см. прежние выпуски и выше 7-й):

    или:

    и т. п.

    Здунинай, най!

    С Дону, с Дону, с-за Дунаю!

    Это уже вставка со стороны, припев в собственном зна- чении, который есть не что иное, как отрезок от песни, или сама коротенькая песня, сложившаяся еще в детстве человека или народа, а потом вставляемая особо в более длинную, раз- витую и позднейшую (см. об этих элементах в нашем издании «Детских песен»). Конечно, с такими припевами былины уже немногие и худшие: более древние, в лучшем складе, далеко здесь не зашли, Но все же и они в самих себе зародили уже возможность и показали путь к формам иным. Это путь, сбли- жающий былины с прочими песнями вообще, – путь разноо- бразия, но путь уже более поздний, выводящий к иному полю, и все дело в том, далеко ли известная былина ушла по сему пути, где остановилась, еще не переставая быть былиной.

    Третий вид изменения в складе, стихе и напеве былин есть опять, как и первый, путь разложения, а не созидания. Имен- но вместо прежнего перелива или плавного перелома, не нару- шающего целости, образуется перелом резкий, делятся резко две половины и в собственном смысле является цезура, притом однообразная, в одном месте между двух одинаковых половин, в каждой же половине более или менее одинаково количество слогов. Это уже не прежний перегиб, а скорее надлом, даже раскол стиха и склада. Впрочем, сначала он еще держится одно- образной мерки, и вот склад, вот стих, который мы везде в из- даниях под нашей редакцией технически именовали двойным. Можно такой стих писать и печатать сплошь, подряд, как один:

    В гридню идет незнам человек, Шуба на нем струйчатой камки.

    – –

    Праведное солнце в раю просветилось, Расплакался Адам, перед раем стоя: «Ты раю мой, раю, прекрасный мой раю!» и т. п. Или же пополам, двумя стихами: В гридню идет

    Незнам человек, Шуба на нем Струйчатой камки.

    – –

    Праведное солнце В раю просветилось, Расплакался Адам, Перед раем стоя:

    «Ты раю мой, раю, Прекрасный мой раю!»

    Но здесь, хоть и писать, и печатать порознь, единство цельного стиха еще не совсем утратилось, может быть восста- новлено, и самый напев держится еще один, хотя в двух уже расходящихся резче коленах.

    Может быть еще ступень: когда единство утрачено без- возвратно, когда двух половин ничем уже не склеишь в одну, когда они разной величины, потянули врознь, и нельзя их ни петь, ни читать, ни писать, ни печатать иначе, как порознь. Это так называемая в народе, технически, старина, выродившаяся из былины:

    Как далече ли далеченько Во чистом поле.... Как кланяется сын Своей матери:

    «Не прощу я у тебя Не злата и не серебра, Ты пожалуй мне Великое блогословеньицо, Как поеду я, поищу Своего брата названого, Как старого казака, Илью Муромца»....

    – –

    Напросили они Душу красную девицу, Князей родную сестрицу.

    – –

    Уезжал-то млад Щелкан

    В дальную землю Литовскую, За моря синие, Брал он, млад Щелкан, Дани-невыходы, Царски невыплаты, С князей брал по сту рублей, С бояр по пятидесять, С крестьян по пяти рублев.

    – –

    При нынешних при царях, При досюлешних королях, При блаженныя памяти, Царица-то Крымская, Паленица удалая, Татарка упалая, С Кострюком сговорилася.

    – –

    И пришла же купавушка, И пришла же не русская... Со своим ли сынком С Кострюком Бирюковичем, Искать сопротивника Поборотися... Возговорил же Царь Иван Васильевич Своему ли слуге верному, Неизменному:

    «Ужь ты слуга мой, Верный мой, Неизменный мой! Уж ты выйди На Красно крыльцо, Воструби же Во золоту трубу, Чтобы сбирались все, Князья и бояре».

    И т. п.

    – –

    Беседа ли, беседа, Смиренная беседа, Во той во беседе Сидели тут два брата, Два брата родные, Хвалились сестрою, Своей сестрой родною.

    Тут уже не может быть и речи о струнной игре, ухо от- выкло от напева, напев оставалось бы приладить к напеву дру- гих песен, не былин: напев совершенно исчезает, образуется скороговорка, лишь с плавной интонацией, похожей на ска- зочную. Былине не переродиться в иную песню: остается ее забыть, утратить, как именно сим путем и совершается, или остается перевести ее в сказку, сказывать, – как именно и сло- жились нами былевыя сказки из древнейшего, Черноморского и Придунайского, эпоса; или, наконец, является за сим про- за, – так называемые «сказания», каковы и есть о Мамаевом побоище с его товарищами. Это, по-видимому, краше, как- то определеннее спутанной побывальщины: но в самом деле хуже, ибо утрачиваются самые следы древности в складе и на- певе, упраздняются даже повторения, кои разлагают цельную былину, но в разложившейся указывают еще на первобытные черты и позволяют даже искусственно воссоздавать отдель- ные части первообраза. Побывальщина еще напевается, а если уже сказывается, то все-таки больше мужчинами: старина же переходит в удел женщин, оттого в народе именуется бабьей, и в женских-то устах, при других любимых «женских» песнях, совершенно исчезает.

    Вот главные периоды в истории наших былин, относи- тельно склада их, стиха и напева, сколько позволило нам кос- нуться того место и время, не входя подробно в связь былин с другими песнями и в судьбы сих последних. По всем озна- ченным путям, относительно Старших наших, домосковских, былин следует заметить, что: 1) многие из них держатся еще основного, главного, древнейшего состава и стиха, но, дошед- ши до нас большею частию в современном устном употребле- нии, а не в тогдашних рукописях, почти везде представляют собою ослабление и падение основы своей; 2) вместе с тем бо- лее или менее, они разложились уже на побывальщины и ста- рины; 3) крепче еще других своим складом и стихом киев- ские, круга Владимирова, потом новгородские: но княжеские, по изложенным выше причинам, почти все уже разложились, и больше на старины; 4) по месту, уцелела более основа их по отдаленным краям, в захолустье; 5) но, при видимых судь- бах разложения, весьма редки, почти незаметны приемы того пути, который поставили мы вторым, то есть признаки. чтобы из древних форм переродились новые, чтобы развился при- пев, чтобы явилась строфа, наступило разнообразие. Отжи- вают или уже отжили они век свой безвозвратно, не оставив прямого наследия, которое продолжало бы их дело по тому же самому способу. Судьба их – гибнуть и исчезать: чтоб пе- реродиться во что-нибудь иное, слишком много в них непод- дающейся упругости и однообразного своеобразия, недоста- точно уступчивости, податливости и ковкости. Содержание их еще во многом вошло в песни безымянные, молодецкие: но склад и стих, можно сказать, совершенно и безследно бы сгиб, как сгиб почти напев, если бы на смену их не явились былины московские.

    Какое же отношение сих последних к Старшим, какие особенности и отличия в складе, стихе и напеве? Постараемся указать вкратце: проверить наши указания можно данными на лицо. Глядя на московские былины, начинающиеся Грозным, можно бы с первого раза сказать, что они составляют неизменное продолжение Старших и лучших киевских: так они тесно при- мыкают туда по складу и стиху, так цельны, полны и крепки со- ставом. Но мы сейчас же должны вспомнить, что московские бы- лины с половины ХVII века делятся от киевских и Владимирова круга по крайности двумя стами лет (ибо происхождение тех, во всяком случае, приходится до господства татарского). Новгород- ские, слишком исключительные и местные, не могли служить образцом и посредствующим звеном. Промежуток веков в твор- честве и зарождении былин мог наполняться только былинами княжескими: а мы знаем, если бы им служили московские не- посредственным продолжением, то это была бы лишь история крайнего разложения и падения. Между тем в московских бы- линах, даже из Смутного времени, имеем такие превосходные, цельные образцы творчества, такая видна сила, так крепок еще основной стих в 10 слогов с двумя половинами, так своеобраз- ны приемы все и язык, так далеко от сказки и сказания, даже от бабьей старины (из времени Грозного в старину разложились лишь былины о Кастрюке), что остается принять твердо одно: действительно, московский период былин есть второй, есть но- вый период былевого общерусского творчества после старшего Владимирова; творчество не продолжалось только, а воспрянуло с новыми силами и средствами; Москва явилась тем же, чтό для древности Киев, Грозный – своего рода Владимиром, а истори- ческие герои – наследниками старых богатырей.

    Мало того, что творчество воспрянуло: оно облеклось но- выми образами, оборотами и приемами, пошло далее, открыло себе новые пути. Так, например, киевские все широки, плодо- виты, даже растянуты: посмотрите же на лучшие московские, например записанные для Ричарда Джемса или о Лжедими- трие, – неизвестные прежнему творчеству краткость, точ- ность и законченность; в этой сжатости и определенности сжатая могучая сила; характер сей силы драматический, блещущий драматизмом в недре творчества еще эпического. Язык, склад, стих, напев применяются к сим внутренним свойствам. Лаконизм новгородских летописей не оправдался подобною краткостью и сжатостью в новгородских былинах: дело дру- гое – лаконизм обиходной речи, дело другое – краткость, точ- ность, выразительность в создании творческом. Былины кня- жеские, большею частию побывальщины и старины, почти та же семейная и женская песня, бытовая дума: Былина мо- сковская, являясь превосходным и особым образцом былины, зарождает в себе драму, обильна движением, столкновением (конфликтом), завязкою и развязкой, хотя еще пока и связанной крепко эпическим узлом. Согласно тому впервые является разнообразие напева: что былина – то особый напев, и притом различный по характеру; впервые обозначается различие напева протяжного и скорого, заунывного и веселого. Является припев как повторение око- нечности стиха, или второго колена, или даже припев особый, вставочный. А так как Старшие былины из других периодов дошли к нам большею частию через руки Московской области, чрез поток московского времени, то самое разнообразие их, если где замечаем в складе, стихе и напеве, вероятно, есть дело главным образом московского влияния.

    Лучшие Старшие былины дали основу сочинению «Слова о Полку Игореве»; княжеские, ослабевшие, породили сказания, старины и Слова о Димитрии и Мамае; новгородские остались без следа в книжных и прозаических сочинениях; иные были- ны выродили из себя сказку, как, например, об Илье Муром- це: московские былины породили не сказку, не книжные ска- зания, а, во-первых, в той же художественной области целый ряд исторических песен с постепенными переходами былевого творчества от Петровских до Александровских и даже Никола- евских; целый ряд безымянных и молодецких; вообще целый разряд всяких песен, более или менее с былевыми чертами, с разнообразием форм в складе, стихе и напеве, но везде с за- метным, заданным однажды навсегда пόшибом московским. Еще более: они послужили очевидным переходом к созданию художественных эпопей нового времени, к поэмам искусства вторичного, посредственного. Они-то, смело скажем, привели нас к «Борису Годунову», «Полтаве», даже к «Мертвым ду- шам». И они же отчасти уже породили, а еще больше, конечно, породят русскую народную драму.

    Наконец, отличаясь общепонятностью, общедоступностью и, так сказать, обязательностью для всей России, если она жела- ет исторически развиваться далее, московские былины со всеми их порождениями в то же время, говоря нынешним способом, чрезвычайно локальны, разумея под сим, что они запечатлены единым главным характером и налагают свой тип резкою печа- тью. Вот почему, если они заходят на отдаленные края и там от- части забываются в подробностях, то не остается певцам ничего более, как восполнять пробелы чертами Старших, киевских бы- лин. Вот почему, возвращаясь к прерванному, видим, что былина о Лжедимитрие и Марине в окраине Сибирской (у Кирши) пере- шла своим концом в былину о Добрыне, а у Рыбникова, в двух сходных образцах, в ч. 1 № 69 и в ч. III № 4-5, певец прямо сознается в своем неведении по отдаленности поприща воспе- ваемого исторического события: «Скажут (говорят, есть слух), Дмитрия убили в каменной Москвы, Его мощи схоронили под Божью церкву, Гришка Разстрижка в тюрьмы сидит» и т. п. Но и при этом исторические черты творчества так выразительны, обязательность их столь сильна, что, несмотря на отдаленность, певец Бутылка так определял в Петрозаводске г. Рыбникову эпо- ху Годунова в начале былины о Лжедимитрие:

    Во сте было во седьмом году, Во седьмом году в восьмой тысяче, Не было в Москве содержатая, Содержатая в Москве, сбережатая.

    То есть в 1599 году: спрашиваем, где, кроме московских былин, возможна такая историческая определенность?

    Песни исторические Петрова времени.
    Песни, собранные П. В. Киреевским.
    Вып. 8.

    Заметка

    В 1869 году продолжалось печатание собрания песней былевых и исторических, именно 8-й их выпуск. «Если по- явление его несколько задержалось, виною того неожиданное богатство содержания. Выпуск весь посвящен лицу и эпохе Петра Первого. В нашей литературе, в действующих доселе руководствах русской словесности и исторических хрестома- тиях утвердилось господствующее мнение, подкреплявшее себя разными соображениями, что Петр Великий не оставил по себе никакого почти следа и отклика в песнотворчестве на- родном; точно, самый сборник П. В. Киреевского представлял тому лишь несколько образцов: но, благодаря вкладам других собирателей2, редакций издания удалось достичь почти двух- сот номеров, и все они дают более или менее живую картину – и высокого лица, и обстоятельств его времени, притом, чтό особенно замечательно, в выражениях искреннего сочувствия к истинному смыслу великих событий той эпохи. Дело потре- бовало усиленного труда и напряженных разысканий: за то, надеемся, оно восполнит значительный пробел в нашей науке и литературе, с точки зрения совершенно уже безпристраст- ной и неподдельной, одним словом, народной3.

    1 Название дано составителем.
    2 См. о них ниже.
    3 Отчет Общества Л. Р. Словесности за 1869 год, читанный в годичном публичном заседании 18 января 1870 г.

    Песнотворчество народное следует шаг в шаг почти за всеми важнейшими действиями и событиями жизни великого государя, от минуты рождения его до последнего дыхания: вели- чавый образ носится всюду, даже в тех былевых песнях, которые единственно лишь современны своим происхождением и каса- ются случаев как будто посторонних; и здесь, если не действу- ет он, то он присутствует, как зерцало, перед коим совершается действие, как дух и характер, вызов к творчеству и средоточие фантазии. Есть много образцов, где, по народному представ- лению, дела решались даже менее личностью Петра, чем было в действительности, а гораздо более – героями другого имени и образа: но и эти герои – люди, окружавшие царя, его близкие. Это граф Борис Петрович Шереметев, атаман Флор Миняевич, Долгоруков, Голицын, Семен Палий, и меньшие Рычков, Ефре- мов, даже безымянные драгун, донской козак, темничный до- брый молодец, крестьянин: имена, в народе любимые, образы, творчеством взлелеянные. Враги, недоброжелатели Петру, – враги народу по смыслу его песен: старший Голицын, Некра- сов, Маныцкой, шведский король, шведская королевна-девица, майор земли шведской, Шлиппенбах, Мазепа, азовский паша, турецкий султан. Приближенные, испытавшие справедливое безучастие или прямое отвращение народа, но столь же явно об- личенные самим государем – Меншиков и Гагарин – нарочито выделяются из общего состава и связи былин: творчество наме- ренно выгораживает из вины их непричастного Петра. Там, где в спорном деле колеблется сочувствие народа, как бы не зная, на чью сторону склониться, стрелецкий атаманушка и большой боярин сами, выразительными словами решают участь свою, сами послушно подчиняют себя роковому приговору, ввиду несостоятельности прежних условий, ввиду новых требований жизни; Евдокия Федоровна не пеняет, не жалуется, не ищет перерешения судьбе своей, отвергает возврат из кельи, молит- ся за далекого супруга и – «спасается». Есть особый прием пес- ней петровских, почти неизвестный дотоле прежнему нашему творчеству: оценка этому приему должна быть в самой области творческой, но нельзя также не видеть в нем прямого отношения к действительности внешней, к истории положительной. Имен- но: казни стрельцов сопровождаются великодушным прощением пытанного мόлодца, во всем виновного, во всем сознавшегося, во всем помилованного. Отверженное – ибо позднее – предложе- ние жертв и услуг старого войска, укрощенная притязательность и сбитая надменность любимца царевны выводят за собою сме- лую борьбу и откровенное слово драгуна, одобренного и по- жалованного. Гроза на донцов, стоны и жалобы Дона, отчаяние беглецов, бросающих родину, разрешаются любовным образом властителя, терпеливо слушающего нарекания заключенных, освобождающего их, протянувшего им, тому, или другому, руку помощи и пощады. «Выкатается ли он в золотой карете», жадно ли «желает себе бою да драки», – он же ходит-гуляет попросту между простым народом, «в одной сорочке без пояса, в одних чулочках без чоботов». С самых первых лет юноша, за похвалу и гордость гибнущий на чужой стороне, в переправах опасных, сын, отшатнувшийся отца-матери, рода-племени, не слышит проклятий отчизны, им покинутой: ему во след посылаются со- жаления, к нему несутся вопли – «воротись, позабыл ты два дру- га сердечные, два товарища надейные», и, опутанный коварной сетью чужеземной королевны, царь вывозится на святую Русь спасающим крестьянином. Одно из самых тяжелых дел и вос- поминаний для народа «черного» – «рытье каналов» приходит- ся, однако же, в середине между отрадными событиями и очер- таниями. При раздраженном Некрасове многие лета усердный Флор, из-за ядовитого Мазепы вырастает в цветущих красках удалой Краснощоков, даже из-за могилы возвещается непре- рывная жизнь: когда гробовая доска прикрыла собой, казалось, все русские надежды, и тогда зовет творческое слово: «Встань, погляди на Россию свою, ждет тебя войско, как живого воена- чальника!» Так, в сем же порядке следуют у нас самые былины: но то не намеренный подбор для печати, – он отвечает ходу со- бытий, естественному току летосчисления. В полном согласии с условиями творчества, но кроме них и даже глубже их, и пер- воначальнее – здесь прямое отношение к жизни действитель- ной, здесь историческое самосознание народа. Не утаено зло, не молчат упреки – громко говорит прощение; не беззаветная снис- ходительность прощения – явное оправдание; не пристрастное оправдание – спокойное созерцание исторической правды; не холодная правда – теплое сочувствие; не безсознательное распо- ложение чувства – сознание истинного смысла и величия собы- тий; не одно настоящее, схваченное образом творчества в дан- ную минуту – прозрение будущего, зреющих плодов истории; не одна быль народного творчества – сама История в народном сознании, представлений, образе.

    Не раз говорили мы, и всякий мыслящий исследователь хорошо понимает, что быль народного творчества и были- на в нем по были сложившаяся – совсем не то, что событие действительности и внешняя, положительная история, а тем менее – история политическая, а еще менее – историческая наука или наука истории. История Петра остается сама собою, при всем народном творчестве о нем: наши исторические воз- зрения могут пребывать неприкосновенными, наши взгляды и сложившиеся убеждения не склоняются и не преломляются сложенною песней; приговор наш, даже неблагоприятный, со- храняет право на всю свою силу; наше сочувствие, несочув- ствие и безучастие не условливаются заявлением былины; мы в состоянии признать заблуждение самого творческого воззре- ния. Но никому не дано права не признавать сего воззрения, нет справедливости отзываться о нем неведением с той мину- ты, как стало оно известно, слышано и записано из уст народа в творческом слове, собрано и общедоступно в печати.

    История, повествуемая в народном творчестве, есть исто- рия внутренняя, история – внутри народного сознания. Быль его – событие жизни внутренней. Былина – повесть о сем со- бытии, выносимая на свет Божий и облеченная словом творче- ским. Тем не менее творчество былевое, кипящее силами на- родного сердца, питающееся переливами внутренней жизни, обращено лицом к событию всякой, и самой внешней, истории: рост истории внешней, положительной и даже политической, привлекает к себе внутреннее внимание из среды народа, воз- буждает образ, вызывает творческое слово, воспринимается творчеством, отражается в нем; по мере роста внешней дей- ствительности и положительной истории, она усваивается в родство и сродняется при посредстве творчества; ее дело, ее событие постепенно становится народу своим собственным, кровным. При выходе на поприще истории внешней народ по ее событиям мотивирует рассказ событий своих внутренних, или, что то же, времен доисторических; силы, нажитые в ту пору, когда слагался сам народ, приносятся в краски новым образам начавшейся исторической действительности; эпос входит первым словом в летопись, первая летопись повеству- ет по эпическим воззрениям; былина сопровождает историю, история находит в ней творческий себе образ народный. Тот же, всегда неизменный, основной и коренной деятель всякой истории, равно и внутренней, и внешней положительной, на- род не скоро, но не менее решительно, начинает в известные эпохи различать и эту внутреннюю, и эту внешнюю жизнь свою, признавать себя средоточием той и другой, совмещать их сознательно, усматривать и допускать по праву двойство существования своего, жить той и другой стороною в едином существе своем. В сей-то постепенности и последовательно- сти развития вся тайна перехода народа в нацию, народности – в национальность, – понятия, не всегда еще и не всеми у нас различаемые, – жизни народной – в государственную, истории бытовой – в гражданскую, политическую. Здесь же разгадка тому, как эпос постепенно зреет до исторической повести, исто- рия делается народной былью; как внутренний, эпический эле- мент преображается в исторический, историческое – как будто в свою пору чуждое и внешнее, претворяется в собственность существа народного; как это тело при всем видимом отличии от души со временем сознается единым существом с нею, звук голоса является словом души, природа раскрывается в свобо- де исторического развития, свободная история совершается по законам природы. Тут и сначала не было борьбы и противо- положности: были только степени, последовательность пред- шествующего и наступившего; двойство отзывалось лишь со- знанию на его первобытной ступени; единство творится им же в завершение поприща жизни народной. Не все предшествую- щее, то есть в настоящем случае внутреннее, доисторическое, природное, эпическое и еще шире – народное, есть непремен- ный закон, исключительная роковая необходимость для всего последующего: тогда начало, не имеющее других прав кроме начала, стеснило бы свободу последующего, внешнего и по- ложительного, исторического, национального развития; не все последующее есть непременный, единственно возможный ответ на задатки основные: тогда узаконилось бы действие исторических случайностей и обстоятельств, тогда – вместо свободы всякий произвол посягал бы на естество и природу. Тем не менее в жизни есть период, есть срок личному бытию известного организма. После одностороннего развития разных сторон настает своя пора и цельному существу, и завершению бытия в полноте возможной, и даже неизбежному, обратному разложению.

    Не всякий проживет, как бы должен прожить, долг остается неоплаченным на каждом и уносится с ним в мо- гилу: но так ли, не так ли, хорошо или худо, только известные периоды и в известной степени проживает до конца человек, семья его, общество, целый народ, нация, государство. Рас- ценка доблести их и недостаткам, успеху и ошибкам, досто- инству и заблуждениям, добру и злу – завещается как задача для решения преемников общей жизни, потомства. Былевое творчество, наше русское, в уцелевших памятниках и потому на глазах наших, вынесло с собою и в себе все силы, образы, предания, приемы и готовый язык свой из эпохи слагавшегося народа, эпохи доисторической, в тесном и собственном смысле народной. С первых же шагов своего развития, по ступеням последовательным, оно явилось и потому именовано киевским, Владимировым, богатырским, новгородским, княжеским, суз- дальским, московским; в московском оно предстало нам как былевое-историческое, с историческим пошибом былины, с былевым характером воспетой истории: былины петровские по преимуществу исторические, это вернее даже не былины в смысле прежнем, тесном и собственном, это исторические песни. Движение жизни тем не кончилось: мы еще увидим по- сле Петра, как постепенно в творчестве стерлись и замерли черты самой истории, как история потеряла себе выражение в творческом народном слове, как наступила пора одних лишь повторений и воспоминаний, как иссякли силы для всяко- го нового создания творческого в прежнем роде, былевом ли чисто, историческом ли всецело. Мало и этого: искаженные песни исторические увидали рядом с собою ослабевшие песни былевые, – те, кои потеряли всякое соотношение с историей и восполнили историческую убыль сугубым обилием безотно- сительных приемов эпических, в песнях безымянных и моло- децких. И этим еще не завершилось: и они, песни безымянные, остались в одной памяти для повторения, с силою воспроиз- ведения, но без мощи производительной, с уделом замереть в песнях так называемых «лирических» или «женских», в той среде, в той широкой области сил и начал внутренних, из ко- торой некогда вырос и в которую возвращается организм, уже не для новой жизни, а чтоб дожить здесь остаток бытия своего и передать новым будущим народам разложившиеся свои об- разы, расплывшиеся очертания, как элементы и стихии. Здесь ли, в неотвратимом, постепенном умирании, конец творчеству устному, народному? Да, оно будет отселе изучаться по па- мятникам, собранным и записанным для истории – как нау- ки. Конец ли здесь всякому творчеству? Сохрани Бог: начало и простор искусству личному, поэзии письменной, художе- ственному слову в печати, чтобы, прошедши искус воспитания и опыт образцов народных, подняться также до самостоятель- ного творчества; и дай Бог быть преемнику в его деле таким же творцом и столь же народным вторично, каким успел себя явить народ наш в произведениях устных первоначально. На- ция, государство, а быть может, даже национальное государство – надолго обезпечат еще пригодную среду для успехов развития сего рода в грядущем4.

    4 Подробности о сих вопросах изложены нами в публичных Чтениях об истории Русского народного творчества, 1869 года, которые надеемся ско- ро предложить в печати, если начало их не задержится еще долее обстоя- тельствами.

    Мы не пойдем теперь далеко в периоды позднейшие: на то впереди есть у нас еще много будущих «выпусков» с наглядными образцами. Мы возвратимся и остановимся на заверши- тельном периоде нашего творчества былевого, когда явилось оно песнями историческими Петрова времени. Это не история внешней действительности петровской, как текла она сама в себе и сама собою, не документы истори- ческие и акты петровской эпохи, письменные или печатные с самой минуты своего происхождения, не тот материал для исторической науки, в коем каждое показание отвечало бы внешнему событию, тем более не плод исторического личного сознания или не историческая наука, в роде безпристрастного изложения устряловского или увлеченного рассказа соловьев- ского. Это история Петра, времени его, деятелей и деятельно- сти эпохи, как протекла сия история в жизни народной, отзы- ваясь в этой последней из сфер политических, общественных, религиозных и, короче, всех тех, кои различны от собственно- го существа и бытия народного, если не противоположны ему, то, однако, не совпадают с ним, не заменяют его и им не заме- няются. Не все здесь дошло до народа, народ не пережил всего того, что имело место вне его, в делах политических, обще- ственных и религиозных из той эпохи. Это история существа и бытия народного в данный петровский период общей рус- ской жизни. Если здесь есть что-либо политического, обще- ственного, религиозного, то лишь настолько, насколько в эту пору сам народ жил политически, в представителях своих сре- ди общества или в области религиозной; и все это нашло себе здесь место лишь постольку, поскольку было народно. Еще теснее: сюда не вошло вполне даже всего того, что прожито было тогда самим народом во внешней его жизни и действи- тельности: многое утекло с потоком внешних событий и в чис- лах времени, прошло и миновало, оставляя след в самой внеш- ней жизни, но, не доходя до сознания, не двигая мыслью и чувством, не отверждаясь в памяти, не творясь творческим образом, не оповещая себя творческим словом. Народ – не ле- топись, не акт, не документ, не перо и печать: не записывает подряд; не удерживает во внешнем памятнике сплошной пол- ноты действительной; намеренно не сочиняет, не пишет, не оставляет по себе историю. Отпечатлелось здесь только то, что дошло до народного сознания: в нем прожило, в нем отозва- лось и удержалось, в нем оставило след и из него воздвиглось особым памятником как памятью прожитого и двигателем бу- дущего. Определенное явлениями жизни внешней народное сознание сравнительно с нею сосредоточеннее и, так сказать, гуще своими стихиями, экстрактнее, вторичнее: сколько част- ных событий, случаев, жизней, лиц, сил должно было пройти и миновать, чтобы из всего этого выработалось общее созна- ние народа, отпечатлевшее в себе всю эпоху в результате, в из- влечении, в выводе! Масса элементов, слагающих народную жизнь, не вошла целиком в народное сознание: вспомним, что сюда не вошла разнообразная жизнь личная и даже семейная, сюда не поступили события, случаи, мысли, чувства, внутрен- ние движения и взгляды безчисленных лиц, многих тысяч се- мейств. Личное и семейное вошло только то, что было народно и только своею народною стороною; и не только, чтό было на- родно, но лишь то, что удостоилось народного сознания. Лица и семейства прожили эпоху не без сознания же, самого живого, самого разнородного: весь и целый, сам народ взял в свое об- щее сознание отсюда только то, что было общим для целого народа. Сколько самых высоких, самых влиятельных лиц ми- новало, чтобы оставить в народном сознании окрепший образ Шереметева, Палия, Флора, еще пять-шесть, еще с десяток та- ких – и только; сколько народного должны были иметь в себе, больше других, эти именно лица, чтобы занять место в сознан- ной народом истории; сколько семейств пробыло-прожило жизнью, мыслью, чувством и словом, чтобы определился пред взглядом народа семейный вопрос в деле Лопухиной или в этом десятке семейств, то обрадованных, то горюющих в пе- тровской песне по поводу петровских событий; сколько, гово- рим, широты и разнообразия этого семейного материала по- требно было, чтобы выжать у целого народа эти две-три «семейных» слезы, просветлеть двумя-тремя улыбками «се- мейной» отрады! Тысячи безыменных слагателей, лиц, кипев- ших творческими силами, умерло, исчезло и забыто прежде, чем плодом их деятельности и творчества явились десятки пес- ней, принятых народом в народное достояние, признанных присными и общими, запечатленных народною печатью, как собственность народа; личные силы вошли элементами в на- родное творчество только с той стороны, с которой они были народны, и, теряя свой отпечаток личный, выражали собою уровень и характер общего сознания народного. Так, здесь яви- лась нам история народная, во сколько она сознана общим на- родным сознанием целого народа.

    Но и этого мало, границы еще суживаются: не все, чтό было сознано сим способом и на сем пути, сделалось уделом творчества, поступило в творче- ский образ и воплощено в нем. Нет сомнения, что в эту эпоху сознание народное со всею силою, со всем увлечением, внима- нием и соучастием жило, питалось и развивалось, например, на таких событиях, как раскол старообрядства или резкое устранение земства из участия в общих делах, когда отправле- ния земские заменены были коллегиями и разнородным набо- ром чиновнической службы: и однако ничего подобного не на- шло себе доли в былевом творчестве народа. Изменения в крестьянских отношениях, потрясения в экономическом быте, наплыв иностранцев и тому подобные явления также точно не отозвались ни одним творческим словом, хотя весьма ясно сознавались и оставили по себе память, даже в произведе- ниях словесности,– только не устной творческой, а письмен- ной. Далее, весьма многое, сознанное в ту эпоху народом, жило и живет доселе не только в памятниках письменности, но и в устных рассказах, преданиях, утвердившихся обычаем вы- ражениях, пословицах (например, «не дорого Нарышкиных богатство – дорога Наталья Кирилловна»), даже в целых сказ- ках: не поднялось все это лишь до творчества «песни», до поэ- тического слова «былины», или, лучше, поднялось на эту сте- пень весьма ограниченное количество материала, избранное, именно «изящное». Наконец, даже из сложенных в ту пору пес- ней, обличающих явные признаки того времени в своем проис- хождении, не все возвысилось до песни «исторической», а из ее сокровищ дошло к нам, то есть уцелело в народе, или иначе – сбереглось цельным достоянием целого народа количество еще меньшее, выбор еще теснейший: прочее улетело с мину- той или годами, не имело в себе долговечности, не оказало не- прерывности, не заключало в себе этих свойств истинно- творческого произведения. Столь заметные во всем настоящем выпуске усилия наши подобрать и связать осколки, самый успех этих усилий, вознаградивший нас живою петровскою картиной, – все это доказываем собою: во-первых, обилие творческих образцов, сопровождавших жизнь эпохи и нередко оставивших нам одни лишь отрывки; во вторых условия сла- бости или зародыши ранней смерти, во многих внутри лежав- шие; и в-третьих, строгий выбор народа, сортировавшего в своем достоянии преходящее от существенного и вечного, мимолетное и обреченное гибели от достойного жизни и памя- ти. В конце концов, по всем признакам и по сличению с эпоха- ми прежними, не сомневаемся еще и в том, что в период пе- тровский слагались многие произведения вполне творческие, даже лучшие, чем ныне имеем в руках, но не дошедшие к нам потому лишь, что сфера их устная область слиш-ком непрочна и расплывчива в деле «памятников», коих намеренно не ставит себе живой народ, пока не думает он о смерти, прямее ска- зать – потому, что, благодаря известным случаям и нашему не- вниманию, песня не записана во время и из уст лучшего певца, не попала на нашу бумагу, а это еще потому, что лучшие, об- разованнейшие слои народа переставали уже петь, песня схо- дила в низшие массы, но и здесь глохла в безвестности, ибо не интересовала высших. Это подлинное несчастие, которому уже не причинен сам народ, но несчастие, однако, тем в осо- бенности поучительное, что, стало быть, с той поры искусство письменное и художество книжное, забравши всю силу и весь передний план, игнорировало, закрыло бытием своим бытие творчества народного, одним словом забыло, а между тем рез- ко отделилось от народного и признак «народности» остался лишь за стихиями самыми простыми, на которые обратно раз- лагается целый сложившийся народ при конце народного бы- тия своего. Это также немаловажное знамение, это характеристическая черта эпохи. Итак, вот с чем имеем мы дело в исторических песнях петровских и вот сколько для себя име- ем в них: слава Богу, что не меньше. Но, как скоро это имеем, когда песни сделались перед нами памятником, когда записа- ны, собраны и лежат перед нами в печати, мы, по счастью, име- ем в них больше, чем бы казалось с первого взгляда, и в этом сейчас убедимся: только мы пойдем другим, обратным путем рассмотрения и окинем взглядом предмет наш уже не сверху вниз, от положительной истории до уцелевшего народного творчества, а снизу вверх – от песней нашего простого народа к сложному, широкому и разнообразному их материалу, к вос- петой в них исторической жизни и к самой действительности петровского времени. Правда, в настоящем случае перед нами свидетель – народ простой: но тем проще, безыскусственнее, неподдельнее, надежнее и вернее его показания; последствия невежества, незнания или ошибки, как, например, порчу имен или море Хвалынское вместо Варяжского, Левенгаупт вместо Ласси и т. п., гораздо легче заметить, отделить или поправить, чем многие вещи, проистекавшие coвсем из другого источни- ка, у Голикова, Штелина, Прокоповича. Даже то, чтό в этой об- ласти «не дошло» до нас, несравненно, возможнее дополнить или представить себе, нежели то, чтό было намеренно «скры- то». Что бы ни говорили, лишь за низшими слоями удержалось у нас название «народа» в собственном смысле: это народ «уцелевший», и мы вправе, мы обязаны понимать его как на- род «целый», по крайности, за неимением другого «более цело- го».

    Как ни мелки отрывки его песней, как ни ослабело, может статься, творчество в сих образцах, никто не усомнится при- знать его творчеством «народным»: между тем как не именуем же мы народным творчеством произведения петровских кант, Преображенского приказа, Кантемира или поэму «Петр Вели- кий», даже «Полтаву», как ни близко «возвращается» она пу- тем своим к народному творческому типу. Во всяком случае, нам представляется истинное «творчество»: где единый образ часто заменяет собою тысячи прозаических реляций, где силы народа свободно настроены и подняты к созиданию, притом силы лучшие и высшие, где дух крепнет и светлеет, где он име- ет в виду одну только истину, красоту и благо, гнушается дряз- гами и случайностями обиходного житейского взгляда или личных намеренных тенденций, где устами движет не только предметное созерцание окружающего мира, но с тем вместе высшее песнотворческое провидение и прорицание. К созда- нию творческому привтекли здесь силы не одного узкого или условного кругозора, обведенного тогдашнею эпохой, но столь- ко же прожитого прошедшего, силы всего прежнего творче- ства былевого и даже более ранние зачатки его как элементы, сосредоточенные на любимом произведении: без любви к соз- данию не были бы вызваны эти элементы из глуби прошлого, а мы видим в песнях петровских и краски «Слова о Полку Иго- реве», и черты былин богатырских, и приемы самых старших песней – обрядных, например, плачей или заплачек. Не на ис- кажение же действительности или истины исторической со- вершен такой подъем творческого духа: на оплодотворение и оживление, на вящую истину, красоту и правду. Средства и способы былевые не уничтожают, не ослабляют здесь исто- рии: история действительности только преломляется здесь в творческом былевом миросозерцании, подобно как один и тот же белый луч живет одинаково и в разложении своем, и в переливах цветов радужных. При всей свободе творческой, мы тем не менее усматриваем здесь историю, мы встречаем исторические имена, местности, годы и события; нам удобно дополнять здесь творческие картины свидетельством соответ- ственных показаний истории положительной и письменной. И с этой, говорим, внешней творчеству, стороны мы видим в нем за петровское время гораздо более исторического в тес- ном смысле, чем за все эпохи предшествовавшие, даже москов- ские. Отсюда же, восходя выше и раньше, мы постепенно теря- ем более черт исторических, встречаем более эпических, былевых; отсюда, с определенной точки зрения, выучиваемся мы признавать известные степени исторической действитель- ности в самых старших произведениях нашего народного эпо- са и, нисколько не смешивая, сопоставлять с историей в эпосе – историю действительной жизни. Только типические сочинители «происхождения русских былин» способны в этом сопоставлении или взаимном дополнении видеть посягатель- ство истории на эпос вместо правильного различения усматри- вать здесь помесь враждебных несродных областей, или же, наоборот, не способны заметить в былевом творчестве своего рода народную историю. Они не постигают, что такого рода история в прямом соответствии с историей всякой, сколько бы ни выступала сия последняя до крайних пределов внешности; они не постигают, что это также совершенная действитель- ность: но дело в том, что это история творческая, действитель- ность творческих образов, творческая история истории. Так, не только пластика и живопись образов народных, не только творческое слово и неразрывная с ним народная музыка, это живое, еще не распавшееся сочетание сил в творческом мире народа, но даже и те, порознь разделившиеся позднее искус- ства, ваяние, живопись, изящная литература и музыка воспро- изводят перед нами своеобразную историю народа никак не менее летописи, исторического исследования и учебника. Ряд греческих статуй, последование немецких музыкальных соз- даний с избытком может если не заменить, то, конечно, вос- полнить Геродота, Фукидида и Ксенофонта или трудолюбивых историков Германии. Когда же эта творческая повесть, обра- щенная лицом своим к историческим событиям, вторично их «претворившая» в своем лоне и взлелеявшая в высшем духов- ном образе, другими словами – эта повесть народного истори- ческого самосознания, рассказавшая поэтически, как сознал себя сам народ в известную историческую эпоху, когда она, го- ворим, ныне предлежит нам уже в письменности, как письмен- ный и даже печатный памятник: нисколько не беднее она, не слабее, не молчаливее, не уже и не сомнительнее любого, како- го угодно, исторического документа, напротив, во многом бо- гаче, живее, красноречивее, осязательнее, открытее, чище, ис- креннее, неподкупнее, влиятельнее, вожделеннее. Всякий по- рядочный историк отныне воспользуется сим для истории Петра и Петровской эпохи: в науке восполнился громадный, значительно прежде ослаблявший ее, пробел. А когда, нако- нец, в этом новом, прямо из уст народа столь свежем еще па- мятнике видим мы явную любовь народа к Петру и искреннее к нему сочувствие, когда встречаем воплощенное представле- ние всего величия тогдашних событий и сознание далеко про- никающее вперед, в ожидании знаменательных плодов от бу- дущего и с терпением перед тугим ростом начал новых, крепкою рукою втиснутых в тогдашнюю почву русской жизни: мы отныне, что бы ни говорила о Петре и какая бы ни говорила нам история, сошлемся всегда на творчество народное. Ясный исторический взгляд на эпоху нередко подтвердим мы: да, то же самое и так же точно говорит сам народ наш в своих песнях; самую обличительную тенденцию встретим порою словами: однако же не так передается дело в творческом образе самого народа. Историческую истину можно поздравить с немаловаж- ным торжеством правды.

    Несмотря на особые отличия двух исторических эпох, в самой личной жизни Петра, в характере его положений и даже в некоторых событиях его времени давно замечено про- ницательными, хотя и немноготомными, историками рази- тельное сходство с Иваном Грозным: отношения к супругам и к сыну дополняют собою параллель. Творчеством народным развито это сближение почти до единства образов, до повторе- ния приемов и красок, до тождесловия выражений. Казни Грозного как будто оживают и уясняются казнями стрельцов и большого боярина; умолчанная в песнях судьба Петрова сына с избытком обрисована покушением Грозного на соб- ственное дитя свое; Флор со своими товарищами отвечает Ер- маку; борьба императора с драгуном напоминает собою живо борьбу Кастрюка, и если Грозный любуется, как «русак тешит- ся», то в Петре творчество ступило лишь далее, переведя эту потеху на единоборство самого государя. В особенности же со- поставляет народ того и другого, выражая ясно свой сходный взгляд на обоих, когда монастырь Румянцев и правеж повторя- ются там и здесь; плач отверженной супруги до того роднится при обоих, что нужна большая опытность в признаках творчества, дабы различить здесь эпохи, отстоящие на полтораста лет; покорение Азова передается теми же почти образами и словами, что покорение Казани; плач по умершем царе, на- чатый в былинах с Ивана, прошедши промежуток годов, со всею силою воскресает при гробе Петра и лишь отсюда делает- ся первообразом для подобных плачей последующих. Сопо- ставление это, разумеется, нисколько не роняет Петра: оно вы- ясняет нам образ и действительное величие Ивана. Для народа тот и другой стоят самыми знаменательными точками или, правильнее, образами во главе двух важнейших периодов мо- сковского, былевого-исторического творчества: первый собрал и сосредоточил творчество вокруг лица своего, впервые дал жизнь, цветность характера и полноту былинам московским; второй, по миновании промежутка, завершил их и в заключи- тельной полноте пронес их с именем своим по всей России до отдаленнейших окраин. Только этими двумя образами воз- буждено в равной мере творческое настроение народа, только на них сосредоточилось до полноты и единства в московском своем периоде, только к ним отнеслось с непрерывным сочув- ствием. Покойный П. В. Киреевский заметил, что «в песнях об Иоанне Грозном народ сохранил воспоминание только о светлой стороне его характера. Он поет о славном завоевании Казани и Астрахани; о православном царе, которому преклоняются все орды татарские; о его любви к русскому народу и его радости, когда русской удалец на его свадебном пиру поборол его гордого шурина, черкасского князя: но не помнит ни о его опричниках, ни об других его темных делах. Такая память народа, во всяком случае, заслуживает полное внимание историков»5. Добродуш- ный С. П. Шевырев еще дальше развил мысль сего рода в сто- рону уже исключительную, и несколько раз повторял, что в этом видно исконное добродушие нашего народа, его незло- памятство, его забвение и прощение злу. Такая прагматическая настроенность в деле истории и толкование событий благо- душною нравственностью, если где возможны, то никак не прилагаются к делу творчества.

    5 См. у нас выпуск 1.

    Творчество искренне, ненамеренно, верно воспроизведенному творчески образу и себе са- мому, как верно зеркало, а потому свободно от всяких тенден- ций, хотя бы лучших и нравственнейших. Творчество, отчасти уже видели мы, совсем не думает прощать: оно воспроизводит, по мере своих сил и интересов, – до последней черты, не остав- ляя места ничему скрытому и никаких потаенных закоулков, напротив, усиленно стремясь проникнуть в глубочайшие тай- ники жизни; оно не живет воспоминанием: где воспоминание, там нет уже творческого процесса; в самом повторений былин, однажды сложенных, народ твердит живое, отрекаясь от всего мертвого, и с точностью держится созданного прежде. Забве- нию здесь подвергается только отжившее – в самом творчестве, или замененное новыми его приемами, иногда лучшими, ино- гда искаженными: не общий предмет, не внутренняя сущность, не главный образ, не основное воззрение. Если теперь не слыш- но былин петровских с характером и тоном другим, инаковым, то смело говорим, что его не было и встарь. По причинам, ука- занным выше, могла не дойти к нам «целая» былина, могли утратиться в иные – смотря по певцу – начало, середина, ко- нец: но, если что слышим теперь, хотя бы в уцелевшем отрыв- ке, то здесь ничего существенного, кроме разве мелочей и под- робностей, не забыто. Да и не могло существовать такого снисходительного забвения, – и вот тому самое яркое доказа- тельство, которое не должны мы опускать из взора ни на мину- ту: былины поются так, как они сложены в начале, с забвением лишь того, чего вовсе в них не поется за утратою, а слагались они – если когда-либо, то в петровское время всего более за- одно с событиями истории, тотчас вслед за ними, без всякого промежутка, и много-много когда с таким промежутком, кото- рый лежит от события внешнего до сознания, от обиходной речи до слова творческого, от освещенного предмета до глаза, от впечатления предметного до образа в воображении. Были- ны петровские научают всю нашу интеллигенцию, что по тому же самому пути, только в различной степени силы и с разноо- бразием приема, творчество народное, во всем своем предыду- щем развитии, спешно и верно отвечало окружавшей действительности, не медля творило из родников одушевления своего, вызванное массою предлежавшего внешнего материала. Чем выше, чем дальше в старину, до глубины доисторической, раз- личие в этом деле состояло не в медленности, не в косности, не в глухоте к событию, не в искажении родного, не в перееме чужого, – а в перевесе того или другого элемента, о которых говорили мы, былевого в тесном смысле, иначе эпического, или же элемента тесно-исторического и внешне-исторического. При Петре, убедились мы, и сейчас еще более убедимся, эле- мент исторический в сем деле окончательно восторжествовал до той степени, что, правда, допустил еще длиться жизнь эпо- са, но уже мог подорвать ее при малейшем неравновесии, и действительно, мы знаем, позднее после Петра подорвал ее. Потому же здесь сравнительно с прежними эпохами всего ярче черты, доказывающие одновременное или по крайности спеш- ное сложение былины – вместе с внешним явлением события исторического, с действительною и даже летописною истори- ей. Достаточно уже ясно из прежних томов нашего издания, как в течение многих столетий былевые песни с постепенным переходом своим в исторические сопровождают всю (хотя и не во всем) историю нашу, – предмет песнопения, творческим своим изображением и отражением; за Петром же следят они уже шаг за шагом; от того здесь встречаем мы такие положи- тельные исторические события, такие несомненные имена, местности и черты, что разве только г. Стасов может усмо- треть, например, Алтай и Борнео под Шлиссельбургом и Пол- тавой: но не об этих исторических элементах теперь говорим мы. Далее, в творчестве нередко видим подробности, доступ- ные лишь очевидцам, современникам, свидетелям и туземцам воспетой истории, например о Киеве с его тогдашними улица- ми и древностями, о потешных княжеских лугах, о Новгороде с его старинными слободами, сотнями, приходами, мостами, о московских древних урочищах, о Красной Мызе, Орешке, Ко- лывани, Выборге, Верее, Ладожском канале, или хоть о «потух- шем мутном оке» Грозного, о мелких украшениях гагаринско- го дома и т. п.: опять только гг. Стасовы могут подозревать здесь плутовство, лукаво скрывающее за собою подробности киргиз-кайсацких орд; но опять не на этом мы здесь остано- вимся, – это понятно всякому здравому взгляду. Мы хотим здесь привести уже не то, что легко открывается нашему взгля- ду, а, напротив, те свидетельства, которыми сама песня, как бы перстом и указкой, указывает нам, что она современна собы- тию воспетому, что она говорит о своем настоящем, что даже нынешний певец, повторяя тогдашнюю былину, становится на ее точку зрения. Еще в древнем нашем творчестве встречаются нередко такие выражения, как, например, при осаде Киева от татар: «А от пару было от кониного А и месяц-солнце помер- кнуло, А от духу татарского не можно крещеным нам живым быть». В новгородских песнях: «А и нет у нас таковá певца Во славном Нове-городе Сопротив Василья Буслаева». При были- нах московских после Ивана мы имели уже случай заметить, даже по письменным документам, что явно не проходило года между событием и песнею о событии (рукопись Ричарда Джемса); или, например, одни лишь ближайшие современники могли петь о Феодоре и Борисе: «Есть еще на Москве православный царь, Побежал еси, собака, крымской царь»; о Самозванце:

    «За что на нас Господь Бог прогневался, Сослал нам, Боже, прелестника, Уже ли он расстрига на царство сел?» «Было у нас в Миколу во пятницу,– А Стрижка-ярышка у баню идеть»; о приезде Филарета: «А что скажут (говорят), въехал батюшка, государь Филарет Микитич»; о пожаре в доме Шереметева:

    «Отчего наша каменна Москва загоралась (после горела не раз и от друтих причин)»; о стоянке под Ригою: «Что стоял Царь- Государь по три годы, Еще бывший Алексей царь Михайло- вич» – разумеется, недавно бывший; о Разине и разинцах песня их об самих себе, вообще песни самих героев и героинь – Ксе- нии, Шереметева, Евдокии и т. д. В песнях петровских еще бо- лее такого рода признаков современного сложения песни, на каждом шагу: «Бывало, де, православный царь Любил стрель- цов, много жаловал, Нынче государь на нас прогневался И хо- чет стрельцов казнить-вешати». «Дотолева зелень сад зелен стоял, А нонче зелен сад присох-приблек (о том же)». – «Бежит-то из Москвы скорый посол, Держит во руках грозный указ, чтобы были мы солдатушки приубраные, – Нам заутра, солда- тушкам, в поход итти, В поход итти под Азов город». «Ах слу- жили мы на границе три годочка, Нам ни весточки, ни грамотки с Дону нету, – На четвертом годочке перепала весточка».

    – «Вечόр-то мне, матушка, малым-мало спалося, Что малым-мало спалося, много виделося», – и разгадка сна – «Бел-горюч ка- мень, – то наш Кремль-город, Сизой орел, – то наш Батюшка православный царь, Победит наш государь землю Швед- скую». – «Как никто-то про то не знает, не ведает, Что куда наш государь-царь снаряжается: Снаряжается государь-царь в землю Шведскую, Он, меня ли, добра молодца, с собой берет, Уж как мне ли, добру молодцу, не хотелося». – «Как куды же наш православный царь собирается? Собирается православ- ный царь воины земли, Во ины земли во Шведския». – «Как во тысяча во семьсот во первом году, Да и шестаго месяца июня, Как шестаго нá десять во числах, – Там шел-прошел царский Большой Боярин, кавалер Борис Петрович Шереметев (до та- ких мелочей простирается точность вообще в описании похо- дов Шереметева)». – «Тут много мы шведов порубили, А в трое того в полон их взяли: Тем прибыль государю учинили». – «Во славном городе в Орешке, По нынешнему званию Шлюшен- бурге, – Идет тут царев Большой Боярин». – «Ты злодей-злодей, ретиво сердце, Ты беду мне, молодцу, предвещало, Предвеща- ло ты, а не сказало, Что быть ли мне, молодцу, в рекрутах, А в солдатах быть мне и в походе Что под славным городом под Орешком, По нынешнему званию Шлиссельбургом». – «Ах ты ноченька, ты ноченька осенняя, Надоела ты мне, молодцу, на- скучила, Стоючи, братцы, на карауле государевом, Что под славным ли под городом под Выбургом». – «В тысяча семьсот первом годе, Во месяце было во июле, Стояли солдаты на гра- нице, А ни вестки, ни грамотки с Руси нету, В три годочка пе- репала скора вестка (об утратах), – Еще ли нам, ребятушки, не тошно?» – «Выходила тут наша армия, наша армия государева, Государя царя Белаго, Царя Белаго Петра Первого... В барабаны- то пробили по веселому, Нам указы прочитали по печальному... Как у нас ли во ширинке урон сделался, Урон сделался, гусары, генерал помер». Наконец эти безпрестанные строки в начале песней – «Как у нас было на святой Руси, На святой Руси, в каменной Москве», «У нас было на Тихόм Дону», «А у нас было на синем море, На синем море на Балтийскиим», и т. п., – всего этого не перечтешь. Очевидно, во всем этом, вполне современном, не могло быть места ни забвению, ни прощению: сочувственно к Ивану, а еще более к Петру, отнесся народ в их собственную эпоху, как современник, с полным со- знанием лелея их творческие образы, с ясным прозрением за- вещая внимательному потомству величавые песни как живые лица свидетелей. И если теперь поет народ так же, то, наобо- рот, значит, – и теперь не забыл своего сочувствия, и теперь живет тою же мыслию и тем же сознанием.

    Мы ниже рассмотрим еще до мелочей эту современность петровской песни, тип ее и склад – немыслимый до Петра, не- возможный в создании после него.

    Теперь же нам любопытно подметить некоторое несо- ответствие между сопоставленными творческими образами Ивана и Петра: оно так непременно и должно быть в извест- ной степени, по различию событий и обстоятельству ушедших далеко вперед в промежутке полутораста лет. Нам еще любо- пытнее: какими приемами и оборотами выходит народ из этого навязчивого противоречия в собственных его творческих об- разах, как старается помирить их единство или сходство, тог- да как история действительности подсказывает резкие отли- чия? Грозный казнил бояр, высокопоставленных лиц и вообще имевших несчастие быть приближенными: народу, в смысле целой массы или хотя низших простых слоев, он был хорош, легка была жизнь под его правлением, и от того, между про- чим, такое сочувствие к нему в творчестве. Совсем напротив, народ, и особенно простой, а еще более чернь, должны были почувствовать при Петре многие неизвестные дотоле тяготы жизни: это не изменило, однако, ни сочувствия, ни правды творчества. Народ в песнях петровских подвергает каре лица отборные, – Большого Боярина, атамана стрелецкого; самого большого – князя Голицына; самого любимого – Меншикова; самого богатого – Гагарина: он явно уравновешивает очерта- ния Петра с установившимся образом Ивана. Иван свиреп- ствовал за измену, и народ несколько раз подтверждает такую особенность, описывая, как выводил он изменушку; но измена часто была только мнимая, и народ опять не пропустил сей черты, напротив, выставил ее ярко в неожиданном спасении сына и восторженной радости отца; после эпохи Смут и еще более при Петре народ имел случай убедиться, что гнездо из- мены – не мечта и с тех пор, к сожалению, даже с излишком, сваливает доселе все беды свои на какую-то измену, там – где- то; Петр уже не рисуется подозрительным, не ищет по примеру Ивана усильно каких-нибудь подкопов, а между тем и внутри, в стрелецких бунтах, и в донских тревогах, и в делах швед- ских, и под Полтавой, сами события убеждают безпрестанно в намеренных проделках враждебной силы; так и здесь народ уравновешивает и оправдывает событиями воспетые неког- да подозрения Ивана. Что в представлениях народных, перед творческим взглядом, носилась действительно параллель меж- ду тем и другим властителем, что одним образом пополнялся другой, – видно уже из того, что не только черты, самые имена и лица переносит народ от одного к другому. Кроме упомяну- тых примеров, очень важно то, что в былинах Грозный, жалу- ясь на измену и лукавых заступников зла, не щадивших, одна- ко, лицо и семейство государя, с негодованием выводит – кого же? – Петровского Гагарина: «Грозный царь Иван Васильевич Всем князьям-боярам выговаривал: «По воре по Гагарине за- ступ было, А по царских родах и нет никого!» (Рыбник, ч. I).

    Чтό же, однако, забыл ли действительно народ о своих тяготах и нуждах при Петре? Нимало не забыл, напротив – твор- чески это выразил. Не говорим здесь о «разорениях», вымыш- ленных Сахаровым и разоривших подлинность его печатных образцов; народ влагает Голицыну упрек противу Петра: «Ты зачем, государь-царь, черня-т разоряешь, Ты зачем больших господ сподобляешь?» Но тут же и рядом, в песне того же типа и происхождения, народ, проникнутый тактом исторического самосознания, так безпощадно характеризует своего непро- шеного заступника: «Вот Москвою ехать князю, – ему было стыдно. Отчего же князю стыдно? Что первый изменщик». По- сле «рытья каналов» самая действительная и реальная тяжесть народу при Петре состояла в обязательной и частой казенной «службе», которой ото всех так настоятельно требовал Петр, и о которой, при господстве земщины и выборных начал, не грезили еще при Грозном: и точно, почти на каждом шагу в пе- тровских песнях выставлены – эта «Грозна служба государева, Что часты-дальны походушки», «Голова ль моя послуживая», «Бедные головушки солдатские», «Еще ли нам, ребятушки, не тошно» и т. п. Но посмотрите опять; каким образом относится к сему народ: жалуется он на самую службу как на зло, видит в ней обиду и неправду? Нисколько. Это прежде всего пред- ставляется как личное и частное горе, основанное на прежних привычках быта народного, быта семейного, религиозного, общественного, пожалуй, даже на привычках былого порядка службы, – не больше: а личное и частное, разумеется, всегда легче принести в жертву требованиям высшим. Герой, часто в песнях появляющийся под разными образами, и любимей- шее лицо народное, сосредоточившее в себе героизм эпохи, Шереметев – наивно, задушевно, искренно горюет, что ему «не хотелось бы из Москвы идти, хотелось бы при Москве пожить, во дворце служить, московским чудотворцам молитися, есть у них дόма зеленый сад, там батюшка с матушкой, молода жена, детушки..». Сравните же при этом последующие наши песни «рекрутские», при наборах: там, совсем наоборот, нет уже на первом плане этих сожалений, там служба сама, в себе представляется роковой бедою и даже злом, при охлаждении к интересам государства или так называемого, не понятного народу, «национального единства». После песней безымян- ных и молодецких мы еще будем иметь случай, если Бог даст, проследить весь ход образов и представлений в этих песнях «о службе», с отдаленнейших времен ее до последних: и там еще более убедимся мы, как государственные и народные ин- тересы, высоко поднятые и поставленные Петром Великим, отозвались сознательным высоким возбуждением в самих пес- нях его поры, побуждая народ при крупных образах творче- ства опускать из виду все личности, частности и мелочи, или же допускать их только в качестве частностей и мелочей.

    Мы видим, таким образом, уже из нескольких высказан- ных замечаний, что творчество петровских песней связуется тесно с предшествовавшим и в особенности близко примыкает к первому звену былевого творчества московского, к былинам Ивана, а через него уходит корнями своими в глубь творче- ства еще старейшего, отражая в себе черты древнейших былин богатырских: подробности о сходстве образов, приемов и са- мих выражений по возможности указаны нами в примечани- ях к тексту и отчасти окажутся сами собою при рассмотрении отдельных образцов. Эта связь с предшествующим и предше- ствующего – с петровским, общая взаимная связь всех былин старших с былевыми и позднейшими историческими песнями, только что у нас отпечатанными, выражается, во-первых, все- го нагляднее, внешним творчеству историческим элементом; о котором уже говорили мы: тем, что былины сопровожда- ют и отражают течение всей нашей истории, положительной, действительной, документальной, письменной, от Владимира и первых исторических имен, окружавших его, до смерти Пе- тра. Вторая связь или связь другого рода усматривается с той точки зрения, как былины относятся к истории: как былевое творчество, исходя из повести о внутренней жизни слагавшего- ся и сложившегося народа, обращается с известными приемами к лицу событий внешних; как былевые песни постепенно про- никаются ходом истории действительной; как на самом деле сживаются эти две стороны в одно существо, песни былевые становятся историческими, история же положительная и даже летописная отражается в них, находя себе существенное по- полнение и одежду творческую. Мы наблюдаем такую посте- пенность шаг за шагом по памятникам, нами отпечатанным, и, если в образах эпоса Владимирова должны были отыски- вать не всем заметные черты исторические, заимствуя их в по- полнение, пояснение и опору из источников дееписания; если черты эти приняли совершенно частный, хотя и крупный еще, облик в исключительном местном творчестве новгородском, а при князьях рассыпались пред нами по уделам и по мелочам совершенно областных, семейных или личных событий: то в мо- сковских былинах предстала нам История во всех силах и пра- вах своих, в целости и единстве, в документальности образов творчества, в творческом изображении несомненной внешней действительности; наконец, при Петре нам приходится уже не столько искать историю в песне, сколько песню в сферах исто- рии, творчество при летописи, поэзию народную при книжной прозе. Насколько здесь, после пройденных эпох, изменилось само былевое творчество по отношению к истории, достаточ- но для того, чтоб убедиться, сравнить любую богатырскую былину круга Владимирова с песнями, например, о походах Шереметева. Предмет, достойный изучения, и нельзя не пожа- леть, что им доселе не займутся наши quasi-ученые и крити- ки, вместо праздных разглагольствий о грубой татарщине или мизерном мифе в нашей творческой, столь ясной и наглядной образами, жизни. Проходя этот путь, то есть следя за связью и преемством былин, мы вступаем уже отчасти в историю са- мого творчества, насколько былевые приемы его и способы изменяются, развиваются или движутся вперед внутри их са- мих, хотя и по стороннему иногда поводу: одним словом, не отыскиваем уже исторический элемент в былине, а, напротив, в былинах, несомненно отражающих историю, наблюдаем по- следовательность и развитие самих былевых приемов, спосо- бов, образов и выражений. Этими шагами, говорим, перехо- дим мы к связи третьего ряда – к истории самого народного творчества, в нем самом, в собственной его области: зависимо или независимо от всякой другой истории, только во всяком случае это история своя, собственная и особая. Как на пер- вых порах творчества былевого, вынесенного на свет Божий из глубины доисторической, созерцаем мы образы и слышим повесть внутреннего бытия народного, внутреннюю историю того, как сам народ слагался, сложился и явился на поприще истории народом; как в дальнейшем ходе по былинам следим историю дееписательную, во взаимных соотношениях внеш- ней действительности и творчества, события и былевого сло- ва: так, после известных пройденных стадий на поприще раз- вития само творчество дает нам свою собственную историю, где мы можем даже, например, забыть исторические имена, местности и события как внешние, где историческая действи- тельность принадлежит уже самой песне, где событие, исто- рически развивавшееся, есть сама былина, где исторический факт есть создание, состав, склад, строй, размер, вид, стих, напев, образ, слово, звук былины.

    Эту внутреннюю историю самого былевого и всяких родов, лишь бы народного устного, творчества, – еще плохо отличают у нас от истории вне твор- чества или от исторических отношений его: все несчастия сочинителей происхождения былин, беззаветных любителей Ильи Муромца и вообще петербургских критиков происходят именно пока отсюда, из этого источника не-до-раз-умений и не-до-умений. Вся вина и все извинение их неуспеха состоит в том, что они сами не следят, не слышат, не собирают, не запи- сывают в народе, не издают в связи его памятников, а потому не держатся сих последних как природы и вместе историче- ской жизни, одним словом, не идут обычным путем плодот- ворных естественных наук и талантливой истории, напротив, налетают на устное творчество свысока, с кабинетного возду- ха, с облаков сигарного дыма или петербургской атмосферы, с исторической мысли, выработанной совсем иным путем, с философского понятия о мифе, представляющего результат, а отнюдь не начало, с насиженных – почти геморроидальных – припадков литературной – письменной – критики, даже прямо с фантастических рыцарских зáмков своего отвлеченного воз- зрения: то есть строят здание науки с крыши. К чему подобный прием может довести, – мы видели уже тому плоды в печати: мы получили в ученом ареопаге даже такого одного критика, который, привыкнув всю жизнь свою разбирать признаки ру- кописей, приписки их, буквы и бумагу или пергамин, при на- хлынувшем вдруг потоке памятников устного творчества, при интересах, возбужденных к изданию их, до сих пор с невозмутимой стойкостию продолжает здесь искать бумаги, буквы, приписки и чернильный «признак», а за неимением того не стыдится даже печатно проговариваться, что все эти былины сочинены издателями или по крайности присочинены. Между тем каждый новый наш шаг в изданиях прибавляет собою но- вый период, новую область данных, новую широкую полосу для истории самого творчества: петровские песни заключают собою историю сего рода, не меньше как тысячелетнюю, и, по крайности, при них уже имеем мы достаточно данных, чтобы уловить организм и развитие, ход, последовательность, по- ступание, признаки, особенности такой многовековой жизни. Чтό же привносят к этого рода исторической связи песни пе- тровские, каким звеном примыкают к предыдущему и связуют с собою последующее? За ограниченностью места и времени скажем о том пока в нескольких словах.

    При издании 7-го выпуска насколько позволял нам до- суг, – ибо мы все-таки считаем «издание» памятников, на нас судьбою возложенное, пока важнее всяких «рассуждений» о сем предмете, – успели мы в кратких чертах обозначить связь московских былин с предыдущими и специальные их отличия, с точки зрения их внутренней истории. Мы видели постепен- ность перехода старших форм былины в побывальщину и ста- рину, разложение их на песни других отделов, даже в сказку и простое сказание: но вместе с тем в московском периоде твор- чества мы усмотрели возобновление сил, способов и средств, творчество воспрянувшее и ознаменовавшее новую жизнь свою некоторыми новыми формами, новыми приемами и путями. Мы здесь заметили особенную краткость, точность и закон- ченность, в определенности сжатую могучую силу, в характере силы драматизм и его первые яркие зачатки, хотя еще туго свя- занные узлом эпическим. – В размере стиха последо-вательно наблюдали мы, начиная от доисторической основы в 8 слогов, вступившее со временем, на поприще истории и при первом цвете собственного эпоса, господство 10 слогов, уклонения к 9, 11 и 12, через 13 (любимых ) слогов переход, в размеры новые, зарождение строф и припева, разлом стиха на две, связные половины и т. п. В напеве былин, чем ближе к нам, в московских отличили мы небывалое дотоле разнообразие, связь с лирикой, резкое деление колен или повторение одного в припеве и т.п.6

    Разумеется, все это совершалось в связи с историей народных инструментов: XVII век унес большинство их с лица нашей земли, даже те средней поры инструменты, кои существова- ли у старшей Московской Руси: зато скоро заменил их отчасти развитием музыки полковой, военной, отчасти в самом народе и преимущественно по окраинам или, чтό очень близко, по ко- зацким украйнам, инструментами заносными, исключительно струнными и притом многострунными, с широтою диапазона и крайним разнообразием ладов7.

    Наконец, в выражении и языке не могли мы опустить без внимания особенную простоту, естественность, ясность, близость к нашему современному обиходу речи и также точно родство с языком Московской письменности, с языком господ- ствующим и установившимся в литературе, даже вторжение оборотов чисто книжных или выражений из документов пись- менных и актов, а отсюда – близость к печати и самый легкий, так сказать, сам напросившийся переход в старшие издания на- ших песенников. Нечего прибавлять, что все это отличие «мо- сковское», и в мере бόльшей, и с решительным перевесом, ока- зывается в песнях петровских, достойно заключивших собою былевой период московского творчества. Но здесь, кроме того, есть еще несколько шагов вперед. Песня весьма часто выдер- живает старший строй еще строгой, типической былины; редко ослабляет его до побывальщины и вовсе не представляет при- меров, разве в мелочах, – старины, той формы, которая, однако же, господствует в уцелевших до нас образцах о Грозном.

    6 Подробнее развита нами с тех пор теория народного нашего стихосложения, с полнотою примеров, в помянутых «публичных чтениях», и особен- но в том, которое держали мы перед Московским археологическим съездом 26 марта 1869 года. Оно еще не напечатано. 7 История и виды наших народных инструментов изложены нами в публичных Чтениях перед Московским археологическим съездом, в заседании Общества древнерусского искусства 25 марта 1869 года. Кажется, будет напечатано в издании Общества.

    В сказку, кроме двух-трех примеров, нами приведенных, бы- лины эти не переходили, и очень понятно: чем более раскиды- вается здесь мир исторический, тем менее сказочный, и, в об- ратном отношении – чем выше восходим в периодах былевого нашего творчества, тем более там элементов сказки, пока, ви- дим, совсем не завладела она нашим эпосом доисторическим, разложивши его в тысячи образцов своих. Зато, напротив, пес- ня Петровская обыкновенно что-нибудь одно: или строгая бы- лина, или уже всякая обычная песня, так называемая лириче- ская, то есть женская, – семейная, беседная, тягольная и т. д.; другими словами, былина, потерявши черты былевые и исто- рические, перешла здесь не в промежуточные формы (побы- вальщины, старины) и не в сказку, а в простые обиходные пес- ни, смешалась с ними и часто в них затерялась. В этой растеряности она сберегает нам порою только прежний строй и размер, типически заданный былиною, да еще некоторые мелкие черты, иногда, по-видимому, даже одни лишь случай- ные выражения, и по сим-то признакам, доступным только опытному взгляду, вынимали мы часто из разнородной массы творчества песню петровского происхождения и характера, или дополняли ею песню чисто историческую. Тем не менее, там, где былина еще уцелела, состав ее и строй опять поража- ют нас характером силы возобновившейся и воспрянувшей, яркою возбужденностью творчества, о которой, и даже причи- нах ее, мы упоминали выше. Как первые собственно московские былины об Иване относятся к периоду предшествовавшего ослабления и разложения, к периоду княжескому и областному, почти также петровские относятся к былинам, побывальщинам, старинам и всяким сего рода песням XVII века, у нас прежде отпечатанным (в 7-м выпуске): творчество возстало вновь и еще в большей мере, чем когда-либо прежде, отличается закончен- ностью, точностью, краткостью, определенностью, сжатостью и сдержанностью силы. Единство московское, в основе народ- ное, на вершине общественное, во внешности государственное, единство царства и патриархата не прошло даром для творче- ства или, лучше, послужило и для сего последнего замечательным даром: империя, новое войско, флот, преобразования пе- тровские и победы, – все это еще выше напрягло настроенность к сознанию или, по крайности, чувству единства, цельности, определенности, какой-то державной власти – во всем, даже в творчестве и в его слове. Строй творчества не мог не ответить сей общей настроенности: так называемая «концепция» петров- ских былин нередко удивляет своею искусною выдержкой, ху- дожественной строгостью, цельностью, единством. Особенно, если попробуете это сравнить с широтою, плодовитостью, цве- тистостью, расплывчивостью, наклонностью к эпизодам и тому подобными отличиями в старших, богатырских былинах, на другом, южном и старшем конце нашего творчества. Драма- тизм, о котором мы говорили прежде, так уже силен теперь, что сказывается в самой внешней форме выражения: былина безпрестанно выводит разговоры лиц действующих; в рассказ входит с речами сам народ от себя (особенно в песне о Голи- цыне); вступление к шведским войнам целиком излагается в диалогах и реплике; говорит от себя Москва-река-Смородина, говорит (о Ладожском канале), говорит и жалуется Дон... И это все тем замечательнее, что для былины петровской представ- лялось гораздо больше искушений сойти с подобного пути, чем во всех периодах предшествовавших: о бок с нею, возник- шее еще прежде, развилось теперь, окрепло и обозначилось всеми особенностями творчество окраин или, что почти то же для тогдашней эпохи, козацких украйн. Не Малороссия могла влиять здесь, о ней речь еще впереди: наше ближайшее, наше присное козачество, хотя родом оттуда же, но в новых, «мо- сковских» формах, заиграло роль дотоле небывалую. Начав- шееся для нас собственно с Ермака, оживленное Разиным, творчество козацкое теперь было уже и полно, и обширно, и своеобразно. Между тем по характеру, как и сама действи- тельность, оно отличалось резко от обрисованного нами твор- чества московского, тем более императорского и петровского. По славным рекам своим, которые несли славу козачества до моря, по двум морям – Черному и Синему-Хвалынскому, а ино- гда и по третьему, Белому-Средиземному, по прилежащим берегам и сотням островов, в тысяче мелких, тем не меньше ге- ройских похождений, следом за подвижными дружинами и за подвигами многих тысяч удалых личностей, творчество козац- кое по преимуществу расплывчиво и почти безкрайно в содер- жании своем, составе и строе; народные инструменты жителей оседлых скоро совсем здесь исчезли, получили господство струнные, большею частию заносные и даже многострунные, бандура и кобза, потом торбан; в прямом соответствии с сим стих растянулся, возрос даже до 16 слогов, то есть вдвое про- тив основных восьми, переломился от такой длинноты на две половины, разбился на части и отрезки, в особый запев и раз- нородные припевы; напев козацкий то растянут до безконеч- ности, то дробится на повторяющиеся колена.

    Невозможно здесь, как и в прочих петровских редко, типическое перерож- дение былины в старину и побывальщину: напротив, былина поется действующим лицом и действующими лицами, это – песня известных лиц, и мы видели много примеров, как без- престанно переходит она от лирической песни лица к эпиче- скому рассказу о лице и обратно. Высший пункт такого развития в XVII веке – песни разинские. К этой-то области и эпохе относится своим происхождением большинство наших песней о Волге и по Волге, о Доне и по Дону, по Синему морю Хвалынскому, степь – Царицынская, Моздоцкая, Саратовская, знаменитая «Молодость» и т. д., где стих и даже часто одно слово, один слог и звук гуляет по нескольким гаммам и реги- страм. Когда не знали истории нашего песнотворчества, – а та- кое неведение, к сожалению, длится с редкими исключениями доселе, – в этих песнях видели древнейший, исконный тип ве- ликорусский, восторгались безконечною ширью и удалью, ди- вились неуловимости, умилялись тоном протяжным и зауныв- ным: тут нет иоты правды, все это сравнительно позднейшее, все – порождение окраин. Чем старше песня наша вообще, тем – разве отделяя порчу и новизну – строже и определеннее склад, короче состав, сосредоточеннее художественность, раз- мереннее и точнее стих, проще, яснее и уловимее напев, в пря- мом соответствии с более древними народными инструментами, обыкновенно разнообразными по количеству, но простейшими по качеству и строю, специальными по особым отделам песни. Уже старший и южный наш эпос, сравнительно позднейший после исконных неэпических песней, несколько выступил от- сюда, как мы видели выше, и в Заметках 7-го выпуска: расши- рил внешнею предметностью содержание, порастянул склад, строй, стих, напев, и в этом его ступень, в этом особенности эпического творчества, историческое его отличие и развитие. Сюда-то, на известной степени дальнейшей, как убедимся еще ниже, примыкают малорусские, козацкие южные думы, так сказать, вторичные былины русского юга на частном наречии Украйны; сюда же, еще того далее, подходят наши великорус- ские песни козацкие от Сибири и Урала до Кубани, от Каспий- ского, Черного, Азовского моря и устья Дона до верхней поло- вины Волги. Былевое творчество – собственно московское, напротив, мы знаем, прямо наследовало старшей былине типи- ческой, во всей целости ее состава, склада, стиха и напева: но, мало того, – восполнило убыль промежутка княжеского или областного и воспрянуло вновь к вящей и особой, назовем ее –северовосточной – художественности. Петровскими пес- нями это завершилось: зато в их эпоху, повторяем, не только достигло зрелости творчество козацкое, но даже исторически, местно и территориально, вместе с самими козаками, подвину- лось с юга вверх, к Воронежу и Москве, отсюда рассыпалось по всему лицу земли Русской, обогнуло окраины самые северные и западные, прошло по морю Варяжскому, до Пскова, Двины, Немана, а отсюда спустилось к Полтаве и слилось навсегда с творчеством козацким-малорусским. То есть оно вернулось к тому же южному началу, откуда некогда вышло, но зрелое, обогащенное длинным путем опытов, наложило свое господ- ство и влияние на Украйну: с тех пор малорусские песни от- личаем лишь по наречию; сколько в них есть еще былевого, сколько остатка от старшей думы и сколько связи с козачизною «московской», – это все уже не особый отдел, в роде прежних дум, напротив это одни и те же общие песни козацкие. Разумеется, все эти явления должны были потрясти былевой строй творчества московского: и однако оно еще устояло крепко в песнях петровских за петровское время. Новое, что принес- ли с собою в поступательную историю развития былины пе- тровские, – это, кроме помянутых выше отличий, дальнейшее, решительное образование строфы: при стихе в десять или око- ло того слогов, образуется стих второй, добавочный, более краткий; это уже не столько повторение второй половины сти- ха или второго колена, даже не второе, надломившееся и отде- ляющееся колено, как мы видели в некоторых былинах стар- ших и откуда зарождалась строфа, выделялся припев; нет, это уже большею частию стих особый, также определенный, толь- ко кратчайший, и чем обильнее он попадается в общем складе, тем резче выдается особенность «петровская». Именно: если сим неминуемо прервано однообразное течение эпоса, то са- мое разнообразие, стих – так сказать – пестрый не может уже повторяться в сем виде однообразно: течение делится на груп- пы, каждая группа представляется из нескольких сочетаний стиха – то длиннее, то короче, являются обороты и повороты склада, одним словом – стрόфы.

    Сравнительно с классическою древностью это почти то же, что сначала переход от гекзаметра к пентаметру, а далее – через пентаметр – до тех размеров и строф, кои видим уже, например, в господстве у Горация. Разумеется, такое явление есть уже одной ногою близкий шаг к падению эпоса, это переход ко всякой прочей песне, так назы- ваемой «женской»: здесь отчасти действовало влияние песней козацких, скоро слившихся с солдатскими. В музыке инстру- ментальной отвечало сему – не какое-нибудь развитие прежних народных инструментов, – они совсем пали и в XVIII веке не- многие остались, лишь на долю песней небылевых, особенно, всего дольше, хоровых и обрядных; не было и расширений ин- струмента, и заимствований, какие с чужи привились к нему у козаков: напротив, взяла силу музыка военная, скоро совсем сменившая и заменившая народную, хотя при Петре она отча- сти держалась еще старых форм народных и гораздо меньше, чем после, наполнялась инструментами немецкими или ита- льянскими. Многие песни петровские, например о походах Шереметева, – так и слышно в складе, –следуют военному маршу, в такт не народному уже выступу и не пляске народной, а во- енному шагу или вычурной искусственной выпляске: родона- чалие последующих форм солдатских. Чтобы не осталось это для многих одной отвлеченностью, вот, пока до будущего печа- тания подробностей, несколько наглядных образцов:

    а) Господствующий размер старших Былин: Илья Муромец, сын Иванович; Он в сиднях сидел ровно тридцать лет. Развившийся далее, но еще любимый: Что не белая береза к земле клонится. С надломом, делением неровных колен, зародышем строфы: Как из дáлеча далéча Из чистá поля. С зачатком припева: Сослал ты нам, Боже, прелестника, Прелестника. С повторениями другого свойства: Вы скажите мне про старое, Про старое, про бывалое. Побывальщины можно видеть на каждом шагу стари- ны, особенно в Ивановых (выпуск 6-й), строгие Московские в 7-м выпуске.

    б) Козацкие и особенно разинские (выпуск 7-й), растянутые: Уж не травушка в чистом поле зашаталась, Не муравая ко сырой земле приклонялась.

    – – – – – – –

    Вниз то было по матушке Камышенке реке, Супротив то было устьица Самары реки. Как далеченько-далеченько во чистом поле.

    – – – – – – –

    Тихохонько сине море становилося, Ничем наше Каспийское не шевельнулося Достижение 16 слогов:

    – – – – – – –

    Еще вниз то было по матушке Камышенке реке, Легкая лодочка выплывает, братцы, коломенка, Хорошо-больно легкая лодочка изукрашена.

    – – – – – – –

    Зачернелися на Волге Черноярские стружечки. «Ох вы гой еси, козачье наше вольное собранье!»

    – – – – – – –

    Через надлом сей крайней длинноты стиха по полам, возвращение к основным 8 слогам: Еще яснее:

    Или:

    Как по матушке по Волге легка(я) лодочка плывет. Уж вы горы мои, горы, прикажите-ка вы, горы, Под собой нам постояти, нам не год-то годовати.

    Уж вы горы мои, горы, Прикажите-ка вы, горы, Под собой нам постояти, Нам не год-то годовати. Зарождение припева: Ты взойди, взойди, солнце красное, Над горою да над высокою, Над высокою! (При пении растягивается 10 слогов до 16.)

    Подобно некоторым старшим и в переходе к петровским, с образованием строфы: Собирался князь Никита Сын Федорович, Он во путь во дороженьку, В Астрахань город.

    в) Из петровских, ближайшие к старшему типическому складу былин, в особенности стрелецкие, о казнях и всякой «грозе»: Из Кремля-Кремля, крепка города, От дворца-дворца государева, Что до самой ли Красной площади.

    Или:

    – – – – – – –

    Во далече, во далече во чистόм поле, А еще того подале во раздольице, Тут не красное солнышко выкаталося. Во далече, во далече Во чистόм поле, А еще того подале Во раздольице.

    – – – – – – –

    На зоре было на утренней, На восходе солнца красного, Государь-царь по дворцу гулял. Возле реченьки хожу млада, Меня реченька стопить хочет.

    – – – – – – –

    Ах ты батюшка, светёл месяц, Что ты светишь не по-старому? (Последний размер через 9 слогов особенно резко пере- ходит к лиризму и потому всего более любим у нас в песнях заунывных, – это своего рода элегия после эпоса.) Преимущественно возобновленные в размере москов- ском всего виднее в шереметевских походах, и здесь же отзвук военный: Не грозная туча возставала, Не част-крупен дождик выпадает.

    – – – – – – –

    Идет тут царёв большой боярин, Граф Борис Петрович Шереметев.

    – – – – – – –

    Ни в уме то было, ни в разуме, В помышленьице того не было.

    – – – – – – –

    Ты злодей-злодей, ретиво сердце, Ретиво сердце молодецкое!

    – – – – – – –

    Граф Борис сударь Петрович Шереметев, Не дошедщи Красной Мызы становился, Хорошо-добре полками приполчился.

    – – – – – – –

    Как никто-то про то не знает, не ведает, Что куда наш православный царь снаряжается. То же с отломом: Как никто-то про то не знает, Не ведает, Что куда наш православный царь Снаряжается. Но и в других отделах: Злата труба в поле протрубила, Прогласил государь, слово молвил.

    – – – – – – –

    Пό морю мόрю по Верейскому.

    – – – – – – –

    Ох ты ягодка самородинка, Распрекрасное мое деревцо... Молодой сержант на часах стоял... Воздыхает он словно лес шумит, Возрыдает он ровно гром гремит: Вы подуйте с гор, ветры буйные!

    – – – – – – –

    Ах ты ноченька, ты ноченька осенняя, Надоела ты мне, молодцу, наскучила.

    – – – – – – –

    Что под славным было городом под Шлюшеном, Ах не люта змея, братцы, извивалася. И т. п.

    – – – – – – –

    То же, в другом лишь способе размещения: Ах не люта змея, братцы, Извивалася. Связь петровских песней с предыдущими и козацкими в переходе к строфе: Ох вы гой естя, Азовскии (ски) Караульщички, Доложите во Азове свым Начальничкам.

    – – – – – – –

    Что со вечера солдатам Приказ отдан был, Со полуночи солдаты Ружья чистили, Ко белу свету солдаты Во строю стоят. г) Отличие петровских песней, особенно частое в них и потому закрепленное ими в творчестве: Со треми со теми со малыми С пригородками, А и со славною со Кубаньей, С крепким Лютиком.

    – – – – – – –

    Перекинулся собака Ко Азовскому паше, А Азовский-то паша Стал его спрашивать: Ты скажи, скажи, приятель, Правду истинную.

    – – – – – – –

    Малые малолеточки Перепужалися, По темным лесам Разбежалися, Один у них стоит, Не полόшится: Стойте, малы малолеточки, Не пужайтеся!

    – – – – – – –

    Да никто к этой избушечке С роду не захаживал, С роду не заезживал. Случилося ехать самому-то царю, Петру Первому. Захватили в этой избушечке Добра молодца.

    – – – – – – –

    Расспросил бы меня батюшка Православный царь, Я сказал бы ему, батюшке, Правду истинну.

    – – – – – – –

    Вечόр то мне, матушка, Малым-мало спалося, Что малым-мало спалося, Много виделося.... Как на кустике сидит птица, Млад сизόй орел, Во когтях своих он держит Черна ворона.

    – – – – – – –

    Ты дорожка ли моя, дорожка, Торна-широкая! Долиною ты, дорожка. Конца-краю нету... Закричал ли король шведский Громким голосочком: Поглядите вы, ребята, На свою сторонку! И т. п.

    – – – – – – –

    Как по крутόму по красному Бéрежку, Как по жолтому-сыпучему Песочку, Тут ходил-гулял батюшко Православный царь.

    Просим, однако, не злоупотреблять сими примерами и не слишком далеко простирать выводы: мы для краткости рас- сматриваем только число слогов; по количеству, протяжению голоса и ударениям – открываются совсем другие стороны и отличия. Здесь для незнакомых с делом нарочно берем толь- ко самый внешний и наглядный признак: но по ударениям, на- пример, даже десятисложные стихи московские, и особенно петровские, существенно рознятся порою от древнейших. Об этом у нас в своем месте.

    Равным образом, в течение всего издания, беглыми при случае заметками старались мы обозначить последователь- ность в периодах былевого творчества. Но мы не имели вре- мени хорошенько остановиться на существенном вопросе и решить: чтό именно следует считать здесь поступательным развитием вперед, к лучшему, и чтό – искажением творчества? Оставляем этот вопрос пока открытым и думаем только, что им полезнее было бы заняться разным современным у нас кри- тикам, чем пустым их разглагольствием с отвлеченными вы- водами о былинах. Одно только следует здесь заметить всего ближе к настоящему делу: песни петровские, составляя выс- ший, завершительный пункт былеваго творчества московско- го, в то же время и даже тем самым готовят ослабление эпоса, и пророчат, очевидно, его падение. В этом мы сходимся с мне- нием покойного П. В. Киреевского: «Царствование Петрово можно назвать и границею настоящих народных историче- ских песен.... Правда, что поются в народе песни о Семилети- ей войне, о турецких и шведских войнах Екатерины, о войне 1812 года и многие другие; но эти песни разительно отличают- ся ото всех настоящих народных песен: они лишены всякого поэтического достоинства и заслуживают внимания только как любопытные памятники времени»8. Явную порчу мы ча- сто отмечали при печатании самого текста; увидим еще пути ее при частном рассмотрении отдельных образцов; особенно же будем поучаться, когда пред нашими глазами восстанут в своем собственном виде, то есть во всем своем уродстве, про- изведения с половины XVIII века. Теперь для нас достаточны пока и разбросанные выше беглые черты: это драматизм, сам по себе прекрасный и двинувший творчество вперед, но вме- сте разрушивший спокойное и ровное течение эпоса; влияние песней козацких, а вместе с ними всех речных и степных, бур- лацких и даже чумацких, разбойничьих, темничных, лихих и разудалых, самих по себе весьма замечательных, но ставших в разрез определившемуся московскому складу; вторжение во- енного строя в смысле новейшем – рекрутчины и солдатчины; подрыв музыки народной и отсутствие ее поддержки для сти- ха; размер, узаконивший пестрые стихи – разных величин – и строфу; наконец, при краткости состава, природной и худо- жественной, совсем иное – по обстоятельствам – историческое дробление и мельчание образцов, неудержимая связь их с про- чими «женскими» песнями и понятная затерянность в огром- ной массе сих последних. Прибавьте сюда новизну многих явлений жизни, прозванных словом иностранным, и значитель- нейшую, чем прежде, близость творчества устного к письму, к литературе, где воцарился тогда павлиный язык: и вот вы- даются признаки, возможные в народном творчестве только со времен Петра.

    8 См. у нас выпуск 1-й.

    Сенат, фельдмаршал, граф, гвардия, драгуны, армия, генералы, солдаты, кавалеры, сенаторы, бомбардиры, капитаны, офицеры, кареты, квартеры, и т. д.; во всем этом, разумеется, нет еще большой беды, и это нисколько не хуже десятка слов татарских, зашедших в наши старшие былины; но на этом не остановилось. Народный устный язык, созданный, воспитанный, поддержанный, облагороженный и возделанный творчеством, постепенно уступил письменному, и не старому, конечно, а ходячему тогда новому, то есть более или менее без- образному. Это заметно в песнях еще лучших, при Петре: «Как ведут казнить тут добра молодца За измену против царского Величества»; «Ах не выслужила головушка Ни корысти себе, ни радости, Как ни слова себе добраґо И ни рангу себе высо- каго»; «Ай что взгόворит турецкой царь, Что султанское вели- чество, Ко своим ли ко фельдмаршалам (прежде гораздо проще его назвали бы «собакою», а свиту его «дивьими, затылками бритыми» и т. п.)»; «Тут много мы шведов порубили, А втрое того в полон их взяли, Тем прибыль государю учинили»; «По- бедили силу шведскую, Покорили город надобной»; «Хорошо Ярославль город построен, Что во тех ли во садочках гуляют девочки, генеральские дочки (в устах любимца Софьи!)»; и т. п. Все это сильно отзывается пунктами новых законов, регла- ментом, табелью о рангах, куртизанством иностранных дел, реляциями и курантами, даже зачатком романсов и романов. Близость к новой письменности и печати была виною явлений, невозможных и не виданных прежде: произведения устного творчества носились в старину из уст в уста – вне письма; если что записывалось, оно оставалось по корню устным, хотя бы и на письме; если это вставляли куда-либо, например в лето- пись, то именно вставляли, как разнородное, и оно легко здесь выдается, и нетрудно для нас выкраивается из страницы; если оно порождало собою письменные сказания, то само оставалось неприкосновенным источником. Совсем напротив, с эпо- хи Петра распространившиеся «песенники» намеренно соеди- няют и непременно записывают, а скоро и печатают ходячие песни: здесь, сверх письменных особенностей, проникших в самую песню среди народа, составители особо еще допол- няют – то или другое слово, выражение, даже образ и целую картину, затем выправляют, а скоро подделывают и переде- лывают; мало того, являются лица, и даровитые, которые свя- щенным долгом своим поставляют возделать песню или даже вновь сочинить ее, – за народ, вместо народа, даже для самого народа; издатели позднейшие соревнуют сим поэтам, выби- рают себе только возделанное и сами помогают улучшению, по крайнему своему разумению. И на этом-то самом внешнем, доступном и наглядном отличии всего более пока мы останав- ливались, частью – чтобы вскрыть действительное искажение, частью чтобы очистить действительный или предполагаемый подлинник: мы видели ясно покушения Чулкова, пассивность перепечатавшего Новикова, удачи Дмитриева, неудачи Попо- ва и Львова, утонченные уловки Сахарова, ревностные труды г. Костомарова с г-жею Мордовцевой. Прибавьте к тому, что скоро за эпохой Петра народная жизнь с ее исконным творче- ством или, по крайности, с творческой способностью – отде- лилась резко от всякой прочей; что событие, то есть предмет, вызов и содержание эпоса, сделалось не народным всецело, а исключительно общественным, клерикальным и всего чаще политическим; что политическая жизнь на первом плане яви- лась по преимуществу военной; что в военной области первым обрисовался солдат – и вы поймете, что эпос вскоре сделался солдатским, а солдатские песни остались единственно с харак- тером былевым; народ устранен или сам устранился от участия в сем новом мире и благополучно заменен формой «нации»; народные, новые песни о новейших событиях – вовсе не за- рождались. Разумеется, этим выдвигалось вперед творчество или, правильнее, искусство и художество личное, письменное, книжное: оно вступило законным наследником творчеству на- родному, и это еще, слава Богу, лучше, чем ничего, ибо в творчестве народном оставалось только старое или именно ничего. Это предуготовило нам Пушкина с «Борисом Годуновым», «Полтавой» и общественным Онегиным: но этим же, и в этом, рухнул до основания эпос народный. Так петровские песни, кроме внешних исторических обстоятельств, сами в себе, в собственной истории, несли зародыш разложения и падения: они только в последний раз отпраздновали торжество творче- ства народного, они же окончательно и отпели.

    Теперь понятно, что такое дело, как издание настоящаго выпуска, потребовало помянутаго «усиленного труда и напря- женных разысканий»: нам понадобились разнородные приемы, которые вовсе были не нужны и о которых потому не говорили мы прежде. Здесь место разъяснить их в подробности. Прежде нам предстояло только привести в порядок и издать готовое, собранное и записанное замечательными деятелями или нами самими, а при издании пояснить текст заметками, необходи- мыми для правильного разумения; выводы и указания наши, которым мы, впрочем, никогда не придавали особенного зна- чения, были потребны только по новости дела, ибо оно вводи- лось в литературу и науку с подобающим местом и значением впервые. Понятие и отличия творчества былевого, исключи- тельно пока занимающего половину наших главных изданий, отношения его к Истории и переход самого в историческое, равно как история сего рода творчества в самом себе, – вот за- дача и содержание наших, правда, многочисленных, но далеко еще не полных выводов, указаний и указателей. Мы только ставили вопросы, предлагали задачи, указывали, на чтό следу- ет обратить свое внимание науке: не можем не пожалеть одно- го, – что, сделав свое дело, работы наши остаются на Руси до сих пор единственными в этой области и, кроме праздных раз- глагольствований, доселе не дополнены и в существенных во- просах не решены со стороны других деятелей серьезными, положительными научными исследованиями. Так, например, Ф. И. Буслаев, от которого одного ожидалось бы прямо бли- жайшее содействие в сем роде, до последних дней печатно не сказал по поводу наших изданий ни слова. Главное же дело, издание наше, состояло в следующем. Всем известен подвиг П. В. Киреевского: ему первому вся честь и слава с таким рве- нием, уменьем и успехом в обилии записать и еще более со- брать записанные другими памятники народного творчества. Еще при жизни его, в близких сношениях, приглашенные к участию в участи его сборника, мы учились из частых бесед Петра Васильевича приемам записывания и собирания, спосо- бу обращения с памятниками, пониманию их и оценке. К со- жалению, сами занятые тогда больше процессом собственной работы, собиранием духовных стихов (после изданных нами и издаваемых), мы спешили приложить все это к нашей личной практике, и многое, касавшееся самого Сборника Киреевского, предоставляли будущему или памяти живых наших разгово- ров. Сам Петр Васильевич, как известно, подготовил к изда- нию только имевшийся тогда под рукою отдел Песней Свадеб- ных, до сих пор хранящийся в рукописи, да Стихов, коих часть напечатана, но значительная часть в тетради затеряна и до сих пор не отыскана. Смерть его оставила дело в наших руках и в таком виде: куча с тысячью листочков и сотнею тетрадей, большею частию разнородных рук, где только мы одни, по па- мяти наших бесед, в состоянии отличить места и лица, где и кем что-либо записано; доля их переписана наемным писцом, обыкновенно с ошибками; лучшая доля перебелена, с отлич- ным знанием дела, сестрою покойного, Марьей Васильевной, также вскоре скончавшеюся; наконец – переписанное или про- веренное для издания нами самими, еще при покойном. Все это помещалось в знакомом для всех «желтом чемодане», кото- рый обыкновенно П. В. Киреевский возил всюду с собою и ко- торый так же точно долго после сопровождал всюду наши пе- реездки, пока недавно С. А. Соболевский сделал для того прекрасный шкаф и поместил его уже в Московском публич- ном музее для хранения. Кроме листков с песнями, кои запи- сал сам П. В. Киреевский, других письменных заметок его для руководства изданию не осталось здесь никаких: то есть об от- делах песней и родах, о лучших образцах, о выборе отсюда, о последовательности, в какой нужно бы издавать, об истории сих памятников, выражениях и местах, требующих пояснения, размерах, напевах и т. п.

    Если что-либо в сем роде ныне есть на листочках и тетрадях Сборника, то это принадлежит уже на- шей руке и сделано после смерти собирателя, в ту пору, как готовилось и велось настоящее издание. Когда, благодаря энер- гии К. С. Аксакова, жертвованию В. А. Елагина, уступившего завещанное ему наследство, и средствам, предложенным от Общества Словесности, дело издания наконец пущено в ход, Комиссия, собиравшаяся для того на первых порах, и такие по- чтенные, опытные или сведущия лица, как В. И. Даль и К. С. Ак- саков, немало имели труда для решения возникавших недораз- умений и споров: с чего именно начать печатание, чтό поместить в избранном, первом Былевом отделе, какому порядку здесь следовать и каких приемов держаться. По долгом соображении план, порядок размещения для 1-го выпуска и всех последую- щих, основания сего порядка, применение оснований и вообще приемы издания «установлены по мысли нашей»9. Практико- вались же они исключительно собственным нашим трудом: К. С. Аксаков скоро затем скончался, не дождавшись даже пе- чати 1-го выпуска; В. И. Даль отвлечен был главным, монумен- тальным трудом своего Словаря; Комиссия распалась и пере- стала собираться. Остались мы одни, чтобы личными своими силами вынести все дело: к нам единственно с доверием и на- деждою обращались в сем случае родственники покойного, Общество Словесности и Русское общество в образованных своих представителях. Дальнейшие внешние судьбы издания известны по печати: внутренние, кажется, не совсем. Не раз мы чувствовали всю тяжесть и непосильность такого одиночного труда, где, кроме внутренних условий, самая подборка листоч- ков, проверка и разметка их для печати, хлопоты по типогра- фии и продаже, корректура и все прочие обстоятельства мате- риальной работы и экономического расхода по трудовому времени ложились на одно лицо; не раз заявляли о том, напрас- но привлекая в пособие или на смену молодые силы желаю- щих, даже прямо отказывались от чести продолжения; не говорим уже о напряжении мысли, применении знания и опыта: но именно эти-то обстоятельства постоянно и возвращали все дело снова в наши руки.

    9 Вып. 1, с. I–IV «Заметка», с. XXIV, XXIV–XXVIII.

    Нам порою тяжело было видеть, что благодаря этому без движения остается наше собственное со- брание, в нескольких сундуках с записанными лично или по- лученными от других многочисленными памятниками, со спе- циальностью нашей работы – духовными стихами, песнями детскими, хороводными, белорусскими, исследованиями о каликах перехожих, об истории народного творчества, му- зыке, напевах и народных инструментах: привязанность к Петру Васильевичу и его заветы, воспоминание убеждений И. В. и М. В. Киреевских, любовь к делу сего рода, представ- ление всей его важности и, увы, сознание, что пока некому здесь действовать без нас, – все это давало нам силы. Мы до- вольствовались по крайности, что при этом был случай добав- лять образцы из собственного нашего собрания, делиться опытностью, предлагать – для будущего – указания, по мере надобности сообщать подробности из других, специальных областей нашего знания в том же роде. Оценка Обществом Словесности, сочувствие всего образованного общества рус- ского, место, завоеванное нами для народа и его творчества во всей литературе и науке, интерес, повсюду с тех пор возбуж- денный к памятникам народным, признание со стороны про- чих славян, обрадованных не совсем ожидаемым успехом эпо- са русского, – все это достаточно наградило нас. Размеры успехов расширились даже сверх нашего ожидания и вне се- рьезного расчета: казенные программы «заведений» грозно потребовали от воспитанников знания народного творчества, именно отпечатанного – былевого, а учебники и хрестоматии, с разнузданною у нас безконтрольностью и достойным несты- дением, наперехват перепечатывали плоды нашего труда, даже без нашего имени. Наконец, по обычаю нашему опираться на отзывы иностранцев, – и нельзя же серьезно не дорожить мне- ниями людей образованных и трудами истинной науки, – ино- земное одобрение наших работ, пользование выводами, ряды статей, появившихся там о внезапном «открытии» русского творчества, провозглашенная собратом Гомеру, капитальные филологические труды, возникшие за границей по разработке изданных нами памятников, внимание Я. Гримма и Штейнта- ля, известность в литературе английской, французской и не- мецкой10, нельзя не признаться, мы этим гордимся, хоть, конеч- но, передаем главный успех и славу – не нам, а имени П. В. Киреевского и за ним, еще более, всецело, – нашему на- роду, для которого не пожалеем никакого труда. Наши сведе- ния, опытность, силы, сюда привнесенные, разумеется, как дело личное и притом одного лица, не могут обольщать нашего самомнения; они только лишь «вызывают» собою лучшее, только ищут, кому бы уступить достойнейшее поприще и за- служенный успех в будущем: но вместе они же выводят собою и впереди себя целое дело, целую область, целый мир, – а этот мир – великий мир народа, эта область – вековечной народно- сти, это дело лучших, высших сил человека, сил творческих. Если имеем мы какой повод о чем-либо сожалеть здесь, если сожалеем потому, что очевидно со стороны нашей вкрался какой-либо промах и мы не без вины в собственном деле: это то, что труды наши не вызвали доселе продолжателей и после- дователей, работы стоят на точке, где мы оставляем их во всей беглости и слабости, наша русская наука не сделала здесь впе- ред ни одного пока шага рядом с нами и после нас, не возникло хоть бы одной ученической работы – в роде указателей, слова- рей или объяснений текста, напротив, вместе с другими плода- ми породили мы – о горе! – г. Стасова и его непримиримых, неумолчных критиков, на нем же, г. Стасове, круговращаю- щихся, а на другом экстреме имели бедствие увидать нежных любителей Ильи Муромца и пожарную критику, прохлаждаю- щую распаленный восторг их... Оба явления, судьбою своей одинаково горемычные.

    10 Revue des deux mondes, 1868, La nationalite Bulgare d apre s les chants populaires, p. M-me Dora d jstria (Кольцова-Мосальская). – The fortnightly review, 1869, Russian Popular Legends, by Ralston. – Revue Britannique, 1869, Légendes populaires Russes. – Zeitschrift für Psychologie u. prachwissenschaft, v. Lazarus u. H. Steinthal, 1867–1868, Das rissische Volksepos, v. Bistrom. – Beiträge zur vergleichenden Sprachforschung, v. A. Kuhn, 1869, Ueber den dialekt Der russischen Volkslieder, v. A. Leskien (в Геттингене), подробное иследование творческого языка по всем граматическим формам. Archiv f. d. Sludium d. neueren Sprachcn u. Liter, v. Herrig, Das nissische Helden- Epos и др.

    Взявшись за издание и печатание Сборника Киреевско- го, мы, говорим, имели в руках своих, с одной стороны, сырой материал, никем еще не разобранный, не определенный, не по- добранный и даже не названный собственным именем; с дру- гой – никакого почти руководства к изданию из прежней рус- ской литературы и науки, кроме собственного знания и опыта, а в наследство от Петра Васильевича, для былевых песней, единственно только заветную «мысль» его или, лучше, «иде- ал», чтобы этот отдел при издании не ограничивался одними, весьма недостаточными, образцами из его Сборника и был бы по возможности пополнен из всех других источников, в цель- ную картину нашей творческой народной Были11. Удовлетво- рить такой мысли можно было только при достаточном знании всей прежней нашей литературы и истории сего рода: но эта ра- бота поисков, справок и выписок – скорее работа механическая, и она затрудняла нас единственно перепиской (переписчика и никаких подобных средств мы до сих пор не имели от Обще- ства, выполняя все собственными силами и руками); частная наша библиотека, вмещающая в себе значительнейшую долю всего, чтό только касается народного творчества, в списках и печатных экземплярах, для России и славянства, отчасти для Европейского Запада и Азиатского Востока, в сем отношении превышающая обилием редкостей С.-Петербургскую Публич- ную, крайне облегчала наш труд и давала готовые средства12.

    11 Вып. 1-й, «Предуведомление». – С. I.
    12 Она была представлена общему вниманию на Московской этнографи- ческой выставке 1867 года и только часть пожертвована была нами после в Чешский музей Праги.

    Зато самый строй внутренний и порядок внешний, уловимый склад и наглядный вид, в котором народное творчество пред- стало с тех пор свету на страницах нашего последовательного издания; эти отделы и области творчества былевого, с посте- пенным переходом в историческое, Южный, Киевский, Владимиров круг, за ним Новгородский, потом Княжеский и Мо- сковский; эти разряды богатырей-героев и воспетых былевых данных или событий, с той или другой степенью, занятой ими в разряде; тот или другой выбор песней, группирование об- разцов, определение подлинности их, старшинства, порчи и искажения; факты из истории самого творчества, термины, самые именования, занятия из источников, и чаще из живых устных, из народного употребления, нам лично по опыту из- вестного; эти виды – былины, побывальщины, старины, песни безымянной молодецкой, тягольной, женской и т. д.; отделение составных частей образца, разделение стиха, условия напева, сопровождение орудием-инструментом, значение лиц, слагав- ших и певших в древности, певших или говоривших для запи- си недавней, мест, где записано, и лиц собиравших; условные приемы, от сего зависевшие и в тексте отражавшиеся; разноо- бразные вопросы текста и решение их с точки зрения творче- ства, особенно же вопросы языка, в смысле отдельных слов, в словообразовании и словосочинении, в словоупотреблении творческом и нетворческом, народном устном и письменном или позднейшем литературном; объяснения и примечания, для сего к тексту прибавленные; соотношения творчества былево- го с остальным творчеством народным, по содержанию, изо- бражению, изложению, языку; наконец, отношения к истории самой внешней, положительной и действительной, летописной и литературной, в соответствие, разъяснение или подтвержде- ние творческой, устной и народной, и т. д.: вот в чем состояло собственно доселе наше Издание и все это совершено трудом нашим личным. Полное внимание к показаниям самого на- рода, как он их передал нам в лучшем деле его интеллекту- альной жизни, в творческом образе и слове, доверие к этому, говорим, первейшему и живому источнику в занимавшем нас деле; поверка данных не личными воззрениями, а личным опытом, добытым в соучастии с жизнью народа, в долгом обращении с ним, в интересе к его произведениям с детских лет, в двадцатилетнем собственном собирании и столь же не- спешном изучении собранного; сверка и критиче-ческое сопоставление источников другого рода, внешних творчеству, оценка их не выводами историков и не частными взглядами, а тою мерою, какою они вторили творчеству народному или же в нем вторились и отзывались; уверенность в правильности и применимости известных приемов издания, основанная не в самоуверенной бойкости мысли, а в доверчивом воспитании народными образцами классической древности, особливо гре- ческой, и в предварительной практике на памятниках славян- ских13; учение Буслаева, отлично излагавшего выводы науки из произведений западной народности и проложившего нам путь к собственному знакомству с сею областью; указания Каткова и Леонтьева, когда в блестящую пору их ученой дея- тельности ревностно способствовали они молодым умам про- никнуть в великую мысль величайшего современного знатока интеллектуальной жизни народов – Шеллинга; курс сведений по литературе народов восточных, для которых не имели мы нужды, подобно новейшим сочинителям «происхождения бы- лин», бегать поминутно за справкой к академику на Васильев- ский остров, напротив, выдержали пять лет серьезной студии у П. Я. Петрова и с тех пор пользовались в сем деле частыми и оживленными его беседами; наконец, такой учитель, каким был для нас П. В. Киреевский, и такая школа, как московских минувших славянофилов: вот чтό помогло нам и чему благо- дарность издания, в той или другой степени. Потому, насколь- ко в наших, говорим мы, выводах и соображениях участвовала личная ошибка или оказалось неправильное уклонение част- ных сил, во столько терпело самое дело и во столько нужда- ется оно со временем в лучшей постановке: но насколько лич- ные усилия и частные труды основывались здесь на таланте лучших умов эпохи, на вечных памятниках народов, на их собственной жизни, на живом показании народа русского, письменном и устном его завете, – во столько же дело наше становилось делом народным. Прочность меряется здесь не современным успехом и не случайной его долей: пройдет много лет, прежде чем успеют от существенного отделить здесь за- блуждения личные, нередко, впрочем, нам самим известные и отнюдь не защищаемые с упорством; потребуется еще боль- ше лет, чтобы воспользоваться нашими указаниями и за ними подвинуть дело дальше; никогда не настанет той поры, когда бы разъедающими мелочами придирок и соблазнами разуве- рения смогли бы сдвинуть монументальный памятник, отныне воздвигнутый народу собственными его силами и обезпечен- ный за его вечным владением.

    13 Прежде чем решились мы издавать что либо народное наше, мы печата- ли уже об эпосе и общем песнотворчестве славян, например. болгар и сер- бов, в издании «Болгарских песней» 1855 года.

    Тем не менее при всем личном труде, на это положенном, мы имели, по крайности, до известной степени готовый мате- риал, требовавший работы, но ее вызывавший ясным требова- нием, если не всегда определенный, то легче поддававшийся определению: запрос на содействие личной силы был громок и внятен, стоило только вслушаться, чтобы ее приложить, и за- кипало дело само собственной жизнью. Не могло же явиться, например, диких сомнений в подлинности былины, перед вами излетавшей из уст народа, не могла зародиться блажь поверять слово творческое пергамином, кинварью и припиской. Сибир- ской язвы, поразившей петербургских критиков, мы на себе не испытали, и потому не могло прийти в душу чахоточное жела- ние, нельзя ли богатый наш эпос перевести с наречия алтай- ских дикарей. Подобные проказы, возможные только на Васи- льевских островах, где, словами песни, «молодой матрос корабли снастил», не развлекали нас. Очень важно, что пред- меты старшего нашего эпоса без особенного труда отделялись перед взором от письменности или же скоро отыскивались в ней – если как-нибудь туда заходили: Добрыню не уносил народ тихонько в свою былину из летописи; новгородец в спи- ске посадников и в своем спешном рассказе о торговой общине не подделывал похищенных из песни имен Буслаева и Садко, а говорил правду искреннюю, не предчувствуя даже самого су- ществования г. Стасова; Ивана Грозного трудно было бы вы- черкнуть из московского дееписания и положительной исто- рии; Ксения, хотя заняла крови татарской от предков, но пела чистым языком русским, и англичанин, увезший к себе све- жую еще песню ее, не думал, кажется, перейти в Православие и подслужиться подделкою русским патриотам. Былины, нами издававшиеся, чем старше происхождением, содержанием и строем, тем меньше зависели от литературы книжной, сохра- няя с нею только равноправную параллель, тем прочнее уцеле- ли в памяти и устах народа живого, тем слабее интересовали книжных трудолюбцев XVIII века, тем труднее были для под- делок Сахарова с братией, тем вернее записаны в старых руко- писях или изданы были новыми издателями, такими как Калай- дович. Вызванное связью с сими вопросами, наше исследование о жизни и изданиях Калайдовича14, знакомство с ранними тру- дами и владение бумагами старшего собирателя кн. Н. А. Цер- телева, сближение, кроме Киреевского, с такими почтенными авторитетами в области народного творчества, как М. А. Мак- симович и В. И. Даль, сотоварищество по работам с Рыбнико- вым и сношения со всеми почти новейшими деятелями сего поприща, наконец, постоянный интерес ко всем обстоятель- ствам литературы, сюда примыкающим, от блаженной памяти Чулкова, Попова, Трутовского, Новикова и Дмитриева до за- бывчивости гг. Костомарова с Мордовцевой, перепечатавших старые песенники новою печатью саратовской – все это рас- крыло, разоблачило или разъяснило нам в подробности про- цесс и ход занимавшего нас дела. Кроме того, как известно, южное поприще старшей былины не меняется с северным, Быль Киевская не забегает в Новгородскую, Терентьище не служит Владимиру, Садко не спорит с Дюком, Буслаев не во- дится с суровцами суздальцами, Москва, принимая наследство творчества, быстро поднимает господскую свою голову, ни с кем не делится, сама собою управляется в эпосе, собственны- ми силами спасает старину и достигает вящих новых успехов. Смешать то, или другое и третье нет никакой возможности; потеряться в сходстве – негде. Различны лица, территории, со- бытия, данные; ярко заметна взгляду внутренняя постепен- ность и последовательность в ходе самого творчества и в приемах его, в стихе и в самом дробном – в числе слогов, в языке и в выражениях. Есть всюду связь, но есть и резкие специаль- ные отличия. Звеньями связи указуются периоды времени, временем – постепенность, постепенностью – особенности. После изготовления к изданию первых выпусков Сборника Киреевского, еще легче нам было с Рыбниковским: все были- ны здесь из одной нынешней местности, записаны по большей части одним лицом от одних и тех же певцов; получая черно- вые тетрадки и листы прямо из-под пера, из-под свежего дыха- ния певших живых уст, мы только приводили материал в по- рядок, только прилагали к нему приемы издания, начатого прежде, определившегося с именем Киреевского, только про- должали ту же, прежде обозначившуюся, нить, только встре- чали старых нам знакомых или встречали их готовой обста- новкой. У Киреевского к образцам его мы многое прибавляли еще сами, разысканием, заимствованием из других собраний, вставкой собранного нами лично: известно, что до 7-го выпу- ска образцов, собранных П. В Киреевским (хотя и не всегда им записанных), приходится почти ровно наполовину сравнитель- но с прочими, у нас отпечатанными (Киреевского. 147, других 148); с 7-го даже делается перевес и слагается Киреевского 196 образцов, остальные же 222 дополнены нашим трудом15. Но при издании сборника Рыбниковского мы не имели даже и этого труда: мы получали материал от одного лица, хоть и разных рук, и только впоследствии, отчасти самим собирателем, обо- значено было, что сюда вошло довольно вкладов от других лиц.

    14 Оно два раза отпечатано, второй раз со всеми подробностями 1862 года.
    15 Это замечено нами еще при издании 1-го выпуска, с. XXVIII, как пополнение, «почти подавляющее долю самого Сборника» Киреевского.

    Тем не менее цельность всего того, что сообщал нам для издания Рыбников, заставляла забывать дробные особенности, и они не увеличивали нам затруднений. Издания, тогда же ря- дом или вслед за сим начатые нами из личных наших сборни- ков и по частям специальным, как-то: Духовные стихи, вводив- шие нас в область исключительную и мало другим известную, а потому требовавшие совершенно особых приемов, многих толкований и разъяснений; Детские песни, кои собирали мы почти по словечку, а всего более почерпнули из собственной памяти, по наследству от нашей кормилицы, издание первое в сем роде на Руси и у всех славян, подготовленное совершенно новою работой; наконец, песни белорусские, печатающиеся до- селе и стόившие значительных хлопот, ибо собирались на огромном пространстве, в стороне, недостаточно нам знакомой и родной (хотя уверяют – совершенно русской), притом чаще в мелких отрывках: все это, однако, при издававшихся нами песнях былевых великорусских, не только не мешало сим по- следним, но даже, можно сказать, помогало сравнением раз- нородных отделов творчества. Одним словом, материал твор- чества былевого в прежних выпусках сам по себе, как только был нами собран воедино, представлял способность и удоб- ство к обнародованию в печати, легче поддавался приемам из- дания, сам вызывал вопросы и отчасти сам же отвечал на них. Только один отдел здесь, по материалу, приносил с собою наи- более затруднений: это, как могли, конечно, заметить читате- ли, былевые песни, названные нами княжескими, впервые с этим именем указанные нами в области творчества и введен- ные в науку, никем другим прежде не отмеченные и никогда особо не выделявшиеся, но ясно обозначившиеся пред нашим взглядом, когда определились другие отделы Эпоса. Они за- нимают середину между старшим периодом, южным, киев- ским, Владимировым, а с другой стороны – между москов- ским; и по времени их процветания, и по содержанию, по складу и составу, по частности событий воспетых, по лично- сти интересов, по дробности образцов, по особенности в самом даже стихе, по отличию их употребления, даже лиц, их пев- ших, даже инструментов сопровождавших. Их следовало вы- делить из массы других отделов, из песней схожих, но не одно- родных, что мы и выполнили, отпечатав текст нескольких образцов: но за этим, и гораздо больше, оставалось обозначить древний первообраз их, уцелевший во многих молодецких и безымянных, куда перешли они, потеряв историческое имя княжеское, а также вскрыть следы их употребления во всей на- шей древней словесности. Такая задача и работа трудна: мы ее обещали читателям, мы, с своей стороны, и выполнили, но именно по запутанности и важности вопросов не решались пока отпечатать, продолжая до сих пор пополнения и исправ- ления. В последнее время, впрочем, мы очень утешены, полу- чив удостоверение, что за нас предпринять сей труд уже дру- гими: сотрудник «Зари» (1870, № 1), коего не имеем мы чести знать, г. К. Б. Р. замечает, что «критика почти не открывает сле- дов удельности в народном эпосе», в чем мы совершенно со- гласны, ибо действительно эпос сам в себе не делился на по- литические княжеские уделы, а затем прибавляет, что «песни, относимые г. Безсоновым к этому периоду, подлежат еще рас- смотрению». Мы не сомневаемся в специальных сведениях ав- тора по этому вопросу и с живейшим любопытством ожидаем от него обещанного рассмотрения. Таким образом, и с этой стороны облегчилось наше дело; а все остальное в народном былевом творчестве представляется, до конца XVII века, по материалу достаточно ясным, цельным, единым и полным.

    Совсем не то встретили мы, как скоро дошли до песней петровских, занялись ими с привычным вниманием, а по вели- чию лиц и эпохи сочли своей обязанностью посвятить изданию все свои силы. Во-первых, нас уже встречала и останавливала здесь тенденциозность разных взглядов: вся предшествующая литература или уверяла Россию, что народ в своем творчестве пропустил величавую эпоху, или хвалила его за то, что он от души простил ее, а потому намеренно и усиленно – забыл. Нельзя же было догадаться сразу, что в основе сих уверений лежит совершенное неведение, а что, напротив, ведению и на- уке открывается здесь благодарнейшее поприще и обильней- ший материал. Затем все обстоятельства и черты, извлеченные нами выше для характеристики петровского периода песней, прежде чем были еще нами извлечены, казались почти неодо- лимой преградой, манили наше любопытство, но вместе яв- лялись нам в форме действительных и крайних затруднений. Великие события эпохи, вслед за двигавшим их лицом, вме- сте с подвигами главных лиц, прошли по всему лицу земли Русской и покрыли его до крайних пределов; они переступили далеко за пределы прежнего Московского государства, про- никли до окраин Польши и стран Европы Западной, вступи- ли в Белую Русь и Малую, достигли отдаленного славянства на юге. С событиями и лицами шли вместе, шаг за шагом, и песни, питаясь возбуждением интересов, отражая все, под- лежавшее народному сознанию, возводя в поэтический образ, отвечая творческим словом: полнота небывалая, разнообразие невиданное, единство с трудом уловимое, подробности легко на сем пространстве теряющиеся. Вы переноситесь из Москвы за границу с первых же шагов былины; потом идете на юг до Воронежа, Черкасска, Азова, Дуная; со всем, здесь приобре- тенным, спешите отсюда на самый отдаленный север и запад, пускаетесь по Варяжскому морю и вдоль берегов его; из Пско- ва движетесь в Белую Русь и Польшу; оттуда снова вдаетесь на юг, в Малороссию до Запорожской Сечи; ваш взор достигает уже Бендер, вам рисуется в стороне и Хвалынское море, и Дер- бент, а предстоит вернуться опять в новый Петербург и в сенат, где замышляются новые «бои да драки», откуда, ради Прута, вам следует еще прибыть в Черную Гору и, не минуя же в про- межутках сего перехода ни разнообразных личных характеров и обстоятельств, ни мелких семейных дел и частного лиризма, вы, утомленные слишком разнородными встречами долгого пути, отдыхаете от тревоги охватившего вас рокового движе- ния только при гробовой доске «во соборе Петропавловском»; но и тут еще замогильная тишина прерывается громом обстоя- щего войска, стонами осиротевшей земли Русской, казнию двух вельмож, которых карает народ в своем творчестве как искупительную жертву славы Петровой. Опуститься ли с этой поверхности вглубь, и, разумеется, те же судьбы отражают- ся во внутренней истории самого творчества, в смене и пере- движке его образов, то юных, то седых древностью, то близких вам, то уходящих в туманную даль прошлого, то чисто исто- рических, то еще чисто былевых. Едва лишь коснулись вы пес- ни, на первой развернувшейся вам странице эпического рас- сказа, как Петр воскрешает уже Добрыню, ездившего смолоду в далекие края и возвращавшегося «в платье латынском»: вы переноситесь в представления Владимирова круга, а вас сдер- живает при Петре ревнивая Москва-Смородина. Только что за сим освоились вы с картинами стрельцов, правежа и смелого драгуна, представителя новому войску, с картинами, куда пе- реносит вас живое творческое слово как будто это случилось вчера и сегодня, – и пред вами восстает образ Грозного Ивана, и вы за триста лет от сегодня. По Москве возит вас Голицын точь-в-точь и с теми же подробностями, как ездил он в Тро- ицкую Лавру и даже больше, как ходил он в своих преслову- тых Крымских походах, в той же обстановке полчищ, с тем же ярким комизмом важности и неудачи. Но вот раздается при- каз к Азову: едет по Оке Шереметев, движение в Воронеже, чистят ружья солдаты, поднимается сам царь, стелется небы- валая жизнь по Тихому Дону, вы уже в среде чисто козацкой, при осаде Азова: просыпаются видения Бояновы, расцвели за- сохшие временем краски «Слова о Полку Игореве». Невольно завлекаемся сферой козачества: любопытные, знакомимся то с действительными, то с баснословными образами местных героев, с этим Флором, Некрасовым, Ефремом и Ефремовым, Маныцким, Иваном Заморянином, Федором Ивановичем, Скорлыгиным, Голым.

    Есть тут и коварная смута, есть и вели- кодушная милость государя, является и казнь, и прощение: ко- зацкие черты в творчестве совпадают со стрелецкими, и сцена снова двоится; не освоившись с приемами, вы не решите, где это ходит сам царь, – в Черкасске, в Москве или в Петербурге. Козак ли в тюрьме перед ним, или старый стрелец и новобран- ный гвардеец; какая царица, историческая старая, или новая, или, вовсе небывалая и былевая молит царя о пощаде. Чув- ствуете наступивший водоворот, и среди громадных волн его личный эпизод Евдокии уже не волнует вашего чувства, как бы ожидалось, – он успокоивает; после Тихого Дона, неждан- но огласившегося треском и громом, вы действительно рады очутиться в тихом пристанище заточенной, перед словами ее прощения и молитвы, но, столь же неожиданно образ ее бу- дит снова Грозную тень Ивана, творчество вводит вас в старые картины Старой Руси, движутся старцы перехожие, подслушивают вздохи у дверей кельи, песни в прорубленных окнах, и – тесная ограда монастырская готовит повесть всему народу, разнесется былина Лопухиной от края до края. Эта ожившая действительность Древней Руси сопровождается в следующих песнях – столь же свойственными ей древними снами и ви- дениями: Гроза Шведская носится в воздухе образами «Слова о Полку Игореве» и «Мамаева Побоища», снова воскресши- ми, снова обещающими повторить на приморье Варяжском сцены недавно помутившегося Тихого Дона и осажденного Азова. И точно, вслед за пророческими видениями наступа- ют сборы козаков, сборы нового войска, сборы полководцев, прощальные и семейные сцены: а за ними – «не грозная туча возставала, не част-крупен дождик выпадает», и как звонкие капли ливня спешат по земле шаги войска при звуках оружия, тучею несутся полки с грозою на север и запад. Там очутились знакомцы ваши – донские козаки, там соединились одною за- дачею остатки старого и кадры нового войска: с тех пор море Верейское-Варяжское безпрестанно сливается с Азовским, Черным и Хвалынским; без уменья не различишь часто имен их, не признáешь, где же собственно идет теперь дело. Пре- жде чем определишь колеблющиеся признаки, сомневаешься нередко, – по какому это морю несется в корабле сам царь, на каком море воспет подвиг Рычкова, на каком доносятся вести с Дона к сыновьям Флоровым, каким каналом, под землею, или из-под земли и лет позднейших, всплыл Краснощоков перед лицо Левенгаупта; в довершение Верейские морские стоянки чередуются с сухопутными квартирами солдат в городе Ве- реюшке. Еще более: шведская королевна маскируется рекою Смородиной и мифическая река-дева губительница восседает на шведском престоле, чтобы сгубить былого мόлодца, а те- перь созревшего летами и опытом государя. Тогда опять, и еще выше в древность поднимаются народные образы творчества: старший Селянинович, некогда встретивший и удививший приезжего Олега, загонявший его на своей соловой кобылке, не умер и подоспевает в XVIII веке, чтобы вывезти на Русь государя, возвратить его из обаяний и лукавств шведских к действительности русской; благодаря этой связи мифа, эпо- са и истории «История», случившаяся на Шведском поморье, повторяется слово в слово среди Москвы, в «Сказке» среди «розысков» Преображенского приказа. Но мало-помалу чисто исторические события и имена дают, однако же, возможность освоиться в песни с поприщем шведских деяний; вы привыкаете к нему и слышите в третий раз, как петровская повесть заклю- чается словами певца «трудных повестей» ХII века:

    Распахана шведская пашня Солдатской белой грудью; Орана шведская пашня Солдатскими ногами; Посеяна новая пашня Солдатскими головами; Поливана новая пашня Горячей солдатской кровью.

    Таким заключением готовы бы повершить мы сами, как вдруг непосредственно за сим далекое и безучастное дотоле творчество малорусское на поле Полтавском дружится с мо- сковским. Совершенно новый элемент, новые стихии, усложня- ющие очерк. Предчувствие Лебединого поля, вызвавшее среди Москвы, при выходе из Успенского собора, задушевную песню Шереметева, сбывается в действительности среди города «Ле- бедина», в раздумье военного совета перед трудным «поедин- ком» с королем шведским, под стенами Полтавы: и малорусская песня сберегла нам нарочные черты этого дела в ответ на вещее слово шереметевской песни. «Царь Белый», герой творчества московского, явился с Петром и для украинского. Дружат ему Искра с Кочубеем, изменяет ему Мазепа, совпадает с ним Па- лий в одинаковых очертаниях богатырского образа. Без займа и подражания песня черкасов вторит выражениям песни москов- ской. С этих пор, сверх других побуждений, вы обязаны уже знать наречие Малой Руси: без того не полны великорусские песни, творческие памятники Руси общей; наоборот, крайний любитель Украины заглянет теперь по неволе из Киева в Москву и – в наши издания. Песня петровская, пронесшаяся по всем краям русских наречий и живущая с оттенками любого област- ного наречия, дает нам слышать их вместе, обязывает ведать их в общем целом. Чтό же, когда речь наша раздастся еще среди сербов и повесть Мазепы, песня Полтавы вступит в эпос черно- горский? Сила Петрова и туда простерлась: отныне сербскую песню непременно видите вы рядом на странице с московской, и петербургский критик убеждается променять академическую справку о наречиях тюркских на смиренную азбуку южного славянства. Сетования сербов, оставленных туркам, вторятся и у нас на юге, при неудачах прутских: беды Сечи связываются с Полтавой; выгон украинцев на казенные работы сливается со стонами на Ладожском канале: вопли двоятся и троятся в пес- нопении о вернувшихся с ратного поля, умирающих одинаково и на торговой площади московской, и на Дону в семье козацкой. Вот смертный одр и самого государя; но такою же песнею за- вершается целый ряд воспетых подвигов начиная с Грозного: что же истекает оттуда, что принадлежит Петру, чем отличен плач по нем от всех других плачей обрядных? Это столько же требует счетов на сотни лет творчества, сколько песня о Мен- шикове и Гагарине отводит нас к Репнину в XVII веке: творче- ство заставляет самого Ивана смешивать Малюту с сибирским губернатором и обязывает по крайности нас отличить специ- альность сподвижников Петровых. «Сподвижников»: и готовая прежняя тенденция, вставив эти песни куда-нибудь в Швецию или Полтаву, заглавила бы «Сподвижники» и сказала бы: «Вот как понимал и рисует народ эпоху Петрову!» Но то же творче- ское слово, заимствуя черты и краски из XVII века от Репнина, наделяя наследством сим заблудившихся любимцев Петровых, то же словом одним, но метким, стихом выгораживает Петра из вины и ответа: обличители Меншикова и Гагарина «хвалят- величают императора Петра». И осторожный издатель, если он верен истории, воззрениям народным и проверенным данным творчества, не сомневается «вынести» обе эти песни за предел «общих» песней Петровских. Такой-то, широко раскинувшийся, разнородный и разнообразный материал предлежал нам: по- нятны трудности при его издании и совершенно особые усло- вия для приемов издательских.

    Исторический элемент, осиливший в Петровское время и столь ярко представляющийся взорам при сличении с отде- лами былин предшествовавших, убедил нас держаться в рас- положении и порядке песней – нити исторической, той связи, которая явно дается в руки для издания песней Петровских вне условий самого творчества, то есть не по идее и сущно- сти сего последнего, а по исторической жизни и действитель- ности. He насиловали мы эту связь и не натягивали последо- вательность песней в настоящем выпуске: всякий видит, что она истекает из самих данных, из самого материала, и всякому легко понимается, как только всмотрится он в ряды образцов отпечатанных. Но каждый читатель столько же ошибется, если подумает, что эта связь, во всяком случае более внешняя, прикрывает собой внутреннюю безсвязицу или безпорядок в самом творчестве, смешение образов различных, разнород- ных и разновременных, разъединение тождественных и связ- ных. Нет, мы не утаивали особенностей сего рода и везде, где только было можно и нужно, при тексте указали нарочито это несоответствие Были творческой течению и ходу, явлению и имени действительности исторической. Напротив, нигде, как в песнях Петровских, нельзя так ясно усмотреть резкого отличия в творчестве былевом от исторического показания и факта; нигде, говорим, ибо здесь только, и впервые, образ творческий во всей выработанной его ясности и определенно- сти встречается лицом к лицу с ясной, документальной исто- рической действительностью, нам столь доселе близкой, нам еще свежо памятной. Здесь-то и усмотрите все различие прие- мов того и другого: и с этой-то именно точки зрения убедитесь, что смешения и противоречия открываются только тогда, ког- да мы сравниваем, а сравнивая, сами неосторожно смешиваем творческую быль с историей и от одной требуем того, что лишь возможно для другой. Точно оно есть, это несоответствие: для Истории – со стороны творческой, для творчества – со стороны исторической. Но в самом творчестве, с точки зрения его собственной, там, где мы, казалось, усмотрели присутствие, на самом деле нет ни смешений, ни противоречий: там управ- ляет свое единство, там руководит своя связь, там властвует своя цельность и ведет вперед своя цель. Заметить и даже вез- де указать это единство, эту связь, цель и цельность, – было нашей задачей, и мы по мере сил ее выполнили: свойства и особенности творчества отмечены всюду в нашем издании, параллельные особенностям историческим, но своим путем самобытные, не нарушающие истории в ее специальности, но верные самим себе, из основ своих истекающие, себя проис- хождением оправдывающие, в себе самих определяющиеся и разрешающиеся. Петр и Грозный, Селянинович и прибреж- ный балтийский крестьянин, дева Смородина и дева шведская королевна, слова реляций и вещания «Слова о Полку Игореве», море Азовское и Варяжское, стрельцы и донцы, донцы и гвар- дия, Репнин и Меншиков, Гагарин и Малюта, Москва и Пол- тава и так далее, до всех подробностей, – эти образы и краски, имена и выражения при всем сопоставлении разниц и при всей разнице своего совместного жительства, в самом творчестве нисколько не подрывают единства, целости и связи, напротив, вызывают собою силу объединяющую и целесообразную, на- прягают ее к действию в создании творческом, выражают ее на практике. Нить былевая-творческая и историческая: даже не две нити врозь, – это нить, обвивающая одна другую; то одна подымается верхней волной, то другая спускается нижними волокнами; а в конце концов – единая нить цельного создания народного, былевого-исторического мировоззрения. Различие в сходстве, сходство в различии усмотреть – дело остроумия: не претендуя на дар сей, завещанный, кажется, одному лишь современному ученому Петербургу, прибавим, что усмотрение здесь – еще не все дело; важнее самый предмет усмотрения, а этот предмет – в руках народа, и целому народу, в лучших его созданиях – в творчестве, – никто не откажет в доле остроумия, по крайности настолько, не меньше, насколько доступна она сочинителям «происхождения былин».

    Одним словом, связь творческая свободно здесь сошлась с исторической, и последо- вание былин в нашей печати явилось продуктом той и другой в действительном существовании обеих. Но, если в действи- тельности существовала эта единая связь неизменно, с перво- го звука, когда раздавались только что сложенные Петровские песни; если легко определяется она нашим взорам теперь, про- бегая звеньями по ряду размещенных и отпечатанных песней: не так легко было усмотреть ее первому издающему, не так скоро удавалось вывести ее из материала и указать как гото- вую для усмотрения всякому. Широта развлекала, разнообра- зие путало, противоречия не были еще «видимыми», а каза- лись «действительными», смешение долго представлялось цельною массою, не давая различать элементов и начал, его слагавших. Определить точки зрения, соединявшие порядок, и пункты, различавшие степень последовательности, стоило порядочных личных усилий. Ориентироваться в деле, совер- шенно новом для литературы и науки, притом в природной об- ласти не науки и литературы, а в живой природе самобытного творчества народного, для коего еще нова и литература наша, и наука, ориентироваться было труднее, чем, например, нашим ориенталистам при объяснении былины из азиатского Восто- ка. Не раз готовы мы были отказаться от начатой работы. Лег- че казалось нам, как это ни трудно, вместе с писателями Пе- тербурга, которые среди туманов своих редко видают солнце, доказать «летнее солнце» после густых «туч» в образе Ильи Муромца, или «вероисповедное людоедство», или даже «пло- доносную летнюю бабу», чем успеть в труде предстоявшем. Мы говорим теперь о распорядке материала, о размещении и сопоставлении образцов или данных; это предполагает со- бой материал готовый, данные – действительно кем-либо дан- ные: но таковых данных и такового материала, вспомним, нам не было дано и никем не было сразу изготовлено. Есть ли еще в самом деле какие-либо песни Петровские? Предшественники наши отвечали – «нет»; Петр Васильевич не отделил их в сво- ем Сборнике, как не успел отделить и всей группы былевой, к которой бы принадлежали они; он даже нам не оставил всех песней Петровских; после него осталась только четвертая доля их, в куче разнородных листков и тетрадей. Чем же убедились мы, что они есть и отыскать их можно? Убедились бедою: не возложить же, как делали другие, на народ наш, и без того бед- ный, последнюю беду – отсутствие творчества за целую и ве- ликую эпоху, прощение Петру – до забвения собственных пес- ней, забвение песней до последней простоты невежества, и без того порядком обуревающей простой народ наш. Они должны быть, эти песни, сказали мы себе, зная – и сколько мы знали – народ наш: бедою куплена победа, и результатом явилось поч- ти 200 образцов песней Петровских. – Откуда же?

    Из собрания собственно Киреевского на весь выпуск приходится только 53 номера. Нам помогло несколько вкладов последующего времени: пополнения от В. И. Даля, покойно- го кн. В. Ф. Одоевского, С. М. Любецкого, сообщившего нам часть любопытных остатков старинного своего сборника, и от покойного кн. Н. А. Цертелева, который в прошлом году, как только узнал о начавшихся публичных наших Чтениях и про- чел программу нашу по предмету народной словесности, не- медленно и беззаветно вручил нам все бумаги свои за пятьдесят лет ревностных занятий тем же предметом16.

    16 При письме от 12 марта 1869 г. «Прочитав программу начатых Вами пу- бличных чтений, О развитии и современном положении русского народ- ного песнотворчества, я искренно порадовался, что, наконец, скудные сведения об этом предмете, в высшей степени интересном для русского человека, будут пополнены компетентным судьей этого дела. Давным- давно, за полвека пред этим, когда у нас весьма немногие обращали вни- мание на русское народное песнотворчество, я усердно собирал русские сказки и песни, в особенности же последние... В 1865 г., поселясь в Мо- скве, в этом центре русской народной деятельности, я вспомнил и о моем сборнике... Пожалел было, – но и утешился тем, что молодые, более энер- гические собиратели сделали то, чего я не сделал, и сделали лучше, чем бы я мог сделать... Препровождая к Вам бренные останки моего покойного сборника, рад буду, если они пригодятся Вам хотя как варианты». Письмо это прочтено было в Обществе любителей русской словесности и, так как мы все, даже наше собственное, касавшееся былин, приобщали постоян- но к изданию Киреевского, то заявили желание пред Обществом сюда же присоединить и подарок кн. Цертелева. В нем большею частию оказались списки с печатных, разбросанных прежде, песней: но нашлось несколько и замечательных новых, записанных А. Хр. Востоковым и Н. А. Полевым.

    Все это оказалось, однако, недостаточно, и значительней- шая доля дополнена была собственным нашим собиранием и трудом розысков. Труд сей, применительно к петровскому периоду, начали мы еще с 1863 года: уже в 6-м нашем выпуске, при Иване Грозном, читатели встречали сноски на сравнение с песнями Петровскими. При подготовке 8-го выпуска нам приходилось пересмотреть несколько тысяч различных образ- цов в рукописи и в печати. В этой громаде, кроме нескольких исторических названий, определявших эпоху Петра, не было собственно указаний на песни Петровские, и они вовсе не были так названы: разумеется, если бы прежние собиратели или издатели поняли и знали бы их в сем смысле, они бы не преминули выставить такой важный материал для петровской истории, воспользовался бы им, конечно, г. Пекарский в своей замечательной монографии и не попали бы в литературу уве- рения об отсутствии песней петровских17.

    17 Пекарского «Наука и литература в России при Петре Великом», 2 тома, С.П.Б. 1862: сюда не вошли даже значительнейшие «сочиненные» стихи или канты о Петре. Не вошли песни о Петре и в хрестоматии Буслаева и Га- лахова, ни в какие-либо истории нашей словесности, напротив, в прекрас- ном труде сего последнего, в «Истории р. литературы», читаем такой отзыв, результат всего тогдашнего положения пауки в данном вопросе: «Могучая личность Петра не нашла достойного себе выражения в народной поэзии: скудость песен, отметивших некоторые события его царствования, может быть объяснена различно. Во-первых, время государственного устройства всего менее покровительствовало народному творчеству: напротив, указа- ми и другими мерами оно преследовало все то, чем питалось суеверие, но под влиянием чего возникали памятники двоеверной литературы. Во- вторых, стоя в стороне от реформы, народ не питал сочувствия к преоб- разователю и не имел, следовательно, охоты воспевать его в своих песнях, как он воспевал, например, Грозного: замена старого новым, введение евро- пейского образа жизни в ущерб родным обычаям способнее были вызвать сатиру, нежели хвалебные гимны. Наконец, в-третьих, развитие книжного стихотворчества нанесло также сильные удары безыскусственной поэзии, мало-помалу затихавшей в своем эпическом движении». Сочинитель при всем его известном знании и старании отыскал только три песни, касавшия- ся Петра: две у Кирши и одну из материалов Географического общества (см. их у нас в тексте).

    Напротив, признаки сих песней только что начинали определяться на наших глазах и в нашу пору. Так, напри- мер, былина, рисовавшая Голицына, долго неизвестно было, к какому Голицыну относилась, и лишь «Воронежская Бесе- да» 1861 года, в записанном для нее образце выводя на сцену Софью Алексеевну, окончательно решила сомнение. «Возле реченьки хожу млада» известна была издавна в числе пес- ней безымянных, пока в 1861 году сообщенный нам вари- ант от В. И. Даля и записанный кн. В. Ф. Одоевским образец 1862 года указали здесь, несомненно, песню Евдокии Лопухи- ной. С упорным трудом, подвигаясь медленно шаг за шагом, мы несколько лет подбирали скудные образцы один зa другим: краткость московских былин вообще, по их природному со- ставу и отличию, создание песней петровских в период пере- лома, после которого творчество былевое склонилось к упадку, а потому быстрое их разложение в безымянные и молодецкие, близкая связь со всеми прочими песнями, небылевыми, пере- ход на низшую ступень песни женской и беседной, отсюда отрывочность, разбросанность, затерянность в массе произ- ведений совсем иного рода, – особенности эти, неизвестные прежнему нашему изданию, кроме разве периода княжеского, вызывали крайнюю напряженность поисков. То одна прекрас- ная песня Петровская вскрывалась нашему взору под покро- вом многих наносных слоев, то в песнях совершенно обыден- ных усматривали мы искажение и переделку образов былевых с конца XVII и из начала XVIII века, то характерную черту творчества петровского долго теряли мы из виду в обстановке, многословно и плодовито затемняющей, то принуждены были часто отсекать прочь всю суть песни современной и ходячей, начало, конец, середину, главные лица и обстоятельства, дабы выручить отсюда слабый оттенок, не подходящий к современ- ности и, очевидно, истекающий из периода петровского. Дело в том, что признаки песней Петровских, постепенно опреде- лявшиеся для нашей критики и теперь явные в издании, пред- ставшие ныне критике всеобщей как готовый и полный мате- риал, вовсе не были даны самим материалом в начале, в эпоху его собирания, не были никем для нас и до нас указаны: они добыты только нашим трудом. Если бы мы их имели и знали сначала, нам легче было бы по ним отобрать и отделить все петровское: напротив, мы прежде перебирали все, подходившее к былевому творчеству, и постепенно уже, в параллель самому собиранию и пересмотру, обозначались признаки однородные, впоследствии своею целостью, указавшие связь и последова- тельность песней Петровских. Кто, например, в начале дога- дался бы, что «терем» боярыни в известной песне переделан из «таволжаной избушки», что эта избушка по другим образцам однородна с земляной «тюрьмою», что «эта самая» тюрьма яв- ляется в Черкасске, что освободитель из нее есть «царь» и что этот царь – «Петр», наконец, что все эти варианты постепенно переводят нас в Москву, к милости, эпически воспетой в дру- гих былинах и исторически оказанной Петром донскому коза- ку, стрельцу, мόлодцу на правеже? Кто, услыхав песню о том, как мать убивалась над растерзанным сыном при кружале го- сударевом, обратил бы здесь внимание на черту «площади», отправился бы отсюда искать площадь «Красную», а на ней на- шел бы действительно казнь петровского стрельца и боярина, выведенного из Кремля-города? Читавшие Сахарова узнали ли прежде нас в «воеводе», столь часто там встречающемся, зама- скированного Петра? Приходило ли какому-нибудь прежнему издателю на ум, что под «Петербургом» во многих нынешних искаженных песнях следует разуметь «Шлиссельбург» и об- стоятельства его осады? «Белый Царь», прозвище, трудом на- шим и изданием теперь специально утвержденное за Петром и в самом деле усвоенное ему народом по преимуществу, даже в Малой Руси и у сербов, помогло ли прежде кому-либо вы- делить по сему признаку песни петровские и не скорей ли, на- оборот, встречавшим это имя, рисовался прежде «царь Древ- ней Руси»? И таких подробностей, по-видимому, мелочей, и отчасти точно мелочных, множество: все они теперь у нас собраны, большей частью указаны при издании, все вместе сложили характеристику эпохи Петровской и народного ее творчества. Тем же путем, уже подобрав песни однородные, определив их признаки, а по признакам – связь и последова- тельность, целость и единство былевого круга петровского, мы успели заметить и отчасти обозначить читателям особенности петровского склада в песнях, размера, стиха, последо- вательности стихов, отношения к напеву и к музыке, языка их и слововыражения.

    Упомянем также, что мы первые, сличая эти песни со все- ми другими былевыми и только через это выделяя, обратились к песнотворчеству малорусскому, сопоставили его с москов- ским, а далее – к славянскому, именно сербскому, где нашли те же соответственные черты. Между тем малорусское творче- ство обратило нас к сочиненным, книжным стихам, псальмам или кантам – этому первому шагу, который послужил пере- ходом от нашей народной устной словесности к литературе книжной, к поэзии художественной и искусственной: самое название стиха, а отсюда стихотворения, занято, как извест- но, для нашей письменности из сей именно области, а первые наши стихотворения содержанием, складом, приемом, риф- мой и языком вышли прямо из показанного источника сти- хов, псальм и кант. Собственное собрание наше, обильнейшее и специально для сей области назначенное, дало готовый ма- териал для кант о Петре, доселе неизвестных в печати; с тою же целью испросили мы, часто при тексте цитированную, ру- копись у Ф. И. Буслаева, много пособившую в сем деле, так как она современна эпохе и произведения записаны в ней с особой отчетливостью.

    Отсюда, дальше, перешли мы к прочей общерусской письменности, и, как усмотрели связь песней Петровских с ходячим языком того времени, даже реляций, так еще бо- лее остановились вниманием на зачатках нашего книжного, письменного искусства словесности в XVIII веке. Стремление «творить стихотворения» в народном духе, способе и стиле, а за неуменьем того – «поправлять» готовое, а за трудностью сего «переделывать и подделывать», яснее всех прежних пе- риодов предстало нам в период после Петра, забравший себе в пользование Петровские песни: труды в сем роде Попова и Дмитриева, от Львова до Сахарова, от Сахарова до гг. Ко- стомарова и Мордовцевой, как уже поминали мы, предстают теперь читателям в достаточном разоблачении. Кое-что нового, или, лучше, верного народной старине, удалось нам оты- скать и в сем искажении: еще успешнее определили мы самое искажение и пути его. Если же прибавить сюда искажения, вторгнувшиеся в само творчество народное, путем его насту- пившего разложения, ослабления, мельчания и раздробления после Петра, то мы получим еще новую задачу, предстоявшую нашему труду: отличить искажения действительные, возник- шие сим историческим способом, от мнимых или кажущихся противоречий и смешений, в сущности, только обособлявших былевое творчество от истории, не нарушавших, напротив, своеобразно созидавших его самостоятельность. И такого рода совершенно разные стороны и точки зрения также нашли разъяснение в нашем издании. Вот беглые черты поставлен- ной нами и выполненной задачи, вот объяснение «усиленному труду и напряженным разысканиям», которые потребовались для настоящего 8-го выпуска. Чередовавшийся с прочими за- нятиями, но почти ежедневный труд издания сего выпуска, не считая прежних подготовок, взял у нас целых полтора года.

    * *

    Наши издания народных памятников ведутся непрерывно уже целых десять лет и, представляя собою главное средоточие русской литературы сего рода, обыкновенно с последователь- ностью отмечают все то, что при них вокруг появляется нового и важнейшего в той же области. За недавнее время мы относим сюда с особенным удовольствием два явления замечательных. Это, во-первых, продолжающееся печатание обильного сборни- ка песней, составленного П. В. Шейном, который во внимание к сим трудам единогласно избран в члены-соревнователи Об- щества любителей русской словесности18. К сожалению, нужно только прибавить, что по спешности ли работы самого собира- теля или по вине взявшихся издавать, только до сих пор не вид- но здесь приемов, отличающих собственно порядочное и толко- вое издание, а между тем, кажется, довольно уже представлено нами образцов для руководства и успехов в сем случае; самый внешний вид печатания, сколько знаем – заглазного, вдали от собирателя, безобразен и очень много вредит своими коррек- турными ошибками. Впрочем, материал собранный, насколько он этим ни испорчен, все-таки сохраняет за собою неотъемле- мое достоинство и значение. Еще утешительнее другое дело, получившее недавно известность: это собрание «Олонецких народных причитаний», составленное Е. В. Барсовым. В своем роде оно не уступает делу Рыбникова и так же точно для России и славянства, вместе с тем – частью для европейской литера- туры есть подлинно радостное событие, которое вызовет, ко- нечно, собою живейшее внимание и принесет неоспоримо мно- го полезных плодов. Избранный немедленно действительным членом Общества19 собиратель, весьма естественно, но вместе, однако, к чести его, связал судьбу своего предстоящего издания с прочими трудами этой области, изданными от имени Обще- ства или ему посвященными. Такое расположение самого вла- дельца материалов, встреченное радушным содействием, и со- действие Общества, принятое со всем серьезным вниманием издателя, как мы близко знаем, ручается, что успешные усло- вия издания совершенно ответят замечательному достоинству собранных памятников. — Совсем иное, обратное, значение получила по обстоятельствам в круге предметов, нас соприка- сающихся, пресловутая статья г. Стасова «О происхождении русских былин»20. Как известно, она встречена была в нашей науке неблагоприятными отзывами ближайших специалистов: но частные мнения автора об интересующем его, хотя и мало- знакомом вопросе, от того, конечно, не теряли свойственной особенности, то есть оставались в ряду обиходных произведе- ний нашей литературы, не выдаваясь резко вперед, и самому делу народных памятников, собиранию их, изданию, понима- нию и выводам, от того не было ни тепло, ни холодно. Последо- вавшее представление статьи на соискание и сама выдача мень- шей Академической Уваровской премий также были явлением совершенно обыкновенным, на которое никто не обратил бы серьезного внимания. Но оно сопровождалось и завершилось на позорище русской литературы и науки пассажами отчасти грустного, отчасти потешного свойства, хотя не изменившими существенно, однако причудливо окрасившими течение наших дел, так что не лишне будет сказать о том несколько слов.

    18 В заседании 3-го января сего года.
    19 В заседании 21 марта сего года.
    20 Печаталась несколькими приемами в «Вестнике Европы».

    Участвовавшие в Московском археологическом съезде прошлой весною, члены Петербургских кружков не скры- вали своего удивления перед отвагою г. Стасова и, уверен- ные в безуспешности его искания, возлагали надежду на Ф. И. Буслаева, которому от Академии поручен был разбор стасовской статьи. С своей стороны, вполне равнодушные к тому вопросу, получит автор какую-либо сумму или не получит, мы возражали только, что, по нашему убеждению, непременно получит, и основывали свое мнение на самой непреложной посылке: все наши издания в сфере памятни- ков народного творчества, начиная с «Болгарских песней» (1855 г.) в течение пятнадцати лет и в количестве до вось- мнадцати томов различного содержания, пользовались по- стоянными, усиленными дурными отзывами Академий наук, по известному ее Отделению, не снискали никогда никаких «премий», «поощрений» и тому подобных знаков расположения. Исключение было лишь за изданием Рыбникова, и то потому, что премия передавалась целиком собирателю, а не нам – издателям, и сам П. Н. Рыбников, сколько знаем, лично хлопотал о том в Петербурге21. Но и при всем этом без всяких уже изъятий академические отзывы некоторых секций самым резким образом порицали наши труды, набрасывая, как го- ворили мы выше, тень сомнения на «подлинность» печатан- ных у нас образцов и отыскивая, как мы знаем также, твердые «признаки» в устном творчестве народа, то есть приписки, кинварь, года, вообще палеографические данные. Разумеется, если сим же способом немцы старались некогда заподозрить знаменитую чешскую Краледворскую рукопись, безсмертное открытие Ганки, то тем худшего должны мы были ожидать от наших доморощенных господ в подтверждение их меткого такта и тонкого чутья к творчеству народному. Но по тому же самому, естественно, статья г Стасова, не имевшая прямого отношения к памятникам песнотворческим, ни к изданиям их, ни к науке, ими вызванной или возбужденной, непремен- но должна была рассчитывать на победу своего «подвига» в ристании и наградный венок из листов кредитных. – Скоро сделался известен и отзыв г Буслаева, сопровождаемый то се- рьезным научным обличением несостоятельности, то неудер- жимым гомерическим смехом пред открытиями сочинителя «происхождения былин».

    21 Издержки труда и материальных расходов, понесенные нами с Хомяковым при издании двух первых томов сборника Рыбникова, за выдачей сему последнему еще предварительной суммы, доселе не вознаграждены крайне тугою распродажей экземпляров.

    Другой академик, на которого возложена была оценка ис- кательной статьи, г. Шифнер, несмотря на то, что статья свои- ми заявлениями неоднократно воздвигала ему памятник, чер- тала рельефно его имя и безпрестанно, личными сносками на его личный авторитет, даже в частных беседах и разговорах, связывала тесно судьбу свою с репутацией академика, г. Шиф- нер, говорим, несмотря на все это, как сказано печатно от ака- демии, «доказал, что в нынешнем положении наших знаний по этому предмету, не только нельзя согласиться с главным вы- водом г. Стасова о том, что все наши былины заимствованы от тюрков и монголов, но что, напротив, русские рассказы вместе с чужими элементами скандинавского севера занесены к тюрк- ским и монгольским племенам посредством новгородских про- мышленников и удалых козаков», то есть из России и русского народного творчества. «В заключение своей рецензии г. Шиф- нер замечает», сказано далее от академии, что «г. Стасов не успел доказать восточное происхождение русских былин, совершившееся будто бы в сравнительно довольно позднее время, то есть начиная с XIII века» и «должно, напротив, при- знать, что буддийская редакция (творчества) древнее других редакций и ближе к древнеарийским первообразам, так что уже этим самым могло бы объясниться то большое сходство, которое г. Стасов находит в них с некоторыми чертами русских былин»22, то есть именно одно только сходство, общее арийцам с отдаленной древности, на что и указывали г. Стасову преж- ние рецензенты, отвергая заимствование и переделки целиком с позднейшей редакции дикарей. Таким образом, специальный ориенталист, на коего возлагала все надежды статья г. Стасо- ва и которому наполовину доверяла сама академия, отозвал- ся решительно, что главный вывод г. Стасова не выдерживает критики, противен положению современной науки и ставит прочнее совсем обратные начала воззрений, выраженные пре- жде того исследователями другими: а вся статья г. Стасова со- стоит в выводах, кои сходятся в одном упомянутом «главном», и более того, нет ничего другого, ни труда и уменья в собира- нии или отыскании народных памятников устного творчества, ни издания их с какими-нибудь приемами науки и сведущаго опыта, ни современной общей науки «в нынешнем положении знаний», как выразилась шифнеровская рецензия. Материал «собран» не из прямых источников, а из вторых-третьих рук, именно – из переводов с языка Востока, и даже языка славян- ского, которого, доказали г. Стасову, он не знает; русский ма- териал из наших изданий – одни выписки; подлинная деятель- ность общей науки нашей, славянской, европейской, невнятная автору, заменена причудливостью кабинетного соображения, во всей личной и частной исключительности, так что не затро- нут даже, а подавно не решен, относительно устных произве- дений нашего творчества, ни один вопрос ни текста, ни склада и строя, ни стиха, напева и музыки, ни языка, ни вообще хоть бы одной черты из внутренней творческой истории или из от- ношений ее к истории внешней. Два академика, особо дове- ренные учреждением и компетентные по всем отзывам самого г. Стасова или его защитников, высказались против внутрен- ного достоинства статьи гораздо резче и неумолимее, чем до того бегло и мимоходом отзывались рецензенты, «неофици- альные». «Тем не менее», отнесся г. Шифнер23, «труд г. Стасова весьма замечателен», а Ф. И. Буслаев заключил, что он «заслу- живает внимания»24, и предлагал Академий дать «почетный отзыв» «за новость взгляда и обширность собранного материа- ла». Очевидно, это была известного рода вежливость, приня- тая в литературных сношениях и ни к чему не обязательная, кроме ласкового слова. Тем не менее, опять, хотя и «меньшая», г. Стасову присуждена премия. Члены, составлявшие Акаде- мическую комиссию, были гг. Устрялов, Срезневский, Грот, Куник, Никитенко, и Бычков, а за отсутствием по нездоровью Пекарского – Броссе25. Понятно, это не могло сделаться или явиться «событием» и никого бы не смутило, тем более что в конце концов, после того как определена степень «достоинства», в настоящем слу- чае не оказавшегося, здесь был вопрос просто о денежной ссу- де в известное «поощрение», и тем естественнее, что в той же Комиссии назначена такая же премия г. Хрущову, несмотря на отзыв доверенного от Академии рецензента К. И. Невоструева. Профессор Невоструев подобным жe образом из деликатности отнесся, что разбираемый труд «заслуживал бы поощритель- ную премию», прибавив, однако, в заключение: «но с таким направлением и с теми недостатками, какие замечены в 3-м пункте, поощрять сочинение... считаю неприличным и не со- всем справедливым, под тем разве условием, если автор при- знает и исправит замеченные в этом отношении недостатки»26. То, что здесь высказал уважаемый всеми рецензент в конце, с одинаковым смыслом выразили гг. Шифнер и Буслаев в на- чале отзыва. Никому, разумеется, не придет в голову вторгать- ся относительно денежных вопросов в права Академии, усво- енные ей официально. Если бы даже приговор ее, по высшим соображениям, не сходился с решением избранных рецензен- тов или заключал бы в себе ошибку и заблуждение, и в таком случае вся ответственность перед судом общественным лежит на самом учреждении, а рецензентам и всякому стороннему зрителю в литературе и науке остается во всей силе не право оспаривать казенные права, а известное право общества, право личного или частного мнения и слова.

    22 «Записки И. Акад. Н.». Т. XVI. Кн. I, 1869 г. Изложение принадлежит Академической редакции.
    23 Там же.
    24 Там же и «Вестник Европы». 1870. Февраль. С. 898, 899.
    25 «Зап. А. Н».
    26 «Рассмотрение книги И. Хрущева» и проч. С. 82.

    Конечно, желание лю- дей сведущих могло бы допустить, чтобы капитал, во всяком случае составляющий неотъемлемое народное достояние, по- мещен был гораздо производительнее на вопиющие нужды са- мого народа, то есть на собирание гибнущих с каждым часом, неоцененных памятников его творчества; на порядочное изда- ние их, для которого из-за материальных средств бьются пока все еще собиратели и, тем не менее, по тем же причинам, лежат неизданными целые громады собранного; далее на серьезную обработку такого незаменимого ничем материала, на специаль- ные выводы науки сего рода или даже хоть на популярное из- ложение всего того, что касается народного творчества и в чем так нуждаются наши средние учебные заведения, домашнее воспитание, подростки, молодежь. Стороннее личное мнение не может также не пожалеть, что учреждения, от коих сверху должен бы задаваться тон, начиная с истории Ломоносова, не принимают на себя такую высокую роль в деле народном и пропускают нередко удобный случай стать действительно во главе столь замечательного явления наших дней, охватив- шего интересом все великие умы и крайние вершины науки в Европе, – мы говорим о народном творчестве, которое даже при слабых трудах частных успело занять у нас видное место и самостоятельную область ведения, к чести и славе самого творца – народа, к пользе и поучению его будущим потомкам.

    <…>

    Знаменательные годы и знаменитейшие представители последних двух веков
    в истории церковного русского песнопения

    Нам русским, и особенно москвичам, предстоит скоро большое празднество: празднество тех плодов, которые стяжа- ла Россия из начинаний Петра Первого, из его мысли, слова и подвига. Один из лучших плодов этого рода, и самых вид- ных, всего нагляднее связанных с корнем Петровым, безспор- но, есть наука. Но как самый свежий плод и самые последние открытия науки вовсе не предполагают одного только стрем- ления к новизне, напротив, и даже чаще, возвращают нас с бла- годарностью к далекому минувшему, к оценке корня и пости- жению первого семени: так и дело Петрово тем лишь преимущественно и дорого, что дает нам сознание своего древ- него прошлого, позволяет нам ясно понимать всю цену и значе- ние той жизни, из которой, богатой веками и опытом, как из обильного материала, творил и строил гений Великий. Как будто он оторвал нас от почвы древней: на самом деле проме- жутком двух веков и поприщем многоразличных созданий или событий увел нас вперед так далеко, что мы к собственной ис- текшей жизни относимся уже словно как древней, что мы ста- ли к ней в отношение предметное, обращаемся с ней как пред- метом и, будучи вдали, очутились теперь всего к ней ближе, с глазу на глаз, созерцая, изучая. Отношение спокойное, ров- ное, безпристрастное, ясное: то самое, которое допускает воз- можность знать и сознавать, располагать данными и творить из них, изучать себя и собою властвовать, то самое, которое рождает всякую науку и всякое искусство. К числу этих-то об- ластей вековой русской жизни, созревших до того высоко, что они вновь могут послужить ныне материалом ддя здания еще высшего, принадлежит область нашего церковного пения: основного – стало быть древнего, истинного – то есть подлин- ного и самобытного, творческого – явившего себя в тысячах произведений и образцов. Плодотворнейшие задачи для нашего времени: наука, постигающая, наконец, эту область до под- робностей; искусство личное, к ней, как давнему роднику свое- му, доверчиво притекающее.

    После митрополита Евгения, Сахарова и Ундольского, мы должны здесь назвать деятелей, которым всего более обязана эта наука в наши дни: кн. В. Ф. Одоевского, протоиерея Дм. В. Разумовского и Н. М. По- тулова. Первый – старший по времени и заслугам – первый же решился оставить путь предшественников, исключительно державшихся библиографии или одного литературного подбо- ра исторических данных, и прежде своих сверстников обра- тился к живому исследованию самой музыки, скрытой под древними знаками или в свидетельстве уцелевших памятни- ков: близкое знакомство с музыкою западной и тамошнею цер- ковной, обладание средствами вокальными и инструменталь- ными (голосов и орудий), общая высокая образованность, живость воображения и смелость догадки, теплота души впе- чатлительной и легко воспринимающей, наконец, постоянный интерес к сравнению с основами музыки народной-мирской, – все это дало ему возможность оценить по достоинству типы нашего пения церковного, до известной степени воспроизво- дить их в примерах увлекательного исполнения, намечать осо- бенности и указывать своеобразные отличия. Какого-нибудь цельного произведения науки или музыки из этой области он нам не оставнл и не мог создать как предводитель энциклопе- дист: но он составил целую библиотеку или музей классиче- ских памятников сего рода, целую массу разбросанных при этом заметок и целый круг живых деятелей, им одушевляв- шихся, от него поучавшихся. В связи с ним, но с первых же шагов путем строгой специальной науки шел Дм В. Разумов- скиий и успел даже отпечатать вполне труд свой (сперва в «Чте- ниях Общества Люб. Дух. Просв.», потом особою книгой «Церковное пение в России», 1867–1869): расшифровал исторический ряд музыкальных знаков, начиная с самых древнейших, в оттиснутых образцах сопоставил их и сличил с нотою «церковной» и общеупотребительной, фактически осветил ими смысл памятников и всех свидетельских показаний; раз- вернул их перед нами как одну книгу, чтобы читать по ней, и понимать, и петь, и воспроизводить вслух за всю историче- скую нашу древность, как будто мы еще теперь живем в ней, как будто никогда она не смолкала. Только разве современни- ки, быть может, из уважения к личным отношениям, в состоя- нии молчать об этом труде: за то при нем никогда уже, скажем наверное, не смолкнет самобытное пение в Русской Церкви.

    А чтоб оно на практике тотчас же воспользовалось уроками старины своей, на это положил всю силу своего практического музыкального таланта Н. М. Потулов: как практик по преиму- ществу, следуя направлению обратному сравнительно с Разу- мовским, он сошелся с сим последним в точках приложения основных начал к современной действительности. Сроднив- шись со всей вокальной сферой блестящей музыки западной и сам некогда действуя в ней исполнителем, он весь этот блеск и гром, и раннее увлечение принес в жертву тому строгому и серьезному типу, который встретил на пути любопытствую- щего знакомства в нотных церковных книгах, доселе действу- ющих на практике, по синодским изданиям. Когда же за ними трудом ученых вскрылся выше и глубже целый мир пения основного и древнейшего, к которому примыкают они как зве- но последнее, Потулов уже не безотчетно предался им, напро- тив, поверяя и дополняя их первичными образцами, с другой стороны, уловил тайну применения их к теперешнему употре- блению – более широкому согласно развившимся требованиям нынешнего искусства, хотя бы самого взыскательного, хотя бы перед судом общеевропейской музыки. Всем памятен тот год, когда в приходской церкви протоиерея Разумовского с благо- словения митрополита Филарета и – прибавим – с одобрения присутствовавшего кн. Одоевского хором синодальных москов- ских певчих при разучении и управлении Потулова исполнены были песнопения в целом ряде последовательных церковных служб пред многочисленными, удивленными и умиленными слушателями.

    То были песнопения собственно те же, какие чи- таем мы в издании Синода: но в их исполнении мы с отрадным изумлением встречали уже сочетавшийся дух отдаленной древности с условиями текущей нашей минуты. Образцы эти оценил строгий ум и высокий дар почившего московского ие- рарха в его домовой церкви: православное чувство встречало их неподдельными слезами самого простонародья при повто- рении в Успенском соборе. С тех пор мы еще, слава Богу, не лишены права хоть по временам, хоть Великим постом, горячо молиться их душою, словами и звуками; с тех пор в Москве, больше и больше расширяясь по кругам певческим, навсегда остались известны и чтимы так называемые «переложения По- туловские», или, правильнее, подлинные образцы нашего хра- мового пения в условной их гармонизации, какая только закон- на и возможна по своебразным особенностям нашей старины. Можно сказать: Филарет благословил, Одоевский напутство- вал, Разумовский ввел нас в науку, Потулов продолжает руко- водить на пути исполнительного искусства. Но, сам продолжая практику свою постоянно оживлять изучением и все шире простираясь в него, Николай Михайлович до самого последне- го времени не переставал посещать Западную Европу для сравнительного исследования тамошней церковной музыки и особенно для сопоставления с православным пением славян южных: монастыри, библиотеки и живучие предания сербов через посредство его опытности обещают много еще обогатить или, по крайности, дополнить нас с этой стороны. Наконец, благодаря содействию Московского Общества древнерусского искусства мы ожидаем с нетерпением получить скоро в печати и заключительные плоды этого рода деятельности, в простей- шей, но вполне современной уже грамоте нотной, в первона- чальном, но столь иужном для нас, практическом руководстве, в доступных примерах, равно ручающихся и за подлинность, и за достоинство в нынешнем исполнении. С тем вместе падут, конечно, те фальшивые произведения, основанные на музыке западной, частнее немецкой и итальянской, которых начало некогда занесено к нам через посредство Польши и которых прискорбные, хотя и сладкие испорченному уху последствия приходится вкушать нам доселе в кочевых певческих хорах русских, особенно московских, к глубокому огорчению всех истинно православных и образованных людей.

    Для успеха в том деле недостаточно уже одиноких лиц, хотя бы научных и художественных, как недостаточно было доселе усилий це- лого православного ведомства и целого круга изданий синод- ских, нередко остающихся книгою без пения, или встречаю- щихся с пением произвольным без всякой книги и науки, без всякого канона или правила. Для решения вопросов всей Церк- ви необходима известная доля участия всех членов Церкви; для отправлений общественных, там, где они перекрещивают- ся с церковными или, говоря иначе, осеняют себя крестом и вступают в область «духовную» по преимуществу, нужно также соединение сил общественных, к тому наклонных, к тому направленных. Короче, для общества в сем случае по- требно известное представительное «Общество»: и здесь мы возлагаем надежды на учреждаемое в Москве «Общество лю- бителей русского пения»1. Уже по тому, что главный предмет его – пение народное – по основным началам своим вполне родственно со всяким самобытным пением русским, а в том числе и духовным, церковным, храмовым; и по тому, что, при богатстве средств его, в библиотеке его и музее сосредоточит- ся большое количество всяких памятников певческих, пись- менных, печатных и вещественных (в орудиях и подробностях обстановки), для мира не только русского, но и славянского, единоплеменного и единоверного; наконец по тому, что в со- став его учредителей входят почти все известнейшие предста- вители музыкального искусства, не исключая и помянутых выше: по всему этому должно с полным правом ожидать, что, если не в храмовом (под ведением духовенства), то в более ши- роком церковном пении и особенно в духовном, исстари из- вестном и употребительном у нашего народа под именем «сти- хов», учреждаемое Общество сделается посредником для распространения отчетливых научных понятий и для знакомства с подлинными произведениями русского пения – между духовенством и прочими членами Церкви, между обществом и народом, между древностью и современностъю, между законами искусства, историческими его видами и настоящею прак- тикою.

    1 Некоторые подробности о нем в «Современной Летописи» 1871 г. № 45 ноября 29.

    Если же присоединить сюда, в наличной нашей России, неистощимые запасы уцелевших письменных памятников под- линного церковного пения в книгохранилищах духовенства и его учреждений, в публичных и частных библиотеках, с му- зеями – весь этот материал, столь ожидающий дыхания жизни, чтобы воскреснуть к ней, а вокруг – высоко воздвигшиеся во- просы Церкви Православной вообще и готовность к ним со стороны духовенства, все более и более образованного: тогда смело можно сказать, что вопрос, нас занимающий, решен уже в своем почине и обезпечен к благому, безостановочному ре- шению в близком будущем. Однако это положение дела не столько устремляет наши взоры к будущему, хотя бы отрадно- му, сколько приглашает научную пытливость прямо и искрен- но взглянуть в глаза вековому прошедшему, столь разъяснен- ному теперь, дабы в нем прочитать и назначение судеб последующих, и залоги к ним, и указания опыта, и предостере- жение упованиям, и ободрение на труд предстоящего пути. Притом, обращаясь к минувшей истории, нам нет надобности восходить здесь слишком далеко и высоко, в глубь веков, до- сягающих, как известно, и до Ярослава, и до крещения Руси, ознаменованного тотчас же введением определенного церков- ного пения, и даже еще выше – до наших учителей греков с Да- маскиным и до славян подунайских или задунайских, сооб- щивших нам вместе с грамотою и переводами книг христиан- ских своего рода систему музыкальных начертаний, терминов, приемов. По крайности, семь веков длилась эта история, пол- ная знаменательных событий в области, нас занимающей, история непрерывная, поступательная, свидетелъствующая об успешном широком развитии: ко второй половине XVII века завершился полный круг ее и, как сказано, мы получили с той поры в наследство целый своеобразный музыкальный мир, который во всех отношениях имеем полное право назвать совер- шенно русским, – не славянским уже, не греческим, не просто христианским, а именно нашим историческим делом и творче- ством, на основе, преемственно к нам дошедшей, нами усвоен- ной и воспроизведенной к оригинальному типу русскому.

    А так как со словом «музыка», по обычаю западному и вопреки родо- начальникам грекам, соединяют нынче неправильно понятие внешнего грубого «орудия (инструмента)», именно того, чего вовсе не допускала Церковь Греческая, Славянская и Русская, отдавая на служение Божеству только лучший и теснее связан- ный с духом человеческий орган голоса (область вокальная, которой отвечает лишь инструмент «духовой»): потому еще ближе, для избежания недоразумений, помянутый музыкаль- ный мир получает имя «Русского церковного песнопения» или просто «пения (в отличие от “песни” мирской)». Мы только желали бы при этом спросить: чем, если не скромностью на- шего духовенства и не равнодушием других членов Церкви, можно объяснить эту видимую странность, – никогда и нико- му еще доселе, ни в наш век, знающий цену торжествам исто- рическим, не пришло в мысль и ревность праздновать цер- ковным праздником одно из величайших дел Русской Церкви, семивековое творение ее высокого песнопевческого творче- ства?! На это, впрочем, есть своя уважительная причина. Тог- да как богатая разнообразными явлениями типического творчества,последовательная, но безмятежная, и безмятежная в силу именно непрерывной творческой последовательности история церковного песнопения совершалась и завершилась сама собою и сама в себе, на прямых основах своего разви- тия, – со второй половины ХVII века оказался в ней поворот и даже переворот, вскрылись неведанные прежде стихии борь- бы, явились влияния сторонние, вступили на сцену события небывалые. Между тем гром и блеск тогда же разыгравшихся переворотов государственных, общественных и народных за- глушил, отвел на дальний план и в густую тень внутренней- шие явления области Церковной, а тем более – ее песнопений, испытавших на себе одинаковую участь общих потрясений эпохи: вспомним, тогда вступало время Петрово, тогда высту- пала Новая Россия.

    Итак, подобно другим историческим сто- ронам русской жизни, и с этой нашей стороны мы непременно встречаем пред собою имя и дело Петра: как будто им пере- рвалось дело прежнее, как будто и в истории песнопения цер- ковного остается нам впечатление какого-то «перерыва» или, по крайности, наступившего чего-то совершенно нового. И вот естественная разгадка забвению, особенно при незнании: к чему и что торжествовать, когда следует забыть и живем мы совсем другою жизнью? Но – точно ли это так, и был ли тут действительный перерыв, и какой смысл его, и каково здесь участие деяний Петровых, и, напротив, не их ли память имен- но всего более придает побуждений для настоящего торжества Церкви, – вот задача нашего краткого очерка. Возьмем зани- мающий нас мир в том виде, как завершился он ко второй по- ловине XVII века и назовем его сравнительно древним или на- шею древностью. Церковное пение или песнопение для нас нынче то же, что храмовое, слышимое и употребительное в храме или из храма выносимое: для древности это была толь- ко часть, высшая и определеннейшая часть общего пения ду- ховного в отличие от «мирского» или «светского». Духовное обнимало собою: 1) пение во храме, главное по тексту и содер- жанию своему, по отношению к службе святой и по месту упо- требления, а вместе – повторяем – определеннейшее, ибо ос- новывалось, держалось и развивалось на документальной истории, на письме, книгах, письменных знаках, учении, пре- дании, школе, причте, клире и клиросе; 2) пение церковное в смысле более обширном, принадлежавшее всем членам Церк- ви, которые только пели или могли петь при вопросах и собы- тиях Церкви вне храма, лишь бы в объеме церковной сущно- сти, церковным словом и напевом. Трудно уследить до подробностей соотношение того и другого отдела, как между всяким учреждением, хотя бы с таким всеобъемлющим знани- ем, как храм, и между течением самой жизни, хотя бы учреж- даемой.

    Причет и клирос выходил из храма для служения и участия среди житейских событий, в среде членов Церкви, к рождению, крестинам, свадьбе, похоронам, со всякою святы- ней, молебном для торжеств в широком смысле, публичных и на открытом воздухе; сюда же возвращался и народ, затвер- див песнопения храмовые, в которых он участвовал всегда по- сильно кроме клироса: и наоборот, весь народ также точно вступал во храм с нуждами и привычками семейными, обще- ственными, государственными, со всем тем, чтό видоизменяло его от клироса и причта мыслью, чувством, словом, голосом, напевом, а хоры из прихожан и частных мирских людей дости- гали в самом храме до клироса и до аналоя. Знаем только, на- верное, что кроме причта и клироса хоры «для церковных пес- нопений» имела и содержала почти каждая сколько-нибудь крупная единица нашей древней жизни, – приход, волость, го- род, войско, большой дом, зажиточное семейство, богатый или знатный человек; в XVII веке в Московском государстве не только сам царь, но и почти все члены царской семьи и сколько- нибудь представительные лица имели у себя по особому хору сего рода певчих, казалось бы, не нужных при одном храмовом пении, если бы не было для них более широких задач церков- ной жизни; то же наблюдалось до наших дней у многих поме- щиков по усадьбам и доселе ведется, хотя «на произволящего», по некоторым приходам или держится при больших купече- ских, даже крестьянских домах, несмотря на то, что и в храме есть определенные певцы, и властью признанные для храма певчие, и хоры вольнонаемные для всех. Разумеется, такие крупные и долговременные явления могли быть вызваны толь- ко существенною, жизненною потребностью целой Церкви. Знаем также, что в этом вообще глубокое наше отличие от церкви Западной, и особенно главной – католической, где по принципу немыслим, кроме храмового, какой-нибудь другой церковный хор, разве уже для светского пения или по времен- ному найму светских певцов для главных торжеств храма. Важнейшим следствием этого было то, что нашим церковным хорам в песнопениях не требовалось «измышлять» себе тек- ста, слова, напева, другого, кроме «церковного» же, столь тес- но связанного с регулирующим храмовым: совсем не то, чем у католиков, где над сочинением песнопений, уже не храмовых и даже не именуемых церковными, а между тем все-таки прак- тикуемых «не признанными» членами Церкви, мирянами, ей только «принадлежащими», потрудились тысячи ученых, поэ- тов и музыкантов; где с течением времени Церковь – духовен- ство, по неволе уступивши, допустило как бы «ворваться» в храм этой «толпе» с тетрадками, книжками и партитурами, чтобы распевать «дополнительно», вне «основного» богослу- жения; где, наконец, протестантизм и вовсе осилил, поставив эту область в совершенную уже независимость, переведя бо- гослужение просто в молитву всех и каждого, в чтение и пение по любой печатной книжке, более или менее удачной или при- норовленной. Конечно, и у нас перевес господствующего типа оставался за пением храмовым или клировым; и у нас, нужно прибавить, особенный вес ему придало духовенство, преиму- щественно, когда оно более и более взяло под покров свой при- менение охранительных начал Церкви, являясь ее представите- лем и представительное свое значение развив до патриаршества, столь сильного и могущего, каким оно явилось к половине XVII века (мы увидим еще, какой поворот делу сообщило само патриаршество, достигнув такого величия, именно с вершины и вследствие силы почти исключительной). Постепенно, к за- вершению древнего периода, церковное песнопение обратилось в дело духовенства и сим последним всего больше соблюден здесь господствующий тип, условленный храмом и богослуже- нием. Тем не менее пока до этого не дошло и сим не заверши- лось, мы должны признать начало, практикованное во всей предыдущей истории церковного песнопения, началом жиз- ненным, началом именно движения и развития, какое только возможно – вширь, и вглубь, и по частям – в недре Церкви на ее непреложных основах.

    Отсюда же, из сего приснотекущего ис- точника, привтекли в храм и на клирос: в книги – русские сво- еобразные начертания грамоты, в язык книг – особенности языка русского, в напев – отличия, создавшие пение прямо рус- ское, в науку пения – обработка разнообразных школ местных и частных, в самые «знамена», в знаки нотные, черты исклю- чительно русские, отменные от греческих и юго-славянских, свои «пометы» по русской азбуке, свои термины и объяснения на ходячем языке русском, свои «разводы», вариации и уклоне- ния, нередко совпадающие даже с мирскими народными.

    Довольно сказать, что вне храма и участия духовенства, вне богослужения собственного и всякого служения церков- ного где бы то ни было до сих пор убереглись в народе самом простом и дошли до нас песнопения именно этого «рода», но в образце «измененном», по предмету и применению, по тексту, языку, слову, напеву. Образцы эти на лицо не много- численны и не могли быть многочисленны в древности по причинам, выше изложенным, по той живой связи, которая условливала собою не разделение, а именно скорее слияние области храмовой и клировой с общею церковною: но они все-таки служат для нас памятником известной церковной «свободы», которую рассчитанно выставляем здесь на вид в отличие от помянутой католической «необходимости» и протестантского «произвола». Там образовано два лагеря с промежуточным поприщем для борьбы, или же развитием частных образцов подорвана навсегда основа единого и це- лого господствующего типа песнопений церковных: у нас, напротив, плод этой силы развития оказался не в предста- вительных дробных образцах успеха личного, а в том, что прадревняя основа церковная трудом веков обращена в тво- рение чисто русское, если не «народное», которое отличим ниже, то, скажем так, «национально-церковное». И здесь-то, может статься, лежит тайна проявления «общего» Христиан- ства и «единой» Церкви в образе «церквей нескольких», от- личаемых именем, временем, местом, учреждением, а с этим вместе – воплощение церковной жизни в той или другой на- циональности, так что в наше время явилось соединение, по- видимому, несовместимых понятий – «национальная цер- ковь». Как бы то ни было, только из этого трудного вопроса наша древняя Церковь вышла победоносно в деле своих пес- нопений, а простой народ отличил их доселе именованием божественных, церковных или, короче, стихир.

    Но здесь же, в этой относительной свободе, лежал путь для сближения «церковного» с «народным», «храмового» с «домаш- ним»: посредствующим звеном явились стихи, так называемые постоянно доселе и строго всегда отличавшиеся от «песней», то есть произведений чисто народных с их разными отделами и названиями; кроме того, стихи – непременносодержания ду- ховного, отнюдь не храмового и реже – церковного в значении помянутом, а если народного, то никак не песенного – светско- го или мирского, во всяком случае нравственного и чем-либо ближе прикосновенного к области христианского «духа». Та- ким образом, это третий отдел того же общего пения духовно- го, если и связанный с церковным, то по другую сторону столь- ко же с народным, но и отличный от сего последнего, как не от мира и света, а от духа. Если мы желаем уловить самые первые черты его происхождения, то мы должны отделиться от пред- ставлений созданного храма, учрежденной Церкви и даже са- мого общего Христианства, а по мере сего взойти до той эпохи, основою которой была какая бы то ни была «вера», как суще- ственная потребность духа, вера же вырабатывалась по язы- кам и народам вместе с ними: то есть, короче, взойти ко време- нам язычества, хотя бы – и непременно – верующего. Следы и воздействия этой эпохи, через которую прошло все человече- ство и которой не миновал никакой народ, хотя бы послехри- стианнейший и церковнейший, проникли, как известно, не только в Церковь Ветхозаветную у евреев, но и в первое Хри- стианство, всего важнее у греков, а всего ближе к нам – в Цер- ковь Православную у крестившихся русских: вот почему, на известную долю, следы языческие отозвались так ярко во всех произведениях этого рода, стихах древнейших и наших. Вот почему у самих себя имели мы и имеем, например, стих «ев- рейский» или «ерусалимский», стих «цареградский», «славян- ский», после «русский»; то в первобытном виде своем едва лишь только проникнутый самыми общими началами христи- анства, то уже связанными с понятиями Церкви, то принадле- жащие известной Церкви местной или племенной, например Русской, то даже посвященными одному какому-нибудь храму, иконе; то повествующий о целом явлении мировом (космиче- ском), то о крупном событии христианском или церковном, то об отдельном святом или каждом знамении священном (чуде), то о всяком знаменательном случае народном и личном, при- мыкающем к области веры и условленной ею нравственности духа.

    Язык и народ, первоначально одно и то же, единством своим и связью сделали то, что «языческое» сменилось здесь именем и понятием «народного», хотя уже в смысле, который далеко ушел от «язычества»; а когда народная жизнь в своем течении развила из себя и государство, и общество, и быт домашний-семейный среди новой гражданской обстановки, и, наконец, высвободила самую личность человека, – по мере всего этого стих являлся у нас выразителем и государственной ступени, был свой и для войска, и при общественном публич- ном проявлении жизни, и для домашнего обихода, и даже уде- лом лица, сколько-нибудь народного. Оттого-то и пение стиха с его словом, складом, размером, голосом, напевом и всею му- зыкой то отзывается заметным элементом в составе самых древних песнопений христианских, то, по утверждении Хри- стианства, стоя в стороне, роднится, однако же, с песнопением церковным вообще, не поддается регулирующему канону хра- ма или с ним спорит, а иногда хранит в себе отличия языче- ские, не принятые в Церковь, и сливается с преемником языче- ства – пением чисто народным.

    Таким важным элементом в области пения никогда и никто из образованных знатоков не отваживался пренебрегать: в сопоставлении с самыми священ- ными явлениями и определеннейшими правилами искусства он часто заявляет в себе сравнительно-глубочайшую древ- ность и, связуясь с другими областями, уберегает в себе то, чтό ими последовательно утрачивается, а в самой случайной но- визне своей или кажущейся неправильности дает все-таки объ- яснение попеременному влиянию храма на Церковь, Церкви – на народ и обратно; с этой стороны как посредник осязательный, видимый и слышимый, между верою и миром, словом и пись- мом, звуками и нотою, стихирою и песнею чисто народною, он даже важнее иногда сей последней. В истории нашего духовного песнотворчества стихи представляют два главных и крупных отдела, наиболее успевших развиться и тесно примыкающих к двум вышепомянутым: 3) стихи общественные, исполняемые «публично», на всем народе обществом и на открытом воздухе под небом; 4) стихи домашние или семейные, огражденные сте- нами жилища и пределами семьи. Первые, несомненно, со вре- мен языческих, а уж подавно – христианских, имели у славян и у нас в особенности носителей, исполнителей и певцов «постоян- ных, неизменных, присяжных и однообразных», известных, по крайности, под двумястами разных имен (столь распространено было явление), а из имен наиболее употребительны были и от- части остались доселе: «калики перехожие, старцы – старчища (хотя часто и молодые), странные – странники – пилигримы – пилигримища – паломники – прохожие – путники, слепцы (хотя в числе их бывали и зрячие), убогие – каженики – боли – недугие – недужные – недолуги – костоломы (хотя между ними находились ребята самые здоровые), неимущие – нищие – бед- ные (хотя имели свой дом и по большей части были зажиточны сравнительно с прочею низшею массою народа) и т. п. Ходили (как ходят частью до сих пор) обыкновеннее по двое (чаще те- нор и бас) с подголоском – мальчиком поводырем (чаще аль- том), а равно с отличием уже «народным», не допускавшимся в хорах храмовых и церковных, – с женщиною (по большей ча- сти дискантом, дополнявшим альт мальчика); при известных случаях соединялись в «хор» или «круг», и тогда достигали любимого у нас крупного числа, – «сорок», соответственно «сорокам» церковным и при разных обрядах («сорок калик»: «со каликою» – как сто один выстрел и подобный обычай, да- вавший знать прибавкою «одного» лишнего, что число не за- кончено и может повториться). Все их призвание, назначение, урок жизни, завет предков, достояние и отличие было – твор- чество народно-духовное или стих: творить его, еще более хра- нить сотворенное, разносить, петь, этим только питаться и этим жить; сохрани Бог было запеть «песню», народную- мирскую, которая осквернила бы их уста и служение: на то были соответственные им, совсем другие, для былин или эпоса, столь же присяжные певцы, старцы же и слепые, сохранив- шиеся всего дольше в юго-западной России, но на Севере рано угасшие или перешедшие в другие сочетания и слившиеся с народною массой. Но как эти последние отданы были «пес- не» начиная с былины, так певцы стихов, их пережившие и сменившие с XIII–XIV веков, отличались еще тем, что, со- гласно храмовому и церковному правилу, гнушались всяким орудием внешним или инструментом, который сопровождал непременно певца мирского (и только опять в Западной Рос- сии, по влиянию Запада, о котором скажем еще ниже, приви- лась к ним «лира», отличная, впрочем, от мирской кобзы и бан- дуры: «лырники» или «рыльники»). Пели они главным образом в праздник, общий, местный или приходский, при святилищах и святынях, монастырях, храмах, собиравшпх толпу поклон- ников: вне храма и при его пороге, собственно между храмом или церковью и остальным народом; тотчас после богослуже- ния между ним, с одной стороны, и с другой – между ярмар- кою, торгом н народным хороводом, вслед затем начинавшим- ся; но, когда начиналось пение мирское, стихи уже смолкали. А затем пели, буднично, по пути к святым местам или на воз- врате, вдоль улицы и под окнами, реже – в особых случаях – зазываемые на дом (тогда как мирские шли прямо в хоромы и палаты, вслед за храмовыми и церковными).

    Стихи были ми- ровые (космологические и космогонические), былевые (о собы- тиях Церкви, святых, праздниках), Библейские, Евангельские, заповедные – переходные – хождения (о чудесах, знамениях, явлениях и т. п., начиная с глубокой древности), учительные, покаянные, душеполезные, умиленные, моленные и т. п. (по- следние переходили уже к «домашним»). Общий характер со- держания, как сказано, переходил от определенного понятия, утверждавшегося в храме и при Богослужении, к общим воз- зрениям Церкви или особенностям Церкви местной, отсюда – к древнейшим представлениям христианским, к началам веры и даже веры языческой, а от ней спускался снова ко всему ми- ровоззрению и творческому образу народному. Язык представ- лял, как представляет доселе, середину между письменным книжным и устным, между храмовым-церковным и народным, между церковнославянским (даже греческим) и чисто русским. Склад и размер народный, но порою древнее многих мирских былин. Напев, также срединный, без поддержки инструмента и каких-либо письменных знаков, должен был падать и разла- гаться, но, так как в то же время одною стороной держался Церкви и нес ее влияние с самых ранних пор, а по широте сво- ей явление это дожило даже до нас, – потому напев и весь спо- соб пения при некоторых воздействиях народных отзывается не только типом церковным и храмовым, но даже пополняет его, разъясняет, а нередко образцами своими возводит к тому началу, где церковное сближалось еще с народным, и народ- ным в зерне – то есть языческим. Даже в нынешнем устном пении стихов нередко слышим такие места, такие приемы, обороты и переходы, которые чужды остальному пению на- родному мирскому, не вошли в наше употребление церковное, не попали в книги храмовые, а занятые некогда из общения с греками, приняты и развиты на Западе тамошними церков- ными музыкантами (например, напевы при кресте о распятии, о Страшном Суде и т. п.).

    Явление это во всех главных своих отличиях дожило, повторяем, отчасти до наших дней: с XVII века начали записывать из уст целиком текст и даже звуки на нотах; современные археологи слова и звука устремлены к сему с са- мым серьезным вниманием. В старину же еще более: в мире народном это был целый особый мир, равновесный и парал- лельный тому, что при самом начале нашей истории знаем мы в другой половине под именем богатырства (века героическо- го), эпоса, былин, мирских былевых слагателей и певцов; сами богатыри-герои наши, даже с историческими именами, в силу претерпенных несчастий и превратностей света или же – чаще под старость – слагали военные доспехи, снимали гусли, за- молкали для мирской песни и обращались в старцев перехо- жих с областью их стихов. Когда в XIII и XIV веках первона- чальный порядок вещей сменился иным, калики перехожие пережили его, заменили мирских соперников собою, примени- лись к порядку новому, или лучше к тому, в котором сам народ применялся отчасти к остаткам прежних государственных учреждений, отчасти – к началам обновляемого бытия полити- ческого. При князьях удельных они удержались и получили случай воспеть стихом их мученические подвиги или святость, монастыри и церкви, ими основанные, иконы и знамения чти- мые; в Новгороде издревле составляли особую городскую «сотню («сто»)»; в других, старых же городах занимали «сло- боду» или «улицу»; после Богослужения и храма предначина- ли сходки всяких «братчин», торжества праздников и обще- ственных обрядов; в Западной России, под государственной властью Литвы и Польши, в цеховом устройстве по образцу западному, долго составляли по городам особый «Старечий цех», сословие «дедов» или «дзядов». Когда возвысилось госу- дарство Московское, власть государственная собирала, как из- вестно, к средоточию и столице не только уделы, княжения, области, права, войско и регалии, но и святыни местные из мест облежащих, все крупные явления или памятники жизни народной: она не могла не оценить описанного нами могуще- ственного орудия для посредства между жизнью церковною и народною, между храмом и домом. «Старцы» получили при- знание официально – по обычаю московскому, определенное «место», куда примыкали на «службе», частное наименование «соборных» (особенно при московских соборах) и государево «жалованье».

    Алексей Михайлович документально их поддер- живал, кормил, жаловал, приглашал к себе по богослужении, выслушивал. Тем более нашла нужным и сумела этим вос- пользоваться наша Церковь в смысле представительного ее ду- ховенства. Самые первые «Уставы» поспешили отнести наших деятелей, о коих повествуем, к людям «церковным», взяв их под опеку и управление церковного «суда». «Школы», которые, несомненно, у них имелись, не в смысле, конечно, здания с вы- веской, а в смысле обучения предмету и подготовки людей для известного определенного дела, стали также под присмотр ду- ховенства. Когда же деятели перехожие слишком уже «расхо- дились», пользуясь льготою церковного суда и управления, особенно по поводу разных «знамений», а всего более – от образа «пятницы», доводя своих адептов, преимущественно жен- щин, вместо веры до фанатического исступления, а безкорыст- ное служение убожества своего обращая в промысел постыдного нищепитательства, – известный Собор, повеству- ющий нам Стоглавым, обратил сюда самое пристальное вни- мание, живописал явление во всей его яркости, принял меры, чтобы положить ему снова меру и границу, остановился осо- бенно на водворении и приюте всех этих разбродившихся сил в «богаделенных» и «убогих домах», по приходским общинам, в заведывании особых «старост» (к совершенно параллельно- му явлению приведена была и Православная, униатская, нако- нец, католическая церковь в нашей Западной России, когда практиковала богаделенное устройство так называемых ныне, отчасти уцелевших, «косьцельных дзядов», по нашему – стар- цев церковных или соборных, ибо они и там всего обильнее были при «кафедрах»). Устройство это получило самую пред- ставительную форму в помянутых соборных старцах при со- борах московских: патриархи до Никона, а отчасти и после него, соревновали здесь государю опекою, поддержкою, жало- ваньем, внимательным слухом к стиху. Наконец, наши созна- тельные церковные музыканты, как увидим, в XVII веке по- спешили захватить остатки этого московского явления в свои рукописи, записанные из уст со слов и нотою со звуков2. – Что касается до четвертого отдела в пении духовном, пения домаш- него или семейного, то оно питалось такими же стихами, начина- ясь теми, которыми кончалось общественное, – умиленными, душеполезными и т. д. (нравственными), а в постепенном разви- тии отвечая всем событиям семейным или частным, вызывав- шим духовное нравственное настроение, или, чтό то же, пере- давая чувство свое и умиление душевное повестью стиха. Оно отвечает тому народному мирскому отделу песней, который из былины сделал старину, из сказания – сказку, из былевой пес- ни – бытовую, создал всю массу так называемых песней «жен- ских», усвоил и удержал песни детские, руководил всею «ли- рикой».

    2 Подробности об этом в наших изданиях, особенно так названном – «Ка- лики перехожие» (6 выпусков с рисунками и нотами)». Не можем только не выразить сожаления и удивления, что, судя по всему, нынешнее духовен- ство вовсе почти не знакомо с этим делом, и оно безвестно даже иссле- дователям церковного пения, тогда как последние нашли бы себе столько поучительного и разъясняющего.

    Но от песней мирских оно отличалось опять тем, что исключительно в известное время и при известной обстановке держалось стиха: домашний стих наступал тогда, когда смол- кала песня, именно под праздники, постами и особенно в тече- ние всего Великого поста. А вместе, так как оно было в осо- бенном, если не исключительном заведывании женщин, равно как подраставших при них детей, то оно еще более переходило к области чисто народной, чуть заметными колебаниями поч- ти сливаясь с нею: это была своего рода домашняя церковь, храм хором, вера внутреннего очага. Можно сказать с уверен- ностью, что каждый порядочный дом нашей древности в той или другой мере обладал этим сокровищем; многие наши исто- рические княгини, княжны и боярыни в письменности, а свя- тые в житиях, говорят явно стихом или по стиху; из семьи го- сударевой мы знаем представительниц этого рода от Ксении Годуновой до Евдокии Лопухиной; когда женщины получили возможность своего рода общин вне семьи, в мастерских и на заводах мы знаем до последнего времени тот же обычай стихов великопостных; семьи старообрядцев всего шире и дольше удержали его до наших дней, о чем еще скажем. Рано попали эти стихи в рукопись3: тем самым, от слишком частого употребле- ния и параллельно так называемым «песенникам» мирским, рукописи и книжки истрепались и истребились, а для мужчин и общего употребления с конца XVII века сменились заносны- ми чужими, о которых помянем ниже. Духовенство «белое» подверглось сему же последнему искушению: «черное» и вла- сти меньше имели отношений к дому и семье. Тем не менее в пору первого яркого сознания, в половине ХVII века, деятели и знатоки музыки духовной обратили и сюда пристальный взор свой: записывали, переделывали, упорядочивали, приближая пение к церковному.

    3 К числу их, обделанных по-книжному, нужно отнести упоминаемые при требниках Киприана и Макария «мирстии псальми».

    Такова вся эта полнота нашего песнопения «духовного» в древности: ей, конечно, отвечала полнота духовной жизни, служившая и вызовом, и отражением, и причиною, и послед- ствием уцелевших произведений творческих. Не говоря о при- чине и не делая выводов, желаем только и просим на минуту оглянуться вокруг себя: нет ли оснований пожалеть об утра- ченном, нет ли еще сил пробудить заснувшее? По крайности, нет ли повода вспомнить, вспоминая – торжествовать, тор- жествуя – воскрешать век, годы и часы, когда весь этот мир завершился в круге своего развития и пришел к сознанию? Воскрешаемое сознание не в силах ли воскресить нас самих и в нас самих воскресить силы? Есть перерывы в бытии: их нет в сознании бытия, а сознание – самый сильный двигатель для бытия в наше время. Но постепенно мы перешли ближе и ближе к пению народному, или, в противоположность духов- ному – к пению чисто народному. О нем следует сказать два слова хотя бы для отличия.

    Народное пение в его чистоте, отличаемое нами как песня, произведение мирского или светского творчества, с многочис- ленными его видами и отделами, в первобытных и глубочай- ших основаниях своих, по времени и сущности, собственно одинаково с духовным, даже церковным и храмовым: доказа- тельством – доселе однородность основной гаммы, в употре- блении одинаковый унисон (единогласие, одноголосность), одинаковые условия для существующей при нем гармонизации и партитуры (распределения голосов), природной, творческой, первобытной, свободной. От того для пения христианского, усвоенного Церковью и окрепшего в храме, первобытно, а осо- бенно в Греции, послужило основой и началом, хотя избран- ное и тем самым изящное, но то же пение народное. В Греции подпадала эта область под влияние разных периодов народ- ности, сперва – эллинской языческой, потом – византийской, более или менее смешанной, отчасти – первобытной славян- ской, позднейшей малоазиатской и даже заметно турецкой. У нас если церковное и храмовое пение сделалось с течением времени, как сказано, не греческим и юго-славянским, а чисто русским, то это потому лишь и оттого именно, что рядом, обок и постоянно шло пение народное, влиявшее со стороны своей на установку типа русского: и наоборот: оттого же, на- пример, не выработало своего самобытного типа церковное пе- ние Руси Западной, особенно Белой, при подавленном или от- слоненном влиянии народном, а киевское отчасти приобрело местные отличия благодаря нахлынувшему народному пению племени малорусского, всего более с XVI века и в ХVII веке. Как резкий образец мы можем указать, что канон Пасхи (а по его влиянию – последовательно и Рождественский, чем ближе к нашим дням, тем более), известно, не поется по-церковному, храмовому и книжно-нотному гласу, напротив, совершенно народным знакомым напевом, даже детским по употреблению детей: всего больше народ стремится к этому празднику, всего теснее наполняет тогда храм, всего чаще массами становится на клирос или подпевает всею толпою молящихся, всего пол- нее бывает проникнут в эти минуты детским неподдельным восторгом.

    Народное пение нынче отличается собственно са- мобытным рисунком, то есть, пожалуй, «напевом (мелодией, у иных – мотивом)»: он совсем другой, он разошелся неизмери- мо, он развился далеко, и тем более, что сделался почти един- ственною собственностью, какая предоставлена была свободе народной и власти. Судьбы истории были здесь совсем иные, и они-то существенно изменили первобытное единое основа- ние. С этой стороны церковное пение и пред-ставительнейшее храмовое относится к народному крайне сходно с тем, как письменность-литература – к словесности, язык книжный – к устному, сочинение – к песне, музыка – к звукам, наука – к знанию, искусство изящное и художество – к первобытному творчеству, история, живущая последовательным преемством и наследством начал развития – к бытию, вновь и постоянно нарождающемуся. За одним было решительно все, все задатки, условия и преимущества к последовательному, постепенному, правильному и определенному развитию в истории до самой высшей вершины: наследство того, чтό сделано еще евреями, тем больше греками и южными славянами, и наследство не в летучем и зыбком предании, не в натуре только вещей, а в ис- кусстве и в науке с памятниками наглядными; с самого начала письменность, «знамена» (звуковые знаки, пение «знаменное», знамена в «столпах» гласов (пение столбовое), самые «гласы» в определенных письменных пределах, постепенное развитие не в одном материале голоса или в напеве, а в самом начерта- нии, в переходе от знамен к общим «крюкам (пение крюковое)» с сотнями объяснений сверху, снизу, с поля, с «пометами» вну- три, выражавшими степень для звуков гаммы, с разметами текста применительно к пению, с содержанием в точном, стро- го хранимом и осторожно лишь изменяемом тексте, со «шко- лами» пения, не бездушными стенами, а живыми школами по областям и городам (Новгородская, Псковская, Усольская, Ростовская, Казанская, Московская, частнее – монастырские, даже по известным лицам, напр. «Христианинова»), с наме- ренно обученными там людьми, отборными певцами и знато- ками, нарочитыми «хорами», «головщиками» – регентами во главе, с составленными «Азбуками», «Грамматиками» и про- чими руководствами, с подновлявшимся учением от приезжих знатоков, с покровительством государства и бдительным по- печением духовенства, с местом служения, жалованьем, до- ходами, средствами материальной жизни ради одного пения, со специальностью занятий, сроком работ, разделением труда и т. д. Ничего этого не имело пение народное, текло вне всего этого: и осталось вне, и отделилось неизмеримо, предоставлен- ное самому себе, устному слову, летучему – изменяемому зву- ку, дрожащему воздуху, по коему летели звуки, под открытым небом вместо крова школы и с опытом среды народной вместо намеренного обучения, с природою и наитиями первобытного творчества взамен рассчитанного мастерства и искусства, с та- лантливою отгадкою звуковых сочетаний, тем более талант- ливою, чем было менее положительного знания. Рано и скоро оставили его инструменты – поддержка напева, и напев начал изменяться без границ очертанных; за разрушением напева терпел, распадался склад, размер, самый стих; с истекшими периодами народного бытия зарастали былью целые его полосы и периоды, ускользало из жизни и памяти содержание; содержание суживалось, чем у же становились пределы народ- ности, пока народность, а с нею – сама песня, перешла в удел одного низшего слоя, народа «простого»; все, что выше его, бросало и забывало песню; песня лишалась всякой пометы вкуса образованного; собственные порождения народа, госу- дарство и общество, пошли «ихним» путем, не производитель- но для отставших родителей; соблазн жизни «иной» подрывал сами корни жизни самобытной.

    В связи с Церковью еще могло быть от нее благодетельное влияние: оно поглощалось стиха- ми, в чисто народную область почти не достигало. Текст песни еще попадал случайно в письмо: целиком начали его записы- вать только с ХVII века (и то по вызову иностранцев), когда уже зачинала подниматься главная соперница песни – изящ- ная литература, письменная поэзия. Звуки песни жили еще в одном воздухе, когда в письме и печати разносились уже про- изведения искусственной музыки на слова искусственной по- эзии. Взялись записывать из уст на ноты только в ХVIII веке, а больше – во второй его половине: на ноты не свои, не русские, иностранные, свычные с музыкой западной. Слушало «образо- ванное» ухо немецкое, итальянское, славянское, реже и позже – русское, а русское – занятое музыкою западною, иных осно- ваний и сочетаний: за слухом уха писала и печатала рука, по печатному пел голос общества и среди чуждой гармонизации искажалось самое лучшее и последнее самостоятельное – на- пев песни. Явились русские песни и встречены рукоплескания- ми, столь же похожие на русскую песню, сколько концерты (не «херувимские») Бортнянского и «переложения» Турчанинова на подлинное наше церковное песнопение.

    Итак, по праву восстает теперь перед нами еще выше все величие мира, созданного песнопением духовным, церковным и храмовым: но, как бывает всегда в делах человеческих, хотя бы они посвящены были на служение Богу, с той же крайней вершины начинаются и потрясения, перевороты, смуты и со- блазны. Так случилось или неизбежно должно было совершить- ся и на Руси в половине ХVII века. Москва, как и в других многих отношениях, успешно собрала к себе областные отличия, но не помирила их. Разные школы пения только «заявляли» себя, но по-прежнему распадались, и чем дальше, тем больше; адепты хвалились в самой Москве: «укоряющеся друг друга по- носят, себя кийждо величает, и хваляся глаголет – Аз есмь Шайдуров ученик (школы Шайдурова Новгородца), а ин хва- лится Лукошковым (другого учителя) учением (Евфросин в по- ловине ХVII в.)». Постепенно вследствие самого богатства со времен Стоглава установившиеся «пути» одного и того же основного пения для одного и того же текста, или разные под- боры и сочетания способов пения, «большой, средний и ма- лый», торжественный, праздничный и будничный; развитие нот «демественных» и «казанского знамени» в разнообразие и пополнение простейшего, более строгого, общего «знаменно- го столпового» пения; обилие отменных «напевов», отсюда ис- текавшее и невольно завлекавшее, так что уже гонялись за раз- нообразием отличий: доходило до того, что знаменитый, например, головщик времени Логгин учил петь одно и то же «на семнадцать напевов разными знамены» или один и тот же стих церковный по пяти-шести-десяти «переводам» (редакци- ям певческим) и больше; очень естественно выходило: «где уче- ники его ни сойдутся, тут и бранятся»4; наконец «роспев» одно- го и того же рода к одной и той же теме прибавлял «разводы» («фиты», коими отличалось начало их начертаний), вариации. То, что в народном пении, если бы так записывалось, отвечало бы только природе, свидетельствуя о богатстве естества и не вызывая никакого раздумья кроме доверия и благодарности: то в пении Церкви и храма, которое все основывалось на каноне и правиле, вело сейчас и каждый раз к вопросу: как же правиль- нее и лучше, как должно быть? Канон же и единство, теряясь в разнообразии, не вырабатывались вновь и для будущего, не позволяли отгадывать, к какому новому канону идем и придем.

    4 Нам попадались рукописи, большею частию подаренные после кн. Одо- евскому, где, например, в одной книжке помещалось до двадцати «Херу- вимских» и более, с названиями по монастырям, приходам, певцам, даже «бархатная», «малиновая», «рыженькая» и т. п. Певцы обращались с предметом уже по-свойски и дружески, без церемонии.

    На вершине искусства явилось уже так называемое искусство для искусства: «пением нашим точию глас украшаем и знамен- ные крюки бережем (наблюдаем), а священные речи до конца развращенны противу печатных, письменных, древних и новых книг» (Евфросин). У мастеров являлась алчность и взаимная зависть, столь известная миру искусства: брали «мзду велию и паче меры, и притом, как скоро замечали у себя ученика, остроумна естеством (талантливого) и вскоре познающа пение их и знамя, тотчас скрывали от него добрые переводы (редак- ции) или исправные списки.., и учили петь по перепорченным и не с прилежанием, того ради, точию бы един славен был от человек паче всех». В печати нот не было: а известно, к чему и к какой порче при разнообразии доводила у нас всегда пере- писка, в настоящем случае столь обширная и – даже детская, ибо пели в хоре мальчики, они же больше учились и учили друг друга, на них же, как всегда, взваливали переписку тетрадок: «молодые отрочата, учившеся пети у подобных себе, а иные пи- сати, доныне списывают друг у друга перевод с перевода, и те- традки с тетрадок, не зная добре ни силу речи, ни разум стиха, ни буквы ведая, и в той переписке, от ненаучения, или от недо- смотра описываются» (Евфросин). Одним словом, та же самая картина, что перед нами в многочисленных певческих хорах, при развившейся ныне западной музыке в пении разных пере- ложений по тысяче тетрадок. При всколебавшихся основаниях, при покачнувшихся столпах точного церковного «гласа», разу- меется, появилось «разгласие» (термин времени), по-нашему – «рознь, рознить»: при партитуре легко ее тотчас остановить и восстановить, как только оказалась, – при тогдашнем унисоне она выдавалась еще резче, но продолжительнее и с упорством, опиравшимся на свои права, без напоминаний нынешнего ка- мертона. В противоположность тому одновременно усилилась древняя и столь привычная язва нашего «служения», – «много- гласие» – то, на что жаловался Собор Стоглавый, простиралось лишь на чтение, теперь же простерлось и на пение. Если стали рознить церковные основные «гласы» вследствие изменений, сюда проникших; если поющий «голос» начинал рознить от другого: то, естественно, оставалось ему высвобождаться нао- собицу, одним голосом петь один стих, а другим – одновремен- но другой, особенно к выгоде скорости, которая слишком тер- пела от медленности всяких «разводов».

    И вот, по свидетельству еще Гермогена, «вселися в церковном пении великое неисправ- ление.., голоса в два, и в три, и в четыре, а инде в пять и в шесть, и то нашего христианского закона чуже». Разумеется, от того страдал и самый Богослужебный текст: при искусстве для ис- кусства и порченном искусстве пения, он делился не по смыслу содержания, не по внутренним требованиям препинания; уда- рение отдельных слов совершенно изменялось и теряло свое место, ибо звук ударял или протягивался совсем на другом сло- ге; явилось непомерное растяжение и повторение некоторых слогов или звуков, о котором сейчас скажем и которое прямо извращало весь язык церковный, так что певцам приходилось учиться тексту чтения особо, а певческому тексту под нотами – совсем другому; и это выдавалось тем резче, что текст имел уже определенные, просмотренные, печатные и однообразные изда- ния. Помянутое растяжение в первобытном происхождении своем имело смысл того же «развода» или «попевки (по- нынешнему – модуляции, трели, рулады, скорее фиоритуры, красные цветки ad libitum)», когда, подобно теперешним запад- ным солистам, можно было оставить тему, а подавно текст и, с одним слогом слова или даже чистым музыкальным зву- ком, совершать прогулку по области всевозможных украше- ний. Там, где прекращался текст, при последнем его слоге, и где начиналось украшение одного звука, в болгарских рукописях, к нам перешедших, ставилось слово болгарское (древлеславян- ское) «хубаво» или «хубеве», сокращенно «ху», то есть – краси- во, укрась, ударь на этом, отступи и блестящее разведи: слово это как слово известно было и русскому древнему, народному языку; как термин певческий оно утвердилось в нотных наших рукописях, но, сделавшись уже непонятным как слово, обрати- лось в «хебоуве, хибоуви», какую-то хитрую и роковую «хе- бую» или «хабуву», как особое знамя нотное и знамя произво- ла, а между тем в сих формах слово совпадало уже со словами неблаговидными в народном говоре.

    По велительному знаку «хабувы» начинали тянуть и разводить последний слог слова (текста) или даже, бросив его, один звук, впрочем, все обзывая его определенным слогом, как нынче поют «а–а–а–э–э–э–о–о– о–ля–ля–ля–та–а–а», а в старину у нас «э–э–э–не–и–не–не–не– на», откуда явился еще новый способ и термин «нейка, наика, нененайка». С сим вместе естественно узаконивалось право, по требованию лишней – против слога – ноты и по произволу про- тягаемого певческого звука, растягивать и удлинять сами слоги слова, целое слово, целый текст. Церковнославянский и болгар- ский язык, по закону своему, читал, например, «согрешихом – пред тобою – не предаи нас до коньца» и т. п., произнося здесь и полугласные, а следовательно, ставя и над ними известную ноту, притом соблюдая долготу некоторых гласных, стало быть, ставя над двоегласными и ноту двойную, из двух музыкальных единиц: у нас же полугласные или не произносились, или пере- ходили ъ в о, ь в е, или двугласные пропали, обратившись в про- стую гласную, а во всяком случае предстояло «огласить» впол- не эти полугласные и соблюсти двойство других гласных, чтобы выдержать стоявшую над ними «лишнюю» ноту, – и вот явилось «согрешихомо – предо тобою – не предаи насо до коне- ца», или развод среди слогов – «я–а (протяжение а, лежавшего в я) –ко–о–о–о (протяжение долгого о, о-мега) на–ча–а–а–а–а (протяжение а двоегласного, из носового, и притом под ударе- нием т–ъ (ъ произнесенный) кы–и–и–и–и–и–и (последнее и из долгого ы (=яко начатки)» и т. п. Естественные условия языка обратились в условность ни с чем несообразного пения и опять изуродовали у нас текст. На языке русском книжном и созна- тельном научном это явление со стороны текста получило имя «раздельноречия», растяжения речи по отдельным слогам и звукам, противоположно «истинноречию» или «праворе- чию», или «на правую речь» и просто «на речь», то есть где бы каждый музыкальный звук отвечал бы каждому слогу и звуку речи в тексте; на языке ходячем, в употребительном всюду и на- следованном исстари термине певческом называлось это пени- ем «хомовым»; при окончательном обрусении и переделке, с насмешкою над уродством начали колоть приверженцев прозвищем «хомонии» – как «симонии» или пением «хамо- вым». В самом же деле по происхождению это пение «гаммо- вое» или «по гамме», то есть без отношения к речи текста, од- ним «голосом», развод звуков по гамме церковного «гласа», в каком пелась известная речь, но гамме, господствующей в нем, или, как тоньше звали еще, «погласице»: совпадающее с обычаем западной музыки, это явление и название – «гам- ма» – вовсе, знаем, не западное, а греческое, усвоенное и болга- рами, вообще славянами южными, и нам сначала очень хорошо известное, по приеме нотных рукописей, так что в «пометах», употребивших при «знамени» или «крюке» согласные «буквы», первою явился г, глагол, то есть та же гамма, первая буква и особенность азбуки нотной, отличающая сию последнюю от азбуки и аза речи, слόва5. При первом начале наших рукописей нотных или знаменных, когда мы еще только переписывали принесенное и рабски ему следовали, нас не смущали лишние против речи звуки и ноты, мы только списывали и приписыва- ли певческий значок «хухубаво – хубеве» или γ, г, γαμμα, гамма, не вводя этих указаний в само пение и не изменяя им текста, а потому старшие рукописи были «истинноречные», «на речь»: но параллельно такой же точно истории самого языка и текста, при обрусении вопрос должен был разрешиться, а указание му- зыкальное пришлось же по-своему истолковать, осмыслить и выполнить. Так разрослись, вытеснили прежнее и дошли до всего безобразия, руководимого произволом, рукописи «хомо- вые» с пением «хомовым», именно с XV до половины XVII века. Известно, ничто так не вводит в заблуждение, как термин, у других сложившийся, наследованный, на веру принятый, по- своему – до науки – осмысленный, подделываться поневоле принуждающий, в полузнании развитый у себя домашним ис- кусством.

    5 Дм. В. Разумовский в своей истории, опустив из виду вопросы языка, с которыми связано это явление, оставляет сущность сего последнего без объяснений, «хомовое» производит от употребительнейших слогов «хо» и «мо», а «хубаво», как испорченное, считает «нотою, имевшею в составе своем греческий слог χου» (во 2-м изд. он исправил это, но впал в новые неточности). Впервые высказывая в печати вывод наш, мы надеемся, что он может заинтересовать и филологов, ибо с этой точки зрения в нотных рукописях имеем документальное свидетельство, как произносились глас- ные и полугласные звуки у болгар древних и в языке церковно-славянском, какие звуки им отвечали и образовались у нас, и когда это произошло.

    Писатели и знатоки XVII века, не умея разъяснить источник и отдать себе отчет в законности его начала, видели перед собою только наличное уродство и в негодовании писа- ли: «Безчисленно злая опись в знаменных книгах, редко такой стих обрящется, который бы был не испорчен в речах, во вся- ком знаменном пении... Книги харатейные были писанные, и по них было пето тако же, яко же глаголем – «на речь», а не яко же ныне многое обретается: инде речи, неприличные последующе- му разуму, приложены, а во иных местах нужнейшая глагола- ния разуму отъяты, и всякие глаголы (речения) буквами лишни- ми (растянутыми) переломаны... Где бо обрящутся, в Священном Писании нашего природного языка, словенского диалекта, си- цевые несогласные речи – сопасо (спас), во моне (в мене), вону- че (внуче; выходило «в онуче»), иземи (изьми; выходило «и земи»; Евфросин)». В XVII веке самое, так сказать, богатство дома сведено было в скорлупу: на вершине искусства увидали просто невозможность петь – сознательно, добросовестно, от- четливо перед искусством. Кинулись снова исправлять «на речь»: предстояло восстановить текст, знамена сократить (без ущерба гласу и напеву), а это было уже нелегко после двух ве- ков обратного – и широкого – развития. Москва, как всегда, по- шла при этом впереди и как прежде из нее повсюду разносились собранные разноречия и разгласия, так теперь исправленные единогласия и истинноречия. Всем и по всей России потребова- лось отличное языковедение, музыкальное знание, опытное ис- кусство: разумеется, очутились в пучине и пропасти – прямо с самой вершины. «По тех же временех (хомоваго пения), – го- ворит знаменитый современник, коего скоро встретим, – на- чаша, царствующего града Москвы, во всех градех и монасты- рех, и в селех, знаменного пения мало-искуснии мастеры, кийждо всяк от себе, исправляти на правую речь: и во единосо- гласие не приидоша. Ово же грубии и зело мало учении на сие великое (дело) дерзнуша: и, от того их дерзновения, везде, во всех градех и селех, учинилось велие разгласие, (так) что и во единой церкви не токмо трием или многим, но и двема пети стало невозможно». Зашедши в такое святилище, как москов- ский Успенский собор, и в такой праздник, как Благовещение, встречали подобную сцену: «Один говорил: пой по новому (на речь). Другой отвечал: не поем по новому, но по старому, како научихомся, тако и поем, а по новому не поем и не умеем. И опять говорил первый: как ни будь пой, токмо не по старому, а по новому. И долго потом они спорили, но одолели новолюб- цы (Корнилий, случай 1657 года)».

    Столь бедственна оказалась участь нашего церковного песнопения, когда бы только торжествовать ему: частные или исключительные случаи, нами приведенные словами и выра- жениями современников, при всей их дробности, готовы были, однако же, подорвать основное достоинство творческого типа, подкопать и ниспровергнуть все величавое здание. Важна была не порча, исторически закравшаяся, а закравшееся в душу не- доумение, объявший соблазн, мгновенно распространившийся трепет, эта «шатость», которая мутит и мечет толпы. А между тем, как всегда почти бывает, к беде домашней подоспела беда со стороны: с завоеванием Руси Белой и присоединением Ма- лой, оттуда хлынул поток влияний неожиданных, событий не- бывалых, притязаний и вопросов неслыханных. То были коло- низаторы Великой России, искренно убежденные в ее варварстве и невежестве, отважно несшие с собою свет и правду, готовые все переделать и переправить: ученые, писатели, певцы, типо- графы, служаки, школяры и учители, представительные ду- ховные лица для занятия высших должностей, переводчики, секретари и т. д., со своими системами, школами, хорами, даже одеждами, выговором, и т. д. Мы так часто говорили уже о громадном значении этой колонизации, и в самом «Право- славном обозрении», что для подробностей обращаем жела- ющих к прежним статьям6: здесь же вкратце, что касается пения и нот.

    6 «Судьба нотных певческих книг», «Юрий Крижанич», «Типографская библиотека», «Калики перехожие» и др.

    Церковного песнопения в нашем смысле, в последовательной и самобытной жизненной истории Русской, соб- ственно не имела вовсе Западная Россия, ни в Северной (Бе- лой), ни в Южной (Малой) половине: как самая жизнь русская под Литвою и Польшей, так пение православное под католиче- ством, униатством и отчасти протестантством, держалось только связью с древностию отдаленной, а связь устным лишь преданием и привычкою; оторванное от России Великой, оно испытало действительный перерыв самостоятельной жизни; основное и лучшее появлялось здесь лишь случайно, как заем от нас соседей или наше влияние. Между тем, слой за слоем, волна за волной, вторгалось туда влияние музыки церковной западной, именно музыки в узком смысле, с помощью «орга- на» и других орудий, от латинства чрез унию, от унии чрез Православие во всю жизнь и в заведенные с XVI века особые православные школы. Школярность вводила науку, но не свою, выросшую из жизни, а занятую с чужи: для самого успеха обу- чению и для легкости, в противоположность нашим знаменам «безлинейным», введена система западная «линейная», с за- падными же нотами или начертаниями звуков. «Киевское зна- мя», к нам перешедшее и так по нашему обычаю названное, есть западная церковная линейная нота с именами «ут, ре, ми» и т. д. Если под нее попал какой-либо древний православный «глас», то лишь по памяти предания и привычке укоренившейся, не по сознанию и руководству памятников, а гораздо больше по воздействию пения «народного», принесенного малорусским племенем, его народными песнями и стихами, его слепцами- певцами-музыкантами, кобзарями-бандуристами-рыльниками. Так называемое «греческое пение», там же и в ту же пору поя- вившееся, основалось по влиянию на братские школы приез- жих владык, дидаскалов и ученых греков, удовлетворявших возникшей жажде общения и необходимому стремлению в от- пор врагам связаться теснее с патриархатом Константинополь- ским: то не было вовсе пение старогреческое, нам некогда че- рез преемство славян усвоенное, а более новое, с помянутым малоазийским характером. С другой стороны, тем сильнее пе- ревешивали там означенные стихи, не церковные, не храмовые и богослужебные, а допущенные наконец католичеством и уни- ей в удовлетворение отверженных мирян: стихи не наследован- ные от древности, не сложенные, как у нас, в среде народной по вызову духовного настроения, а сочиненные писателями, по- ложенные на музыку и пение музыкантами; такие же точно стихи общественные и домашние, пренебрегши храмовыми и церковными, как католическими, вводило усердно и проте- стантство, столь сильное там в XVI–XVII веках.

    Вместе с сим протестантство вносило с собою в отпор музыке церковной – латинской начала музыки западной – светской или обществен- ной, тогда только начавшей разыгрываться в Европе, искус- ственной – художественной – личной, не народной, и не церковной – храмовой. Отсюда – преимущественная гармони- зация, отсюда – партитура, деление на «partes», на слаженные голоса; с тех пор это постоянные отличия пения западнорус- ского. Не худо это само по себе, сфере «общего» искусства: а худо то, что это дело, при тексте Священном, храмовом, церковно-славянском, русском, совершалось по основаниям музыки совсем иной, не по тем, кои лежали в нашем исконном типическом пении церковном и народном. Самые начертания на тамошних линейках, если несколько отличны от тогдашних современных католических7, то это не столько дело тамошних русских, а тем более не дело наше, ибо мы после руководились здесь только выбором и улучшениями, подавно не произведе- ние древности местной, а новое производство тогдашних западно-русских протестантов, в области сочиненных – книж- ных духовных стихов. Не на что было православным опереться в противодействии потоку: напрасно братские школы, водимые православным чувством, «проклинали» пение «искусное мно- гоголосное (партесное и новую гармонизацию)»: они сами по- степенно и скоро его приняли. Киев школами соревновал здесь Луцку, Луцк – Вильне, Вильна – Несвижу, Слуцку, Гданску и т. д. Не церковные и не народные, стихи из общества и дома- семейства вынуты, сосредоточены больше всего в школе: шко- ла, школа православная, стала представителем и поборником православных и всяких духовных начал за народ, за семью, за общество остальное.

    7 Что заметил и Дм. В. Разумовский.

    Школы, школяры и школьники подхвати- ли достояние стихов, сочиняли, пели, составляли хоры, раз- носили по всему лицу Руси Западной: это знаменитые псáльмы, канты, кантычки, многие тысячи тетрадок и книжек. Чудная смесь речи священной, храмовой, народной, придуманной книжной; языков церковнославянского, русского, белорусского письменного, малорусского народного, польского, латинского, немного греческого; Бог, Христос, святые рядом с Аполлоном, музой, грациями; педантизм с вульгарностью; интеллигенция для мирян, профанация священного; линейки, ноты разных на- чертаний, «партес», осколки уцелевших церковных мелодий, отрывки народных напевов, отзыв мазурки, краковяка, мяте- лицы, козачка, вставки целиком из всевозможных композито- ров; Stabat Mater – Стала Матка – Мать стояла – одного напева с вымышленным прощанием, не Матери с Сыном, а козака с девчиной – «Ихав козак за Дунай». Здесь-то исходное начало и всем последующим так называемым «духовным концертам». Чрез братские хоры и духовенство печать тех же школ на пе- нии храмов: самые старшие нотные печатные книги Львова и Киева проникнуты более или менее тем же господствующим характером; поющие практики хотя бы с клиросов были уже полными его адептами во всех приемах и привычках. – Рано или поздно, все это с колонизацией должно было явиться и во- двориться к нам: как всегда, ускорило влиятельное лицо, воз- двигся Никон. Он застал минуту самого резкого, упомянутого, нестроения в пении церковном: по естественному православ- ному чувству, видел, слышал, чувствовал наличное безобра- зие; по воспитанию своему и степени образования, всего менее мог распознать источник зла, отличить случайное от законов и основ, указать путь самой сущности к выходу из форм не- привлекательных. Помимо личного характера, которому ни- кто не судья, зная природные таланты, высокий ум, искрен- нюю ревность, подручную начитанность патриарха, не скажет же, надеемся, никто, что в равной мере доступны были ему сведения науки, даже современной ему, или высок был очень уровень его образованности сравнительно с окружавшим. Та- кие лица всегда и везде при встрече путаницы бросаются ско- рее к ближайшему выходу, увлекаются скоростью решения, поддаются прелести готового, и беда, если еще оно носит вид или титул науки, искусства, школы, столь внушительный, столь мало знакомый: несокрушимая энергия личной силы по- собляет довершить крутой переворот. Так поступил он в во- просах исправления текста, так в типографии, совершившей при нем поворот, так в пении и нотах: те же, как там и в других случаях, колонизаторы, выходцы, пришельцы с Руси Западной явились ему точными исполнителями. С 1651 года, в 52-м, 56-м, 57-м и далее, партия за партией, прибывают к Москве за- паднорусские, всего больше киевские певчие, «вспеваки» и «спеваки»; посылают и туда учиться; и оттуда, и в Москве нас учат; прибыл и славный Коленда, и при Полоцком, для его стихотворной Псалтыри, подбор своих дельцов, и, наконец, позднее, сам знаменитый – слава века – Дилецкий, киевлянин- виленец, выученик «искусных художников», в том числе «церкви Римския» и «творца» в контрапункте Замаревича, сам учитель и творец всяких «мусикий». Принесены, водворились тетрадки, книжки, линейные ноты из Киева, Могилева, Витеб- ска, Вильны; в Новгороде, Иверском монастыре, московских соборах, Патриаршей церкви, в хоре придворном, в Новом Еру- салиме послышалось и процвело пение «сладкогласное», «оду- шевленное», «избранное», «предивное», «многоусугубляемое», «по партесу», «во вся строки» (partes, откуда вслед за тем ноты и рукописи «строчные», где «строка» отвечала отдельному го- лосу), под управлением «регентов», в исполнении отборных и самых разнородных художников, ибо под покровом Никона «пребываху иноземцы, греки и поляки, черкасы (малоруссы) и белорусцы, и новокрещенные немцы и жиды, в монашеском чину и в белецком (Шушерин)».

    Тщетно последуя Гермогену, не терпевшему этого «латинского пения», патриарх Иосиф, услыхав подобное, нарочито запрещал употреблять его своему преемнику; видимо, колебался, хотя и допускал благодушный царь Алексий: время брало свое, и Никон к чести его и в заслугу угадал сим поворотную минуту, когда легко было привить к нам западное искусство, дабы из борьбы выработалось что- нибудь высшее впоследствии; с этой стороны он был передо- вым человеком эпохи, хотя и не сознавал того. А между тем во всяком случае это прибавило новые стихии смятения в тогдаш- ний водоворот соблазнов. Кроме сего, для Никона же принесе- ны первые нотнолинейные книги с позднейшим «роспевом гре- ческим», которому вообще и постоянно покровительствовал патриарх, для которого собрал столько данных из путешествия Суханова и который утвердили у нас пережившие патриарха приезжие враги его, всего более в ту пору усилившиеся. Во- просы усложнились крайне, положение стало невыносимо: толчок к выходу, сами еще, впрочем, не зная – куда, дали соб- ственно те же пришельцы. Переводя в нынешнем смысле или нашими словами, они гласили громко: «Чтό в вашем знамени- том и знаменном пении? Посмотрите, дошло до какого безоб- разия! Бросьте невежество свое, поклонитесь нашему искус- ству!» А вслед за их словами и делом, вознегодовав еще раньше того на исправления и новизны другие, тревожась толками об исправлении «на речь», смущенная теперь сладкогласием пар- теса и даже греческим роспевом, который поддерживали при- езжие строгие обличители, целая масса недовольных, столь, однако, дорогих для Церкви, отступала резче и резче «в рас- кол». Минута настала критическая; медлить больше нельзя было: созданный ею и всем веком, явился спасителем и руково- дителем к пристани передовой человек эпохи, к которому доселе шли мы постепенно в своем очерке. Это был Александр Мезе- нец, житель Москвы, скромный инок, музыкант в душе, высо- кий ученый своего дела, знаток всего нашего пения вообще и практик-певец, поборник православного пения церковного, восстановитель, преобразователь храмового-богослужебного, примиритель основ досточтимой древности с правами новой жизни. Когда не принесла практического успеха окружная уве- щательная грамота царя, и первая комиссия, им назначенная, из 14 «дидаскалов (музыкальных ученых), отлично знавших церковное пение», была прервана в действиях своих последовавшими войнами, тревожными вопросами политическими и моровою язвою, а существеннее, кажется, разногласием раз- нородных членов, тянувших в разные стороны; когда самый Собор 1666–1667 года заповедал «гласовное пение (пение гла- сов) пети на речь», указав настоятельную необходимость по- спешного исправления: колебавшийся дотоле Алексий, убеж- денный, по-видимому, всего больше и развязанный на свободу падением своего прежнего строптивого любимца, стоявшего за «партес», решился составить, по совету с Иоасафом, «собра- ние» или вторую комиссию совершенно новую, особого соста- ва.

    Во главе ее стал известный, просвещенный человек време- ни, соединявший и любовь к древности, и новые начинания в подвластном ему Крутицком братстве, начальник и типогра- фии московской, и противуборец Никона, сам державший у себя большой Крутицкий певческий хор, Митрополит Сар- ский и Подонский Павел: он собрал вокруг себя только шесть человек, но «мастеров, добре ведущих знаменное пение». Мно- го было в связи с этим предприятием и других москвичей, об- разованных и в родной старине, и в науке смысла более широ- кого, – довольно напомнить тогдашних деятелей одной уже Московской типографии8: но душою всего явился Александр Мезенец, по справедливости заслонивший прочих своим име- нем и делом. Невежественными выходками и тупой самоуве- ренностью представителей «партеса», опиравшихся единствен- но на гармонию и ноту в линейках, а между тем порочивших священнейшее дело наших священных песнопений, он был за- тронут до глубины души: как археолог, ученый музыкант и практик, он знал очень хорошо, что не только линейки и на- чертания в них, но и сама гармония с партесом есть собственно одна только внешность относительно внутренней музыкаль- ной сущности и законов ее; что новая форма при известных условиях легко осуществима в нашей собственной области, но и прежняя, выработанная опытом, концепция нашего целого и, так сказать, нажитое творческое тело для выражения право- славного духа в звуках, не только не ниже принесенных обновлений, но даже целесообразнее в применении ко внутренней жизни; наконец, что семь наших веков в истории этого дела, да десять или больше старших, славянских и греческих, с кото- рыми мы связаны непрерывным преемством и наследством, представляют собою мир далеко глубже, шире, выше п полнее, чем скороспелая пересадка чужих стихий и приемов, мелкая отрывочность собственных начал самобытных, да измышле- ние нескольких сочинителей – композиторов, собранных в пе- струю хрестоматию какими-нибудь двумя веками, – то, что принесла с собою к нам Русь Западная.

    8 См. о них в «Прав. обозр.»: «Юрий Крижанич».

    Вот достопамятные, горькие и полные достоинства, слова его: «И ныне нецыи, воз- никшие от новейших песноснискателей, круподушествующе и блазнящеся о сем (деле песнопений), кроме учения, наше старороссийское знамя, дерзающи, порицают и укоряют, наи- паче же рещи, весьма охуждают; глаголюще: яко неудобо- лепно, ниже вместно сему нашему знамени, и сокровенным лицам в пении, изящным быти противо нотного знамени». Ме- зенец писал книжным языком эпохи, со множеством условных терминов своей науки и вдобавок о деле, знакомом близко и в наше время для немногих: речь его исследований весьма сходится, например, с современным ему, столь же техниче- ским, сочинением урядника о сокольничъем пути (si liset parva componere magnis, помимо содержания). Потому не лишне пе- ревести с объяснениями: «И нынче некоторые, появившиеся из числа новейших “сочинителей” в области пения (ирония: не только композиторов самобытных, но собственно “собирате- лей” чужого, не ведающих творчества исторического, церков- ного и народного), пускаются в мелочи (мелкою душой своей) и, соблазнясь, заблуждаются в сем деле, стоя вне науки. Они дерзко порицают и укоряют, даже, можно сказать, совершенно охуждают нашу старорусскую “знаменную” систему искус- ства, говоря, будто наши знаменные начертания и скрытые в них (лежащие под ними) внутренние образы пения (состав- ляющие сущность его) не годятся, нелепы, не совместны, со стороны изящества, если приложить их к новой линейной си- стеме и “нотам” ее, или сравнить с сими последними (сравнительно с ними наша область будто бы уступает в деле изящного искусства, до того, что является негодною, нелепою, неумест- ною)». – Итак, задачею Мезенца было: отстоять все достоин- ство нашего основного церковного, и особенно храмового, пе- ния; дать ему такой вид, который бы отвечал сему достоинству, а для того очистить вкравшиеся недостатки, заблуждения, смешанности и преобразовать в новом порядке; указать и опре- делить возможность пользоваться впредь до безконечного раз- вития, употребляя основные начала в преобразованном виде, согласно всем текущим и новым потребностям жизни; а все это, разумеется, как научно и убедительно для знания, так и практически легко и удобно для приложения. Задача громад- ная, по-видимому, превышавшая всякую меру личных сил. Пред собою, от прошлого, имел он только груду материала, в тысяче памятников, отчасти пострадавших, да окружающее употребление – пошатнувшееся или искаженное, а теорию весьма слабую, руководства немногочисленные и краткие, счи- тая в том числе и отличное, но не многостороннее и специальное в своих частностях, руководство (или грамматику) Шайдурова, с которым мы скоро еще познакомимся. С Мезенцем же в нашем деле мы приветствуем первый период сознательный, первую яс- ную теорию и науку в истинном смысле.

    (окончание)

    Гением созданное и во многих списках сохранившееся Мезенцово «Извещение – требующим учитися пения» или в общеупотребительном с тех пор названии «Граматика крю- кового пения» удовлетворяет самым строгим требованиям на- уки и практики: соединяя ту и другую в законах, правилах и образцах, произведение это представляет собою единствен- ное зеркало и полнейшее разъяснение для всей сущности на- шего знаменного пения, за все предшествовавшие века, а по- тому оно послужило и должно служить в сем деле руководством для всех и каждого. Оно состоит из 3-х отделений, 1-е и 3-е в 3-х частях каждое, а 2-е – из 31-й статьи. Извлекая самую краткую сущность из этой полноты и подробности, в 1-м от- делении мы находим собственно определение степеней звука в нашем знаменном пении. То, чтό достигалось на Западе и до- стигается теперь линейками, в принятом числе их с добавками и ключами, вовсе не составляло для нас новости и давно было нам известно, исстари практиковалось по рукописям, особенно в школе новгородской, и там же, в XVI веке, получило опреде- ленную систему, трудом «мастера (маэстро)», ученого пред- стоятеля церковной песнопевческой школы, Ивана Акимовича Шайдурова: он стяжал за то истинное уважение и благоговей- ную память у многочисленных учеников своих, да и всех на- ших предков, его поклонников. При черных знаменах, означав- ших собою все совокупные законы пения по гласам, издревле существовавшие особо красные, кинварные «пометы», то есть прибавлявшиеся или вставлявшиеся знаки «степенные», дабы, в частности, указать «гласотечение» или «гласоступание» по «степеням», растолковал и определил Шайдуров с возможною точностью: с тех пор для школ и певцов сделались сознательны семь основных звуков, выраженных славяно-русскими буква- ми, по образцу музыкальной гаммы (γ) греческой9, в извест- ной последовательности, начиная и завершая глаголем, так что шайдуровские г, н, с, м, п, в и опять г равняются употребите- льиым ныне «ут, ре, ми, фа, соль, ла» и опять «фа» в господ- ствующей церковной гамме, притом с разными видами и со- четаниями, по которым, например, если нижний г = С – фа-ут, то н = D – соль-ре, с = Е – ла - ми (при том же ключе) п т. д. От- сюда, с известными дополнениями сих основных помет, воз- росшими после Шайдурова собственно до 10 (для означения нижайших «ут, ре» и «ми»), если бы эти «пометы» вынуть и за- менить нынешним способом письма, то это были бы те же ли- нейки с ключом: другими словами, знамена или крюки, как скоро они «с пометами», оказываются собственно в линейках, в ступенях лествицы (скалы), со звуками или нотами по ступе- ням.

    9 В ней, как и у прочих классических народов Востока, на примере индий- цев, нотами употреблялись, известно, те же буквы, только условного – «му- зыкального» значения.

    Поелику же, таким образом, кроме знамен, учились в шко- ле пометам, или, что то же, гамме в линейках (по нынешнему воззрению), а нынче дошло у старообрядцев до того, что они собственно и поют не «крюки» уже в их цельном составе, а ис- ключительно «пометы», и только ими понимают, ими выража- ют указание крюка: то в середине сих пределов, давних и ны- нешних, с XV до половины ХVII века, как говорили мы выше, высвободилась на простор и даже произвол более или менее отвлеченная гамма (гамма музыкальная ради самой музыки); другими словами, развилось гаммовое «гласотечение» звуков по их ступеням в пределах, конечно, церковного «гласа» и «осмогласия», но вместе по безпредельной области звуковых сочетаний, без отношения уже к тексту, как содержанию, на- против, подводя в подчиненность самое слово текста или от- нимая у него, так сказать, для гаммовой прогулки, частичку в роде э–не–на–а и т. п. Это и есть пение хамовое или хомовое с его «раздельноречием». Уступая привычке певцов к пометам и ради необходимости, чтобы неопытные продолжали отли- чать по ним верхние звуки от подобных же низших, Мезенец привел только в стройный порядок пополнения, накопившиеся с течением времени к шайдуровской степенной и буквенной гамме, для выражения всех тонкостей сей системы: кроме того, он изобрел способ гораздо простейший, с избытком заменяв- ший пометы или же их еще больше регулировавший. Это так названный Мезенцом признак: уже не кинварная буква, а услов- ный черный знак – красивый, небольшой и короткий, прибав- лявшийся к черному же знамени и с ним сливавшийся в одно начертание. А между тем он выражал то же самое, что помета, и лучше, ибо давал прямо и легко заметить различие, употре- блялось ли одно и то же начертание знаменное, например, для «ут», или для «ре»: зато не пестрил кинварью и лишними буквами, напротив – оставлял без перемены, с добавкой лишь тон- кой черты, основное подлинное черное знамя и фигуру его, возвращая наши книги в сем виде к древнейшим пергаминным рукописям песнопения. Но чтобы применить сим способом «признак» и оставить черное знамя неприкосновенным, даже восстановить сие последнее до фигуры древнейшей, следовало если не отступить от системы Шайдурова в обозначении му- зыкальной гаммы, то развить сию систему на основаниях даль- нейших, более широких, и сообщить тем же началам новую постановку, правильнейшее движение. Для сего Мезенец, со- образно сущности, разделил церковную лествицу (скалу) на 12 звуков (как бы по нынешнему на 7 линейках), а этот звуко- ряд подразделил на отрезки более короткие, именно на 3 чет- вертные группы (по 4 звука в каждой, на расстоянии интервала кварты).

    Тогда особый «признак» понадобился только для 2-й и для 3-й группы (от D–соль–ре, по местам 2, 5, 8 и 11, от Е–ла– ми, по 3, 6, 9 и 12): только здесь и явились знамена с признаком, «призначные». Знамена же 1-й группы (от С–фа–ут, 1, 4, 7 и 10), как «отъятые (сверх 2-й и 3-й)», остались естественно древние без всякой прибавки, «безпризначные», или «непреложные (только для означения кварт от “ут”)», во всяком случае рас- падавшиеся лишь на знамя «едино-гласо-степенное (по наше- му в одну линейную ноту)», «двугласное (в две отдельных ноты линейных)» и т. д. Вытекавшее из музыкальной сущно- сти, основанное на древнейших началах, но в применении сво- ем это исключительное изобретение Мезенца, неизвестное другим его предшественникам, дает ему высокое право на славу находчивого открытия10. Разумеется, после этого у Мезенца и его школы мы с тех пор встречаем отчетливое понятие о по- следовательном соответствии терции, квинты и октавы, об этом «совершенном трезвучии (reiner Dreiklang, accord parfait)»: со стороны своей последовательности оно приобрело у Мезен- ца термин «гласовного отдания (отдает, отвечает звуком)», а со стороны сродства и равнокачественности, по нынешнему алик- вотности и гармонического сопряжения, – техническое выра- зительное имя «три-естество-гласия (согласия тройного, осно- ванного на естестве)». Это уже прямо – основа и начало «гармонизации», соглашения, воспроизводимого искусством в разнообразных сочетаниях: то, чем именно гармонизуется удобно всякий напев русский, народный ли, церковный ли (в особенностн контрапунктом «без благозвучной кварты»).

    10 Сколько мы лично понимаем, здесь Мезенец соблюл основы шайду- ровские и только дал им дальнейшее развитие, от колебавшихся пред- ставлений об октаве, возвратив церковную гамму к ее исходным началам, тетрахордам. Семь умозрительных линеек, по которым размещаются его звуки, отвечают и семи основным звукам музыкальной природы, о которых говорил Шайдуров, что «более седми согласий (как самостоятельных сло- гов) отнюдь несть во всех осми гласех (церковных)», и семи буквам шайду- ровских помет, и семизначной церковной гамме, и семи слогам основной лирической народной песни, и семи струнам, коими завершилось разви- тие греческой лиры. Самое трудное за сим для искусства последовавшего и всякого нарождавшегося, на пути к сознанию, состояло в определении от- ношения септимы к октаве, одной семизвуковой группы к другой, пределов между группами, сочетаний их и столкновений: осьмая представлялась то началом другого ряда или другой группы, то звеном сочетания двух-трех групп, то пределом каждой группы с обеих сторон, так что семь являлось между двумя крайними восьмыми, как в столбах. Это колебание воззре- ний отразилось отчасти и в повторительном именовании фа на седьмом месте церковной гаммы после четвертого, и в том, что у Шайдурова (хотя исправлено и дополнено последователями) г, глаголь, гамма, с обоих концов на 7-м месте, тогда как ей следовало начинать собою другой звукоряд на месте 8-м. Причиною сбивчивости – смешение сущности звуков с их местом, звукоряда с пределами его и со звеньями сочетаемых пределов. Выход отсюда к ясному сознанию положен: в народном песнотворчестве явлением эпоса и его размера в 8 слогов; осмью гласами и столпами их в пении церковном; выработанным на Западе (преимущественно) понятием октавы; осьмою струною, на которую покушались, хотя и смеялись, греки античные. Если же звукоряд продолжить за семь и за восемь, в каком бы то ни было отношении или применении, чтό произошло, например, когда раз- мер народный расширился на 7 + 3 = 10 (каков размер славянский и древ- ний русский) или на 7 + 4 = 11, на 8 + 4= 12 или на 8 +5 = 13, а потом и 8 + 8 = 16; когда и струны эпических, более поздних, инструментов дошли до 10, 12 и 13; когда к церковным 8 гласам прибавились «погласицы» и «само- гласны»; когда последователи самого Шайдурова допустили уже 7 + 3 = 10 букв; когда Мезенец, независимо от западной октавы, упредил последую- щее необходимое развитие ее воззрений своими 12 звуками в 3 труппах по 4-ре: – тогда при этом высвобожденном понятии об отрезках в 3–4–5 возвращались всегда, возвратились у нас, и теперь возвращаются к воззре- ниям исконным, известным у греков под именем тетрахорда и основанным на природном подразделении самого седмичного звукоряда, через посред- ство среднего полутона, на 3 + 4 или 4 + 3, вернее 3 ½ + 3 ½ в октаве 4 + 4. Отсюда-то поняли нынче две половины в основном метре народном (в 8) и 3 или 4 струны старых инструментов; отсюда те же 4 струны в нынешних; 4 старших и 5 последующих линеек, 3 или 5 добавочных; распадение наших 8 гласов на 2 типа (по 4) или на 4 типа (по 2); партии в 4 голоса и т. п. Отсюда же вся плодотворность выводов Мезенца: но он еще выразил это начерта- ниями, и в этом его вековечная заслуга.

    А вместе с сим открыт путь партитуре и какому угодно пра- вильному «партесу», без искажения напева и с соблюдением самобытных русских особенностей. Вот почему у самого Ме- зенца и в основанной им школе наша «знаменная» область остается «безлинейною» и удерживает это название: но уже понимается и ясно сознается «как линейная», или, лучше, «сте- пенная»; а потому в соответствие с системой, принесенной с Запада, тотчас же являются у нас рукописи, где строка «в пяти линейках» сопровождается подписанною, древнею нашею, строкою «безлинейною», с приемами, которые утвердил Мезе- нец. Первая объясняется второю: не потому, чтоб была зага- дочна, а для того, чтобы показать их точное соответствие и тождество основных начал. Это рукописи и ноты – так на- зываемые «двойные» или «безлинейно-линейные», «знаменно- нотные» («нотою» в отличие от «знамени» и «крюка» с помета- ми постоянно с тех пор называется знак в видимых линейках). Вот почему, во-вторых, с той же самой поры правильным уже порядком появляются рукописи, в техническом строгом смыс- ле «строчные» (которые следует отличать от прежних «путе- вых», где несколько «путей» означало несколько «способов» изложения основной мелодии или даже разные «распевы» главного «напева»): это над текстом в полном виде своем боль- шею частью четыре «строки» безлинейного знамени, то чер- ные, то красные по цвету в отличие одна от другой основная мелодия знаменного распева помещалась обыкновенно в сре- динной строке и ей-то усвоено, частнее примененное, имя «путь (то есть основной путь, которого держалось пение, раз- ветвленное рядом по сторонам или частям, partes)»; «низ» и «верх» означал другие партии или голосá; сопровождающий аккорд в гармонизации состоял из помянутого «совершенного трезвучия», с разными его видоизменениями. Теперь уже до- казано наукой, что это «строчное» пение было совершенно "партесное" в нашем смысле; оно точь-в-точь передается ны- нешними нотами в линейках на четыре голоса рядом: так хотя без нынешних нот и линеек – понималось оно тогдашними зна- токами, и так практиковалось, особенно дворцовыми и патри- аршими певчими, во второй половине XVII века, в «строчных» обеднях, вообще при пении «строками», «в строки».

    Никон, увлекавшийся этим делом, хотя и «не в этом виде», а по при- несенным с чужи тетрадкам и книгам, простирал свое рвение до того, что приказывал «набирать певчих во вся строки, хотя бы и с лишком»: в 6 и в 8 употреблялись нередко ноты и хоры Западной Руси, с «первыми» и «вторыми» голосами, а широ- кая великорусская натура, как водится, распахнулась здесь еще шире, через край. С другой стороны, это не есть, однако, общеупотребительный способ тогдашнего пения, ни господ- ствующий вид нотной системы с тех пор: напротив, эти «отдель- ные» рукописи суть собственно «студии», опыты и упражнения школы мезенцовой, первоначально с участием и руководством самого учителя, но, повторяем, для того только, чтоб указать и доказать соответствие наше общему музыкальному миру, до- стоинство наше самобытное и легкость применения всех ново- введений, если бы кто взялся за них, не повреждая основ. Души своей сам Мезенец не положил сюда и остался верен древней- шему типу во всем его объеме и виде с теми совершенствова- ниями, которые внес сюда. Дело «видимых» линеек (когда сте- пени звуков и без того обозначались), как дело мелкое и почти детское сравнительно с нашей зрелостью, он разъяснил указа- ниями, но предоставил другим, ближайшим потомкам, если угодно – дорабатывать; дело гармонизации в партитуре, совпа- давшее при нем с принесенными линейными нотами, он при- знал как возможное и положил правильные к сему основания, дав сами опыты и образцы, но в то же время не считал своим делом специальным, а только настойчиво заявил, что для успе- ха к тому, для перевода всех внутренннх «образов» или «лиц», составляющих сущность нашего осмогласия и скрытых в на- чертаний «знаменном», для перевода их, так сказать, на новый «многоглаголивый» язык – для этого нужна наука и наука.

    Сам он, конечно, успел бы начатки сего возрастить в полноту и про- вести в жизнь – если бы пожил еще лет двести; пока же оста- вил по себе только строгий посмертный завет: «Старо-словено- российское, в тайно-сокровенно-личном знамени (где “лица” или “образы” скрыты внутри начертания и образ внутренний узнается по внешним чертам его на письме), пение преводити в партесное или (в) нотное пение (по линейкам с делением голо- сов), и исправити добре (в сем виде хорошенько обработать), – вем по истинне, без науки превести и исправити – никакоже возможно». Слова, сохранившие всю силу свою доселе, – зада- ча, по убеждению первейших знатоков нашего дня, еще не ис- полнимая.

    Вот сущность первого отделения мезенцовой «Граммати- ки», самый предмет, а равно последствия, отсюда выигранные для искусства. Но было еще последствие практическое, совер- шенно внешнее и, однако, громадной важности. Как ни удачно выполнялось тогда в Московской типографии печатание тиска «двойного», черной краской и кинварью с искусной «приводкой» того и другого, красные (а при красных строках – черные) «пометы» были гораздо затруднительнее и почти непреодо- лимы для набора (оставалось бы разве отливать сотни моно- грамм): заменив их «черными» же «признаками» – краткими, немногочисленными, «подставными» к основному знамени, Мезенец удивительно облегчил и сделал вполне возможным столь настоятельное, по исправлении дела неизбежное, одно- образное печатание наших знаменных книг для пения. И точно, печатание было подготовлено, разумеется, по указанию Мезен- ца и тогдашними отличными мастерами типографскими; сде- ланы матрицы и пунсоны в большом количестве, отлиты знаки наборные «для знаменной певчей азбуки», на две формы тиска; хранилось все это и ожидало еще жизни до самого 1681 года, да и далее11: обстоятельства, о которых скажем ниже, помешали, и временный перерыв обратился в совершенный застой. Это уже не вина Мезенца, и мы переходим ко второму Отделению его труда. Но прежде заметим, кстати, о последней Части третьего

    Отделения, примыкающей сюда ближе по своему предмету. Определивши «место» или «степени» звуков знаменной систе- мы, равно и самое качество или сущность знаменованной цер- ковной музыки, Мезенец закончил здесь исследованием «меры», «протяжения» или «количества» звуков по «времени» в том или другом знамени (по нашему, как относятся две черные ноты к белой, две белых – к целой и т. п.).

    11 Подробности о сем в нашей статье «Прав. обозр.». 1864 г., № 5 и 6.

    Он называет это «дробью» и «тонкостью меры» в «гласоступании», определен- ном у него прежде. Но он не дошел до точности и даже не по- ставил ясно вопроса о «числе» и связанной с ним «силе» (почти то же, чтό ударении)»: о том, чем в сущности условливается «ритм (в древнем смысле)», симметричный или несимметрич- ный (правильнее – свободный), а по нынешнему (не совсем точно) – о делении на такты, отвечающие стопе стиха, и на ко- лена, в соответствие осмысленной фразе речи или целому сти- ху. Только лишь через полтораста лет с лишком коснулся этого почтенный А. Ф. Львов, и то отчасти, в применении к особен- ностям нашего подлинного русского пения: тем не менее и до сих пор вопрос сей остается пока еще совершенно открытым. Прибавим, что лучшие знатокн наших дней исходили здесь обыкновенно из пения «храмового», наиболее им знакомого; видели здесь на лицо, разумеется, несимметричность или аме- тричность (хотя собственно мера – метр – опять совсем не то, что число), другим словом разнотактность – заключали отсюда ко свойствам «всего» нашего пения, в том числе «народного»; наконец, усматривая в сем последнем примеры того же самого (в сущности испорченные или позднейшие), а между тем – из- вестную свободу, столь похожую на отсутствие правил, обрат- но восходили к пению храмовому и решили, что в нем-то и есть тип сей свободы, не поддающейся правилам симметричного ритма и составляющей будто бы исконную нашу русскую осо- бенность. Главная беда в том, что творческую свободу и произ- вол порчи или условность искажения смешали здесь именно с отсутствием правил и законов: понятно, что Мезенец в его время, стоя прямо на сей точке наличного пения храмового, считавшегося кодексом всяких законов, не видал никакого по- вода рассуждать о тех законах, которые явственно не отдава- лись в его слухе. Если в сем погрешил и наш князь Одоевский, то Мезенец подавно не мог даже предположить здесь греха и подумать об освобождении. Лишь в самое последнее время народное песнотворчество обещает здесь снова оказать услугу для оценки пения храмового: чем лучше и древнее народные образцы, тем правильнее в смысле, о котором говорим мы, и тем очевиднее законы их ритма в сочетании с первобытной творческой свободой. С ними только можем мы подняться до эпохи, когда те же определенные законы вместе с народными основами музыки поступили в ведение и развитие области церковной, а наконец, – и окрепшей храмовой. В сей последней мы непременно отличим те же основы правильного ритма и определенного в известном объеме такта: но только тогда, когда разделим, чтό перешло к Христианству вместе с Заветом Ветхим от народов других, и чтό создано здесь песнопением греков, на языке их; когда исследуем, чтό сложено у сих по- следних стихосложением народным, чтό искусственным, и чтό прозой; чтό у славян переведено отсюда со стихов, или с прозы дальнейшей прозою, и насколько русские ступили еще вперед по условиям языка своего или общего развития. Довольно на- помнить, что стих еврейский пелся греками уже как проза; стих греческий являлся опять прозой у славян; а при переводе с языка на язык изменялось течение даже самой прозы: исто- рия Богослужебных книг русских прибавила еще звено в сем изменении текста. Размеру же речи вынужден был отвечать и сообразоваться распев: судите, сколько ступеней должен был пройти ритм.

    Однако всмотритесь в историю этой области, различая ступени: чем ближе образцы к народному складу или размеру стиха, тем определеннее будут отличия музы- кального ритма; отличия сии будут теряться лишь там, где го- сподствует проза и речь чисто книжная, искусственная. Но и тут потеряются не совсем, только для первого взгляда и слу- ха: отделите растяжения или сокращения, где мир звуков под- лаживался к прозе и книжности или новым условиям при пере- воде, – и вам останутся еще, как жемчужные зерна, отрезки, группы, пожалуй, назовем, музыкальные фразы типические, отвечающие складу основному, то есть народному, и его опре- деленным законам ритма. Будем лишь помнить, что отрезки эти в области храмовой не имеют непрерывной последователь- ности; они прерываются в своем течении – и отнюдь не свободой творческой, – напротив, условностью употребления, необ- ходимостью звука следовать за речью и смыслом, а вместе с тем безпрестанно менять ритм, то подлаживая его, то поки- дая один для вынужденного другого. Наоборот, такой необхо- димости, присущей всякому историческому искусству, в том числе и храмовому, вовсе не имеет первобытное песнотворче- ство народное в лучших и древнейших образцах своих: здесь изначала и извека стих неразрывен с содержанием и словом, со стихом – размер и склад, со всем этим распев и напев, с ними – звук сопровождающего орудия; ритм восстает здесь перед вами во всей точности и определенности, во всей симметрии. Стало быть, с этой стороны регулирующим указателем высту- пает уже пение народное. А так как, мы решили прежде, влия- ние его было неотразимо у нас на всю церковную и храмовую область, притом наш склад народный, как все первобытное, основанное на естестве и творчестве природном, сближается с таковым же народным складом у греков, у евреев и у какого угодно народа выше или шире: то вот прямой путь, чтобы ис- кать и открывать следы сего склада в течение всей истории, которую представляет нам последовательное пение храмовое. Они-то и связуют собою, как звенья и переходы, постепенность музыки храмовой: связь в их руках и от них зависит. В той или другой эпохе, форме и книге храмовой выдаются они отрезка- ми, подчиняясь новому условному употреблению, то как будто теряясь в сем последнем, то ощутительно выступая, то приоб- ретая иную постановку и дальнейшее развитие: уже не в смыс- ле первобытного творчества, а условного храмового искусства. Следовательно, среди области храмовой отрезки подобного склада, ритмического и определеннейшего, в ряду других со- четаний, если не враждебных с ними, то, по крайности, раз- вившихся совсем иначе, предстанут, мы сказали, зерном или – так сказать – монограммою: церковные «гласы» с их столпами суть именно известная крупная монограмма в сем роде; та или другая фраза, «отличающая» глас (припомним хоть заключе- ние гласа 2-го в отличие от 1-го на «воззвах»), фраза, обосо- бляющая мелодию и склад, есть опять та же монограмма. Монограмме же звукового сочетания прямо отвечала монограмма в начертании: знаменная система собственно вся есть совокуп- ность известного ряда монограмм, из коих каждая отвечает той или другой, более краткой иди длинной, музыкальной фразе, а эта каждая фраза в отдельности есть своя единица «определенного ритма».

    Единиц таких много, видов ритма не один: кажущаяся свобода здесь есть частая смена одного ритма другим; действительная необходимость заставляет следовать законам условного употребления, исторически развившегося в храме. Посему, конечно, нельзя уже найти здесь ритма един- ственного или господствующего повсюду; в разнице частных тактов ускользает от слуха единство и не приглашает искателя к законам; исследователь принужден на первых порах «пере- числять» разные виды, и только разве группировать однород- ные фразы, растолковывая их условное употребление: одним словом, стало быть, и в мире звуков, и в области их начерта- ния, например в древних наших знаменах, трактовать каждую фразу и каждое знамя, а тем больше сложное, как монограмму. Монограмма и есть знак условного, частного употребления, в каждом случае порознь: лишь бы только уяснить ее значение, указать, кáк она употребляется и кáк на самом деле следует ее пропеть. Так оставалось поступить и добросовестному Мезен- цу: это и сделал он во втором Отделении своего труда и в пер- вых двух частях Отделения Третьего. Сперва (во 2-м отделе- нии) перечислил он все почти единичные знаки знаменной системы (по нашему – ноты), показав способ пения каждого, при той или другой помете, в том или другом гласе, даже и в одном, но смотря по сочетаниям и отношениям, а также в той или другой певческой книге (ибо известно: иное осмогла- сие – в стихирах, иное – в ирмосах и т. д.). Наконец (в 3-м от- делении), перебрал все сочетания, составляющие более круп- ную отдельную фразу (от двух до пяти нот): то, чтό называлось «лицами», а у Мезенца внутренними «образами», составляющими сущность пения и отличие всякого гласа по всем его употреблениям, «отличие гласовное». Это, так сказать, хресто- матия мелодических отрезков. Поелику же и монограммы для сего были вычурнее, сложнее, потому Мезенец, выбрав, с одной стороны, перерисовал их, как есть, с другой – рядом (на лицо и на взгляд) прибавил для каждой «развод» уже не в прежнем смысле, не как вариацию, попевку или хитрую «фиту», допу- скавшую произвол варьировать по велению «хабувы», но именно с точным указанием, как «развести» монограмму – «фиту» или «лицо» – в действительном пении, каким способом следует пропеть их правильно и верно. Монограмма распада- лась здесь на «дробь», –дробные знаки, которые отвечали ме- зенцовой системе и по которым легко было петь со всею от- четливостью. Правда, в «Грамматике» он это применил как пример только к Ирмологу: но то же самое обещает здесь со- вершить для прочих певческих книг, и, разумеетея, совершил в них; ибо, увидим ниже, мы получили из-под руки его самые книги, главнейшие по употреблению, с такой же точно обра- боткой, с припиской им сделанных точных «разводов» – при каждом начертании, более или менее хитром в своей условно- сти. Этим навсегда пресечен путь безконечным вариациям и произволу их: те начертания, куда укрывались они под по- кров и откуда вырывались на безграничный простор, произ- несены теперь определенной музыкальной речью, отселе неиз- менной и обязательной для всякого сведущего певца. Творение Мезенца, о котором говорим мы, есть творение за все века и на все века нашего церковно-храмового песнопения.

    Конечно, всего этого нельзя было исполнить при свете одной теоретической науки или с помощью одного приклад- ного знания, практического опыта, хотя бы столь обширного, каким отличался Мезенец: ему нужна была история, и он не только приник к ее действительности со всем жаром испыта- теля, не только прочел ее готовую на данных страницах, но сам ее вызвал к жизни на белый свет русский, сам оповестил ее историческим словом. Историческое знамя певческой нау- ки явилось впервые только у Мезенца, водружено его первыми руками. Не довольствуясь рукописями ходячими, он отыскал, собрал, привел в порядок, изучил и исчерпал рукописи всего предшествовавшего времени, восходя до харатейных, до знаменных списков XIII, ХII веков и, вероятно, еще далее: уцелев- шие до нас и, конечно, трудом его всего ближе сбереженные для Москвы, певческие рукописи старших веков свидетель- ствуют доселе, что из них-то и занимал он свои основные дан- ные, свои подлинные образцы. «Сие таинственное (говорит он в одном случае), сиречь скрытое и сократительное знамя (условная монограмма сокращенного знака для выражения существенных “образов” учинено, и снискано (изобретено), и сими имены прозвано прежними словено-российскими пес- норачители и знаменотворцы, до настоящего сего времени за четыреста лет и вяще. ПОНЕЖЕ вО МНОГИХ ХАРАТЕЙ- НЫХ ИРМОЛОГИИХ, И ПРОЧЕГО ЦЕРКОВНОГО ПЕНИЯ С СИМ ЗНАМЕНЕМ КНИГАХ, ОБРЕТОХОМ ЛЕТОПИСНАЯ ПОДПИСАНИЯ: КТО КОТОРУЮ ЗНАМЕННОГО ПЕНИЯ КНИГУ ПИСАЛ И ЯЖЕ В НЕЙ ПИСАННАЯ ЛЮБОТРУД- СТВОВАЛ (совершил музыкальные труды, преданные пись- му), И В КОЕМ ГРАДЕ ИЛИ МОНАСТЫРЕ, И В КОТОРОЕ ВРЕМЯ, И ПРИ КАКОВОМ ЛЮБО СЛУЧАИ». Дело, совер- шенное Мезенцем на таких основаниях, очевидно, не есть личное изобретение или талантливый вымысел. Напротив, жизненный плод всей предыдущей истории: историческое воспроизведение подлиннейших образцов храмового и церков- ного песнопения русского, из веков минувших до последней текущей минуты сознательного искусства, с отчетливой лето- писью сего последовательного хода в наглядном ряду уцелев- ших памятников.

    Наконец, с помощью тех же рукописей за все прошлые века комиссия, сосредоточенная вокруг Мезенца, получила возможность завершить последнее великое дело, предназна- ченное ей царем и постановлением Соборным: перевести богос- лужебный текст и пение его «на правую истинную речь» или просто «на речь» (термин сей уже объяснен нами прежде). Для этого, исключив из своих занятий всю область «хомовую» как переходную или искаженную, она восстановила текст подлин- ный и древнейший, по харатейным – пергаминным рукописям в том виде, как мы приняли от южных славян: но прочла сей текст точно так, как произносил русский язык и говорила со- временная речь XVII века. Следовательно, в упомянутых нами примерах оказалось теперь: «согрешим (ъ, как и теперь, остав- лен без произношения), беззаконновахом(ъ) – но не предажд(ь)» или «не предай(й уже не составляет слога и не требует особой ноты) нас(ъ) до конца»; или «спас(ъ)» вместо правописания древнего «съпасъ» и хомового «сопасо»; «внуче» вместо «въну- че» и хомового «вонуче» и т п. Что касается теснее словесно- го текста, в этом помогли и Крутицкое братство, и Московская типография, одинаково занятые в ту пору исправлением тек- ста для печати: в деле же певческом руководила здесь система и рука Мезенца. Хомовые растяжения пали сами собою, как скоро введены были в точную определенную меру существен- ные «лица, образы и гласовные отличия»; излишек частных знамен или нотных знаков, отвечавший лишним гласным и сло- гам в древнем правописании по типу юго-славянскому, легко было сократить и вовсе устранить, как скоро древние сложные монограммы «разведены» были Мезенцом по своим составным частям и целые крупные числа звуков превращены в помянутую «дробь»: то есть, по новой системе, осталось только перевести, например, ноту с одного слога на другой по произношению или тогдашнему ударению, нисколько не изменяя существенного музыкального типа, где нужно – слить две ноты в двойную, где нужно – разложить одну на две кратчайших и т. п.

    С тех пор важнейшие колебания и смуты, выше нами очерченные, а вместе отвечавшую им груду рукописей, разно- речий, отдельных способов и приемов пения, более-менее ока- завшихся теперь временным промежутком, все это сняло как рукой: на самом деле видим: это бремя снято с Церкви могучей рукою Мезенца и силами его сотоварищей, конечно, дарови- тых же, но поблекших при таком величавом имени и лице; не- даром акростих, сопровождавший письменные труды их, гла- сит, что «трудилися Александер Мезенец и прочии» (мы даже не знаем с точностью их званий). Вместо всего смущавшего и соблазнявшего мы получаем ряд отлично писанных, точных и определеннейших рукописей, обнимающих весь круг Богослужебного пения, по тексту и музыкальным знакам, согласно выработанной и нам известной уже системе Мезенца. Сразу мы стали на высоту первых веков нащего Православия: но вме- сте с тем в уровень текущей минуте XVII века, языку его, речи, слову, произношению, ударению, искусству пения и сознатель- ному, научному употреблению. Явление до того было могуще- ственно, до того покоряло своим неотразимым влиянием, что безпрекословно водворилось в Церкви: оно повторилось даже через сто лет после, в печатных Синодских книгах, на линейках и с начертаниями условных «церковных нот», а следовательно, дошло до наших дней как непререкаемый памятник. В свое время при первом водворении, сопровождаемое помянутыми «студиями» опытов «строчных» и «линейных», оно сосредото- чено на рукописях «безлинейно-знаменных», с «признаками» Мезенца, узаконенными от него «пометами», обновленным русским «праворечием» и прочими чертами, по которым так легко всюду узнать и отличить их. Но эти особенности, озна- меновавшие труд Комиссии и школу Мезенца, послужили, ко- нечно, достаточным руководством для исторических выводов Д. В. Разумовского и, однако же, оставляли несколько сомне- ний касательно прямого участия в них главного действующего лица: рукопись безценная, открытая и тотчас приобретенная нами в 1863 году12, собственноручная рукопись Мезенца, где с подписью своего имени «распел» он текст и сам выставил над ним все знамена своей системы, сняла последнюю тень не- известности и убедила сравнением тождественной руки, что все почти однородные певческие произведения означенного ряда в третьей четверти XVII столетия вышли из под одного художественного просмотра, пера и почерка, если не всегда по тексту, который писан несколькими руками, то везде по распе- той речи, по расставленным знаменам, признакам и пометам, по крайности по припискам и музыкальным отметкам с поля.

    12 Мы своевременно известили об том в «Дне» 1863 года и в 6-м выпуске «Калик перехожих» 1864 года. Единственный сей памятник мы рассмотрим вкратце еще ниже.

    Всюду одинаково мы встречаем его неизменного, и не в одних наличных данных известной эпохи, но и в ее последствиях, не только в области единой Русской Церкви, огражденной отсе- ле навсегда столпами определенного, разумно понятого гла- са, но и в тех притворах, куда уклоняются некоторые чада ее: и там достигает их оглашение от того же поучающего гласа. Отвращаясь от общих нововведений, но, вопреки ожиданию встретив в данном случае воскресшую седую древность, ста- рообрядцы, соблюдавшие священство, успели унести с собою в свои убежища тот же самый истинно речный текст песно- пения, употребительный у них доселе и знаменованный в на- чале Мезенцом: если при этом не везде сохранилась точность соответственных певческих размет, то, по крайности, легко убедиться, и обличение всем налицо, что виною этого тыся- чи переписчиков-старообрядцев, постепенно исказивших руку Мезенца. С другой стороны, сравнительно немногим опоздав- шие и последовательно отринувшие священство, так назы- ваемые поморцы и им подобные вынуждены были воспользо- ваться рукописями местными и областными, стоявшими вне средоточия московского и объединяющей его силы: у них дол- го тянулось пение хомовое по знакам хомовым. Тем не менее, существовавшая рядом, даже у ближайших священствующих собратий, истинно речная система с ее знаменами от руки Ме- зенца, так убедительна и неотступна в своей истине, что она являлась постоянно укором и превозмогла в наши дни: пение хомовое не потянется дальше нескольких лет и падет пред усилиями преображенцев, которые, раз основавшись в Мо- скве, к концу самостоятельности ихнего кладбища предло- жили согласникам своим опыты неизбежного исправления, пути возврата из тяжкого плена раздельноречий. Так, в са- мом рассеянии почва, возделанная Мезенцом, понесла и не- сет в себе семя воссоединения: Москва и церковный пре- стол Московский возвратили себе этим делом на время было утраченную, всероссийскую силу спасительного объедине- ния. Орган единого гласа остается одним из самых прямых орудий для действия на православную душу и на певучую природу русскую.

    Торжествуя память столь многих своих подвижников, Церковь Русская не может забыть такого громадного подвига, каков представляется теперь нашему взору и слуху: течением судеб она призывается испытать, испытав торжествовать чест- ные и досточтимые имена, если неличные имена, то увенчан- ные годы и лета, если не лета и годы, то совершенные в круге числ великие деяния и вековечные плоды их. По нашему зако- ну и обычаю, равно народному и церковному, «прочие» сото- варищи скрылись за именем передовым: передовой инок Алек- сандр, подобно сподвижникам Донского, скрывается под сению водруженного им церковного знамени. Знаем только, что Ме- зенец был одноземцем великого Ломоносова; видим из работ его, что он прошел образовательную школу Западной Руси, но как вступил в нее, так и вышел из нее великоруссом, а кончил москвичом13. Самый год кончины его неизвестен, бытописание обходило, как нарочно, все личные условия его и обстоятель- ства: определяется лишь число и год совершенного подвига. Не мог легко достаться и сей последний, не скоро подготовлял- ся, не быстро выполнен, в такой зрелости внутренней, в таком широком объеме: мы замечаем только пределы самые край- ние, когда завершился он в числах и зрелым плодом отделился от всего прошедшего, для всего будущего. Пределы, весьма, впрочем, точные, таковы. Комиссия с полным правом имела возможность заявить и отделать свои подготовительные рабо- ты только с 1667 года, когда Соборное постановление узакони- ло исправление «на речь», а певческие знаки новой точной си- стемы могли быть применены, как и действительно размечены, только при сем «истинно речном» тексте: потому собственное, специальное начало успехов ее, торжественно себя заявивших, знаменуется и характеризуется везде, по рукописям, благо- словением Иоасафа, с той же самой поры вступившего на пре- стол патриаршеский. Но дело само равным образом связуется постоянно с личностию митрополита Сарского и Подонского Павла (1664–1675): оно могло поступать вперед единственно под покровом такого человека, в своем просвещении соединявшего Русь древнюю и начатки новой преобразующейся, при- том столь сильного, близкого к царю и управлявшего Церко- вью в промежутках Патриаршества, стало быть, имевшего все способы провести любимые свои мысли и начинания.

    13 Подробнее о том при 6-м вып. «Калик перехожих».

    Когда скончался Павел (9 сентября 1675), а вслед за ним (19 ноября) друг его Епифаний – не всегда удачный деятель, но, по крайно- сти, лучший советник книжного исправления, а вскоре и сам царь Алексий (под 30 января 1676), вызвавший певческую ре- форму грамотою своею и указом: предпринятые дела, одина- ково и по Крутицкому братству, и по Московской древнейшей типографии, все почти остановлены и даже многие прекрати- лись навсегда, а тем более до лжно было остановиться на по- следней точке своих успехов трудное воссозидание подлинных песнопений церковных; по счастью, здесь так уже много было совершено, что дальше идти было некуда пока и незачем. С во- царением Феодора началась эпоха совсем другого характера и повернула к нему весьма быстро: всемогущй руководитель царя Полоцкий с сотоварищами потянул естественно к родной своей музыке западно-русской, с ее партесом и линейками, с ее искусственными стихотворными произведениями вне Богос- лужебного текста; он даже оттянул деятельность Московской типографии в типографию «Верхнюю», дворцовую, и вот по- чему, видели мы, подготовка знаменного печатания, так ска- зать, застыла к 1681 году и не знали хорошенько, чтό же с нею делать14. Между тем с 1682 года начались политические смуты с решительным выходом к петровскому преобразованию, ко- торое многосторонностью своей заслонило надолго все про- чие специальные предприятия. Но и раньше того, столь вну- тренний и глубокий вопрос Церкви, как вопрос песнопений, не мог найти содействия и даже пристального внимания – ни со стороны слабого, кратковременно правившего патриарха Пи- тирима (с 6 июля 1672 года), ни даже ревностного, по своему деятельного преемника, Иоакима, который долгую, упорную энергию власти своей в состоянии еще был обратить к низ- вержению партии западнорусской, но среди последовавших тревог к положительному переустройству в каком бы то ни было отношении не имел достаточных, выдающихся способ- ностей, не застал уже и достойных помощников в окружавших лицах. Оттого труды Комиссии обыкновенно связуются в над- писаниях по одной стороне с именем помянутого митрополита Павла, по другой – с именем патриарха Иоасафа и, по кончине сего последнего, февраля 17-го 1672 года, дальше сего преде- ла ни на кого другого не переходят и ни к кому не относятся.

    14 Подробности о сем перевороте в «Прав. обозрении»: «Юрий Крижанич».

    Следователъно, разгар работ, увенчанных достойною славою в их время и великими последствиями для всей Церкви, при- ходится между 1667 и 1672-м годами; завершилось же все это предприятие и дело до высоты, за которой не имеем признака чему-нибудь дальнейшему в том же роде, к весне 1672 года: к той весне, когда родился творец Новой России. Двухсотлет- нее, нам предстоящее, празднество года и месяца рождения Петрова совершенно совпадает, по году и месяцам, с двух- сотлетием воссозданного церковного русского песнопения. От нас уже самих, русских, зависит: соединит ли с праздником государства, общества и народа собственное торжество свое Русская Церковь, благословившая некогда новорожденного царственного младенца готовым даром своего духовного пес- нотворчества, творения многих веков, достойно законченного искусством и наукой. Встреченное кликами семейной радости, рождение Петра встречено одинаково и народной песней, до нас уцелевшей в неизменном слове и напеве; но оно встречено также и голосом, несравненно более торжественным: в Москве и священном Кремле, от лица Церкви, между двумя ее патриар- хами, только что скончавшимся и еще вновь не поставленным, при старшем тогдашнем предстоятеле митрополите Павле, церковный русский глас был первым торжественным гласом, который раздался над колыбелью младенца, в молитвах благо- дарного отца среди соборов, над купелью его и над руками, принесшими его к алтарю. Должно думать, что тень – с тех пор давно уже Великого, чрез двести лет еще более возросше- го во взорах наших, не отреклась бы от подобного дара из уст благодарных потомков. Для Петра, сколько мы знаем его, было бы чему здесь вновь порадоваться: и торжеству Православия, которое простирается ныне на весь внимающий мир, и цер- ковному миру внутри, и науке – столь любимой Петру науке, которая проникла в наши дни до глубочайших тайников цер- ковного устроения – до требований истинного и подлинного песнопения.

    В сущности, дело было закончено и по сущности доселе перед нами остается таким же вековечным памятником, кото- рого мы ждем, но еще ясно не видим вперед путей движения и условий развития. Оставался вопрос водворения и приме- нения: а здесь на первый план выступали принесенные к нам строки «линейные», с начертанными в них «нотами». Мезенец показал опытами возможность перевода знамен на линейные ноты, но сам за это не брался, занятый более важным и основ- ным. А между тем легкость этого нового способа начертаний для обучения начинающих; «школы», нуждавшиеся в том и основанные у нас, в новом техническом смысле, на смену прежних «училищ», трудами многочисленных пришельцев; наконец, водоворот политических и общественных событий, не дозволявший пускаться вглубь и вынуждавший торопиться простейшим применением наиболее потребных начал – все это вызвало на поприще текущих событий и ответ запросам третье- го приснонамятного деятеля, Тихона Макарьевского. Третий в сем славном ряду после Шайдурова и прямой приверженец школы Мезенца, преемник сего последнего по времени и делу, земляк Минина по происхождению, келарь по особым пору- чениям Савинского монастыря (1680–1689), душеприказчик последнего патриарха Адриана (1700), казначей патриаршего дома (1695–1704), ближайший современник Петра Великого15, Макарьевский, не изменяя, а, напротив, соблюдая в строгости Мезенцово дело, в течение долговременных и трудолюбивых занятий своих совершил успешно перевод знаменной области в видимые линейки; установил с некоторыми улучшениями выбора принесенные к нам линейные начертания или ноты, с тех пор получившие техническое именование «церковных»; написал сохранившийся по рукописям «Ключ», где сопоставил линейные ноты со знаками безлинейными, взаимно их объяс- нив друг другом; подготовил и оставил нам текст – словесный и нотный – в том виде, в каком он, по основам Мезенцовский, но обновленный формой, вошел впоследствии в наши печат- ные нотные издания.

    15 Погребен в Макарьевском Желтоводском монастыре.

    Эта знаменитая триада наших деятелей обнимает, таким образом, в своей деятельности всю область нашего церковно- го храмового песнопения, выражая последовательные ступени ее развития и своими именами обозначая прямо ту или дру- гую эпоху, ту или другую полосу своеобразных явлений, тот или другой ряд соответственных певческих памятников. Сре- доточием является главный – Мезенец, со второй половины XVII века до вершины 1672 года и рождения Петрова: к нему, сверху, от Грозного, Макария и Стоглава идет Шайдуров; по- следует же за Александром Макарьевский как выразитель самой эпохи Петровской. Стόит взять любой церковный пев- ческий памятник, лишь бы характерный, с конца XVI и в на- чале XVII века, – вы будете слышать перед собою исполнение трудов Ивана Акимовича; возьмете ли лучший и исправлен- ный из 3-й четверти XVII века – и вы, не говоря о неизбежных собственноручных подписях знамени, получите в звуках про- изведение Мезенца; исполнено ли будет церковное пение по нотно-линейной рукописи петровской – в вашем слухе так или иначе непременно отдастся память трудолюбивого Тихона. Вот почему, между прочим, покойный князь В. Ф. Одоевский при его глубоких сведениях на органе с применениями соб- ственного его изобретения не сомневался исполнять извест- ного рода исторические церковные произведения, называя их прямо Шайдуровым, Мезенцом, Макарьевским, в особенности позволяя себе гармонизировать сего последнего как ближай- шего к нам по искусству. Пользуясь терминами нашей области, мы могли бы назвать первого «зазвуком» или «запевом», вто- рого – самим «звуком» и «песнопением», третьего – «пазву- ком» и «припевом»; или одного – голосом, другого – мелодией, третьего – завершительной гармонией. Одному отдали бы мы в отличие «помету», другому в руки – само «знамя», третьему – «линейку» и «ноту» для руководства в обучении.

    При всем том Мезенец оказал еще услугу, и громадную. По сему поводу нам приятно заметить, что Дм. В. Разумов- ский, прежде с нами не соглашавшийся в данном случае и под- робностях, при 2-м полнейшем издании своей «Истории (1868 г.)» принял, повторил и, как ожидалось, превосходно раз- вил мнение, впервые прямо высказанное нами в 1864 году в 6-м выпуске сборника «Стихов»: о том, что «пение демественное» или, короче, «демество» – это замечательнейшее явление на- шей древней жизни, – в основе своей, в отличиях от «церковного- храмового», во взаимодействии с сим последним и в обоюдных влияниях, наконец, с течением времени в развившихся особых даже начертаниях, а тем более – в своеобразном употреблении есть именно наше древнее пение церковно-народное и домаш- нее. Этим за раз и окончательно пало ошибочное предположе- ние прежних знатоков и ученых, которые то смешивали деме- ство с главным знаменным стодновым, то вели от доместиков в смысле предстоятелей храмового клироса или соборных (дом) уставщиков: с другой стороны, при правильном воззре- нии, ныне столь доказательном, нам нет уже нужды повторять того, чтό помянуто выше обо всех существенных отменах и со- отношениях сего явления, так что прямо, именуя по своему большинство его произведений «стихами» духовного содер- жания, то общественными, то домашними, смотря по употре- блению в народной области между членами Церкви, мы теперь переходим к сим стихам, дабы сказать об них вкратце послед- нее дополнительное слово. Занесенные к нам из Западной Руси вместе с многочисленными и влиятельными выходцами сочи- ненные и искусственные стихи под именем псальм, кант, вир- шей и т. п., с соответственными линейными нотами в тетрад- ках, с чуждыми приемами гармонизации и партитуры, грозили у нас совершить и действительно отчасти успели совершить то же самое, чтό сделали с Русью Западной: они действительно породили, как там, новую книжную литературу и поэзию пись- менного искусства, с тех пор, начиная одами и кончая солдатскими погудками, усвоившую себе специальное название «стихов» и «стихотворений». Но они же, с эпохи Феодора и мо- гущественного Полоцкого, притязали на область гораздо важ- нейшую: слава еще Богу, что, при всех попытках, Симеону не удалось, даже при помощи особой типографии, втиснуть эту массу, по западному примеру, в чисто церковный обиход и хра- мовую книгу. Гений Петра положил строгие пределы сему влиянию и на будущность нашей светской литературы, обру- шив гнилые мосточки, сцеплявшие нас через Западную Русь, а правильнее через Польшу, с остальною Западною Европой и прямо, смелым движением, сочетавши нас с сею последнею. Народ в ту же самую пору преобразований ушедший, как из- вестно, в нижние простые слои, унес туда от нависшего чужо- го влияния старые свои стихи общественные и публичные, до- живавшие и частью дожившие до нас в устах народных певцов перехожих. Если о чем оставалось здесь пожалеть, то разве о том, что подобные стихи в отчуждении своем от слоев выс- ших и образованных перестали вновь записываться в словах и звуках после опытов ХVII века и блюли свою самобытность среди естественных колебаний устного слова или звука, не оставляя нам прочного письменного документа.

    Зато прине- сенные тетрадки должны были со всею силой обрушиться сво- им заносным духом на ближайшую по сродству духовную об- ласть домашнюю, отчасти и ту общественную, которая развертывалась в новом обществе, вкусившем приманку, или простиралась из тогдашнего зажиточного дома и полуобразо- ванной семьи на публичную школу, на войско, на двор, на под- ворья и весь обиход владык. Демество в очертании сих границ быстро уступило, самые памятники его, без того уже избитые древним и частым употреблением, на значительнейшую долю исчезли, нового творчества в том же роде не поднималось (и вот причина загадочности, которая с тех пор до наших дней прикрывала разумение демественных отличий). Впрочем, пе- редовые русские семьи, с той же эпохи обритые или обшитые новым покроем, охваченные полусветом совершенно нового быта, охотнее обращались от псальм прямо к литературе чисто светской, а со временем возвращались и к мирской – хотя бы полународной еще – песне, распространявшейся помощью но- вых, семейных, рукописных и вскоре печатных, «песенников» (о них замечено выше). Войско также изменило своим древним «стихам воинским», но недолго могло продержаться и на пыш- ных кантах, повернув от них к испорченным, а все же сродным более, «песням» солдатским. Двор заинтересовался глубже привлекательной драмой и оперой, легко заменившей кратков- ременное господство западнорусских полудуховных мистерий с их виршами. Тем пассивнее поддалось пришлому наше духо- венство, особенно высшее: пример Полоцкого здесь не иссяк, оплодотворился. Владыки, из коих деятельнейшие и наиболее энергичные были родом и воспитанием из Западной Руси, со- средоточили вокруг себя, в дому, на подворьях и при торже- ственных приемах или выходах, представление принесенных мистерий, сочинение – подбор музыки – разнообразное испол- нение кант, псальм, виршей, вымышленных стихов и напы- щенных песнопений: необходимые при них хоры своих певчих и учились тому, и обучали, и разносили вокруг по всем направ- лениям. Зависевшие от них же так или иначе новые школы, первоначально для духовенства или с духовенством же во главе, а особенно под руководством тех же выходцев преподавателей, инспекторов и ректоров, Академия и после разные академии, разветвившиеся семинарии, а за ними все средние и низшие училища, долго продолжавшие налагать свои тип и на возник- шие позднее заведения светские, приютили в стенах своих, усугубили, приумножили и возрастили высоким ростом то же самое сокровище, и с теми же процентами, как на Западной Руси. Тут были свои хоры и музыканты, помимо дикого текста, испорченного и портившего дальше наш язык, с тем же завы- ваньем «верхних ноток» и закинутой для них кверху головою, с тем же ревом партеса и прелестью гармонизации, наивной без- пощадно, с тою же пестротою выдержек немецких, итальянских, польских, композиторских и народных, с добавкою еще полурус- ских, особенно свирепствовавших в Москве. Отсюда же воспи- тывались обществу стихотворцы-писаки и художники-спеваки или музикеры, отсюда самодовольные и самоуверенные регенты на всю Россию; отсюда же, со скамьи и певческих подмостков, возвращались домой дети белого духовенства, и оно, хотя позднее, хотя не без отпора, настраивало на тот же лад свои домашние «гусли», инструмент, столь отличный от нашей древности и, хотя лучший, чем нынешнее совершенное отсут- ствие, тем не менее принесенный к нам жидами через Польшу. Наконец, отсюда же, посредством разных преломлений едино- го луча, разбродившиеся повсюду «вольные» певческие хоры, сменившие в своем роде калик перехожих народных. Безко- нечно это длилось, почти полтораста лет, чуть не до наших дней: последний владыка, хотя разумнее других поддерживав- ший подобные явления вокруг себя, был наш маститый Пла- тон; последний энергический печатный протест, многих поко- лебавший, слышан был против сего из уст величавого пастыря Евгения: успели еще подивиться этим странностям светские люди образованные в лице последнего кн. Одоевского; в нашей коллекции в наших последних изданиях собрано много тому исторических памятников, рельефных данных и примеров.

    Те- перь, когда это почти прошло, трудно поверить былому: и опять, если мы отсюда благополучно вышли, следует помя- нуть с благодарностью сильную руку Петра, издали еще ука- завшую нам на возможный и легкий поворот при пособии се- рьезной науки и подлинного, всей Европе общего, искусства. Пока еще не дошло до позднейших крайностей, при самом Пе- тре, как сейчас увидим, сдерживалось это в мере и границах: проскользало влияние на пение храмовое, но последнее, в сущ- ности, чтилось неприкосновенным. Зато, разумеется, всем сим напором и наплывом решит