Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ИДЕОЛОГИЯ ОХРАНИТЕЛЬСТВА
    М. КАТКОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
    РАЗДЕЛ I. ЗАДАЧИ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ И ОСНОВЫ ОБЩЕСТВЕННОГО УСТРОЙСТВА РОССИИ
    Власть и общество

  • Вопросы самоуправления
  • Новые реформы
  • Потребность прочного единения
  • Условия плодотворности реформ
  • Цельность и однородность русского государства
  • Неразрывная связь русского народа с Верховной властью
  • Что значит слово «реакция»?
  • Единственный царский путь
  • Свобода и власть
  • Панургово стадо
  • Земля и государство
  • Годовщина события 1-го марта
    Государственный патриотизм
  • К какой принадлежим мы партии?
  • Столетний юбилей митрополита Филарета
    РАЗДЕЛ II. ЗАДАЧИ ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКИ РОССИИ
    Россия и Европа

  • Истинный и разумный патриотизм
  • Мнимое и действительное
  • Русский вопрос в Европе
  • В чем состоит национальная политика России
  • Важность для России истинно-национальной политики
  • Задачи внешней политики России
  • Истечение срока Тройственного союза и страх Европы перед свободной Россией
    Россия и славянство
  • Славянство и русский язык
  • Славянские первоучители
    Польский вопрос
  • Польский вопрос
  • Польское восстание не есть восстание народа, а восстание шляхты и духовенства
    Защита русской народности за рубежом
  • Русские галичане и «польская справа»
    РАЗДЕЛ III. НАЦИОНАЛЬНАЯ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПОЛИТИКА
    Отечественная промышленность

  • Мнимая бедность России
  • Естественные богатства России
  • При каких условиях могла бы у нас развиться техника?
  • Необходимость покровительства народной промышленности
  • Заботы нефтепромышленников о пользе Отечества
    Сельское хозяйство
  • Русская сельская община
  • Причина обеднения крестьян
    РАЗДЕЛ IV. ОБЩЕСТВЕННЫЕ ЯЗВЫ РОССИИ
    Либерализм и антипатриотизм интеллигенции

  • Истинный и фальшивый либерализм
  • Либерализм в России
  • Наше варварство – в нашей иностранной интеллигенции
  • «русский народ» и Петербургская интеллигенция» (ответ Кавелину)
  • Национальная и антинациональная партии в России
  • Постом и молитвою искупим нашу вину
  • Процесс Стасюлевича (Долг честного гражданина)
  • Уважение нашей интеллигенции ко всякой доблести нерусской
    Нигилизм и революционное движение
  • Заметка для издателя «Колокола»
  • Ответ на книгу Шедо-Ферроти
  • Кто наши революционеры?
  • Процесс нечаевцев
  • Нигилизм по брошюре проф. Цитовича
    Общественная апатия и самоуничижение
  • Страсть к поруганию и самоуничижению
  • Причина скудости и бессилия русской народной жизни
    Дилетантизм и пустословие
  • Элегическая заметка
  • Пьянство
  • Необходимость сокращения кабаков
    РАЗДЕЛ V. ОСНОВЫ ЦЕРКОВНО-ОБЩЕСТВЕННОЙ ЖИЗНИ
    Православие – основа русской народности

  • В России есть национальная Церковь
    Пастырь и паства
  • Неправильности в положении Православной Церкви и православного духовенства в России
  • Необходимость уничтожения касты в православном духовенстве
  • Гнет, тяготеющий над русской церковной жизнью
    Православие и раскол
  • Вопрос о расколе
  • Веротерпимость, ее сущность и границы
  • Причина происхождения раскола и путь к его уничтожению
    Православие и католицизм
  • О свободе совести и религиозной свободе
  • (римско-католическое исповедание)
    Церковно-славянский язык – язык Русской Церкви
  • К вопросу о переводе Св. Писания со славянского языка на русский
    РАЗДЕЛ VI. ВОПРОСЫ РОССИЙСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ
    Высшая школа

  • О необходимости изменения университетских экзаменов
  • Ключ предстоящий реформы университетов
  • Университетский вопрос
    Среднее образование
  • Значение классической школы как общеобразовательной
  • Значение концентрации
  • Возобновившаяся агитация против учебной реформы
    Церковно-приходские школы
  • Церковь и народная школа
  • Церковно-приходские школы
    РАЗДЕЛ VII. ИСКУССТВО И ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА
    Пушкинская тема

  • Отзыв иностранца о Пушкине, статья Фарнхагена фон Энзе
  • Пушкин
  • Кого чествует Россия в лице А.С. Пушкина
    Кольцов
  • Несколько дополнительных слов к характеристике Кольцова
    Тургенев
  • Роман Тургенева и его критики
  • О нашем нигилизме по поводу романа Тургенева
  • Тургенев
    Достоевский
  • Характеристика внутреннего мира Достоевского
    Русский язык и древнерусская литература
  • Песни русского народа, изданные И. Сахаровым
  • Пять частей. Санкт-Петербург, 1838–1839 гг..
    Задачи русской печати
  • Русская политическая печать
  • Право публичного обсуждения государственных вопросов есть служение государственное
    РАЗДЕЛ VIII. ПИСЬМА К АЛЕКСАНДРУ II И АЛЕКСАНДРУ III
  • Письмо первое
  • Письмо второе
  • Письмо третье
  • Письмо четвертое
  • Письмо пятое
  • Письмо шестое
  • КОММЕНТАРИИ
  • ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность.
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов.
    Нечволодов А. Д. «Николай II и евреи».
    Чванов М. А. Русский крест.
    Киреев А. А. Учение славянофилов.
    Стогов Д. И. Черносотенцы: жизнь и смерть за великую Россию.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы и Священный Союз Русского Народа.

    Предисловие

    Михаил Никифорович Катков родился 1 ноября (здесь и в дальнейшем все даты приводятся по старому стилю) 1818 г. в Москве* в семье мелкого чиновника. Отец его Никифор Ва- сильевич Катков, из костромских дворян, внезапно скончался, когда Мише было всего 5 лет. Рано лишившийся отца, он вме- сте с младшим братом Мефодием всем своим воспитанием и начальным образованием обязан любви и самопожертвованию матери – грузинке Варваре Акимовне, урожденной Тулаевой. Семья бедствовала. И чтобы прокормить детей, Варвара Аки- мовна была вынуждена работать надзирательницей в пере- сыльной тюрьме. Не раз возвращался потом Михаил Ники- форович мыслью к тем незабываемым годам своего детства... Он потеряет мать уже почти 32-летним человеком. Один из современников так запечатлел облик этой женщины: «Женщи- на добродетельная, отменно строгих правил. Катков женился (1853 г.) только после ее кончины, зная, что мать не даст са- мостоятельности его жене. Любила же она его так, что когда, бывало, он придет со службы и разбросает свое платье, она, убирая за ним, все перецелует»**.

    Исключительно хлопотами матери ее 11-летний Михаил был определен на учебу в Преображенское сиротское учили-

    * Некоторые исследователи указывают другую дату дня и года рождения

    Каткова – 6.XI.1817 г. См.: Ванеян С. С. Катков М. Н. // Русские писатели.

    1800–1917. Биографический словарь. – Т. 2. – М., 1992.

    ** Из Записной Книжки «Русского архива»: М. Н. Катков // Русский Архив. –

    1912. – № 3. – С. 450.

    ще, а в 1831 году принят в первоклассный пансион профессо- ра М. Г. Павлова, где сумел подготовиться и к поступлению в Московский университет. Об этом периоде жизни напишет он в 1866 г. в одном из своих исповедальных писем к Алек- сандру II: «Обстоятельства моего развития заключили меня в сферу чисто умственных интересов. Годы моей молодости протекли почти в отшельническом уединении. Весь предан- ный занятиям умозрительного свойства, я не принимал уча- стия ни в каких делах, ни в каких практических интересах и был чужд всему окружавшему»*. Время учебы Каткова в университете (1834–1838) совпало с особым этапом в развитии русского образованного общества, когда увлечение науками и искусством стало всеобщим, глубоким и искренним, а изуче- ние различных философских систем превратилось в подлин- ный культ. В жизни же Московского университета это было

    «строгановским временем» – блестящей страницей в истории этого учебного заведения. После назначения в апреле 1834 года министром народного просвещения графа Сергея Семеновича Уварова и в июле 1835 года новым попечителем Московского университета – графа Сергея Григорьевича Строганова – сра- зу же усилилось финансирование университета. Были значи- тельно обновлены учебные пособия и улучшено качество пре- подавания. Известный благотворитель граф Строганов вообще близко к сердцу принимал все, что касалось нужд вверенного ему учебного заведения. Совершенно особая атмосфера воца- рилась тогда и в студенческой среде. «От этого периода веяло молодостью, свежестью и бесконечной привлекательностью идейных увлечений. Что-то сердечное вносилось в умствен- ную жизнь. Тогдашняя интеллигентная молодежь с презре- нием относилась и к практическим идеалам личного блага, которые, когда появляются слишком рано, наполняют душу эгоизмом и личным расчетом. Это была, с ее точки зрения, жалкая проза, которой не стоило заниматься. Наука, по вы- ражению одного из современников, не приобрела еще в гла- зах учащихся характера скучного и утомительного проселка,

    полезного только для того, чтобы поскорее выехать в надле- жащий чин служебной иерархии», – напишет позже один из первых биографов Каткова Семен Григорьевич Щегловитов*. Немало знаменитых общественных деятелей, ученых и лите- раторов дала та студенческая среда России. В 1837 г. Катков сближается с В. Г. Белинским. Их знакомство быстро перешло в большую личную дружбу. «Он полон дивных и диких сил, и ему предстоит еще много, много наделать глупостей. Я его люблю, хотя и не знаю, как и до какой степени. Я вижу в нем великую надежду науки и русской литературы. Он далеко пойдет, далеко, куда наш брат и носу не показывал и не пока- жет», – писал о своем младшем по возрасту друге Белинский В. П. Боткину**. «Изо всех нас только на Каткове останавли- ваешься с радостью и гордостью», – пишет он Боткину в дру- гом своем письме***. Белинского, однако, очень беспокоили уже проявившиеся тогда сложности катковского характера. «Ты натура глубокая, но пока еще и дикая, и кипучая. Ты в страш- ном переделе, и, признаюсь, твоя нервность заставляет меня бояться за тебя... Мне понятны твои дикости, и я еще больше люблю тебя за них», – сетует он Каткову****. На первый взгляд может показаться, что для их взаимоотношений было харак- терно влияние более старшего и опытного Белинского. На са- мом деле влияние было обоюдным, что подтверждает все та же переписка Белинского: «Катков передал мне, как умел, а я принял в себя, как мог, несколько результатов «Эстетики»*****. Боже мой! Какой новый, светлый, бесконечный мир!»******. Уже позже будет ссора, взаимное охлаждение, а потом и разрыв...

    У Белинского Катков знакомится с поэтом Алексеем Коль-

    цовым, тепло принимают его в семействе актера М. С. Щепки-

    * Неведенский С. Катков и его время. – СПб., 1888. – С. 3.

    ** Белинский В. Г. Полное собрание сочинений: В 13 томах. – Т. 11. – М.,

    1956. – С. 509.

    *** Там же. – С. 522.

    **** Там же. – С. 436–437.

    ***** Речь идет о работе Г. Гегеля.

    ****** Белинский В. Г. Полное собрание сочинений... – Т. 11. – С. 387.

    на. Произошло и близкое знакомство Каткова с А. И. Герценом и М. А. Бакуниным. И кто знал тогда, что пути-дороги этих трех даровитых молодых людей затем также разойдутся, более того, они станут злейшими врагами!

    Белинский, Катков, Бакунин, К. С. Аксаков, Боткин, С. М. Строев, Т. Н. Грановский, Я. М. Неверов, И. П. Клюш- ников и др. являлись в то время активными участниками зна- менитого кружка Н. В. Станкевича. Николай Владимирович Станкевич! Русский мыслитель, общественный деятель, поэт. Одна из интереснейших фигур в истории русской культуры. Человек огромного личного обаяния и бескорыстия. «Он был нашим благодетелем, нашим учителем, братом нам всем, каж- дый ему чем-нибудь обязан», – позднее вспомнит историк Грановский*. Участников кружка объединил интерес к фило- софии, истории и литературе и отвращение к крепостниче- ству. После отъезда в 1837 г. Станкевича за границу главным лицом в кружке становится Белинский. Белинский старался привить своим друзьям идею необходимости саморазвития и независимости мышления, что особенно нравилось Катко- ву. Изучали труды Ф. Шеллинга, И. Канта, Г. Гегеля, строго разбирали произведения Пушкина, Лермонтова и других со- временных поэтов. Разговор был всегда заинтересованный, горячий. Расходились далеко за полночь... Между участни- ками кружка однако вскоре начались взаимные трения и не- доразумения. В июне 1840 г. на квартире Белинского произо- шла дикая сцена: ссора Каткова с Бакуниным, перешедшая в потасовку, в ходе которой Катков дал Бакунину две оплеухи. Причина – сплетня, которую Бакунин распустил об отноше- ниях Каткова с первой женой Огарева – М. Л. Огаревой. Была уже назначена дуэль. Лишь дружными усилиями Белинского, Боткина, Панаева и др. конфликт был улажен.

    Окончив с отличием словесное отделение философско- го факультета Московского университета, Катков начинает активно сотрудничать в петербургских и московских жур- налах, где появляются его первые рецензии, литературно-

    критические статьи и переводы. Еще на студенческой скамье он вместе с другими сокурсниками перевел с французского языка сочинение О. Демишеля «История средних веков», из- данное М. П. Погодиным (М., 1836) и принял участие в со- ставлении и редактировании сборника лекций профессора И. И. Давыдова. Книга вышла в свет под заглавием – «Чтение о словесности» (М., 1837). Катков переводит с английского отдельные акты трагедии Шекспира «Ромео и Юлия», по- явившиеся в «Московском Наблюдателе» (1838., № 1; 1839.,

    № 1). Позднее уже полный перевод шекспировского творения помещен в «Пантеоне русских и европейских театров» (1841. Кн. 1). Эта шекспировская трагедия в переводе Каткова шла на сценах московских и петербургских театров в 1841–1842 гг. Особенно много в период 1837–1840 гг. он потрудился над переводом на русский язык художественных произведений И. Гёте, Ф. Рюккерта, Г. Гейне, Ф. Купера. Можно привести немало авторитетных свидетельств высокого качества этих переводов. Но вот только один факт: стихотворение Генриха Гейне «Гренадеры». В переводе Каткова это произведение в дореволюционной России сделалось наиболее известным и перешло затем в хрестоматии. В 1838 г. в майских и июньских книгах редактируемого Белинским журнала «Московский Наблюдатель»* Катков поместил перевод статьи Г. Т. Рётше- ра «О философской критике художественного произведения» с собственной вступительной статьей о значении философ- ских взглядов на произведения искусства. Эта публикация, посвященная эстетике Гегеля, впервые знакомила русскую публику с творчеством великого немецкого философа. Миха- ил Никифорович также предполагал тогда написать и издать большую биографию Г. Гегеля, но по какой-то причине так и не осуществил свой замысел.

    В 1839 г. Катков переезжает в Петербург и становится по-

    стоянным сотрудником журнала «Отечественные записки». С сентября 1839-го по май 1840 года он ведет здесь библио-

    * В издании журнала принимали участие А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, Е. А. Баратынский и др.

    графический отдел. Помимо регулярно появлявшихся библи- ографических заметок и рецензий на новые книги здесь опу- бликованы и его первые крупные литературно-критические работы. Наибольший интерес у современников вызвали сле- дующие статьи: «Песни русского народа, изданные И. Саха- ровым» (1839., № 6), «Разбор книги А. Зиновьева «Основания русской стилистики по новой и простой системе» (1839., № 11),

    «История древней русской словесности. Сочинение Михаила Максимовича» (1840., № 4), «Сочинения в стихах и прозе гра- фини С. Ф. Толстой» (1840., № 10) и др. Они сразу же обра- тили на себя внимание читателей глубиной мысли и красотой и великолепием литературного слога. «Преобладание мысли в определенном и ярком слове есть отличительный характер статей Каткова и высокое их достоинство. Я читаю его статьи с особенным уважением, наслаждаюсь ими и учусь мыслить», – писал тогда Белинский*. В статьях видно сильное влияние в то время на Каткова философии Гегеля. По мысли автора, на- пример, в песнях русского народа раскрывается таинственная сущность русского духа, а литература отражает различные на- правления развивающегося духа и т.д. В этих ранних статьях уже ярко проявилась и другая черта Каткова-автора: горячий патриотизм, глубокая вера в творческие силы русского народа и искренняя религиозность.

    Все эти годы, однако, Михаил Никифорович постоянно находился в стесненном материальном положении: работать приходилось до изнеможения, а гонорары от статей почти пол- ностью уходили на помощь пожилой и прибаливавшей матери и младшему брату, готовившемуся к поступлению в Москов- ский университет. Один из его товарищей много лет спустя будет вспоминать, как, долго живя на одной квартире с Катко- вым, чуть не каждую ночь уговаривал его не засиживаться за работой до истощения сил, а однажды буквально спас, застав заснувшим за письменным столом над догоравшей свечой, от которой уже тлел рукав его одежды**.

    * Белинский В. Г. Полное собрание сочинений... – Т. 11. – С. 509.

    В 1840 году Михаилу Никифоровичу удается выехать для продолжения образования за границу. Он побывал в Бельгии, Франции, полтора года слушал лекции в Берлинском универ- ситете. Его очень гостеприимно приняли в доме почитаемого им немецкого философа Шеллинга, где он стал почти своим человеком. Будучи за границей, Катков опубликовал в «Оте- чественных записках» еще две большие работы: «Германская литература» (1841., № 3, 5 и 6) и «Первая лекция Шеллинга в Берлине» (1842., № 2).

    Вернувшись в начале 1843 года в Россию, Михаил Ники- форович особенно почувствовал свое одиночество. Прежние друзья из окружения Белинского отвернулись от него. При- чина – постепенное увлечение Белинского революционно- демократическими идеями. Правда, произошло некоторое сближение Каткова со славянофилами. Он посещает салон А. П. Елагиной. Но и славянофильство не нашло отклика в его душе. «Я здесь молчу и только слушаю. Там слышишь, что Россия гниет; здесь, что Запад околевает, как собака на живо- дерне; там, что философия цветет теперь в России и надо бы держать ее как можно далее от жизни, заключить ее в форму- лы, чтобы толпа не смела в нее вмешиваться; здесь, что фило- софия есть не более как выражение немецкого филастерства»*. Собственно говоря, человек этот в общественном плане всегда был очень одинок, никогда не причисляя себя ни к одной из партий или политических группировок...

    Чтобы добыть средства к существованию, Катков стал давать уроки русского языка, литературы и истории детям князя М. А. Голицына, владельца села Никольское близ Мо- сквы. Одновременно он хлопочет о поступлении на государ- ственную службу, решив испытать себя на чиновничьем по- прище. Планы Каткова изменила его личная беседа с графом Строгановым, убедившим молодого человека целиком от- даться научной и педагогической деятельности. В 1845 году Катков блестяще защитил магистерскую диссертацию «Об элементах и формах славяно-русского языка» – один из пер-

    * Катков М.Н. Письмо к А.Н. Попову // Русский Архив. – 1888. – № 8. – С. 482.

    вых в России трудов, положивших начало филологическим исследованиям по истории нашего отечественного языка. В московской университетской типографии работа была издана в виде отдельной книги. Цель труда, как сказал сам автор в предисловии, «уяснить элементы, из коих сложились речения и развились формы языка русского»*. В том же 1845 г. Катков получил место адъюнкта в Московском университете на кафе- дре философии. Молодой ученый преподает логику и психо- логию – предметы эти были совершенно новыми в универси- тете, и студенты с интересом принимали его лекции. «Через минуту показался на кафедре высокий блондин, лет около тридцати, худощавый, бледный, со спокойным выражением в умных светло-серых глазах. Многим было известно, что, оставшись в детстве бедным, круглым сиротой, этот дарови- тый молодой человек обязан был во всем лишь своей энергии. Многие знали его как автора талантливых критических ста- тей в «Отечественных записках», как переводчика прекрас- ных стихов «Ромео и Юлии» Шекспира; стиль его и тогда уже выдавался своей оригинальностью и выразительностью, а в кружках Станкевича, Грановского, Герцена, Хомякова, Акса- ковых – на Каткова смотрели как на серьезную молодую силу. Катков начал свою речь без малейшего смущения, спокой- ным, твердым и настолько громким голосом, что все отчетли- во слышалось в аудитории... Образное вступление возбудило живейшее внимание в слушателях; лекция, полная интереса, прослушивалась сочувственно и закончилась рукоплескания- ми, прекратить которые бессильными оказались все старания добрейшего инспектора», – так описывает первую лекцию мо- лодого преподавателя один из очевидцев**. В 1847 г. в Москов- ском университете появился новый преподаватель – Павел Михайлович Леонтьев, недавно вернувшийся из Берлина, где прослушал курс лекций Шеллинга. Павел Михайлович ста- нет для Каткова самым близким и преданным другом. Почти двадцать лет их неразрывно будет соединять совместная дея-

    * Цитируется по: Отечественные Записки. – 1845. – № 8. – С. 61.

    тельность. Примечательно, что дружба их началась с беседы о христианстве. Христианство было и последнею их беседой, когда Михаил Никифорович в марте 1875 года читал у изголо- вья умиравшего друга Евангелие от Иоанна.
    Казалось бы, Михаила Никифоровича Каткова ждала размеренная научная карьера университетского профессо- ра, но судьба распорядилась иначе. В 1850 году в Москов- ском университете была упразднена кафедра философии, и он опять оказался без средств к существованию. По совету графа Строганова он хлопочет о месте цензора в Москве, но в начале 1851 г. открылась вакансия редактора «Московских ведомостей», и в марте 1851 г. это место было предоставлено Каткову. Его материальное положение несколько улучши- лось, ведь редактору издававшейся при университете газеты полагалось несколько сотен рублей содержания с прибавкой по 25 коп. с подписчика и казенная квартира. Газета быстро оживилась. Новым редактором был введен в ней постоянный литературный отдел. Значительно активизировалось сотруд- ничество в качестве авторов известных московских профес- соров и писателей. В результате число подписчиков на газету заметно увеличилось. Начинающего редактора чрезвычайно радовало то обстоятельство, что деятельность его оценивает- ся обществом по достоинству. В 1851 году произошла и боль- шая перемена в его личной жизни. Катков женился на княжне Софье Петровне Шаликовой, дочери писателя П. И. Шалико- ва. Продолжали появляться и его весьма заметные научные труды. В 1851 и 1853 гг. в издававшемся в Москве периодиче- ском научном сборнике «Пропилеи» опубликованы «Очерки древнейшего периода греческой философии», задуманные Катковым как докторская диссертация. В 1853 году «Очерки» вышли в Москве и отдельной книгой. На большом историче- ском и философском материале автор попытался здесь рекон- струировать и истолковать в шеллингианском духе весь до- сократовский период развития древней философии. Труд этот сразу же был замечен в периодической печати, вызвав самые разнообразные отклики ученых коллег. Но Катков все больше
    начинает осознавать, что его главное общественное служение в жизни все-таки публицистика.
    Крымская война и полная драматизма смерть Николая I превратили наше общество, по меткому выражению А. Ф. Пи- семского, во «взбаламученное море». Парижский мирный трактат 1856 года никого не удовлетворял. Враждебные России западные державы рассматривали его лишь как первый шаг к окончательному разгрому русского государства. Уже вынаши- вались планы замены государственного устройства России и дальнейшего ее расчленения на мелкие государственные об- разования. В те годы в Европе стали называть нашу страну
    «колосс на глиняных ногах». Но страшнее внешней опасности была нарождавшаяся внутренняя смута.
    Именно в 50-е годы наиболее отчетливо выявляется основная беда русской жизни – глубокая рознь между властью и значительной частью образованного общества. Александр II знал: нужны основательные реформы, чтобы обновить страну. А времени для проволочек история уже не оставила. В эту тре- вожную пору во всю силу раскрывается ярчайший публици- стический дар Михаила Никифоровича Каткова. В мае и июне

    1855 года он подает министру народного просвещения две до- кладные записки. Катков просил исходатайствовать ему высо- чайшее разрешение на издание журнала под заглавием «Рус- ский летописец». «Должно желать, чтобы образование наше укреплялось, чтобы все более и более прояснялся собственно русский взгляд на вещи; чтобы русский ум также сверг с себя иго чуждой мысли, как уже сверг иго чужого слова; чтобы наша литература, созревая и обогащаясь, могла доставлять удовлетворение всем умственным потребностям русского че- ловека», – писал он в одной из записок. Говоря о программе предполагаемого издания, он написал: «В настоящих обстоя- тельствах, напоминающих великую эпоху двенадцатого года, мы не имеем ни одного издания в роде «Вестника Европы» и

    «Сына Отечества», с которыми связано столько патриотиче- ских воспоминаний. Умы всех заняты теперь великой борьбой, из которой Бог поможет нашему Отечеству выйти с такой же

    славой, как и в ту вечнопамятную эпоху. Было бы желательно, чтобы благородное одушевление, ныне господствующее в на- шем обществе, нашло особый орган и в литературе. Вследствие сего издание, предполагаемое в Москве, состояло бы из двух существенных отделов, политического и литературного»*. По- сле различных проволочек и рогаток, в том числе и со сторо- ны руководства Московского университета, опасавшегося, что новый орган печати повредит «Московским ведомостям», раз- решение на издание журнала наконец было получено. Правда, первоначальное название его было изменено на «Русский вест- ник». От редактирования «Московских ведомостей» Катков вынужден был отказаться.
    «Русский вестник» стал выходить с начала 1856 года. Среди ближайших сотрудников издателя-редактора были объ- явлены П. М. Леонтьев, Е. Ф. Корш и П. Н. Кудрявцев. Журнал быстро становится центральным органом, объединившим весь цвет тогдашней российской интеллигенции, включая корифеев как славянофильства, так и либерального западничества. Ак- тивными авторами журнала стали такие, казалось бы, несое- динимые публицисты, писатели и ученые, как Д. А. Милютин, Б. Н. Чичерин, К. П. Победоносцев, К. Д. Кавелин, И. К. Бабст, Н. Х. Бунге, И. В. Вернадский, А. Н. Пыпин, С. Т. Аксаков, С. М. Соловьев, Н. С. Тихонравов, И. Е. Забелин, Н. А. Люби- мов, М. Е. Салтыков-Щедрин, Марко Вовчок, И. С. Тургенев, Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, В. С. Курочкин, Ф. И. Бус- лаев и многие другие. Главный редактор Катков выступает в поддержку начавшихся в стране преобразований, организует широкое обсуждение самых злободневных вопросов россий- ской жизни. Вскоре начались и очень острые столкновения журнала с цензурным ведомством. Благодаря умелому подбо- ру сотрудников и хорошей постановке беллетристического от- дела «Русский вестник» становится самым популярным жур- налом в читательской среде. К 1862 году тираж его достигает

    * М. Н. Катков как редактор «Московских ведомостей» и возобновитель

    «Русского вестника» (Письма его к Никитенко) // Русская Старина. – 1897. –

    № 12. – С. 573–574.

    5700 экземпляров*. Здесь были напечатаны лучшие произве- дения того времени: «Казаки», «Поликушка», «Война и мир» («Тысяча восемьсот пятый год»), «Анна Каренина» Толстого;
    «Накануне», «Отцы и дети», «Дым» Тургенева; «Губернские очерки» Салтыкова-Щедрина; «Преступление и наказание»,
    «Идиот», «Бесы», «Братья Карамазовы» Достоевского. Также активно сотрудничали с журналом и Островский, Лесков, Пи- семский, А. К. Толстой, Мельников-Печерский, Фет, Майков и многие другие выдающиеся мастера слова.
    В «Русском вестнике» появляется и первая программная статья Каткова о роли искусства в жизни общества – большое исследование «Пушкин», опубликованное в нескольких но- мерах за 1856 год (№ 1–3). Сознательное и бессознательное в творчестве, прекрасное в искусстве, знание и поэзия, наука и искусство, художник и общество – вот далеко не все вопросы, затронутые в этой статье, так и оставшейся, к сожалению, не завершенной. Она появилась в самый разгар острой полемики между Н. Г. Чернышевским и А. В. Дружининым о целях ис- кусства, наследии Пушкина, о так называемом «пушкинском» и «гоголевском» направлениях и развитии отечественной лите- ратуры. Михаил Никифорович занял в этой полемике особую позицию, заявив, что известный лозунг «искусство для искус- ства» в литературной критике пытаются толковать слишком упрощенно и превратно. «Требуйте от искусства прежде всего истины... Каждый в мире стоит за своим делом, и каждый при том служит орудием одного великого общего дела. Не застав- ляйте художника браться за «метлу», как выразился Пушкин в стихотворении «Чернь». Поверьте, тут-то и мало будет поль- зы от него. Пусть, напротив, он делает свое дело; оставьте ему его «вдохновение», «его сладкие звуки», его «молитвы». Если только вдохновение это будет истинно, он, не заботьтесь, будет полезен», – таково было кредо Каткова**. Анализируя пушкин-
    ское творчество, Катков, в частности, отметил, что «в поэти-

    * Цифра дана по изданию: Русская периодическая печать (1702–1894). Справочник. – М., 1959. – С. 341.

    ** Русский вестник. – 1856. – № 2. – С. 313.

    ческом слове Пушкина пришли к окончательному равновесию все стихии русской речи»*.
    В огромном наследии Каткова пушкинской теме принад- лежит особое место: Александр Сергеевич всегда оставался его любимым поэтом, о котором он увлеченно писал и говорил в самые различные периоды своей жизни. Не случайно первым его трудом, напечатанным в 1839 г. в «Отечественных запи- сках», стал перевод статьи К. А. Фарнхагена фон Энзе «Сочи- нения А. Пушкина». В предисловии «От переводчика» Катков одним из первых в нашей литературе высказывает мысль, что Пушкин – «поэт не одной какой-нибудь эпохи, а поэт целого человечества»**. Большой общественный резонанс вызовет речь Каткова на торжествах по случаю открытия памятника Пуш- кину в Москве, в которой он призвал всех русских писателей забыть старые распри и соединиться под «Пушкинским знаме- нем». Закончил свою речь он словами знаменитой застольной песни Пушкина: «Да здравствует солнце, да скроется тьма!» Вспомним, что именно Катков опубликовал известную «Пуш- кинскую речь» Достоевского... Ряд интересных работ посвятил Катков и творчеству Кольцова, Тургенева, Достоевского.

    В конце 50-х годов XIX столетия в связи с подготовкой крестьянской реформы в печати активно обсуждался вопрос о возможности упразднения или сохранения русской крестьян- ской общины. Проблема эта в глазах представителей различ- ных политических течений России была очень принципиаль- ной. Западники связывали существование сельской общины с определенными историческими обстоятельствами, преимуще- ственно с развитием крепостного права, и приводили доводы об экономической несостоятельности общинного владения. Славянофилы же, как и революционные демократы, видели в сельской общине будущее России. В 1858 г. в «Русском вест- нике» появится большая статья Каткова «Русская сельская община». Признавая нелепость и вредность общинного владе- ния, Михаил Никифорович в то же время высказался против

    * Там же. – С. 320.

    ** Отечественные записки. – 1839. – № 5. – С. 4.

    насильственной ломки многовекового сельского уклада. «Мы полагаем, что каковы бы ни были обстоятельства, выработан- ные историей и образующие собою какое-либо общественное положение, задача состоит не в том, чтобы сломать и разбро- сать их, а чтоб уметь ими воспользоваться для лучшего духа и открыть в них намеки на лучший смысл. Истинное развитие совершается не ломкой и уничтожением, а преобразованием, которое пользуется бережно всеми элементами, необходимы- ми в действительности»*. По мысли автора, разумным было бы сочетание различных форм собственности в сельской эконо- мической жизни.
    В 1862 г. Катков вместе с Леонтьевым приобретают в аренду газету «Московские ведомости». Очень скоро усилиями Михаила Никифоровича слабенькая университетская газета становится заметным явлением в отечественной журналисти- ке. С 1861 года Катковым стала издаваться и газета «Совре- менная летопись», сначала как приложение к «Русскому вест- нику», а с 1863 г. – к «Московским ведомостям». Здесь дается анализ современных событий как российской, так и междуна- родной жизни, будь то политическая, экономическая или куль- турная жизнь. Издание «Русского вестника» сделало имя Кат- кова известным всей России, а после страстных выступлений

    «Московских ведомостей» в защиту русских государствен- ных интересов во время польского восстания 1863–1864 гг. и вызванных этим событием серьезных для России междуна- родных осложнений имя главного редактора и издателя «Мо- сковских ведомостей» приобрело европейскую известность. В газете были раскрыты тогда истинные причины разразивше- гося польского кризиса. «Польша постоянно была средством, а не целью для других государств. По удачному выражению Гизо, Польша постоянно служила средством для других госу- дарств, но не была целью; все заботились о том, чтобы Польша не исчезла совершенно, но никто серьезно не думал об ее вос- становлении», – писал он в «Московских ведомостях» 12 марта

    1863 г. (с. 1). В другой статье он отмечал: «Польское восстание

    * Русский вестник. – 1858. – Т. 17. – Кн. 1. – С. 189.

    вовсе не народное восстание: восстал не народ, а шляхта и ду- ховенство. Это не борьба за свободу, а борьба за власть, – же- лание слабого покорить себе сильного. Вот почему средством польского восстания не может быть открытая честная борьба. Как в семенах своих, так и в своем развитии оно было и есть интрига и ничего более. Если эта интрига имела значительный успех, то лишь потому, что она нашла у нас благоприятную для себя почву»*. В те дни газета расходилась нарасхват, и каждый ее номер с очередной катковской «громовой передовицей» за- читывался буквально до дыр. Политическая ситуация стано- вилась все напряженней. Коалиция европейских государств предъявила России ультиматум – ей вновь угрожали войной! И то, что подавляющая часть общественности с полным понима- нием отнеслась к предпринятым Императором Александром II во время польского кризиса решительным мерам, – одна из не- сомненных заслуг Каткова. К его словам уже не могли не при- слушиваться даже в европейских кругах.

    Во многом рост популярности Каткова был связан с его недюжинным публицистическим даром. Он мастерски вла- дел словом. «Как публицист или собственно как стилист, он не имел себе равного между своими современниками, может быть, в целой Европе», – пишет историк Д. И. Иловайский**. Некоторые выражения Каткова, такие, например, как «раз- бойники пера и мошенники печати», становились поговор- ками. Классическое воспитание и образование помогли ему выработать умение мыслить логически и последовательно, ясно и полно излагать свои идеи. О своеобразии мастерства Каткова-публициста писало «Новое Время»: «Катков удиви- тельно искусно владел еще одним качеством, неоценимым в публицисте, особенно русском. Он умел сто раз возвращаться к одному и тому же вопросу, никогда не повторяясь, каждый

    раз умел сказать что-то новое»***. Проблемы административно-

    * Московские ведомости. – 1863. – 15 июня. – С. 1.

    ** Иловайский Д. М. Н. Катков. Историческая поминка // Русский архив. –

    1897. – № 1. – С. 140–141.

    *** Новое время. – 1887. – 28 июля. – С. 2.

    го устройства, бюрократизма, чиновничьи злоупотребления, крестьянский вопрос, литература, искусство, наука, печать, религия, самоуправление, судебное дело, торговля, промыш- ленность, учебное дело, финансовые вопросы, внешняя поли- тика... – трудно назвать темы, к которым бы не обращалось острое перо этого мыслителя. Все, чего бы Катков ни касался, он пытался решать с позиций национально-государственных интересов России.
    В 1862 году на страницах «Русского вестника» напечата- на его статья «К какой принадлежим мы партии?», где впервые достаточно четко формулируется концепция государственного патриотизма, которой Катков будет придерживаться в течение всей своей публицистической деятельности. «Мы никогда не искали чести принадлежать к какой-нибудь из наших пар- тий, мы никогда не соглашались быть органом какого-нибудь кружка. Ни звание прогрессиста, ни звание консерватора не заключало в себе ничего для нас пленительного...»*. «В чем состоит истинное назначение охранительного начала? В чем заключается сущность и цель прогресса? Истинно прогрессив- ное направление должно быть в сущности консервативным, если только оно понимает свое назначение и действительно стремится к своей цели. Чем глубже преобразование, чем ре- шительнее движение, тем крепче должно держаться общество тех начал, на которых оно основано и без которых прогресс обратится в воздушную игру теней. Все, что будет клониться к искоренению какого-нибудь существенного элемента жизни, должно быть противно прогрессивному направлению, если только оно понимает себя. Всякое улучшение происходит на основании существующего; этому учит нас природа, во всех своих явлениях и формациях...»** «Чуткий, понимающий себя консерватизм, не враг прогресса, нововведений и реформ; на- против, он сам вызывает их в интересе своего дела, в интересе хранения, в пользу тех начал, которых существование для него дорого; но он с инстинктивной заботливостью следит за про-

    * Русский вестник. – 1862. – Т. 37. – № 2. – С. 835.

    ** Там же. – С. 839.

    цессом переработки, опасаясь, чтобы в ней не утратилось чего- либо существенного. Истинно-охранительное направление, в сущности, действует заодно с истинно-прогрессивным»*. По- степенно освобождаясь от либеральных увлечений, Михаил Никифорович приходит к выводу о полной бессмысленности копирования Россией западной общественно-политической модели развития. Именно этот его открытый отказ испове- довать идеологию либерализма и будет расценен людьми из окружения Герцена и Чернышевского, а также бывшими друзьями-западниками как «ренегатство» и «карьеризм». Он беспощадно раскрывал всю ложь и грязь «подражательных» преобразований, всегда придерживаясь принципа: открыто го- ворить о нелицеприятных вещах. Рост популярности публици- ста увеличивал и число его врагов, причем не только в кругах либеральной интеллигенции, но и в самых высоких правитель- ственных сферах. Его смелая критика «государственных во- ров» и высокопоставленных царских сановников нередко при- водила к тому, что спасать публициста от мести сильных мира сего приходилось уже самому царю. Так случилось, например, в 1866 г., когда во время острой и непримиримой конфронта- ции Каткова с министром внутренних дел П. А. Валуевым, после трех строгих цензурных предупреждений газете и от- странения Михаила Никифоровича от редакторства, потребо- валось личное вмешательство Александра II. Подобных случа- ев было немало. И здесь можно согласиться с одним из авторов суворинской газеты «Новое Время», К. Бороздиным, который в 1887 г. написал: «Катков оставался до конца недремлющим стражем двух принципов: целости и единства нашего Отече- ства и незыблемости государственного, самодержавного строя, выработанного самим народом русским. В деятельности своей проявлял поразительную отзывчивость на все совершающееся в каждом, даже самом захолустном и отдаленном уголке нашей территории; глаз его всюду заглядывал. Именем его пугали все темное, нечистое, к нему приносились отовсюду апелляции на всякую кривду, как бы высоко она ни совершалась, и знали, что

    * Там же. – С. 843.

    его ничто не заставит молчать и утаивать истину»*. С Михаи- лом Никифоровичем Катковым в русскую жизнь пришло такое совершенно новое понятие, как политическая печать. Иловай- ский отмечает: «Первейшая и важнейшая заслуга Каткова за- ключалась в том, что он, можно сказать, создал политическую печать в России и поднял ее на степень общественной силы, с которой должны были считаться не только наши собствен- ные, но также и иностранные официальные сферы. Помощью своего искусного пера и постоянно возраставшего авторитета он делал доступным для русской печати обсуждение таких яв- лений и сторон нашей жизни, которых помимо его печать пре- жде едва дерзала касаться. В этом отношении он долгое время служил как бы регулятором для русской печати, и многими сделанными ею завоеваниями она обязана именно Каткову»**.

    Справедливости ради, упомянем, однако, и следующее. Увеличению числа недугов публициста способствовали и не- которые черты характера Каткова: он очень трудно сходился с людьми. А страстность, которую он вносил в обсуждение по- литических коллизий и ситуаций, переносилась и на все дру- гие вопросы – будь то экономика или вопросы литературы и искусства. Допускались и чрезмерная резкость, и крайне ис- кусственные обобщения фактов, а порой и предвзятость. Как редактор «Русского вестника» Катков отличался непреклонно- стью в спорах с авторами, редко шел на компромисс. Известно, что по его требованию Тургенев был вынужден внести изме- нения в роман «Отцы и дети», а Достоевский – переработать некоторые главы «Преступления и наказания». Именно такая чрезвычайная жесткость и привела руководителя журнала к конфликту с Л. Н. Толстым и Н. С. Лесковым, которые позднее прекратили с ним всякие отношения. Французский литератор Шарль де Мазад, видевший Каткова во время своего приезда в Россию, составил весьма любопытный словесный портрет

    публициста: «Это бурный темперамент в мягкой оболочке. С

    * Бороздин К. Памяти М. Н. Каткова // Новое время. – 1887. – 27 июля. – С. 1.

    ** Иловайский Д. М. Н. Катков. Историческая поминка // Русский архив. –

    1897. – № 1. – С. 140.

    поблекшим лицом, со светло-русыми волосами, с голубыми, почти светлыми глазами, с внешностью вообще скромной и за- думчивой, Катков соединяет неукротимые страсти, страшно нетерпимый и подозрительный дух, упрямство, повергающее его в раздражение и гнев при противоречии, антипатии, не останавливающиеся ни перед чем»*. Но многие действитель- но разумные и полезные для русского государства и общества предложения Каткова в эпоху Александра II, к сожалению, так и остались гласом вопиющего в пустыне.

    В самом начале своего царствования Император Алек- сандр II заявил о намерении обратить все народные силы на мирное внутреннее развитие. Но жизнь привела к другому исходу. В кругах русской интеллигенции возобладало ниги- листическое направление как начальная ступень в развитии крайних социалистических идей. С конца 50-х годов в Россию при явном попустительстве чиновничьих сфер самыми раз- личными «подпольными» путями в изрядном изобилии стали доставляться экземпляры герценовского «Колокола», сеявшего самые разрушительные антимонархические идеи. Несмотря на видимый «запрет» герценовской пропаганды, только ленивый мог не приобрести тогда эту газету. Вскоре она стала пользо- ваться непомерно большим влиянием во всех сферах россий- ского общества. Ее читали студенты, офицеры, чиновники, гимназисты, министры... Читали даже в царском окружении. Под видом критики злоупотреблений и недостатков умело внедрялись в массовое сознание антипатриотические космопо- литические доктрины. Герцен, по выражению современников,

    «царил в России». Среди творческой интеллигенции даже ста- ло модой паломничество к Герцену в Лондон. «Окруженный другими эмигрантами и поклонниками из России, кадившими ему, превозносившими его ум и значение, он вскоре признал себя, – весьма серьезно, – способным руководить судьбами России и судить и рядить обо всем безапелляционно. К нему

    стекались жалобы, брань, клевета, интрига, подчас случайная

    * Цитируется по: Неведенский С. Катков и его время. – СПб., 1888. – С.

    243–244.

    правда, но зауряд обильная неправда, которую так широко плодит сознание безответственности и бесконтрольности», – будет вспоминать то смутное время князь Николай Петрович Мещерский*. Но по какому-то сановному недомыслию упоми- нать имя Герцена в официальной печати и отвечать на его об- винения строго запрещалось...

    Лето 1862 года... В Петербурге начались какие-то подо- зрительные поджоги. Пожары планомерно возникали то тут, то там, грозя опустошить всю столицу. Началась паника. Все искали злоумышленников. Полиция лишь разводила руками. Но в народном сознании эти «таинственные явления» прочно связывали с деятельностью нигилистически настроенной мо- лодежи. В 23-м июньском номере «Современной летописи» появляется статья Каткова, содержащая прямой намек, что охватившие весь Петербург поджоги – одно из логических следствий разрушительной герценовской пропаганды. Михаил Никифорович тогда еще не решился назвать имя и фамилию лондонского сидельца. «Они пишут и доказывают, что «Рос- сия есть обетованная страна коммунизма, что она позволит делать с собой что угодно, что она стерпит все, что оказалось нестерпимым для всех человеческих цивилизаций. Они увере- ны, что на нее можно излить полный фиал всех безумств и всех глупостей, всей мертвечины и всех отседов, которые скопля- лись в разных местах и отовсюду выброшены, что для такой операции время теперь благоприятно и что не надобно только затрудняться в выборе средств»**. Вскоре в «Русском вестнике» Михаил Никифорович публикует обстоятельную антигерце- новскую статью, где фамилия издателя «Колокола» упомина- лась уже открыто***. Эти две статьи Катков напечатал на свой страх и риск, не посчитавшись с цензурными запретами! Они

    произвели в российском обществе впечатление разорвавшейся

    * Мещерский Н. П. Воспоминания о М. Н. Каткове // Русский вестник. –

    1897. – № 8. – С. 4.

    ** Современная летопись. – 1862. – № 23. – С. 12.

    *** Заметка для издателя «Колокола» // Русский вестник. – 1862. – № 6. – С.

    бомбы. Н. П. Мещерский вспоминал: «Вдруг грянул гром. Сре- ди раболепного безмолвия послышалась речь Каткова, твердая, мудрая, властная... Камень, брошенный мощной рукой, попал прямо в цель. Скудельный божок дал трещину с самой макуш- ки до подножия. Вскоре новый удар – и божок рухнул в прах. Остались одни черепки. Как ни старались потом ему близкие склеить черепки, божка уже не удалось воскресить: черепки остались черепками. Лондонский кошмар исчез. Оставался тот же Герцен, печатался тот же Колокол, но значение его было утрачено – его не читали»*.

    В 1854 году постоянным сотрудником журнала «Со- временник» становится Чернышевский. Осенью 1856 г. туда приходит Н. А. Добролюбов. Из журнала были выжиты Ан- ненков, Боткин, Дружинин и др. Их место заняли Антонович, Елисеев, Михайлов. Сначала исподволь, а потом все более от- кровенно «Современник» начал пропаганду революционно- демократических и материалистических идей. В ответ на стра- ницах «Русского вестника» Михаил Никифорович выступает целым последовательным рядом статей, направленных против литературно-общественной деятельности Чернышевского и его последователей, обвиняя их, в частности, в элементарном невежестве: «Старые боги и новые боги» (1861., № 2), «По по- воду «полемических красот» в «Современнике» (1861., № 6),

    «Виды на entente cordiale** с «Современником» (1861., № 7) и др. «Свистуны» – так презрительно называл деятелей ново- го «Современника» Катков. А в 1862 г. Михаил Никифорович дал наиболее точную в нашей общественной мысли характе- ристику нигилизма и других революционных течений: «От- рицательное направление есть своего рода религия – религия опрокинутая, исполненная внутреннего противоречия и бес- смыслицы, но тем не менее религия, которая может иметь сво- их учителей и фанатиков. В этом отрицательном догматизме

    прекращается всякая умственная производительность, исчеза-

    * Мещерский Н. П. Воспоминания о М. Н. Каткове // Русский вестник. –

    1897. – № 8. – С. 5–6.

    ** Сердечное согласие (фр.). Здесь и далее перевод ред.

    ют все влечения истины и знания. Добиваться нечего: все ре- шено, и все вздор. Религия отрицания направлена против всех авторитетов, а сама основана на грубейшем поклонении авто- ритету. У нее есть свои беспощадные идолы»*.

    Идеи Каткова послужили началом традиции критики русского нигилизма. Дело осложнилось тем, что с начала

    1860-х гг. либеральную и революционную интеллектуальную среду стал активно заполнять так называемый третий эле- мент – недоучившиеся студенты, девушки-курсистки, мелкие земские служащие, статистики, газетные литераторы, начи- нающие адвокаты, учителя, бывшие семинаристы и т.п. – до- вольно многочисленный слой интеллигенции, «разночинной по происхождению, отщепенской по душевному складу, ра- дикальной по направлению»**. Это были люди в большинстве своем полуобразованные. Непомерное всезнайство при отсут- ствии фундаментальных познаний, нетерпимость к противо- положным убеждениям, озлобленность, неприятие никаких аргументов здравого смысла, экзальтированность – вот ха- рактерные их черты. Религиозные, политические, семейные традиции – ими все подвергалось жестокому глумлению, но слепо принималось на веру любое новомодное западное политическое учение, а на всякий сложный вопрос русской жизни находился готовый ответ из набора цитат-штампов по новейшим учениям. Распространению новых радикальных учений, к сожалению, очень способствовало то, что многие из реформ Александра II, проведенные под влиянием либераль- ных советников, не достигли задуманных результатов. Все это и привело в итоге к трагедии марта 1881 г. – гибели Импе- ратора. Главную вину за нее Михаил Никифорович возложил на антипатриотическую интеллигенцию в целом, по недо- мыслию которой случилось то, что должно было произойти:

    «Кроме сословий русского народа, в которых он весь, у нас

    еще гуляет на вольных пустошах Панургово стадо, бегущее

    * Катков М. Н. О нашем нигилизме. По поводу романа г. Тургенева // Рус-

    ский вестник. – 1862. – № 7. – С. 408–409.

    ** Бердяев Н. А. Духовный кризис интеллигенции. – М., 1998. – С. 67.

    на всякий свист, покорное всякому хлысту, отрицательные величины цивилизации, мыслители без смысла, ученые без науки, политики без национальности, жрецы и поклонники всякого обмана. Оно нарождается и исчезает со всякой пере- меной погоды. Падает народный дух, оно нарождается; про- буждается он, это стадо исчезает»*.

    С середины 1860-х гг. Катов активно ратует за утверж- дение в России системы классического гуманитарного обра- зования. Поддержку идеи он находит у графа Д. А. Толстого, ставшего министром народного просвещения. Биограф по- следнего, историк В. Л. Степанов, пишет: «16 апреля 1866 г.

    «Московские ведомости» расценили назначение Толстого как подающее «много ободряющих надежд», а уже на следующий день министр обратился к Каткову за содействием. Катков не- медленно откликнулся. Он был одержим проблемами обра- зования, считал правильную постановку учебного процесса и идеологического воспитания юношества самым надежным средством для противостояния материализму и революцион- ным теориям. Катков выступал за классическую систему обу- чения с ее концентрацией на «дисциплинирующих ум» древ- них языках при ограниченном преподавании естественных наук, которые, по его мнению, являлись питательной почвой для нигилизма. Катков сумел обратить в свою веру нового ми- нистра народного просвещения, он увидел в нем подходящего человека для осуществления собственных идей. Сотрудниче- ство Каткова и Толстого оказалось весьма плодотворным. Они великолепно дополняли друг друга. Редакция «Московских ведомостей» превратилась в настоящий штаб по подготовке учебной реформы»**. В результате все преобразования в обла- сти просвещения в России 1860–1890-х гг. были проведены под идейным влиянием Каткова. 30 июля 1871 г. был утвержден новый устав гимназии, признававший только классические

    гимназии (с двумя древними языками) и прогимназии; реаль-

    * Московские ведомости. – 1881. – 20 мая. – С. 2.

    ** Степанов В. Л. Дмитрий Андреевич Толстой // Российские консервато-

    ные гимназии были переименованы в реальные училища, по-

    ступление из них в университет было закрыто.

    Однако внедряемая Катковым система образования вы- звала резкое противодействие не только в либеральных кру- гах русского общества, но и в консервативно-монархической среде. Ожесточение против Каткова и проповедовавшейся им

    «строгой дисциплины классического образования», с обяза- тельным изучением древних языков и логики, ощущалось в те годы даже в высших государственных сферах. Если разобрать- ся, в самой системе был заложен глубокий гуманистический смысл. Знакомство с героями древнегреческой и древнерим- ской литературы закладывало в души учеников сознание соб- ственного достоинства, уважение к другой личности и чувство гражданского долга перед государством. А взаимно дополняв- шее друг друга и составлявшее единое педагогическое целое углубленное изучение вместе с логикой и математикой древ- негреческого, латинского, церковно-славянского, немецкого и французского языков приучало гимназистов к собранности, способствовало приобретению уже со школьных лет навыков правильного научного мышления. Ведь именно классическая система образования создала в XIX веке такую громкую славу университетам Германии! Но в России почему-то проявившие- ся недостатки классических гимназий сразу же приписыва- лись всей системе в целом. Сказались и ошибки, допущенные организаторами учебной реформы. Катков чрезмерно связал вопрос о классической школе с политикой, а вместо разумной осторожности и постепенности при внедрении классических принципов в русскую учебную жизнь – реформу стали осу- ществлять слишком скорыми темпами. В результате на прак- тике, при нехватке талантливых педагогов в российских гим- назиях, изучение древних языков нередко оборачивалось все той же мучительной и занудной зубрежкой. Были даже случаи переутомлений и самоубийств гимназистов. Родители, отда- вавшие своих чад в гимназии, вполне искренне недоумевали: зачем заставляют их детей заучивать сложнейшие латинские склонения, спряжения и грамматические конструкции?! И

    здесь достаточно справедлив упрек литературного критика и революционного демократа Писарева: «Те люди, которые не умеют выговорить имя заведения, конечно, не понимают того, какую пользу может принести их детям изучение двух мертвых языков. Дети этих людей поступают в такую гимна- зию, где преподаются эти языки. Ребята начинают думать, что изучение двух мертвых и очень трудных языков совершенно бесцельно и бесполезно. Они продолжают учиться, потому что так велено, но учатся неохотно, единственно для того, чтобы получить хороший балл в классе и на экзамене. При таких условиях уроки плохо идут в голову и забываются тотчас по- сле того, как они сданы с рук»*.

    Стремясь на деле доказать обществу преимущества клас- сического образования, 13 января 1868 г. Катков основывает учебное заведение – Лицей цесаревича Николая, прозванный в народе «катковским лицеем» и ставший образцовым в Рос- сии. Первым его директором был друг Каткова – профессор П. М. Леонтьев.

    Неоднократно, на протяжении многих лет, выступает Катков против высокомерных притязаний немецких баронов в Балтийских провинциях, польских притязаний на Юго- Западную Русь, деятельности украинофильских сепарати- стов, в защиту русской народности и православной культуры, славянского мира в целом. Но и здесь не обошлось без оши- бок, допущенных русским мыслителем. И поэтому, воздавая должное заслугам и таланту публициста, историк Иловай- ский был вынужден все-таки отметить: «Тем ярче бросалось в глаза его отступление от строгого национального направ- ления по отношению к вопросу Еврейскому. По-видимому, он не понимал или не желал понять всей важности для нас этого вопроса, при огромной массе еврейского населения в России и при его страшной эксплуататорской силе. Он горячо отстаивал Западную Россию от полонизма, но не хотел войти

    в ее безвыходное положение от экономического бича более

    * Писарев Д. И. Педагогические софизмы // Полн. собр. соч.: В 6 т. – Т. 4. – СПб., 1894. – С. 463–464.

    ужасного, чем полонизм, т.е. от еврейства. Он равнодушно смотрел на то, как эта туча надвигалась с Запада на центр и на Восток России, угрожая нашему Отечеству в будущем участью Речи Посполитой»*.
    С воцарением Александра III голос Каткова был, наконец, с полным пониманием услышан на самом верху государствен- ной власти. Именно ему и К. П. Победоносцеву принадлежит текст известного манифеста 29 апреля 1881 г., положившего конец затянувшейся петербургской смуте.
    В годы правления царя-миротворца «Московские ве- домости» приобрели такое влияние, с которым вынуждены были считаться уже все. Никогда в России – ни до, ни после Каткова – консервативная газета не оказывала такого колос- сального воздействия на весь ход государственных дел, как это происходило в те годы. Многое из осуществленного тогда на государственном уровне вначале появилось в виде предло- жений на страницах «Московских ведомостей». И с полным основанием в одном из писем Александру III Михаил Ники- форович, рассказывая о своей газете, подчеркнет: «В ней не просто отражались дела, в ней многие дела делались»**. Кат- ков стал идеологом почти всех реформ Александра III: «По- ложения об усиленной и чрезвычайной охране», «Положения о земских участковых начальниках», учреждения Крестьян- ского и Дворянского банков – для укрепления крестьянского и дворянского землевладений, разработки и принятия нового университетского Устава 1884 г. и др. Под влиянием Каткова и его сторонников Александр III отверг как славянофильские (земские соборы), так и либеральные проекты (путь западно- го парламентаризма) государственного переустройства Рос- сии, посчитав, что чтобы идти по пути Православия, Само- державия и Народности, надо преобразовывать не внешние государственные учреждения, а внутренний склад духовной и нравственной жизни образованного общества и опирать-

    * Иловайский Д. И. Катков. Историческая поминка // Русский архив. –

    1897. – № 1. – С. 124.

    ** РГАЛИ. – Фонд № 262. – Ед. хр. № 1. – Л. 44.

    ся на русский народ. Катковым был предложен также план социально-экономического переустройства пореформенной России, основными составляющими которого стали принцип
    «всесословности», опора на народную самобытность, береж- ное сохранение традиций и обычаев, ставка на государствен- ный патриотизм и др.
    Необходимым условием экономического процветания России и сохранения ею в будущем государственной само- стоятельности Катков считал опору на всемерное развитие отечественного производства. «У нас есть все, чтобы средства морской и сухопутной обороны готовить дома: есть неисчер- паемые богатства железа, изготовляется сталь, есть громад- ные лесные полосы, залегают неистощимые пласты каменного угля. Нам ли обращаться за чужой помощью? У нас были и есть способности, есть и познания; нет только доброй воли… У нас недостает не столько познаний, сколько применения их, не столько рук, сколько дела, чтобы приложить их. Выходит так, что мы постоянно переплачиваем иностранцам большие деньги и содействуем росту их промышленности только пото- му, что не знаем своей и не хотим дать ей дела», – писал он в

    «Московских ведомостях» 17 ноября 1884 года.

    Выступал Михаил Никифорович и против хищнического истребления лесов. Уже вскоре после его смерти последует из- дание лесоохранительного закона (1888 г.).

    В другой своей статье Михаил Никифорович отмечает:

    «Нет страны богаче России по естественным условиям, но бо- гатства наши остаются для нее бесплодны, только привлекая к себе алчность иностранной спекуляции, умеющей закрепо- стить за собою и русские богатства, и русский труд. Богатства наши нейдут нам впрок»*. Вновь и вновь он подчеркивал: «Мы не пользуемся нашими богатствами: вот где причина зла». Со- блюдение принципа национальной экономической политики – главное в экономических предложениях Каткова. Еще задолго до сталинских большевиков человек этот выдвинул идею ин- дустриализации России.

    * Московские ведомости. – 1884. – 5 мая. – С. 2.

    В области внешней политики России Катков всегда пи- сал о необходимости самостоятельного и самосознательного направления, независимого от всяких посторонних внушений или влияний. В этом отношении очень показательна статья, появившаяся в «Московских ведомостях» 19 июля 1886 года:

    «Мы гораздо более можем способствовать обеспечению все- общего мира, если мы в нашей политике будем самостоятель- ны, управляясь собственным чутьем и смыслом. Внося правду в наши отношения к другим державам, мы отрезвим одних и успокоим других; мы будем способны состоять не рабами, а поистине друзьями наших друзей. Только благодаря незави- симости, необходимой для государства как воздух для живо- го существа, мы можем различать врагов от друзей, и в токе событий, среди меняющихся обстоятельств, уразуметь, с кем приходится нам в данную минуту, по воле Провидения, идти вместе и против кого принимать предохранительные меры. Не отвлеченными принципами должны мы руководствовать- ся, а тем, что понятно говорит сердцу всякого, благом наше- го Отечества. Россия, как и всякая подобная ей держава, есть живая индивидуальность, которая в самой себе имеет начала своего существования, своего разумения и своего образа дей- ствий… Руководиться в нашей политике пустой абстракци- ей вместо начала, действительно живущего в нашем народе, вместо духа, которым зиждется наше Отечество, есть одна из величайших ошибок, какими мы грешили в прошлое время. Тот только и может быть нам истинным союзником, кого ход событий сблизит с живыми и существенными интересами на- шего Отечества, будет ли то президент Соединенных Штатов или богдыхан Китайский. Нам нет надобности справляться, в какую клетку помещают классификаторы то или другое пра- вительство: мы должны знать только интересы нашего Отече- ства и руководствоваться в наших делах, в наших сближениях и разрывах только нашим долгом пред судьбами России»*. Эти слова Каткова можно считать его политическим завещанием нашим соотечественникам.

    * Московские ведомости. – 1886. – 19 июля. – С. 3.

    При всем своем влиянии в эпоху Александра III Катков, которого называли то «раболепным царедворцем», то «оруди- ем административно-полицейской реакции», до конца жизни, в сущности, так и остался ярким представителем оппозиции!

    «На моем необыкновенном посту я должен был непременно выдерживать ожесточенную борьбу. Правительственные лица мне недоброжелательствовали, я был неудобен для всех пар- тий. У меня была одна защита – Государь, одно оружие – слово правды и разумения при личной ни в чем незаинтересованно- сти и готовности ежеминутно отстаивать поприще. Свидетель- ствую Богом, что никаких назначений я не ищу, как не искал никогда, и если мечтаю о чем-то, разве о том, чтобы на склоне дней возвратиться в уединение и тишину моей молодости, к занятиям, которых призыв никогда, даже в самые горячие ми- нуты житейской борьбы, не умолкал в моей душе», – горько исповедуется он царю Александру III в письме от 18 февраля

    1884 г.* Он всегда был тружеником-подвижником и даже самые непримиримые идейные противники Каткова признавали его искренность и бескорыстие в служении России.

    8 марта 1887 г. в «Московских ведомостях» появилась передовая катковская статья, сыгравшая роковую роль в его дальнейшей судьбе. Она состояла из обвинений в адрес Ми- нистерства иностранных дел в несамостоятельности нашей внешней политики, потворстве пангерманским интересам. Излишне резкий тон публикации вызвал раздражение Алек- сандра III. И тогда влиятельная при дворе германофильская партия, желая поссорить царя с Катковым, организовала хо- рошо продуманную провокацию. Была пущена в свет дезин- формация о якобы написанном Катковым и отправленном президенту Франции Жюлю Греви тайном письме с указа- ниями, какие назначения в новое министерство будут при- ятны российскому правительству, а какие нет. Одновременно председателем парламентской палаты в Париже Шарлем Фло- ке было получено другое «письмо Каткова», где развязным и самоуверенным тоном утверждалось, что в нем – Каткове –

    вся сила и влияние, и призывалось к разрыву с Германией, а Александр III, мол, «будет за Францию». Были организова- ны сообщения об этом в центральных французских газетах. Все это, естественно, очень умело было доведено до сведения Александра III. Измученный возведенной на него клеветой Катков попросил у царя аудиенции, желая объясниться. Но на этот раз Александр III его не принял. Тогда он поехал к министру иностранных дел Н. К. Гирсу, но и министр ино- странных дел принять его отказался. Случившиеся непри- ятности совпали с первыми приступами смертельной болез- ни Каткова. Вернувшись в Москву, он окончательно слег. За публициста заступился К. П. Победоносцев. «Прежде всего оговариваюсь, что я нисколько не оправдываю Каткова и не извиняю его и не имею в виду его личного положения; но имею в виду то значение, которое приобрели вместе с лицом его «Московские ведомости»… Он стал предметом фанати- ческой ненависти у всех врагов порядка и предметом покло- нения, авторитетом у многих русских людей, стремящихся к водворению порядка… Вся сила Каткова в нерве журнальной его деятельности как русского публициста, и притом един- ственного, потому что все остальное – мелочь или дрянь, или торговая лавочка»*. Лишь после смерти Каткова открылась правда. Проведенное расследование показало, что «письма Каткова» – фальшивка, а организатором интриги был грек К. Г. Катакази, чиновник Министерства иностранных дел.

    О последних днях жизни Каткова оставил свидетельство близко знавший его Н. А. Любимов: «В последний раз я видел Михаила Никифоровича в среду, 1 июля. Тревожные известия побудили меня приехать из Петербурга навестить дорогого больного. Пробыв день в Знаменском и возвращаясь вечером в Москву, я простился с Михаилом Никифоровичем. Он полу- лежал в кресле у открытого окна, куда велел перенести себя, чтобы дохнуть свежим воздухом. Мы поцеловались. Он сказал

    несколько ласковых слов. Они были из числа последних, про-

    * Письмо к Александру III // Победоносцев К. П. Великая ложь нашего вре-

    мени. – М., 1993. – С. 490–491.

    изнесенных им. Ночью в Москву тревожно приехал племянник Каткова, сообщивший, что вскоре по моем отъезде Михаил Никифорович лишился употребления языка. Речь так и не воз- вратилась до конца жизни. Ударил роковой час. Свеча погасла. Жизнь отлетела. 20-го июля 1887 года, в 4 часа 20 минут дня, на Руси не стало Каткова»*.
    Смерть Каткова произвела сильнейшее впечатление на русское общество, эхом отозвалась в Западной Европе и во всем славянском мире. Из-за границы было прислано более тысячи телеграмм. На погребение съехалось множество зарубежных делегаций. В день похорон Каткова, 25 июля 1887 г., несмотря на проливной дождь, московские улицы и площади были за- полнены народом, пожелавшим проститься с великим журна- листом, литературным и общественным деятелем. «Сильное слово покойного мужа Вашего, одушевленное горячей любо- вью к Отечеству, возбуждало русское чувство и укрепляло здравую мысль в смутные времена», – написал С. П. Катковой Император Александр III**.
    Как мыслитель, Михаил Никифорович Катков про- шел большой и сложный путь – от умеренного западника- англомана до крупнейшего представителя консервативного направления русской общественной мысли. Провозглашенные славянофилами истины церковные и народные он дополнил идеей русской государственности, высшим выражением ко- торой убежденно считал русское самодержавие – единствен- ную, на его взгляд, надклассовую и стабилизирующую силу в обществе. Принципиальная позиция внепартийности, неприя- тие идеологии групповщины, стремление соизмерять каждый свой шаг с общенациональными нуждами России сделали Кат- кова публицистом государственного значения. Его огромное литературно-публицистическое и научное наследие не может не вызвать самых различных споров и еще ждет своих серьез-

    ных исследователей.

    * Любимов Н. А. Михаил Никифорович Катков и его историческая заслу-

    га. – СПб., 1889. – С. 356.

    ** Московские ведомости. – 1887. – 24 июля. – С. 1.

    В настоящий сборник включены произведения Каткова, создававшиеся на протяжении всей его творческой жизни, и отдельные письма, характеризующие его как великого русско- го мыслителя. Материал выявлялся путем изучения и просмо- тра «Московских ведомостей», журнала «Русский вестник», а также других журналов, с которыми сотрудничал Катков или где позднее публиковались тексты его работ. Изучены выходившие до революции различные сборники произведе- ний публициста. Большую помощь оказало изданное вдовой публициста – С. П. Катковой «Собрание передовых статей Московских ведомостей» (М., 1897–1898). При этом взятый за основу текст сверялся с источником первой публикации. В основу же распределения произведений в сборнике положен предметно-тематический принцип. В комментариях в конце сборника указываются первая публикация работы, источник текста, в необходимых случаях – обстоятельства создания и другие сведения.

    Тексты печатаются в современной орфографии.

    Климаков Ю. В.

    Раздел I. задачи госудаРственной власти и основы общественного устРойства России

    власть и общество

    вопРосы самоупРавления
    – Все говорят, что наша государственная жизнь вырабо- тала очень мало таких учреждений, которыми можно было бы дорожить. С этим нельзя не согласиться, но, с другой, стороны из этого же следует, что тем бережнее должны мы обращаться с учреждениями, заслуживающими сохранения. Чем кто бед- нее, тем он должен быть бережливее, тем более должен он до- рожить тем, что имеет, если не хочет в конец разориться. Мы бедны в государственной жизни: вот побуждение ценить наше небольшое политическое достояние, а не выбрасывать его за борт. Впрочем, все это относится к учреждениям, то есть к тем формам, по большей части случайным, которые придало у нас законодательство существующим элементам государственной жизни. Жаль, если хорошие из этих форм будут заменены но- выми формами, которых достоинство еще сомнительно. Но главное дело заключается все-таки не в формах, а в элементах государственной жизни. Если то, что есть хорошего в учреж- дениях, заслуживает сохранения, если разумное преобразова- ние должно ограничиваться устранением того, что есть недо-
    статочного в учреждениях, и всячески остерегаться ненужной ломки, то относительно самых элементов государственной жизни законодательство, если бы и хотело предпринять лом- ку, оказалось бы бессильным исполнить свое намерение. Об- щественные формации не создаются предписаниями закона; они дело истории, результата продолжительного и сложного исторического развития; их нельзя переделать уставами. Они останутся как были: потерпит только устав, не принявший их в должное внимание; он будет мертвою буквой именно пото- му, что не воспользовался живыми элементами того общества, для которого написан. Хорошие учреждения, или то, что есть хорошего в учреждениях, надобно беречь из расчета, чтобы не тратить сил на перестройку частей здания, могущих обойтись без перестройки. А с общественными формациями надобно соображаться не только из расчета, но и по необходимости, потому что без соблюдения этого условия всякий закон будет существовать только на бумаге, и жизнь возьмет свое.
    Едва ли при каком законодательном акте, не скажем только последних лет, а всего последнего столетия, имелось в виду развивать в России приказный порядок. Очень часто принимались даже меры, имевшие заявленной целью противо- действовать расположению этого порядка. Но почти все эти меры остались на бумаге; они не подействовали на жизнь, не перешли в действительность и служат свидетельством лишь благих намерений законодателя. Почему это? Конечно потому, что, принимая эти меры, законодательство слишком полага- лось на силу своих предписаний и недостаточно пользовалось теми действительными элементами русского общества, кото- рые могли бы служить противовесом приказному элементу. Какие же это элементы? Пусть всякий переберет разные клас- сы нашего общества и не только нашего, но и какого угодно общества; пусть он спросит себя, в каком классе общества могут быть найдены элементы, способные состязаться в деле управления с элементом бюрократическим, и он придет к тому заключению, что только землевладельческий класс способен вести общественные дела без чиновничьей опеки.

    Как, закричат близорукие поборники равенства, вы гово- рите за монополию, вы хотите отдать всю власть в руки зем- левладельцев? Разве вы не знаете, что этим именем прикрывает себя теперь дворянство, эта каста, алчущая привилегий и по- мышляющая только о том, как бы восстановить крепостное право? Все это, позволим себе сказать, фразы, одни фразы. Вредная привилегия, которой пользовалось русское дворянство не вследствие какого-нибудь насильственного или коварного захвата, а вследствие государственной необходимости, приви- легия, заключавшаяся в крепостном праве и под конец всего бо- лее вредившая самому дворянству, отменена государственной властью, которая установила ее в начале XVII века. Думать о восстановлении этой привилегии может только сумасшедший; дворяне, не потерявшие рассудка, думают совсем о другом; они думают об ограждении своей собственности и своих прав на законные повинности, следующие им с крестьян, и вообще об утверждении законного порядка в исполнении многочислен- ных сделок и договоров, которые составляют в нашем сельском быту явление совершенно новое, вызванное отменой крепост- ного права. Ничего другого по отношению к крестьянам не желают дворяне, не потерявшие рассудка, да если б и желали, то ничего другого не могли бы получить. Итак, о привилегиях и монополиях говорить нечего, а: что дворяне желают утверж- дения законности, этому можно только радоваться. Одно из важнейших политических последствий законодательства 19-го февраля в том именно и состоит, что теперь дворяне принужде- ны желать законности, что они живо заинтересованы в деле за- конности и общественного благоустройства. Законодательство тем скорее может воспользоваться этим настроением дворян- ства, что в действительность этого настроения нельзя не ве- рить: оно не причуда или мода, не уступка толкам о прогрессе, а следствие силы обстоятельств, дело кровной необходимости. Прежде помещик действовал произвольной властью; теперь, когда произвольная власть отнята у него, ему житья нет, если не соблюдается законность. Он стал обязательным поборником законности; он не может быть равнодушен к делу законности,

    потому что в этом случае его равнодушие было бы равноду- шием к собственному интересу. Всякий беспристрастный и здравомыслящий человек должен согласиться, что отмена кре- постного права не уменьшила, а увеличила способность наших землевладельцев заниматься делами управления.

    Итак, ссылка на крепостничество теряет теперь свое жало. Бывшие крепостники легко могут оказаться в скором будущем самыми полезными и самыми надежными членами общества в политическом отношении. Остается вопрос о равенстве, но это такой вопрос, которого с политической точки зрения почти стыдно касаться после бесчисленных опытов вредного приме- нения этого начала в политике. Место равенства – в граждан- ском, а не в государственном праве. Здесь, как показывает по- всеместный опыт, оно враждебно началу свободы. Не вдаваясь в теоретические рассуждения, мы обратимся к здравому смыс- лу читателей. Для примера возьмем не крестьян, между кото- рыми волостные писаря пользуются только бесспорной вла- стью; возьмем самый высший класс людей, не принадлежащих к классу землевладельческому или помещичьему. Пусть каж- дый купец скажет, могут ли купцы заведовать общественными делами, не подчиняясь влиянию канцелярии. Тут говорит не теория, а практика, самая осязательная. Приказный порядок господствует во всех присутственных местах, где заседают купцы. Выборные люди совершенно подчиняются секретарям, которым становится тем удобнее действовать, что они действу- ют за спиной присутствующих. Обвинять ли в этом наше ку- печество? Прогрессисты, пожалуй, припишут все это невеже- ственности нашего купечества. Но эти невежественные люди довольно хорошо умеют заведовать своими торговыми делами, которые труднее и сложнее большей части общественных дел. Тут дело стало быть не в одной невежественности. Английские горожане не уступают в образовании английским помещикам, а между тем в Англии самоуправление идет успешно только в графствах, где оно в руках помещиков. Английские горожане, напротив, добровольно отказываются от права избирать город- ских чиновников и предоставляют это право короне. Они люди

    практические и дорожат только теми правами, которые прино- сят действительную пользу. Они сами просят, чтобы должно- сти, избирательные по закону, были замещаемы чиновниками по назначению правительства, и обязываются платить этим чиновникам хорошее жалованье, оставляя за собой только право контроля. Ту же самую неспособность торгующего люда к управлению публичными делами мы видим везде и во все времена. Везде он охотно сбывает эти дела из своих рук в руки чиновников, между тем как землевладельцы бывают обыкно- венно свободны от такой наклонности. Нельзя не согласиться с тем, что изо всех наших канцелярий всего менее самовластны канцелярии мировых съездов и мировых посредников.

    Что же из этого следует относительно нашего уездного и губернского самоуправления? Никакие законы и никакие уставы не будут в состоянии ослабить приказный порядок управления и создать действительное самоуправление, если не воспользуются единственным общественным элементом, способным взять управление в свои руки и обойтись без кан- целярской опеки, – элементом землевладельческим. Это не привилегия, даруемая землевладельческому классу; это не воз- награждение его за утраты, понесенные им вследствие осво- бождения крестьян; это обязанность на него возлагаемая, в его собственном интересе и в интересе всего земства. Тут нет ничего сословного; нет ничего и зависящего от произвола зако- нодателя. Тут вопрос не о том, какой класс следует наградить или возвысить, а о том, какую следует избрать систему местно- го управления. Возможны только две действительные системы местного управления, и какие ни издавай уставы, одна из этих систем непременно всплывает наружу: или управление при- казное, сосредоточенное в канцеляриях, или самоуправление посредством землевладельцев. Третьей системы быть не мо- жет, то есть не может быть в действительности, хотя на бумаге можно составить множество промежуточных проектов.

    Многие опасаются, что передать местное управление землевладельцам значит водворить деспотизм одного класса над другими. Боже сохрани от такого ужаса! Но этого нече-

    го опасаться, если только сохранить за местным управлением его настоящий характер. Становясь самоуправлением, оно не должно и не может становиться самовластием. Оно должно строго ограничиваться исполнительной частью, то есть при- менением законов. По применении законов круг его деятельно- сти может быть обширен; оно может заведовать и судебными, и административными, и полицейскими делами, словом, мо- жет заведовать всем, что входит в сферу английского мирового суда или в сферу понятия о puissance exйcutrice des choses qui dйpendent du droit civil*, по Монтескье, но оно отнюдь не может касаться дел, имеющих законодательный характер. Предоста- вить дела этого рода одному из классов общества значило бы действительно водворить деспотизм этого класса. Но надобно иметь в виду, что дела этого рода не могут быть предоставлены и всесословным местным собраниям или учреждениям, пото- му что это значило бы водворить деспотизм большинства, что было бы столько же нестерпимо.

    Представим себе местное собрание, – все равно губерн- ское ли или уездное, – составленное так, что все классы на- селения представлены в нем соразмерно своей численности и платимым ими податям. Почему бы, кажется, не предоставить такому собранию того влияния на раскладку земских повин- ностей, которое предоставляется земским собраниям по про- екту устава земских учреждений? А между тем, если мы не ошибаемся, это было бы крайне опасно и повело бы к бесчис- ленным жалобам и процессам. В подтверждение этих опасений мы можем указать на официальную записку одного из наших высших сановников, вызванную этим самым проектом и из- лагающую неудобства раскладки повинностей, производимой земскими учреждениями не на основании точных определений закона. Основания раскладки – дело законодательное, подле- жащее решению центральной законодательной власти, а не ре- шению какого бы то ни было местного представительства, как бы равномерно оно ни было устроено. Местное собрание мо- жет производить раскладку на точном основании закона; тут

    * Исполнительная власть в сферах, определяемых гражданским правом (фр.)

    оно может действовать совершенно удовлетворительно, но для этого не требуется, чтоб оно равномерно представляло собой все местное население, а только требуется, чтоб оно состояло из людей наиболее способных и независимых в среде местного населения. То же самое можно сказать и обо всех других пред- метах, выходящих из области применения закона и входящих в область установления закона. Ни один из этих предметов не может быть предоставлен решением местного представитель- ства, как бы оно ни было устроено. При всяком подобном деле решение зависело бы от большинства, и тут совершенно все равно, простое ли это большинство или большинство двух третей. Как в том, так и в другом случае оказалось бы мень- шинство, несогласное с решением и находящее его противным своему интересу. В центральном представительстве интересы меньшинства ограждаются серьезными обеспечениями, поло- жением центрального представительства в виду всей страны, существованием двух палат, верхней и нижней, наконец, не- обходимостью согласия короны как высшей представительни- цы справедливости и беспристрастия. Ничего подобного нет и быть не может в местном представительстве, и потому-то с го- сударственным благоустройством несовместимо предоставле- ние местному представительству дел, имеющих хотя отчасти законодательный характер. Если же устранить дела этого рода от влияния местных учреждений, то исчезнет всякий повод на- стаивать на несбыточном в политическом смысле требовании равенства всех сословий по управлению земскими делами.

    новые РефоРмы

    О нас заботятся, нас хотят устроить. Об этом узнаем мы из заметки, появившейся на днях в Journal de St.-Рétersbourg и сообщаемой ниже. Мы узнаем, что где-то кто-то ожидал, что Россия для приобретения популярности сожжет великолепный фейерверк и воспользуется для этой цели патриотическим жа- ром своих народонаселений. В ответ на такие странные ожи- дания Journal de St.-Рétersbourg замечает, что хотя Россия, при

    всеобщем воодушевлении, собравшем все классы русского на- рода вокруг престола, легко могла бы поразить воображение масс и прибрести благорасположение общественного мнения в Европе какой-нибудь политической импровизацией, лишен- ной правды и жизни, но что ее правительство не поддастся на такие искушения, не пожертвует будущим настоящему, не пожертвует существенными интересами страны для приобре- тения эфемерной популярности. Мы рады, что Journal de St.- Рétersbourg думает таким образом; но не напрасны ли эти от- рицания предположений явно невозможных? Заслуживают ли всякие случайно сказанные нелепости такого серьезного и даже несколько торжественного объяснения? Стоит ли уверять, что правительство народа великого, исполненного силы и веры в свое историческое призвание, – народа еще так недавно пока- завшего такое беспримерное единодушие в защиту величия и целости своего государства, такую мужественную преданность престолу, – что правительство этого народа может, хоть на ми- нуту, употребить его в виде декорации, дать ему фальшивые учреждения, обмануть его доверие, оскорбить святое чувство его любви к Отечеству для снискания где-то популярности, для эффекта расcчитанного на воображение каких-то масс?

    Правда, мы знаем, за последнее время в заграничной журналистике вдруг расплодились проекты наилучшего устройства России. Мы читали превосходные предположения раздробить Россию на несколько государственных областей, снабдить каждую особым представительством и, таким обра- зом, под видом прогресса произвести то, что может быть лишь последствием величайших бедствий, какие когда-либо пора- жали народ в полной силе и цвете жизни, – возвратить могуще- ственное, долго и трудно слагавшееся государство к скудным и жалким начаткам, когда его почти не было, или когда оно колебалось между жизнью и смертью, – наконец, говоря проще и решительнее, склонить его к самоубийству. Но все такие про- екты нисколько не серьезнее разных ланд-карт Европы, про- ектируемых политическими аферистами для потехи публики и для уловления глупцов.

    Откидывая в сторону разные нелепые и злоумышленные сочинения на пользу России, мы не можем не согласиться, что в наше время действительно есть вообще наклонность к поли- тическим сочинениям. Создавать (создавать!) учреждения, пи- сать уставы и регламенты теперь особенно в моде. Люди всем затрудняются, над всем думают, при всем оглядываются; толь- ко по части сочинения и писания политических учреждений часто полагается достаточным иметь несколько отвлеченных мыслей, доброе желание да авторское самолюбие. Ввиду этой мании сочинять учреждения и проекты всякого рода реформ, заявления французской петербургской газеты имеют некоторое значение и заслуживают внимания. Нельзя не сочувствовать высказанному в ней убеждению, что наше правительство при совершении задуманных им законодательных мер будет идти путем «изучения желаний и потребностей страны». Этими сло- вами сказано много. Лучше нельзя определить истинную зада- чу правительства, лучше нельзя обозначить путь, которым оно должно следовать, лучше нельзя выразить всеобщее, сильное, глубокое желание и потребности русского народа в настоящее время. Пойдите куда угодно, спросите кого хотите, везде услы- шите вы это желание. Нам кажется, что этими словами можно было бы и начать заметку и ими же кончить. В них вся сила, а оправдания правительства от нелепых предположений кажутся нам излишними. Точно так же не было, как нам кажется, надоб- ности выставлять, в виде контраста, два обвинения, которым подвергалось наше правительство за границей: обвинения в социализме, демократическом направлении и революционном духе, с одной стороны, и обвинения в неумолимом сопротив- лении прогрессу и свободе, с другой стороны. Мало ли каким обвинениям подвергается Россия или ее правительство? Но нам кажется, что если бы в Европе высказывались против нас вы- шеупомянутые обвинения, то в них нет никакой противополож- ности, и они могли выходить никак не с двух сторон, а только с одной. Социализм, демократизм, революционный дух, то есть дух разрушения и ломки, дух неуважения к существующему, к законным правам и интересам, дух насильственных перерывов

    в развитии народа, дух грубого вмешательства в жизнь и пора- бощения ее сил отвлеченным формулам, – все это дух враждеб- ный прогрессу и свободе; и, наоборот, что противно прогрессу и свободе, то непременно окажется в том или в другом виде и социализмом, и демократизмом, и революцией, – по крайней мере, неуклонно ведущим к революции. Против всех этих зол есть одно верное средство, и это средство кратко и просто, но выразительно и ясно заявлено в Journal de St.-Рétersbourg сло- вами, что правительство, понимающее долг свой, не иначе при- ступает к совершению преобразований, как с помощью тща- тельного «изучения желаний и потребностей страны».

    В заметке очень справедливо сказано, что освобождение крестьян в России есть основное преобразование, которым не- избежно начинается целый ряд преобразований, объемлющих всю нашу государственную жизнь. Отмена крепостного права была делом самым трудным; но как трудно было приступить к этому великому делу, так трудно и остановиться на нем и не предпринять вслед за ним, как сказано, целого ряда других пре- образований, не менее существенных и важных. Законодатель- ный акт, которым совершено было освобождение крепостных, еще не перешел в область истории, а потому было бы преждев- ременно обсуждать и оценивать его и разбирать его достоин- ства и недостатки. Тем не менее, соображая значение и размеры этой реформы, ее особенности, ее характер и трудности, кото- рые предстояли ей, мы не можем не сказать, что это трудное и великое дело совершилось благополучно. Чему же преимуще- ственно были мы обязаны таким благоприятным исходом? Ко- нечно, тому способу, который отчасти приняло правительство для решения этого вопроса, – тому способу, который отчасти подходит под характеристику, представленную в Journal de St.- Рétersbourg. Вспомним, что это преобразование было первым шагом на новом пути, или, лучше сказать, им открывалась сама возможность этого нового пути, – что эта мера была задумана и приведена в исполнение еще при полном несмягченном го- сподстве бюрократической системы, что, наконец, из всех воз- можных реформ отмена крепостного права, по преимуществу,

    должна была иметь характер диктаторский, потому что в ней сталкивались противоположные интересы двух главных обще- ственных элементов, двух коренных сословий государства. Как же, однако, правительство сочло себя обязанным поступить при разрешении этого вопроса? Припомним в общих чертах тот ход, который дан был этому делу. Во-первых, начинание предоставлено было не канцеляриям, а самому обществу, то есть тому общественному классу, который по преимуществу имеет характер политический, – землевладельческому дворян- ству. Вследствие заявлений землевладельческого дворянства были обозначены Верховной властью общие черты предполо- женной реформы. Затем разработка проекта во всех его частях и подробностях была предоставлена тому же самому политиче- скому классу общества, и во всех губерниях составлены были дворянскими собраниями по крестьянскому делу комитеты для правильного обсуждения всех сторон предпринятого дела, а с тем вместе было допущено и обсуждение его в печати. При не- котором содействии воображения можно сказать, что вся Рос- сия, то есть вся политическая часть ее общества, превратилась тогда в громадное обсуждающее собрание, которое действова- ло посредством отдельных комитетов по губерниям, между тем как все остальное общество России следило за ходом работ и подавало свой голос в печати со всех концов страны, заявляя недоразумения, напоминая о том или другом забытом интере- се, о том или другом упущенном обстоятельстве, возвращаясь много раз к одному и тому же пункту и доводя его до всевоз- можной ясности и зрелости представления. Исторические све- дения, экономические расчеты, юридические вопросы, – все находило себе выражение, и все появлялось не в одиночку, не случайно, не монографически, а представляло до некоторой степени вид общих прений, в которых одно вызывается дру- гим, одно другому отвечает, одно другим дополняется, и все вместе ведет к разъяснению дела во всех его основаниях и под- робностях. Многим это было недостаточно; многие желали и в то время более обширного и плодотворного применения си- стемы, принятой правительством при этом еще первом опыте

    земской разработки законодательного вопроса. Правительство руководствовало прениями: иным казалось, что оно слишком руководствовало, что изданные для губернских комитетов про- граммы были слишком подробны и слишком обязательны, что губернские комитеты действовали бы успешнее, если бы им предоставлена была большая свобода в действиях, – и что раз- нообразные интересы, соприкосновенные вопросу, высказались бы в печати откровеннее и полнее и тем содействовали бы более правильной и тщательной разработке его элементов, если бы не было недоразумений и перерывов, если бы гласное обсуждении вопроса не было слишком рано прекращено, и если бы редакци- онные комиссии не нашли нужным слишком плотно затворить свои двери. Многим казалось и многим еще кажется, что дело вышло бы гораздо лучше, если бы дан был полный ход приня- той правительством системе, если бы дворянским депутатам, приглашенным в Петербург, дана была возможность принять более правильное и более деятельное участие в окончательном обсуждение дела. Не будем спорить с теми, которые так думали или так думают; но напомним им, что, как сказано выше, это был первый опыт общественной разработки законодательного вопроса; а главное – припомним то весьма важное обстоятель- ство, что политический класс нашего общества, землевладель- ческое дворянство, был в этом деле одною из заинтересован- ных сторон. Дворяне-землевладельцы были и адвокатами, и в некотором смысле судьями в своем деле. Из всех возможных вопросов, которые когда-либо возникали и когда-либо возник- нут, отмена крепостного права есть вопрос исключительный в этом отношении. Правда, наше землевладельческое дворян- ство вполне заслуживало оказанного ему доверия. Если когда- нибудь, в чем-нибудь, то именно в этом вопросе оно обнаружи- ло зрелость своего политического духа и полную способность составляющих его элементов послужить ядром политической жизни народа: вспомним громадность реформы, вспомним что она захватывала все интересы землевладельческого дворянства, колебала все отношения, разом изменяла все привычки, затра- гивала все предубеждения, расшевеливала все страсти, возбуж-
    дала всякого рода опасения, и сообразим, что землевладельче- ское дворянство наше тем не менее деятельно способствовало решению дела, и что оно же приводит его в исполнение, несет на себе всю тяжесть задачи мировых учреждений. Правда и то, что, несмотря на весьма естественный ропот и жалобы, глав- ные двигатели крестьянского дела явились из среды самого же землевладельческого класса, и в прениях, которые шли по всей России по этому делу, горячие адвокаты крестьянских инте- ресов нашлись в этой же среде. Тем не менее, однако, прави- тельство не могло упускать из виду, что политический класс наш в этом случае представлял собой сторону тяжебного дела, а потому нельзя и сетовать на некоторую, может быть, излиш- нюю мнительность и осторожность со стороны правительства при решении этого вопроса. Правительство, следуя указанию Верховной власти, действовало путем «изучения желаний и по- требностей страны», но в этом вопросе оно весьма естественно считало себя обязанным поступать с крайней осторожностью и не ставило себе в грех излишнюю мнительность.
    Но трудное дело совершено. Оно совершено с переходом России в новое тысячелетие. Оно легло гранью между окон- чившимся старым и открывшимся новым; оно заключило со- бой прошедшее, оно начало собой будущее. Черты прежней системы, весьма естественно, совместились в нем с чертами новой; но отныне полное развитие этой системы не может уже встречать никакого разумного препятствия. «Изучение жела- ний и потребностей страны» – вот эта новая система! Все за- ключается в этих немногих, но полновесных словах.

    Теперь на очереди у нас находятся вопросы не менее, если еще не более важные, чем крестьянское дело. Укажем на то же, на что указывает и Journal de St.-Рétersbourg в своей заметке, – на преобразование судоустройства и земских учреждений, и оставим в стороне все другие дела, в которых также нужно знать желания и потребности страны и в которых ее голос мо- жет также служить самым надежным и могущественным по- собием. Судоустройство, – легко сказать! Как много заключа- ется в этом слове! Проект хорошего судоустройства, конечно,

    может быть составлен очень искусно и умно сведущими юри- сконсультами. Судоустройство, равно как и судопроизводство, принадлежит к самым разработанным вопросам, и проект, как сочинение, может выйти очень удачным сочинением. Но нет сомнения, что для страны требуется не устав судоустройства, а самые суды. Устроить хорошо из существующих в стране элементов хороший и удовлетворительный суд дело великое; но для этого необходимо тщательное изучение средств жела- ний и потребностей страны. Точно так же, а, может быть, еще и более необходимо это изучение при устройстве местного само- управления, которое имеется в виду в проекте так называемых земских учреждений. Эта новая законодательная мера должна проникнуть во все ячейки нашего политического тела и со- вершенно изменить их строение. Представьте себе, что в одно прекрасное утро мы вдруг проснемся в стране совершенно нам неизвестной, – в России, но не в той, в которой мы уснули, а в другой, которой мы вовсе не знаем. Один какой-нибудь неза- метный элемент, не доложенный или переложенный разом во всех клеточках нашего политического тела, может мгновенно и самым коренным образом перестроить всю его конститу- цию, – к лучшему или к худшему, Бог один знает. Как не по- вторить, с особенным сочувствием, слова выше цитированной заметки в Journal de St.-Рétersbourg, что правительство при ре- шении всех вопросов должно полагать своей главной задачей

    «изучение желаний и потребностей страны»!

    К нам иногда обращаются с вопросами, почему мы не до- вольно деятельно обсуждаем разные приготовляемые у нас за- конодательные меры и проекты законов. Но что такое мы, и каким образом, для чего, к чему будем мы обсуждать все эти предметы? Газета – дело очень хорошее; в ней всегда может быть сказано более или менее дельное слово. Но что она за арена для обсуждения вопросов? Можно напечатать в ней раз- бор того или другого проекта, можно напечатать в ней какой- нибудь новый проект. Но что из этого толку? Что толку из этих новых проектов, хотя бы их являлось по десятку в неделю? К кому обращались бы эти проекты, или к кому обращались бы

    эти замечания на проекты? С кем пришлось бы объясняться, чьи возражения выслушивать, кому отвечать? Неужели нет другого способа для обсуждения важных общественных во- просов, как только путем полемики между газетами? Неужели политическая жизнь общества, общественное мнение по за- конодательным и административным вопросам, должны быть исключительным уделом редакторов газет? И кто эти господа? Почему на них должна пасть забота об общественных интере- сах? Неужели заявление желаний и потребностей страны может быть привилегией людей, которым случайно выпал жребий из- давать газету или писать в газетах? Печать становится полез- ной силой в обсуждении общественных вопросов не иначе, как служа непосредственным отражением мнений и желаний са- мого общества или его законных представителей. Только при- мыкая к чему-либо, печать может нормально способствовать ходу важных дел, которыми занимается правительство в видах удовлетворения желаний и потребностей страны.

    Россия не может желать каких-либо импровизаций и фабри- кованных учреждений. Будет с нас этих фабрикованных учреж- дений! Все фабрикованное, все сочиненное, все не выработан- ное из желаний и потребностей самой жизни, более причиняет вред нежели приносит пользу. Для того чтобы начать изучение желаний и потребностей страны, нет надобности прибегать к сочинению каких-нибудь новых учреждений ad hoc*. Мы можем начать с того, что есть. Если бы потребовалось общественное обсуждение вопросов, занимающих правительство с целью изучить должным образом желания и потребности страны, то нам вовсе не нужно было бы прибегать к политическим импро- визациям. Нам стоило бы только воспользоваться тем, что уже есть. Прежде чем может потребоваться какое-либо изменение в нашем политическом организме, надобно взять этот организм как он есть, надобно взять те силы, которыми он живет, вос- пользоваться ими, и с их помощию производить перемены.

    Что, например, у нас есть? У нас есть государственные люди, члены Государственного Совета, Синода, Сената, сами

    * Для этой цели (лат.)

    управлявшие или управляющие делами, обладающие полити- ческой опытностью; из них многие несомненно отличаются высокими достоинствами. Голос всякого журнального крикуна раздается на весь народ, а голос этих лиц никому не слышен; их голос, который мог бы направлять общественное мнение и по- литически воспитывать умы, пропадает для общества. Что еще есть у нас? У нас есть многие сотни людей выборных, уже зани- мавшихся делами и пользующихся доверием как правительства, так и общества. Взятые вместе, эти люди, конечно, представят собой верную характеристику нынешнего общества, со всеми оттенками и разнообразием его мнений; они представят собою дух страны; они всегда могут служить средой для обсуждения всякого вопроса, и из столкновения их мнений всегда выйдет что-нибудь существенно полезное. Нет сомнения, что в числе этих людей найдется не мало таких, которые могли бы сделать честь любому политическому собранию, и во всяком случае окажется много людей практических, зрелых, знающих по опы- ту условия разнообразных местностей нашего отечества; что же касается до большинства, то оно везде бывает массой, а в массе важен общий дух, в достоинстве же общего духа, которым про- никнуто большинство выборных людей из наших политических классов, сомневаться невозможно: он всем известен.

    Природа удивляет нас простотой своих способов. Великие результаты достигаются всегда простыми способами, и мудрость состоит не в том, чтобы придумывать какие-нибудь запутанные и сложные формулы, а в том чтобы понять находящееся у нас перед глазами и воспользоваться тем, что у нас под рукой.

    потРебность пРочного единения

    В эпоху преобразований, все охватывающих и все изменя- ющих, не худо иногда войти в себя и спросить, куда мы идем, что мы делаем, что мы оставляем позади, что мы берем с собой.

    Мы оставляем позади государство единое, крепкое, несокрушимо-целое, могущественное, слагавшееся долго, сла- гавшееся трудно и носившее на себе знамение великой будущ-

    ности того народа, который выстрадал его и положил на него столько жизни и сил. Каковы бы ни были преобразования, за- думанные нами, к чему бы они ни клонились, что бы они нам ни обещали, они должны быть совершены не в каком-нибудь воздушном царстве, но в России, в этом нам всем известном русском государстве, где жили наши предки, где живем мы сами, – в этом государстве, так дорого купленном, в этом госу- дарстве, так дорого стоящем, что все эти миллионы людей его населяющие, как в былые времена, так и теперь, – еще более чем когда-либо прежде, – готовы стать за него как один чело- век, отдать за него все достояние и всю кровь свою. Когда весь народ дает такую страшную цену этому великому организму, называемому русским государством, когда все и самая жизнь так легко, с таким усердием, с таким энтузиазмом отдается каждым для сохранения его в невредимости и целости, то не следует ли нам прежде всего согласить все наши мысли и пла- ны с этой первой, коренной, бесспорной необходимостью, не- обходимостью сохранить для народа невредимым и целым то, что он купил так дорого и за что он всем готов пожертвовать и все готов вытерпеть? Мы все хотим лучшего (кто не хочет лучшего?), но мы должны помнить, что лучшее должно быть лучшим не для чего-либо иного, а именно для этой великой единицы, называемой, с одной стороны, русским народом, а с другой – русским государством. Как бы ни были хороши наши планы, хороши они могут быть только в том случае, если будут удовлетворять требованиям этого политического организма и будут способствовать его крепости и здоровью.

    Итак, мы оставляем позади крепкий и могущественный государственный состав, который прошел победоносно чрез все испытания. Это мы оставляем позади. Это тот суровый, строгий, но могущественный и колоссальный образ, который представляется нам сразу, как только мы оглянемся назад. Что ж? Должны ли мы и в самом деле оставить позади эту силу, в ко- торой замкнулось все наше прошедшее? Или мы должны взять эту силу с собой, в тот новый путь, который нам открылся, – бе- режно и свято сохранить все сильное в этой силе, отбросив все

    негодное, вредное или опасное для нее, все утратившее жизнь и преданное неудержимому разложению? Мы хотим изменить формы нашей жизни, изменить их, разумеется, к лучшему, а не к худшему; но изменяя к лучшему формы нашей жизни, не должны ли мы сохранить то существование, для которого мы ищем новых лучших условий, – и, сохраняя его, не должны ли мы сберечь все условия его здоровья и крепости, – ибо кому же нужно хилое, бессильное существование, и к чему послужили бы все лучшие изобретаемые нами формы, если уничтожится сила для принятия и усвоения их? А если мы хотим сберечь его здоровье и крепость, то не должны ли мы обратить строжайшее внимание на производимые нами новые сочетания элементов? То ли мы делаем, что хотим? Нет ли какой неточности в тех понятиях, которыми мы руководствуемся? Не смешиваем ли мы случайного с существенным? Не откидываем ли мы то, в чем заключается наша действительная сила, выросшая века- ми и долженствующая служить залогом нашей будущности? Не удерживаем ли мы, напротив, того, что было и прежде эле- ментом нашей слабости и что при дальнейшем развитии может привести нас к конечному расстройству?

    В России прежней, оставшейся позади, мы видим креп- кое единство двух самых коренных элементов народной и государственной жизни. Мы видим самое тесное, самое не- посредственное единство между материком, на котором все стоит и все держится, – крестьянством, – и тем высшим клас- сом народа, – землевладельческим дворянством, в котором заключалась главная действующая сила нашей государствен- ной жизни. Вся крепость русского государства держалась на этом единстве двух коренных земских элементов. Двадцать с лишком миллионов людей находились в непосредственной за- висимости у дворян-землевладельцев, под их непосредствен- ным управлением, и составляли с ними одно политическое и хозяйственное целое. Это единство выражалось в крепостном праве; эта земская крепость русского государства была закре- пощением крестьянства. Мы отделались от крепостного пра- ва; оно осталось позади. Это условие нашего государственного

    быта сделало свое дело и отжило свое время; долее существо- вать оно не могло, и день 19-го февраля 1861 года был вели- ким днем обновления России. Миллионы получили свободу и начало гражданской полноправности. Русский народ, в своих сельских массах, стал, наконец, народом свободным. Начатое продолжается, и по прошествии недолгого времени изгладят- ся, Бог даст, все следы крепостной неволи в крестьянском быту и все дурные навыки крепостного права в быту помещичьем; полная гражданская свобода войдет во все части и подробно- сти народного быта, поднимет и оживит все его силы.
    Итак, крепостная неволя кончилась; крепостное право отменено. Но с тем вместе не отменена ли, пожалуй, и крепость нашего народного организма? Не сочтет ли и ее кто-нибудь не- годным, отжившим свой век условием?
    Крепость нашего народного организма мы не хотим оста- вить позади; мы хотим удержать ее. Но чем заменим мы то единство двух коренных земских элементов, на котором она основывается? Какие новые условия представляются нам на вид, для того чтобы наша государственная сила не только не была ослаблена, а, напротив, возросла согласно с новыми по- требностями? Вместо потрясенного и разорванного единства не возникнет ли между сельскими классами двойство? А если тут, в нашем сельском быту, возникнет рознь, колебание и борьба, то куда же переместится центр тяжести нашего госу- дарства? Об этом стоит подумать.

    Крестьянство, крепостное крестьянство, не было особой юридической единицей: оно заступалось помещиками и со- ставляло с ними нераздельную единицу. Весь крестьянский быт, все интересы крестьян находились в руках помещиков. Теперь этого нет. Теперь крестьяне освобождены и стоят на своих ногах. В каких же отношениях свободное крестьянство должно находиться к землевладельческому дворянству, с кото- рым все-таки оно живет двор-обо-двор, с которым все-таки со- единены все его интересы, с которым все-таки оно находится в самой тесной связи? В каких отношениях должны находиться эти два главные элемента нашего земства, которые не могут

    оторваться друг от друга, если б и захотели, – которых благо- состояние и порознь, и вместе взятое есть дело равно им общее? Желать ли, чтобы в эти отношения проникла откуда-нибудь рознь, чтоб они запутались, или желать, напротив, чтоб они установились возможно согласнее и чище? Старого земского единства быть не может: крестьянин отныне принадлежит не кому-либо другому, а самому себе. Итак, старое единство, в котором исчезала личность и собственность крестьянина, не- возможно; оно отошло навсегда, оно исчезло безвозвратно. Но вместо старого единства должно ли непременно утвердиться раздвоение, должна ли установиться рознь, как начаток ново- го будущего, как характеристическая черта новой ожидающей нас истории? Неужели нет другого исхода? Неужели нельзя ожидать, что вместо старого единства возникнет что-нибудь другое, а не раздвоение, не рознь? Неужели нельзя ожидать, что наш земский мир, с которым неразрывно связана крепость нашего государства, останется миром в полном значении это- го слова? Нет, вместо одного единства может и должно воз- никнуть другое; вместо старого брошенного единства может и должно установиться новое, лучшее, во благо обеих сторон и во благо великого целого, в котором обе стороны имеют столь существенное, столь коренное значение.

    Зловещие предсказания не сбылись. Злоумышленные по- пытки воспользоваться преобразованием крестьянского быта, чтобы поколебать русское государство, не удались. Ошибки, неизбежные во всяком деле, и односторонности канцелярского доктринерства не подсобили, слава Богу, этим злоумышленным попыткам и не порадовали наших врагов. Все обошлось благо- получно. Благодаря могучему здоровью русского народа, его великому здравому смыслу это великое преобразование обо- шлось легко, без потрясений и, несмотря на всевозможные дур- ные вмешательства, которые могли возмутить его ход, приняло самое лучшее направление. История отдаст справедливость тем правительственным лицам, которые, за последнее время сумели мало-помалу, вопреки дурным противоборствующим влияниям, устранить из этого дела фальшивую примесь и ока-

    зать пособие внутренней врачующей силе жизни, подвергшей- ся перелому и испытанию. Известия, получаемые нами изнутри России, особенно из ее черноземных губерний, свидетельству- ют о возрастающем сближении обоих элементов нашего сель- ского быта, крестьян и помещиков. В самом деле, в последнее время в отношениях крестьян к помещикам не только не ока- зывается никакой вражды, но и никакой существенной розни. За исключением отдельных столкновений, происходящих там и тут, мы видим вообще дух соглашения и сближения. Благотво- рители из чужого кармана, чиновники-прогрессисты, всякого рода добродетельные демагоги и разные Кайи Гракхи, которых расплодилось у нас такое множество, притихли (более всего пугнул эту сволочь высокий патриотический дух, которым мы обязаны польскому делу: какова ирония! – того ли хотели поляки?). Крестьяне гонят от себя этих благодетелей своих, и иному крестьянскому адвокату было бы не совсем безопасно показаться теперь в тех селах, где он еще так недавно из любви к человечеству и справедливости натравливал крестьян на по- мещика. Между обеими сторонами сами собой налаживаются дружелюбные отношения, обещающие установить единство между ними, – единство несокрушимое, потому что: оно осно- вано уже не на рабстве, но на взаимности интересов. Крестьяне по-прежнему начинают видеть своих истинных доброжелате- лей и представителей в дворянах землевладельцах.

    Так и должно быть, – и все друзья русского народа не мо- гут не порадоваться новому миру, который водворяется на на- ших нивах. Будет здесь согласие и мир, – пойдет и все согласно и мирно. Но тем осторожнее должны мы поступать в дальней- ших наших преобразованиях, чтобы как-нибудь не нарушился этот нововозникающий строй нашей народной и государствен- ной жизни. Дальнейшие преобразования должны иметь пуще всего в виду потребность прочного единения между этими двумя коренными элементами нашего государственного бла- госостояния. Мы должны с полной ясностью представить себе эту потребность, и ничего не допускать, что может уклонить нас в противную сторону.

    Теперь на очереди вопрос о новом устройстве нашего земства. Предполагаются новые учреждения, в которых при- мут участие все элементы земства, сельского и городского. Нет сомнения, что эти учреждения могут быть задуманы лишь с той целью, чтобы сблизить и соединить земские элементы, а не разрознить их и не подвергнуть колебанию наш земский мир. Согласно с этой целью, чего же следует желать? Того ли, чтобы между крестьянством и землевладельческим дворянством про- шла черта, которая навсегда разделит их и внесет в нашу зем- скую жизнь элемент ей чуждый и, быть может, враждебный? Об этом стоит подумать. Следует ли желать, чтобы крестьян- ство отделилось и стало особой корпорацией рядом с корпо- рацией землевладельцев не крестьян, то есть de facto дворян- землевладельцев, и чтобы между ними стала еще третья (третье сословие, здравствуй!) – корпорация городская? Какую бы тонкую черту ни провели мы между крестьянством и дворян- ством в этом новом устройстве, несомненно последует рознь и изменится весь характер нашей земской жизни. Двойство будет расти, плодиться и выражаться во всевозможных символах, и мы ежеминутно будем в опасности утратить самую почву, на которой должно совершаться наше государственное развитие.

    Нет, все усилия наши должны быть направлены к тому, чтобы устранить всякий повод к розни между двумя сословия- ми, предупредить всякий символ, который может разобщить их. Нашими новыми учреждениями должны мы оказать посо- бие собственным усилиям жизни к восстановлению потрясен- ного единства. Что произошло бы, если бы мы, не уважив этой потребности и увлекшись сцеплениями чуждых нашей жизни понятий, успели внести и упрочить какими-нибудь новыми учреждениями рознь между коренными элементами нашего земского быта? Смело можно сказать, что не успело бы сойти с своего поприща ныне действующее поколение, как ему при- шлось бы горько раскаяться в своей непредусмотрительности. Здоровый инстинкт народной жизни, может быть, победил бы рознь, которую мы внесли бы в нее новыми учреждениями, и, как часто бывало, и жизнь быть может обошла бы их просел-

    ком и в конце концов взяла бы свое; но подобные смуты, вно- симые в народную жизнь, никогда не обходились без вредных последствий, а впредь, при новых условиях жизни, эти смуты будут становиться все глубже, все чувствительнее и опаснее.
    Об этом стоить подумать, – стоит озаботиться изыскани- ем способов, как бы устроить наше земство, не ослабляя его и не внося в него элементов розни и смут. И чем проще мы по- смотрим на дело, тем легче найдем мы этот желанный способ устроить наше земство соответственно новым потребностям жизни и с сохранением всех элементов ее здоровья и силы.
    Нет никакого сомнения, что сословная организация кре- стьянства (всех наименований) в новом земском устройстве мо- жет повести только к вредным последствиям, от которых чем далее, тем труднее будет избавиться. Она внесет рознь туда, где должно быть возможно полное согласие и единение: она разом обессилит те элементы, из которых состоит наше зем- левладельческое дворянство, которое не даром же вырабаты- валось всей нашей историей и которое было главным органом нашей государственной жизни. Она не только ослабит их, она уничтожит все их значение, или поставит их в фальшивое по- ложение. Она расшатает и расстроит все наше земство и всего хуже отзовется на крестьянстве.

    условия плодотвоРности РефоРм

    От проницательности петербургских газет не укрылось, что Московские ведомости стали в сравнении с ними органом консервативным. Московские ведомости не восторгаются от каждого проекта, долженствующего осчастливить Россию; не ясно ли, что они ударились в крайность, что они проповедуют statu quo*? Мы сделаем петербургским газетам для нового года маленькое удовольствие: они до некоторой степени правы.

    Реформа! Преобразование! Почему эти привлекательные слова за разрешением крестьянского вопроса перестали ла-

    скать наш слух, почему мы не приходим в восторг от много-

    * Существующее состояние вещей (лат.)

    численных проектов различных ведомств и даже относимся к ним с недоверчивостью? Почему?

    В преобразованиях необходимо различать две вещи: ру- ководящее чувство и практическое исполнение. Если бы можно было ограничиться обсуждением одних руководящих побуж- дений, то в большей части случаев нам пришлось бы засви- детельствовать у нас истинный прогресс. Наука, гуманность, доброжелательство явственно отпечатлены в основаниях огромного множества проектов настоящего времени. Благода- ря в особенности решению крестьянского вопроса направле- ние нашего общества, даже в менее образованных слоях его, значительно изменилось в последние годы к лучшему; нечего и говорить, что это направление должно быть особенно сильно и в тех образованных лицах, которым вверено дело управле- ния. Указывать на успех в этом отношении не значит льстить кому бы то ни было.

    Но практическая политика требует более определенного содержания, чем общее и, так сказать, отвлеченное доброже- лательство; она нуждается как по исполнительной, так и по законодательной части в многочисленных деятелях, которые должны стоять на твердой почве, иметь ввиду действитель- ные потребности и средства, настолько знать и чувствовать существующий быт народа, чтобы могла быть уверенность в правильном применении общих начал и в том, что это при- менение подействует в желаемом смысле на жизнь. Все это истины неоспоримые, а для России в настоящую минуту они имеют тем большее значение, что находящиеся теперь в ходу проекты преобразований объемлют собой все сферы народ- ной и государственной жизни. Ни одна из этих сфер не может и не должна обойтись без формы – это очевидно. Но именно потому-то предстоящие нам реформы в их совокупности не- минуемо должны дать направление всей будущей русской истории и определить ее дальнейшее движение. Мы должны знать, что мы делаем. Наше поколение держит в своих руках историческую будущность русского народа. Наша задача так колоссальна, что поневоле становится жутко.

    А между тем как легко, как формально смотрят на дело преобразования иные из наших прогрессистов! Лишь был бы прогресс, – а какой прогресс, это многих из них нисколько не интересует. Они восхищаются или забавляются самим про- цессом преобразования, а о содержании реформ не спраши- вают. Прогресс совсем превратился бы для них в формальное канцелярское дело, в отписку, в очистку номера, если б они не были воодушевлены каким-то необыкновенно восторженным чувством благожелательства. В этом надобно отдать им спра- ведливость. Но, увы, мы видим на опыте, как мало помогает им это поэтическое чувство.

    И в проектах устройства гимназий г. Воронова видно, что составитель был исполнен наилучшими намерениями, что он желал добра и процветания гимназии, что он беспокоился о не- достатках воспитания и обучения, словом, видно, что он чело- век благожелательный. А между тем не подлежит сомнению, что осуществление проекта, отстаиваемого г. Вороновым, на- несло бы такой чувствительный удар русскому народному про- свещенно, что в виду принятия его bon grй, mal grй*, остается всеми силами отстаивать statu quo. Не дурен также и проект, несколько раз предлагавшийся исправлению и несколько раз предлагавшийся внимательному обсуждению журналистики, – проект о начальных училищах. Он составлен – это видно ясно – под влиянием мысли, что образование весьма необходимо и весьма полезно для государства и общества; в нем видно жела- ние снабдить этим образованием наше крестьянское население, хотя бы насильно. Но оказалось, что этот проект даже и невоз- можен. Не говоря уже об отводе десятин земли и обязательной работе, он требовал безделицы, – ежегодной издержки в 12 миллионов рублей сер., – тогда как весь бюджет Министерства народного просвещения едва доходит до 6 миллионов, и эта сумма, очевидно, не может и не должна быть увеличиваема.

    Таким проектам как не предпочесть настоящее положе- ние дела? Оно, по крайней мере, исключает возможности, что в близком будущем, когда усовершенствуются способы выра-

    ботки и обсуждения законодательных проектов, произойдет поворот к лучшему с меньшим риском ошибки и с меньшей опасностью серьезных потерь.
    Мы не хотим, впрочем, касаться в этой заметке, высших общественных интересов, каковы, например, вопросы о поло- жении духовенства, о народном образовании. Что выше, то и более подлежит спору. Мы намерены указать на вопросы низ- шего порядка, где представляются более очевидные и бесспор- ные выводы.
    Успешность или неуспешность исполнения особенно ося- зательны в вопросах хозяйственных. Потерянного рубля не во- ротишь. Поэтому мы несколько остановимся на некоторых из совершаемых в этой сфере реформ.
    И в этой сфере, точно так же как в других, настроение прогрессивное не пугается ни многочисленности, ни колос- сальности задач. Наоборот, настроение консервативное по- буждает браться только за то, что необходимо нужно, не зада- ваясь множеством дел, а исполняя их по возможности одно за другим и притом в размерах, по возможности, скромных.
    Вот, например, две задачи: упрочить ценность кредитного рубля, освободив ее от колебаний вредных для торговли, это – одна задача, скромная, ограничивающаяся необходимым; другая задача – смелая, рискованная, зависящая от множества непред- видимых обстоятельств, неизбежно сопряженная с затруднени- ями кризиса, – состоит в восстановлении ценности кредитного рубля. Мы полагаем, что только первая из этих задач рациональ- на, а во второй вовсе нет надобности. Но даже те, кто не согла- сен с этим мнением, должны признать наиболее правильным та- кой ход дела, чтобы лишь по совершенном исполнении первой задачи было приступлено к исполнению второй. Итак, можно ли не жалеть, что скромная задача показалась мало заманчивой на- шим деятелям, что большинство влиятельных людей увлеклись желанием искусственно восстановить курс кредитного рубля? Если государственный банк выдал золота и векселей всего на

    120 миллионов, то чистой потери на операции восстановления кредитного рубля было никак не менее 10 миллионов рублей,

    которые были бы сбережены при более скромном и консерва- тивном образе действий. Относительно ценности кредитного рубля еще подлежало вопросу, что лучше, восстановлять ли ее или просто упрочить. Но сколько задач несомненно полезных, за которые, однако же, браться вредно? Чего лучше, например, если б удалось исполосовать всю Россию железными дорогами, и если бы каждую дорогу удалось построить не так, как строят- ся железные дороги в Америке, а как построена наша Николаев- ская? Это было бы счастье, но если бы мы начали строить разом в десяти местах России монументальные железные дороги, то, разумеется, не достроили бы ни одной. Кто не знает, что даже то увлечение, которое выразилось в учреждении Главного Об- щества, оказалось вредным? Это Общество не построило нам южной дороги, а между тем другие компании не могли взяться за южную дорогу, уступленную Главному Обществу, и удобное время было упущено.
    Укажем еще на историю с банками.
    В истории финансовых учреждений редко встречаются явления, подобные ликвидации оборотов сохранных казен опе- кунских советов. Банк, производивший громадные обороты в течение столетия, пользовавшийся особым уважением со сто- роны правительства, которое оставляло его вне зависимости от государственного казначейства, заслуживший неограниченное доверие самых низших классов народа, вдруг исчезает с лица земли. Реформа радикальная! Нет сомнения, что бессрочные вклады ставили сохранную казну в опасное положение и что нужно было превратить их в срочные; нет сомнения, что вслед- ствие избытка кредитных билетов в сохранных казнах накопи- лись капиталы, остававшиеся без движения; все это так, – но по устранении замеченных недостатков заведение, теперь стертое с лица земли, было бы, наверное, сохранено, если бы в решение судьбы его более участвовал консервативный голос интере- сов, замешанных в деле. Этот консервативный голос стал бы, может быть, с некоторой неумеренностью настаивать на том, что внезапного разбора капиталов при доверии к банку трудно ожидать, что огромными массами кредитных билетов, скопив-
    шихся в сохранных казнах, лучше было бы воспользоваться го- сударственному казначейству для постройки железных дорог или для других, несомненно полезных и доходных назначений, чем выбрасывать их на денежный рынок и тем вызывать бес- полезные и разорительные предприятия. Может быть, повто- ряем, оказалась бы некоторая неумеренность и теоретическая неправильность в этих указаниях, но можно, наверное, сказать, что консервативный голос никогда не указал бы на понижение процентов и на новый выпуск кредитных билетов для воспосо- бления казенным банкам при ликвидации вкладов и что если бы консервативный голос интересов был услышан, то какой бы дальнейшей ход ни приняло это дело, все-таки, наверное, со- хранные казны не были бы подорваны, вкладчики не бросались бы туда за своими капиталами и не были бы принуждены по- мещать их в разные рискованные акционерные предприятия, где значительная их часть погибла с явным вредом для страны. Были и тогда выгодные предприятия, вроде постройки южной железной дороги, вроде постройки Нижегородской дороги, но предприятия эти были уже уступлены, и в руках Главно- го Общества сделались столь же рискованными, как и любая акционерная компания из самых гнилых. Правительство не- сколько раз имело по контракту право конфисковать все дело Главного Общества. Оно не воспользовалось своим правом; оно принуждено было сделать ряд тяжелых единовременных и по- стоянных уступок, которые отзовутся на долгое время необхо- димости включать по нескольку миллионов руб. сер. в бюджет для гарантии дохода акционерам. И в то время, когда Главное общество было готово отступиться от южной железной дороги, русские акционерные компании тратили свои деньги на гнилые предприятия, невыгодные для акционеров и не имеющие госу- дарственного значения!

    Вот еще одна особенность наших преобразований, побуж- дающая нередко стоять за statu quo. У нас существуют теперь десятки комиссий, разрабатывающих различные вопросы. Ко- миссии эти составляются разными ведомствами из чиновников, охотно допускаем это, образованных и опытных; чиновники эти

    вырабатывают громадные проекты и представляют обширные тома исследований. Но какова должна быть точка зрения этих комиссий, уже по самому составу их? Это точка зрения не про- сто бюрократии, а бюрократии отдельного ведомства. Может ли быть с пользой допущена такая точка зрения в вопросах слож- ных и важных, где техническая сторона переплетается с полити- ческой до такой степени, что их разделить невозможно? Вопро- сы вроде судебной и земской реформы – эти вопросы не сродни, например, вопросу о банковой системе или вопросу о железных дорогах. Они требуют не только технического изучения, но и правильной широкой точки зрения на весь существующий по- рядок вещей и на все элементы народной жизни.
    Прочтите отдельный проект земских учреждений, от- дельный проект судопроизводства и судоустройства, отдель- ный проект городового устройства или устройства полиции. Каждый порознь может быть очень хорош; но если поставить их вместе, что выйдет? На каждой странице вы найдете самые лучшие идеи: о самоуправлении, о гласном и устном судопро- изводстве, о присяжных и т. п. Идеи и цели – вне спора. Но то же ли следует сказать о средствах? Не очевидно ли, что су- дебная и земская реформы должны идти рука об руку, что они должны соответствовать нашим общественным данным, что в противном случае нельзя не опасаться, чтобы не наплодилась у нас куча присутственных мест с чиновниками, которым для предохранения их от грехопадения в виде взяточничества бу- дет отпускаться широкое жалованье, не соответствующее ни их действительным услугам, ни средствам страны?

    Труды и проекты отдельных комиссий поступают, прав- да, для совокупного рассмотрения в Государственный Совет, но кто не знает, как бывает на практике трудно перерабатывать совершенно готовые проекты и как это в особенности трудно для многолюдного собрания? Впрочем, как известно, не все проекты восходят этим путем, обеспечивающим до некоторой степени приведение их к одному знаменателю. Исключение со- ставляют многие меры по военной части, о которой мы также позволим себе упомянуть.

    В настоящую минуту преобразовывается в самых корен- ных основаниях наше военное устройство, и нет сомнения, что с точки зрения военного ведомства этим преобразованием устраняются многие важные недостатки прежней системы. По- ложим даже, что новое во всех отношениях лучше старого с специально военной точки зрения. У нас до сих пор, например, было «за исключением гвардии, гренадер и кавказской армии, только 72 действующих пехотных полка», тогда как Франция имеет 106 пехотных полков, а Австрия – 97. В настоящем году цифра пехотных полков у нас почти удвоена и притом таким образом, что это увеличение состава будет постоянной принад- лежностью и мирного времени, с той разницей, что до полови- ны всех людей армии будут увольняемы на время отпусков.
    Вместе с тем будут установлены правильные рекрутские наборы, с сокращением срока службы, для образования боль- шого запаса отпускных чинов, которым армия и будет поль- зоваться при переходе на военное положение. План широк! Бесспорно одно: если бы государственная задача России за- ключалась в непрерывных переходах войск от мирного на во- енное положение, то исполнение всего этого плана представ- ляло бы капитальные выгоды в сравнении с прежней системой. Но не менее бесспорно и то, что с точки зрения мирных граж- данских интересов военное преобразование должно представ- ляться иначе, чем с военной. Бесспорно также и то, что такая коренная реформа, заходящая в самые недра народной жизни, никак не может быть вполне удовлетворительно обсуждена с исключительно военной точки зрения.

    Специализация интересов отдельных ведомств ведет ино- гда к весьма странным явлениям. Кому не известен из офици- альных журналов спор, шедший между нашим горным и ар- тиллерийским ведомствами относительно поставки металлов на оружейные заводы и чугунных орудий в артиллерию? Под влиянием этого спора мы далее заказывали в Швеции несколько сот орудий и, правду сказать, получили оттуда изделия отнюдь не превосходного качества. Кому неизвестно также, что морское ведомство после долгих прений с ведомством государственных

    имуществ отказалось от приема казенных лесов и стало поку-
    пать лес у частных лиц и преимущественно за границей?
    Упомянем в заключение еще о бережливости, составляю- щей такую очевидную потребность для наших финансов. Это всеми признается, и, несмотря на все заботы о сокращении из- держек, мы видим одно движение в постоянном направлении: расходы на содержание различных управлений, высших и низ- ших, военных и гражданских, непрерывно увеличиваются и вызывают новые долги или новые налоги в такое время, когда идет громадное экономическое явление, – расчет помещиков с крестьянами, значительно увеличивающий обязательства государства. Расточительность есть всегдашняя принадлеж- ность финансов государства, делающего значительные займы. Опыт всех стран показывает, что дабы противодействовать расточительности есть одно средство – не отступать от statu quo без крайней необходимости.
    цельность и одноРодность
    Русского госудаРства

    Все на свете имеет своих врагов. Нет такой скромной, ма- лой, ничтожной жизни, которой не угрожали бы смертельные опасности. И устрица имеет своих врагов: может ли не иметь их такое громадное и могущественное государство, как Россия? Мы можем допустить это a priori*; можем допустить также то, что русское государство имеет врагов тем более многочислен- ных, чем оно могущественнее и значительнее; мы можем допу- стить, что есть множество интересов всякого рода, радикально враждебных существований России. Допустив это, мы можем спросить себя: какой путь должны были бы избрать эти враж- дебные русскому государству интересы, если они оказались в действительности? Мы еще не говорим, что такие интересы действительно существуют: мы только делаем предположение. В этом предположении мы спрашиваем себя: что могло бы с точки зрения этих интересов казаться наиболее желательным?

    * Первоначально (лат.)

    Допуская существование таких интересов, мы хотим допустить еще и то, что они здравомысленны, рассудительны, опытны, что они понимают ясно, чего хотят, и умеют согласовать средства со своими целями. Итак, что было бы желательно с точки зре- ния радикальной, но в то же время умной вражды относительно русского государства? Желательно ли было бы пойти на Рос- сию войною, возбудить против нее все антипатии? Нет, умная вражда этого не пожелает, только безумие и глупость могли бы мечтать о том, чтобы одной блестящей кампанией потрясти и разрушить такое государство, как Россия. Умная вражда поймет, что такой путь ни в каком случае не может быть желателен и что он не может быть предметом здравых политических расче- тов. Война стоит дорого; тяжесть войны падает на обе стороны; война сопряжена с риском. Вред, ожидаемый от войны, может быть куплен слишком дорогой ценой и в результате может еще оказаться не вредом, а пользой. Русское государство выдержало страшные войны; но они не только не разрушили его, а напро- тив, способствовали его усилению. Война возбуждает народные силы, вызывает народное чувство, которое теснее и крепче свя- зывает все элементы государственного организма и все части народонаселения. Что можно представить себе громаднее той войны, которую выдержала Россия в 1812 г.? Но чем же кон- чился этот крестовый поход против нее всей Европы, предво- димой великим завоевателем? Было ли разрушено русское го- сударство? Была ли раздроблена его государственная область? Понесло ли оно какой-нибудь ущерб? Ослабело ли оно внутри или в своем европейском положении? Нет, этот крестовый по- ход, в котором соединились все силы Европы против России, кончился полным торжеством ее; никогда не была она так мо- гущественна, как после той войны; патриотизм народной войны послужил к обновлению общества и положил начало более са- мостоятельному развитию его нравственных сил. В последнюю, Восточную, войну против России соединились также силы поч- ти всей Европы; война была ведена при самых неблагоприятных для России условиях; она не имела народного характера; исход ее был очень несчастлив для России, Россия понесла значитель-

    ный ущерб, она потеряла свой черноморский флот, лишилась своего лучшего морского заведения, ее значение было ослабле- но, обаяние военной силы, которое давало ей такой великий вес в европейских союзах и советах, померкло; но зато каких уси- лий, какого напряжения, каких жертв стоило противной стороне достижение этого результата! И что же, однако? Как ни был чув- ствителен урон, понесенный Россией, подверг ли он опасности ее существование? Мы видим, что даже те невыгоды, которые были следствием Восточной войны, стали обращаться, мало- помалу, ей в пользу. Россия вошла внутрь себя; она предприняла целый ряд преобразований, которые при благоприятном исходе должны были бы поставить ее гораздо выше, чем стояла она когда-либо. Итак, последствия самой несчастной для России войны оказались благодетельными для нее.

    Но предположим возможность такой войны, в которой рус- ское государство совершенно изнемогло бы под ударами врагов; предположим войну, в которой удалось бы разрушить его. Паде- ние такого громадного государства покрыло бы целый мир сво- ими обломками, и Европа была бы потрясена в своих основани- ях. Желать такой всеобъемлющей, всепотрясающей катастрофы не может ни один здравомыслящий политический человек, и только самая необузданная фантазия допустит возможность разрушения русского государства посредством войны.

    Итак, предполагая, что есть интересы, которые враждуют против самого существования русского государства, предпола- гая с тем вместе, что эти интересы руководятся благоразумием, мы приходим к заключению, что война есть дело наименее же- лательное с точки зрения этих интересов. Гораздо желательнее было бы найти внутри России элементы разложения, которые могли бы привести ее к смутам и распадению. Нет сомнения, что всякое революционное движение в России встретило бы со- чувствие с точки зрения неприязненных ей интересов. Нет со- мнения, что эти интересы должны благоприятствовать всему, что может порождать смуты и недоразумения внутри России, всему, что может поселять раздор между началами ее обще- ственной организации, всему, что может ослаблять в ней осно-

    вы человеческого общежития, что может отклонять движение ее жизни от правильного пути, что может отнимать у народа его молодые и свежие силы, губить их и обращать их против него. Враждебные интересы, естественно, будут пользоваться всякой неясностью, всякой ошибкой, всяким дурным элемен- том в нашей жизни, чтобы употреблять их в дело. Однако ни политическое благоразумие, ни простой здравый смысл не мо- гут желать продолжительного действия подобных факторов, продолжительного развития ядовитых миазмов разрушения.
    Как война, так и внутренние смуты могут служить только вспомогательными средствами; но ни то, ни другое не может быть благоразумно избрано в орудие разрушения громадного и сильного государства; и то и другое угрожало бы потрясени- ем целому миру; и то и другое было бы катастрофой, которая никак не может входить в расчеты благоразумной политики, и ни в каком случае не может быть ей приятна.
    Что же могло бы быть желательно в интересах политики самой радикальной относительно русского государства, но в то же время благоразумной? Нет сомнения, что всего жела- тельнее было бы без усилий, без пожертвований, без рисков, без всяких опасностей и потрясений произвести то, что мог- ло бы быть следствием только самой бедственной войны, или самых разрушительных внутренних смут; нет никакого со- мнения, что мирное, тихое, постепенное, незаметное действие было бы предпочтительнее и разгрома, и продолжительного разложения нравственных основ общества. Торжеством поли- тики, клонящейся к разрушению могущественного и громад- ного тела, политики благоразумной и здравомысленной, было бы замутить его душу и убедить ее в том, что она совершит наилучшее дело, если сама постепенно и в видах прогресса раздробит и разрушит его.

    Ни война, ни революция не страшны для русского госу- дарства; никакой серьезной опасности не могут представлять для него сепаративные наклонности, которые обнаруживают- ся в некоторых владениях русской державы. Сами по себе все дурные элементы разложения и отложения не имеют и не мо-

    гут иметь силы, но чего не может сделать война, чего не могут произвести никакие внутренние потрясения и смуты, то было бы прямым и естественным последствием систематического разъединения Верховной власти с народом.
    Давно уже пущена в ход одна доктрина, нарочно сочи- ненная для России и принимающая разные оттенки, смотря по той среде, где она обращается. В силу этого учения, прогресс русского государства требует раздробления его области по- национально на многие чуждые друг другу государства, дол- женствующие тем не менее оставаться в тесной связи между собой. Эта мысль может проникать во всевозможные трущо- бы; она же, переменив костюм, может занимать место в весьма благоприличном обществе, и люди самых противоположных миров, сами не замечая того, могут через нее подавать друг другу руку, она возбуждает и усиливает все элементы разло- жения, какие только могут оказаться в составе русского госу- дарства, и создает новые. Людям солидным она лукаво шепчет о громадности России, о разноплеменности ее народонаселе- ния, об удобствах управления, будто бы требующего не одной администрации; людям либеральных идей она с лицемерной услужливостью объявляет, что в России невозможно полити- ческое благоустройство иначе как в форме федерации; для мо- лодых, неокрепших или попорченных умов она соединяется со всевозможным вздором, взятым из революционного арсенала.

    Припомним, что воззвания к революции, какие появля- лись у нас, прежде всего требовали разделения России на мно- гие отдельные государственные центры. Еще в прошлом году, в мае месяце, в то самое время, когда началось в обществе па- триотическое движение, появился подметный листок, в кото- ром чья-то искусная рука сумела изложить эту программу так, что в ней нашлось место и для идеи царя, и для самого неле- пого революционного сумбура. Первое место в этой програм- ме будущего устройства России занимает, конечно, Польша, сверх того, кроме Финляндии, помнится призывались таким же образом к отдельной жизни Прибалтийский край, Украина, Кавказ. В других программах появлялась еще Сибирь.

    Но достигнуть осуществления этих программ мятежом или революцией было бы трудно. Польский мятеж при всех благоприятных условиях оказался бессильным, революция оказалась фантасмагорией, которая исчезла при первом дви- жении здоровых общественных сил. Осталась надежда вос- пользоваться нашими собственными недоразумениями и в наших собственных руках повернуть наш прогресс в эту сто- рону; остается надежда, что мы сами спокойно и под видом прогресса совершим над собой то, что могло бы быть только следствием сокрушительного удара, нанесенного нам извне, или какого-либо страшного взрыва. И вот нам представляют перспективу России, превращенной из одной могуществен- ной нации в собрание многих наций, которые нужно еще для этой цели сделать. Перед нашим воображением развертывают картину многих совершенно отдельных и чуждых друг другу государств под сенью одной державы; нас пленяют изображе- нием этой державы, возносящейся над целым сонмом народов и государств, как бы над особым человечеством.
    О тех доводах, которые могут улыбаться умам совершен- но незрелым или испорченным, говорить не стоит. Но любо- пытны те аргументы, которые употребляются для совращения людей солидных, с одной стороны, консервативного, а с дру- гой – либерального образа мыслей.

    Россия, – так говорят проповедники новой доктрины, на- рочно сочиненной во исполнение будущих судеб нашего оте- чества, – Россия занимает слишком громадное пространство; она представляет собой целый мир, в котором живет не один какой-нибудь народ, а целых двадцать.

    Итак, громадное протяжение Русской Империи, с одной стороны, и страшное множество народностей, населяющих ее неизмеримое пространство, с другой, – вот главные аргумен- ты, которыми хотят уловить нашу мудрость и направить ее к предустановленной цели. Но русская территория по своим естественным условиям не может не быть громадна; она не может служить поприщем для самостоятельной и сильной го- сударственной жизни иначе как в тех размерах, которые были

    намечены с точностью при самом рождении русского государ- ства. Попытайтесь мысленно разделить то пространство, ко- торые ныне занимает Русская Империя, так, чтобы на ее ме- сте образовалось несколько особых государств, способных к самостоятельному и могущественному развитию, и вы сейчас же убедитесь, что это дело невозможное. Территория русского государства на всем своем протяжении запечатлена характе- ром нераздельности и единства. До такой степени нынешние границы русского государства необходимы ему, что оно до тех пор не могло успокоиться и войти в себя, пока не приобрело или не возвратило их себе, пока не восстановило целости своей земли, предназначенной ему Провидением. Вся энергия народа, весь разум его правительства, весь гений его государственных деятелей были направлены к этому необходимому результату, достижение которого должно было предшествовать развитию гражданственности, свободы и всех искусств мира. Только с восстановлением своих естественных границ и, стало быть, с занятием всего огромного протяжения своей территории рус- ское государство могло успокоиться, замириться и открыть воз- можность для свободного развития человеческой жизни. В чем состоял смысл неугомонных движений наших князей в эпоху киевской Руси? В чем смысл той великой, почти беспримерной колонизационной силы, которую обнаружил наш Новгород? Чего добивалась, о чем с такими усилиями заботилась Москва с тех пор, как в ней сосредоточилась жизненная сила русского государства после понесенного им разгрома? Не в собирании ли русской земли заключалось все призвание Москвы? Из чего она билась и с Ливонским орденом, и с польской Речью По- сполитой? На что было положено столько труда, для чего было пролито столько крови? Что придает колоссальное величие и силу образу Петра, и что мирит русский народ с жестокостью и насилием его преобразований? Не то ли, что он восстановил нашу связь с Западом, что он добился до некоторых из наших западных окраин, что он добрался до русского моря, что он по- ложил начало восстановлению Руси в ее западных границах? Не то ли придало бессмертный блеск царствованию Екатерины
    II, что она довершила начатое Петром и приблизительно вос- становила первоначальную грань русской земли в ее протяже- нии на запад, и что она овладела другим русским морем? И вот теперь, когда это великое многотрудное дело стольких веков, стольких усилий, стольких жертв совершилось, – нам говорят, что русская земля через меру обширна, что мы обязаны отречь- ся от нашей истории, признать ее ложью и призраком и принять все зависящие от нас меры, чтобы обратить в ничто великий результат, добытый тяжким трудом стольких поколений. Нам говорят, что именно теперь, когда первая часть нашего исто- рического дела совершена и когда вследствие того для нашей народности открывается новый период существования, в кото- рый нам предстоит оправдать труд наших предков и достой- но воспользоваться его плодами, – нам говорят, что обширное протяжение русской территории и тягостно и неудобно и что оно должно быть снова раздроблено, – раздроблено de gaiete de coeur*, раздроблено нашими собственными руками; нам го- ворят, что с нашей стороны и невеликодушно, и нелибераль- но занимать столь большое пространство; нам говорят, что мы должны возгнушаться громадностью нашей государственной области, что мы должны отделить от нее преимущественно ее западные окраины, возвращение которых стало так дорого, возвращение которых составляет весь смысл и московского, и петербургского периода нашей истории. Нам говорят, что мы должны, хотя и с другими видами и в другой форме, разделить Русскую землю, как разделили ее, тоже в видах удобства, ста- рые киевские князья. Нам говорят, что русская земля по своим громадным размерам не может служить территорией одному цельному государству. Нет, этого мало: нам говорят это в ту са- мую пору, когда пространство и время благодаря телеграфам, железным дорогам и другим пособиям науки и гражданствен- ности почти исчезают перед человеком. Каково это? русское го- сударство не тяготилось громадностью своей территории в те времена, когда эта громадность действительно могла казаться тягостною, и должно изнемочь под ее бременем теперь, когда

    * С легким сердцем (фр.)

    при условиях современной цивилизации обширность сплош- ной территории освобождается от всех своих неудобств и ста- новится самым несомненным элементом государственного благоустройства и народного процветания. При царе Алексее Михайловиче Русь не чувствовала тягости быть «всею Русью»; а вот теперь, когда мысль и слово почти в одно мгновение ока передаются из Петербурга на Кавказ и когда в каких-нибудь двое-трое суток можно с устьев западной Двины или с бере- гов Вислы очутиться на берегах Волги, теперь нам говорят, что громадность нашей территории отяготительная для нас и что мы должны как можно скорей отделаться от нее.
    Заставляя нас помышлять с ужасом о громадности нашей государственной области, нас приготовляют к покушению на самоубийство еще мыслию о страшной разноплеменности на- родонаселения русской державы. Перед нашей смущенной мыслью воздвигают целых двадцать народов, населяющих нашу государственную область. Нам говорят, что каждая из этих двадцати наций, насильственно связанных в одно госу- дарство, требует особого для себя государства, и что Россия непременно должна удовлетворить этому требованию. Россия есть не что иное, как химера; в действительности же существу- ют двадцать наций, которым эта химера, называемая Россией, препятствует жить и развиваться самостоятельно. Двадцать народов! Да это более, чем сколько можно насчитать полных народов в целой Европе! Каково это! А мы и не знали, что обла- даем таким богатством: под обаянием химеры мы все думали, что под русской державой есть только одна нация, называемая русской, и что мало государств в Европе, где отношения го- сподствующей народности ко всем обитающим в ее области инородческим элементам были бы так благоприятны во всех отношениях, как в русском государстве!

    Недавно одна французская газета в оскорбительной и наглой выходке против России попрекнула ее цельностью и однородностью французской нации.

    «Вот город Мильгаузен, – сказано в укор нам в Opinion

    Nationale. – Мильгаузен был вольный город, принадлежал по-

    том Австрии, был присоединен к Франции в 1798 г., то есть только 66 лет тому назад. Язык его обитателей так же как и всех обитателей Эльзаса еще явственно изобличает его германское происхождение; и однако ж нет города более французского, чем Мильгаузен, нет провинции, где чувство французской нацио- нальности держалось бы на такой высоте, как в Эльзасе. Фран- ция во все время как прежде, так и после 1759 года, обладала дивным даром употреблять себе, сливать в своем симпатиче- ском единстве самые разнообразные племена и делать своими по сердцу – des enfants qu’en son sein elle n’a point portes*.
    Этот драгоценный дар, которому она обязана своей одно- родностью, своей силой и этим могущественным единством, дозволившим ей в продолжение двадцати лет держаться со славой против целой Европы, приходит, конечно, от того, что после каждого завоевания Франция, влагая в ножны меч, от- крывала свои объятья для своих новых подданных и ставила их относительно своих старших детей в положение полнейше- го равенства. Народонаселения Лотарингии, Эльзаса, Франш- конте, Прованса, Руссильйона, все променяли свое имя на это великое дело Французов, которым они гордятся».

    Но тут еще не все перечислены инородческие элементы; разных инородческих народонаселений наберется еще более и на севере, и на западе, и на юге Франции. Скажем более: весь французский народ под тем могущественным единством, ко- торое действительно должно быть за ним признано и которое связывает его неразрывно в одном чувстве французской на- циональности, таит в себе множество элементов, из которых каждый мог бы стать основанием особой народности, если бы национальность Французского государства хотя несколь- ко ослабела или где-нибудь изменила себе. Все эти элементы, резко обозначенные и крайне разнородные, действительно сливаются в одну цельную нацию, которая высится над этим миром разнородных элементов, упавших на степень провинци- ализмов. Действительно, французская нация может гордиться своей однородностью. Но чему же Франция обязана тем, что

    бесчисленное множество разноплеменных и взаимно оттал- кивающих друг друга элементов сливаются в столь могуще- ственное единство? Чему иному, как неизменному характеру своего правительства, которое сознавало себя головою и ру- кою единственно только французского народа, которое жило, двигалось, существовало единственно только в элементе фран- цузской национальности и которое во всей Франции призна- вало единственно только французскую народность? Если бы французское правительство было в Бретани бретонским, или в Эльзасе немецким, а в северо-восточном углу своей террито- рии фламандским, в юго-восточном углу своем итальянским, в юго-западном – басским и т.д., и т.д., то где была бы тогда Франция; где было бы ее могущественное единство, где была бы ее цивилизация, где было бы ее историческое признание, где был бы тот элемент, который вносит она в общую жизнь человечества? Всякий во Франции хочет быть французом, но почему это? Потому что во Франции признаются только фран- цузы; инородческие элементы, присоединявшиеся к Франции, никогда в качестве инородцев не пользовались равенством с элементом французским. Они не только не ставились рядом с французской национальностью, – они вовсе не признавались. Франция принимала их в свое лоно, но лишь в качестве фран- цузов, и они сами собой уподоблялись общей для всех неиз- менно равной, всех равно принимавшей, все покрывавшей со- бой национальности Французского государства.

    Что касается до России, то в новейший период ее истории она, вследствие известных исторических обстоятельств, не была вполне национальной в своей политике. Напротив, часто совершенно независимо от воли и сознания лиц, стоявших во главе русского государства, правительство ее уклонялось от своего народа в силу рокового сцепления некоторых обстоя- тельств, неизбежно последовавших за реформой Петра. Об- разовавшаяся у нас система заключалась в том, чтобы прави- тельственными мерами разобщать и, так сказать, казировать разнородные элементы, вошедшие в состав русского государ- ства, развивать каждый из них правительственными способа-

    ми не только по племенам, но и по религии. Мы распространя- ем магометанство между Киргизами, которые не хотят быть магометанами, мы воссоздаем, укрепляем и возводим в силу остатки ламайства между бурятами, мы берем на себя обязан- ность блюсти дисциплину и чистоту всех сект и вероиспове- даний. Известно также, что мы приобрели бессознательную склонность давать не только особое положение инородческим элементам, но и сообщать им преимущества над русской на- родностью и тем развивать в них не только стремление к от- дельности, но и чувство гордости своею отдельностью; мы приобрели инстинктивную склонность унижать свою народ- ность. Но естественные условия, в которых находится русская народность, так благоприятны, что все эти искусственные при- чины, клонящиеся к тому, чтобы обессилить ее, до сих пор не могли значительно повредить ей. Почти нет другого примера, чтобы народность, объемлющая собой почти шестьдесят мил- лионов людей, представляла такое единство, как народность русская: так велика ее природная сила. Самые резкие противо- положности языка и обычаи русской народности, какие ока- зывается, например, между великорусской, малороссийской и белорусской частями ее, покажутся сплошным единством в сравнении с теми бесчисленными резкими контрастами, на которые распадается народность немецкая или французская и которые сдерживаются в национальном единстве только лишь силой национального государства.

    Естественные условия, в которых находится русская на- родность, так благоприятны, что даже и наиболее спорный, наиболее значительный своей численностью и наиболее стре- мящийся к отторжению инородческий элемент, с ней связан- ный, – элемент польский, – гораздо родственнее по своему язы- ку, которому в вопросе национальности принадлежит первое место, нежели французские или немецкие провинциализмы в отношении друг к другу. Русский крестьянин из Ярославля или Полтавы с помощью своего языка может удобно исходить весь польский край, ни мало не затрудняясь в сношениях с его жителями; между тем как во Франции или в Германии чуть

    ли не с каждым приходом меняется народный язык, и до такой степени, что люди различных местностей не могли бы пони- мать друг друга, если бы каждый не был более или менее зна- ком с языком государственным, не редко не имеющим ничего общего с местными наречиями.
    Итак, при самых неблагоприятных условиях полити- ческой системы, клонящейся к тому, чтобы выделить ино- родческие населения, поддерживать и развивать правитель- ственными способами чуждые русской народности элементы, встречающиеся на ее громадной территории, и, наконец, в этой искусственной отдельности возвышать их над русской народ- ностью, – несмотря на все это, нигде, скажем мы опять, от- ношения господствующей народности ко всем инородческим элементам так не благоприятны, как в России. Это говорим мы, русские; но это же скажет и сведущий иностранец, скажет даже француз, который по справедливости гордится единством и цельностью своей народности. Мы приведем сейчас мнение человека вполне добросовестного, как нельзя более сведущего во всем, что касается статистики русского государства, – при- том француза, носящего немецкое имя. Мы разумеем г. Шниц- лера. Перебрав народонаселение всего русского государства, вот что говорит он в своем последнем статистическом труде*

    «Предыдущее служит ответом на вопрос, однородно ли рус- ское народонаселение. На первый взгляд, оно может, в самом деле, показаться неоднородным; но несколько мгновений раз- мышления дадут понять, что нет на свете национальности бо- лее цельной и однородной, как эти пятьдесят шесть миллионов русских, составляющих громадное большинство населения Империи и заключающих в себе истинный центр ее тяжести. Эта национальность одарена большой расширительной силой; она захватывает и уподобляет себе мало-помалу чуждые ей элементы, из которых только польский имеет еще некоторое значение, между тем как другие представляют собой малые

    доли, и из них самая значительная едва превышает три мил-

    * «L’Empere des Tsars au point actuel de la science». Par. M. I. H. Schnizler. – Paris, 1862. – T. II. – P. 280. Здесь и далее прим. авт.

    лиона, а остальные, следуя в нисходящем порядке, теряются в самых ничтожных цифрах».
    Инородческого народонаселения, взятого в совокупности, насчитывается в России от четырнадцати до девятнадцати мил- лионов, – с Сибирью, с Кавказом и Закавказьем, с Киргизскими степями, с Финляндией, с Прибалтийскими губерниями, на- конец, с Царством Польским. Девятнадцать миллионов, прав- да, это почтенная цифра. Численность народонаселения всего Прусского королевства почти не превышает этой цифры. С ней было бы можно посчитаться, если б она представляла собой что-нибудь действительное; но она при малейшем внимании разлетится как призрак, и перед нами окажется множество эле- ментов до такой степени ничтожных, что их ни в какой счет ста- вить невозможно, или же окажутся такие элементы, которых ни в какое соображение нельзя взять при вопросе о политических национальностях. Г. Шницлер замечает, что кроме польского элемента из остальных самый значительный едва простирается свыше трех миллионов. Он считает эту цифру неважной; мы сочли бы ее довольно значительной, если бы таковая оказалась в действительности; но такой не окажется. Вот, например, по- чтенная цифра 3 700 000, полагаемая на так называемую чуд- скую, или финскую национальность. Но что представляет она собой? Она представляет собой не что-либо действительное, а этнографическую отвлеченность. Предмет, который ею обозна- чается, существует только в понятии ученого, логическим путем группирующего элементы, разрозненные и чуждые друг другу в действительности. Под эту цифру подходят народонаселения более чуждые друг другу, чем многие из них относительно русской народности; под эту цифру подходят народонаселения разрозненные между собою огромными пространствами, чуж- дые друг другу и бытом, и религией, и языком. Сюда относят- ся и собственно так называемые финны в Финляндии, и эсты в Лифляндии и Эстляндии, и пермяки и чуваши, черемисы и мордва по Волге, и вогулы и остяки в Сибири. Не только чере- мис совершенно не поймет обитателя Суоми, или Финляндии, но эстонец, который ближе к этому последнему, не в состоянии

    понимать его. Это разбросанные обломки после взрыва. Точно так же взорвано, разбросано и лишено всякой связи племя та- тарское. Племя литовское, очень близкое к славянскому, пред- ставляет собой до такой степени разнородные группы, что они лишь в этнографической росписи могут быть собраны воедино: сюда относится Литва в теснейшем смысле, жмудь и латыши, чуждые друг другу, как и финские племена, и по образу жизни, и по религии, и по языку, распавшемуся на взаимно непонятные наречия. Не взять ли племя европейское, которого в пределах Империи числится почти до двух миллионов? Не для него ли требуется особая политическая организация – племя разбро- санное по целому миру, живущее отдельными группами среди христианских народонаселений? Не взять ли для соображения Кавказ с Закавказьем, где этнолог и лингвист теряется в бездне мелких племен и языков, совершенно разнородных и где самая значительная группа, грузинская, нам единоверная, своей чис- ленностью едва достигает девяти сотен тысяч и притом сама распадается на особые группы? Не немецкая ли национальность есть одна из тех двадцати наций, живущих в России, которые должны послужить основанием для отдельных государств? В Российской Империи всего на все числится до трехсот семиде- сяти тысяч немцев, с колониями по Волге, в Новороссии и на Кавказе и с Прибалтийскими губерниями, где немецкого эле- мента считается до ста семидесяти тысяч. Сто семьдесят ты- сяч и притом не народа, который должен представлять собой полную организацию общественных классов, – а лишь землев- ладельцев и горожан! Вот особая нация и особое государство! Или взять шведов, которые играют господствующую роль в Финляндии и которых числится до двухсот тысяч? Или румы- нов, которых считается до пятисот тысяч? Или армян, которых наберется до трехсот тысяч, или греков, которых числится до пятидесяти тысяч? Или цыган, которых считается столько же? Или алеутов, которых считается до двух тысяч? Вот нации, тая- щиеся в недрах России! Вот тот мир народов и государств, на которые она должна распасться, дабы превратиться в гумани- тарную державу!

    Но для чего же, в каких видах Россия должна раздробить свою государственную область, которая так дорого ей стоила, и за неимением наций, между которыми бы должна поделить ее, нарочно сделать из себя множество отдельных наций, – на- рочно сделать немцев из латышей и эстонцев в Прибалтийских губерниях, чтобы там была компактная немецкая националь- ность, нарочно сделать русских, живущих в Финляндии, фин- нами, или финнов шведами, нарочно дать сделать миллионы русских в западной России – поляками, а польские, так род- ственные нам народонаселения, в конгрессовке окончательно разобщить с русским народом и подготовить их к той судьбе, которая уже постигла всю остальную часть когда-то многочис- ленной польской нации, то есть сделать ее легкой добычей гер- манизации? В каких видах должна Россия устраивать новую Биармию, или Царства Казанское и Астраханское? В каких видах Россия должна нарочно сделать Кавказ, которого почти каждый утес облит русской кровью, чуждым для русского на- рода с государством? В каких видах должна она расторгнуть и сделать чуждыми и, стало быть, враждебными друг другу ча- сти своей собственной природной национальности? Чем хотят подействовать на наше воображение, чем хотят заманить нас к совершению подобных неслыханных операций? Об этом стоит поговорить особо.

    неРазРывная связь Русского наРода с веРховной властью

    В России, к несчастью, держатся и по сие время группы людей, ничтожные по своей численности, но чувствующие себя настолько значительными и сильными, что считают воз- можным противополагать себя русскому народу и даже оспа- ривать у него государственные права. Из этих групп выходят те фальшивые и лукавые учения, которые выставляют русский народ не только неспособным к высшей цивилизации и обре- ченным служить лишь материалом и орудием для чуждых ему целей, но исполненным противогосударственных и мятежных

    стремлений. Наглость этих учений доходит до того, что они по- лагают возможным привести к разрыву или, по крайней мере, возбудить прискорбные недоразумения между русским наро- дом и Верховной властью, которая вышла из его истории и есть его единственное благо, упроченное и возвеличенное им ценой тяжких страданий и пожертвований. Нет порицания, которо- му не подвергался бы бедный русский народ с разных сторон. Ему отказывают во всем; у него отнимают даже его историю и происхождение; все в его жизни и свойствах предается по- руганию; ему приписываются несовместимые отрицательные свойства, смотря по тому, с какой стороны требуется клеветать на него. Пусть же клевещут на русский народ, пусть отрицают у него все что угодно, пусть соревнующие ему возвышают себя над ним в каких угодно качествах; но пусть, по крайней мере, не оскорбляют простого здравого смысла, пусть, по крайней, мере не посягают на очевидность…

    Кто сколько-нибудь знает русскую историю, кто не вовсе лишен смысла для разумения окружающих явлений, тот не мо- жет сомневаться в свойствах русской народности, по крайней мере, по отношению к государственному порядку и к Верхов- ной власти, которой он держится, – тот не может думать, что в интересе этого порядка надобно стеснять и подавлять русскую народность. Если б она действительно соответствовала тем учениям, которые о ней разглашаются, русское государство не могло бы существовать, оно неминуемо должно было бы рас- пасться, и действительно – все искусство наших политических противников состоит в том, чтобы вооружать нас самих про- тив нашей народности. Взаимное недоверие и разъединение между русским народным чувством и русской Верховной вла- стью, вот цель этих стремлений, и если бы цель эта могла быть прочным образом достигнута, то дело их было бы сделано.

    Напрасно хотят уверить нас, что можно быть честным гражданином, отвергая и отрицая национальность государ- ства, что можно быть верным подданным, не будучи честным гражданином; напрасно хотят уверить нас, что можно служить Государю, не служа его государству. Где же могут быть права

    и интересы Государя как не в его государстве? Россия сильна именно тем, что народ ее не отделяет себя от своего Государя. Не в этом ли единственно заключается то священное значение, которое Русский Царь имеет для русского народа? Не в этом ли душа и смысл всех проявлений народного чувства, обращен- ного к царскому престолу?
    Кто в России по истине, а не для виду только изъявля- ет верность и преданность Русскому Государю, тому остает- ся только слиться с русским народом. Притязание отличаться пред ним в этом отношении может свидетельствовать только о неискренности побуждений, о фальшивости чувства. Дело не в видимости, а в сущности. О смысле и свойстве русского народного чувства говорит убедительно вся русская история. Это не есть чувство наемника, который соблюдает свои обяза- тельства, пока ему это выгодно; это сила природная, семейная, созданная историей, воспитанная Церковью, – сила, от кото- рой народ наш не может отложиться, не отрекаясь от собствен- ного бытия. В России не могло бы возникнуть никаких вну- тренних недоразумений и опасностей, если бы все, что живет в ней, было одушевлено русским гражданским чувством и если б ее политика постоянно следовала только тем побуждениям и идеям, которые из этого чувства почерпаются. Указывают на некоторые печальные явления, возникающие в нашей обще- ственной жизни: но стоить только присмотреться к ним, чтоб убедиться, как мало общего между ними и русским народом; стоит только немного отдать себе отчет в этих явлениях, чтоб удостовериться в свойстве тех чуждых и враждебных русскому народу влияний, которые создают и поддерживают их. Дабы противодействовать этим влияниям, нет другого средства, как бодрое и полное развитие русской народности, которая толь- ко и может поддерживать здоровье и жизнь в нашем государ- ственном организме.

    Ничто так выразительно и сильно не свидетельствует о той нравственной неразрывной связи, которая соединяет русский народ с главой его государственной жизни, как вы- ражения народного чувства во дни подобные, переживаемым

    теперь нашей Москвой. В искренности этих выражений не- возможно сомневаться, невозможно в них ошибиться. В этих восторженных кликах, которыми Москва встретила своих Августейших Посетителей, действительно слышалась вся история русского народа.
    что значит слово «Реакция»?
    У нас теперь в большом ходу слово реакция. Этим словом перекидываются как самым ругательным. Им запугивают наш слабоумный либерализм. Но скажите ради Бога, не есть ли от- сутствие реакции первый признак мертвого тела? Жизненный процесс не есть ли непрерывная реакция, тем более сильная, чем сильнее организм? Наши либералы, или вернее их руко- водители, которые их дурачат, хотят, чтобы Россия оставалась мертвым телом, неспособным реагировать, какие бы дела над ней ни творились. Совершаются страшные события, и что же! – хотят, чтоб они не произвели никакой перемены ни в настрое- нии общества, ни в правительстве. Хотят, чтобы мы продолжали следовать как ни в чем не бывало путем обмана, чтобы посред- ством реакции живого и сильного организма мы не выбросили из себя болезнетворное начало, которое отравляет его. Горе нам, если мы не способны даже теперь оказать спасительную реак- цию, которая состоит не в том, как думают наши гнилые ли- бералы и политические плуты, держащие их на поводьях, чтоб ухудшить наши дела, – а напротив, чтоб их улучшить, чтобы вы- вести их на прямой путь, чтоб оздоровить их.

    Что требуется в настоящее время? Более всего требуется, чтобы показала себя государственная власть России во всей непоколебленной силе своей, ничем не смущенная, не расстро- енная, вполне в себе уверенная. Боже сохрани нас от всяких ухищрений, изворотов, заискиваний, от всякой тени зависимо- сти государства от каких-либо мнений. Власть государства не на мнениях основана; или ее нет на деле, или она держится сама собой, независимо от мнений. И вот это-то прежде все- го должно обнаружиться в критические минуты. Слыханное

    ли дело, чтобы полководец обращался не к мужеству и твер- дости своих войск, а старался бы вызвать в них мнения и по- казывал бы вид, что мнениям угождает и в своих действиях на них опирается? А разве государство, вынуждаемое принимать меры общественной безопасности, не то же, что и воинство, которое, в свою очередь, не то же что и государство в сокра- щенном виде? Государство предоставляет мнениям развивать- ся и высказываться на свободе, которую оно же ограждает и обеспечивает; но в деле государственной необходимости и общественной безопасности требуется прежде всего честное и твердое исполнение каждым своего долга. Россия выросла и окрепла не мнениями, не большинством голосов, не интри- гой партий, вырывающих друг у друга власть, а исполнением священного долга, связующим воедино все сословия народа. Оживить это чувство долга, вот что требуется в обстоятель- ствах, подобных настоящим.
    единственный цаРский путь
    Предлагают много планов... Но есть один царский путь. Это – не путь либерализма или консерватизма, новизны

    или старины, прогресса или регресса. Это и не путь золотой середины между двумя крайностями. С высоты царского тро- на открывается стомиллионное царство. Благо этих ста мил- лионов и есть тот идеал и вместе тот компас, которым опреде- ляется и управляется истинный царский путь.

    В прежние века имели в виду интересы отдельных со- словий. Но это не царский путь. Трон затем возвышен, чтобы пред ним уравнивалось различие сословий, цехов, разрядов и классов. Бароны и простолюдины, богатые и бедные при всем различии между собой равны пред Царем. Единая власть и ни- какой иной власти в стране, и стомиллионный, только ей по- корный народ, вот истинное царство.

    В лице Монарха оно владеет самой сильной центральной властью для подавления всякой крамолы и устранения всех пре- пятствий к народному благу. Оно же, упраздняя всякую другую

    власть, дает место и самому широкому самоуправлению, какого может требовать благо самого народа, – народа, а не партий.
    Только по недоразумению думают, что монархия и само- державие исключают «народную свободу»; на самом же деле она обеспечивает ее более, чем всякий шаблонный конститу- ционализм. Только Самодержавный Царь мог, без всякой ре- волюции, одним своим манифестом освободить 20 миллионов рабов, и не только освободить лично, но и наделить их землей. Дело не в словах и букве, а в духе, все оживляющем.
    Да положит Господь, Царь Царствующих, на сердце Го- сударя нашего шествовать именно этим воистину царским пу- тем, иметь в виду ни прогресс или регресс, ни либеральные или реакционные цели, а единственно благо своего стомилли- онного народа.
    свобода и власть

    I

    Всякая вещь познается из ее происхождения. В чем со- стоит ход образования государства? Ни в чем ином, как в со- бирании и сосредоточении власти. Покоряются независимые владения, отбирается власть у сильных, и все, что имеет ха- рактер принудительный, подчиняется одному Верховному над государством началу; дело не успокаивается, пока не во- дворяется в стране единовластие, покрывающее собою весь народ. Государство вооружено, но не против свободы, которая только в ограде его и возможна; оно вооружено против других государств как вне, так и внутри его. Власть по природе своей не может терпеть государств в государстве, и ее прямое на- значение пресекать и возбранять все, что имеет такой харак- тер. Собирая и сосредоточивая власть, государство тем самым создает свободное общество. Власть над властями, Верховная власть над всякой властью, вот начало свободы. Что прямо или косвенно нарушает свободу, то противно государственному на- чалу; что может принять характер насилия, то должно быть на
    зоркой примете, и правительство обязано предотвращать или пресекать всякое вынуждение, не на законном праве основан- ное. При сбивчивости понятий и неспособности правительств возникают роковые и гибельные ошибки: смешивается свобо- да с тем, что противно ей, с вынуждением и насилием, и прави- тельство, думая угодить свободе, организует и узаконивает то, что ее подавляет, а с тем вместе вносит смуту в государство.
    Толкуют о свободе печати, но не все отдают себе ясный отчет в том, что разуметь под этой свободой. Люди на обще- ственных дорогах свободно ходят и ездят, и чем свободнее, тем лучше, но никому нельзя предоставить свободу бесчинство- вать на улице и нападать на встречных. Охраняя обществен- ные пути от физического насилия, не обязано ли то же пра- вительство охранять общество и от насилий нравственных? Систематический обман не есть ли нравственное насилие? Может ли быть терпимо тенденциозное обращение к дурным страстям, к невежеству, к людской глупости, все, что клонится к тому, чтобы сбить с толку темные массы и овладеть незрелы- ми умами? Книга, по содержанию и характеру своему назнача- емая для круга людей, способных критически отнестись к ней, имеет иное значение, чем листок газеты, который обращается ко всем без различия, всюду вторгается и всеми читается. Мо- жет ли правительство оставлять уличное слово без контроля и отдавать малых, слабых и темных людей во власть всякому речистому шарлатану?

    Правительство Самодержавного Государя во внутренних делах не может видеть в себе как бы одну из партий и дей- ствовать в растлевающем духе какого бы то ни было частно- го интереса. Умное и честное правительство, не выпустившее власти из своих рук, не будет потворствовать под фальшивым видом либерализма общественному обману, не будет терпеть тенденций, враждебных государству, ничего, что подкапыва- ется под его основы, что злоумышляет против охраняемого им нравственного порядка.

    Но что сказать о таком правительстве, которое само стало бы участвовать в обмане и под предлогом либерализма стало

    бы дружить врагам своего Государя и своей страны, не только не мешая, но помогая им деморализовать общество и вербо- вать себе партии? Что сказать о подобном правительстве, если бы таковое было возможно? Увы, в смуте дел человеческих и невозможное бывает возможным.
    С точки зрения понимающей свое призвание власти ни- что не может быть так желательно, как самоуправление обще- ственных групп. Но всегда ли под этим словом разумеется то, что им знаменуется? Пусть каждый, уплативший свой долг кесареви, управляется сам собой и без помехи распоряжается своими делами: это относится к сфере свободы, и чем шире эта сфера, тем лучше. Свобода и независимость – это одно и то же, но все, что имеет характер общественной власти, не должно считаться независимым. Отношения между людьми не могут оставаться вне государственного надзора, коль скоро принима- ют более или менее обязательный характер; но не может быть грубее ошибки, как под именем самоуправления и автономии подчинять одних произволу других. Если путь восхождения государства есть путь отбирания власти, то появление в нем независимых властей, возникновение государств в государ- стве есть путь его падения и расстройства. Не странно ли под видом самоуправления узаконять корпорации и коллегии, са- моуправно распоряжающиеся не своими, но чужими делами? Сообразно ли с чем-нибудь отдавать, например, высшее обра- зование страны, а с тем вместе и судьбы ее отборного юно- шества на произвол замкнутых в себе и самопополняющихся коллегий? Говорят о независимости судебной власти. Но су- дебная власть должна быть независима лишь от произвола со- подчиненных ей властей, что, однако, не значит быть в раздоре или не согласии с ними, так как все власти равно подчинены общему Верховному началу, от которого ни одна не должна мнить себя независимою.

    Подобные аномалии равно противны как государствен- ному началу, так и делу свободы, и мы не выздоровеем, пока не исправим этих печальных ошибок, которых последствия уже также тяжко нами испытаны.

    II

    Великую славу наследовал Государь наш, но и тяжкое бремя. Никогда Россия не была так могущественна, так полна жизни, и никогда не носилось над ней столько пагубных недо- разумений, как в настоящее время.

    Все мы, русские люди, присягнувшие верой и правдой слу- жить Государю и в его лице Отечеству, все мы должны глубже проверить себя. Наши недоразумения и ошибки случаются от того, что мы незаметно для себя переходим с одной почвы на другую, меняя предмет своих суждений и забот. В вопросах го- сударственного свойства все должно оцениваться с точки зре- ния государства, и притом не какого-нибудь, не отвлеченного, но действительного, живого, одного из всех, того, которому мы служим, во всей совокупности связанных с ним интересов. Мы ничего не утратим, не причиним ущерба никакому ценному для человека интересу, когда будем последовательны и тверды в во- просах государственной важности, когда в этих вопросах будем руководствоваться только истинной пользой государства, только действительными потребностями нашего Отечества, – когда мы будем вполне и безусловно национальны в наших суждениях и действиях. Напротив, непоследовательность и полумеры в госу- дарственном деле всегда сопровождаются вредом и пагубой для всех охраняемых государством интересов. Результат всегда ока- зывается противоположный тому, чего мы искали, меняя точку зрения и вовлекаясь в область иных соображений. Церковь, на- пример, есть величайший для человека интерес; но она находит себе верное обеспечение только в государстве, которое, охраняя ее, знает себя и умеет отличать желательное от обязательного.

    Интерес экономический имеет бесспорную важность, но исключительно им нельзя руководствоваться в государствен- ном деле. Рядом с системой экономических интересов есть порядок нравственный, есть порядок юридический, и с точки зрения государственной каждому порядку дается свое место, каждый принимается в уважение и при правильном ходе дел

    каждый выигрывает, приходя в соглашение с другими. Филан- тропия есть прекрасное чувство, но никаким побуждением, хотя бы и прекраснейшего свойства, нельзя оправдывать укло- нение от государственного долга. История свидетельствует, что дело, происходящее из наилучшего источника, но уклоняющее нас от долга нашего служения, ведет роковым образом к неже- ланным и ненавистным для нас самих последствиям. Тысячи жертв могут поплатиться за доброе чувство, которое ошиблось в пути. Милосердие к людям требует не поблажки, а решитель- ного противодействия тому, что их губит. Великая ошибка – вступать в сделку с направлениями, существенно враждебны- ми государству, и надеяться замирить их уступками.
    Государство не находится в антагонизме со свободой, на- против, свобода возможна только в его ограде, но при условии сильной власти, способной защитить личную свободу людей от всякого насилия и вынуждения.
    Единая, безусловно свободная и бесспорная Верховная власть есть великое благо русского народа, завещанное ему предками и добытое их трудом и кровью. Никакое человеческое дело не изъято от ошибок и злоупотреблений, и никакие учреж- дения не могут обеспечить от них. Но прискорбные случайно- сти – дело преходящее, лишь бы основания не колебались, лишь бы самое начало власти оставалось цело и невредимо. С само- державной властью Русского Государя неразрывно соединено самое существование России. Незыблемая и свободная Вер- ховная власть, какая Богом дарована Русскому Государю, всего вернее обеспечивает народное благо и всего лучше может спо- собствовать ему. За то все, что есть в России русского, и здра- вомыслящего, и честного, все должно стоять на страже этого великого начала. Вот правильное и истинно русское отношение между царем и народом: царь за весь народ, весь народ за царя.

    пануРгово стадо

    Тяжкое наследие досталось нынешнему правительству. Только что совершилось цареубийство при ужасающих, не-

    слыханных в России обстоятельствах. Изменническая крамо- ла в полном разгаре. Работают не один, а несколько заговоров, которые взаимно друг друга обманывают, исполняя в совокуп- ности план им самим неведомой главной крамолы. Ежедневно в Петербурге, благодаря неутомимой деятельности нынешне- го градоначальника, обнаруживаются разветвления крамо- лы, открыты громадные склады разрушительных снарядов. В Петербурге многие местности оказались минированными. Злоумышленники, пользуясь полным простором, нашли спо- соб возмутить народные толпы, направив их одновременно в разных местах (чего никогда прежде не бывало) на евреев, с яв- ным умыслом расшевелить в массах инстинкты грабежа и на- силия, и в надежде при дальнейшем колоссальном бездействии государственной власти увлечь народные массы в общую тем- ную смуту. Революционная партия сбросила личину, подняла голову и вышла совсем наружу. Различие между легальными и нелегальными исчезло. Над школами, особенно над уни- верситетами, прошел неслыханный смерч, который все в них взбудоражил. Студентам сверху предписывалось собираться на учредительные сходки, составлять петиции, сочинять себе конституцию, просто бунтовать. Никогда наглый обман так не господствовал в печати, как в это последнее время. В Герма- нии, после покушения на жизнь императора, было закрыто до сотни газет, разносивших отраву. У нас же после динамитно- го взрыва во дворце открылось много новых органов на фаль- шивые средства. В провинции разрешено чуть не до сотни крупных и мелких газет, которые неутомимо пропагандируют обманы столичных, перепечатывая их статьи и под покрови- тельством цензуры дополняя их своими, которые еще почище. Все политически честное и здравомыслящее упало духом. То регулирующее действие, которое твердый государственный порядок оказывает на умы, дисциплинируя их, нигде не чув- ствуется. Люди в разброде и обращаются в стадо (посмотрите хоть на Петербургскую Думу), которое готово бессмысленно побежать куда бы ни погнали его. Нас предостерегают от ре- волюции, но, – надобно же сказать правду, – мы уже в рево-

    люции, конечно, искусственной и поддельной, – но тем не ме- нее в революции. Еще несколько месяцев, быть может, недель прежнего режима, и крушение было бы неизбежно... Вот какое наследие досталось нынешним министрам, на которых пал вы- бор Государя для того, чтобы восстановить правительство, воз- обновить действие государственного порядка и вывести наши дела из обмана и кризиса.

    Хороша же была диктатура с громадными полномочиями для подавления крамолы! Попомнит Россия год этой «дикта- туры сердца», как назвал ее, еще в начале, один из ее чувстви- тельных петербургских органов...

    В одном общественном собрании в Петербурге на этих днях осмелились сказать, что эта диктатура спасала Русский Престол. Пусть бы говорили о спасении города Петербурга, в лице Наума Прокофьева, от Ветлянской заразы, – но сказать, что кто-то спасал Русский Престол! Сметь сказать это в лицо России! Нет, не престол требовалось спасать, – он незыблем, пока стоит Россия и жив ее народ. Увы, требовалось только охранить доброго Царя от убийц, подсылаемых изменой!

    И осмеливаются еще говорить, будто кто-то был призван примирить Царя с обществом. С каким обществом? Разве Им- ператор Александр II был в ссоре со своим народом? русский народ во всех сословиях своих всегда отличался безусловной преданностью своему законному Государю, в котором видит свою собственную, Богом дарованную ему власть, оплот и силу своего государственного бытия, свое олицетворение. Предан- ность русского народа престолу выдерживала все испытания. Она не колебалась ни при каких невзгодах. Или уж царствова- ние Александра II было так сурово и круто, что терпение рус- ского народа лопнуло, как пишут русские изменники в своих брошюрах за границей? Нет, никогда царская власть в России не действовала так освободительно, так либерально, как в ми- нувшее царствование. Кому же и за что было с ней ссориться? В котором из сословий русского народа могло бы развиться не- довольство такое, что потребовались чрезвычайные меры для его успокоения. В крестьянском ли? Кажется, нет. В городских
    ли сословиях? Кажется, тоже нет. В дворянстве ли? Тоже нет. Дворянство особенно гордится своей преданностью престолу, своей стародавней службой государству, для которой оно и было создано, и оно не может не сознавать, что самое бытие его зависит от незыблемости и целости самодержавной власти!
    С кем же мириться? Кого же ублажать?
    Кроме сословий русского народа, в которых он весь, у нас еще гуляет на вольных пустошах Панургово стадо, бегущее на всякий свист, покорное всякому хлысту, отрицательные вели- чины цивилизации, мыслители без смысла, ученые без науки, политики без национальности, жрецы и поклонники всякого обмана. Оно нарождается и исчезает со всякой переменой по- годы. Падает народный дух, оно нарождается; пробуждается он, это стадо исчезает. Его ли ублажать? Но это значило бы не подавлять крамолу, а пособлять ей и действовать с ней заодно.
    Если есть в русских сословиях недовольство, то оно воз- буждено только тем, что законная власть перестала действовать. Русские сословия стали бояться как бы вместо правительства своего Государя не очутиться под правительством крамолы...
    Можно иметь уверенность, что новое правительство не будет ухаживать за Панурговым стадом, что оно не будет ис- кать популярности себе в паразитах, создаваемых его бездей- ствием, – той популярности, которая кончается обыкновенно затрещиной, – а будет искать мира в самом народе, о котором оно призвано заботиться, и прежде всего постарается освобо- дить его от вибрионов и бактерий... Дай Бог ему только ни в чем не сбиваться со своего пути, быть последовательным в своих планах и действиях и, твердо помня свой долг, не смущаться ни от каких возгласов и ни минуты не колебаться в решении, когда потребуется действие сильной власти в видах государ- ственной пользы и народного блага, ни в чем не разделяя их и во всем проверяя одно другим.

    Всякая отвлеченность в государственном деле ведет к печальным ошибкам. Правительственные действия должны точно сообразоваться с живой, исторически сложившейся дей- ствительностью. Затем, правительство Самодержавного Госу-

    даря не должно быть партией, – но это не значит быть беспри- страстным между правдой и ложью и соблюдать нейтралитет между долгом и изменой, между Богом и чертом.
    земля и госудаРство

    У нас часто говорят о земле в политическом смысле и землю противополагают государству. Но противоположность между землей и государством не выдерживает критики. Рус- ская земля есть русское государство, и русское государство есть русская земля. Это одно и то же, только с двух сторон взя- тое. И нельзя понимать так, что земля имеет свои интересы, от- дельные от государства, а государство свои. Если б у земли или народа были свои интересы, а у государства свои, то они стояли бы друг против друга, как два лагеря; между ними пришлось бы проводить демаркационную линию; между ними даже при самых мирных отношениях неизбежно возникла бы рознь и борьба; они стали бы вести между собой если не войну, то по- литику, это было бы не то что земля и государство, а как бы два государства, на которые разломилась бы страна. Такое по- ложение было бы величайшей несообразностью, на которой не возможно остановиться мыслью. Правда, нечто подобное было в зачаточную эпоху России, когда русская земля еще не была собрана воедино, когда еще не было русского государства, а были на пустыре русской земли разрозненные населения и раз- бросанные города, жившие каждый своей отдельной жизнью и призывавшие к себе, когда приходилось туго, то ту, то другую бродячую дружину с князем во главе для обороны от врагов или для подавления внутренней смуты. Но это первобытное со- стояние нашего Отечества, когда оно еще не сложилось, когда еще не было ни России, ни русского народа, может ли служить для нас образцом? Можем ли мы считать ни во что тысячелет- нюю историю России и возвратиться ко временам Рюрика?

    Нет, народ организованный, имеющий одно Отечество и одну Верховную власть, которой всякая власть в народе под- чинена, есть един с государством и его главою. Не только ни-

    какого антагонизма, но ни малейшей розни не должно быть между интересами народа и интересами государства. Каждая местность в государстве есть живая часть его. Целое состоит в своих частях и части в целом. Государство не может быть равнодушно к тому, как идут дела в бесчисленных местностях, его составляющих, как живется ячейкам его организма.
    Всякое управление имеет прежде всего своей целью обе- спечение мира в стране. Судьи мира в Англии – justices of the peace – то есть землевладельцы-вотчинники в каждом графстве, и называются так потому, что охраняют мир в своей местности. У нас условия иные, у нас нет безземельного народа, как в Ан- глии; у нас земля не находится вся в руках лишь одного класса, у нас каждое сельское общество может считать себя вотчинни- ком и хозяином. У нас весь народ заинтересован в общественной безопасности. Мы имеем исторически сложившиеся сословия, у нас есть сословные общества в городах и селах, которые мо- гут всего лучше способствовать этому главному государствен- ному делу, которое в то же время есть первый интерес всякой местности и всякого обывателя в ней. Не говорильни нам нуж- ны, не словоизвержения об общих принципах и вопросах. Нам нужно действительное участие действительных народных сил в охране общественного спокойствия. Теперь особенно, когда по нашей оплошности закралась к нам вражеская смута, необ- ходима организованная помощь наших народных сил, то есть наших бесчисленных сословных обществ. Эти общества не фантазии, а факт, которого нельзя не признать, и нельзя им не воспользоваться. Надобно только воспользоваться им должным образом. Никакая полиция не может у нас так успешно и так на- дежно действовать, как организованные для государственной цели наши сословные общества. В духе, который живет в них, не может быть сомнения. Расторгните эти общества, пустите этих людей вразброд, – вы не узнаете их. Поставьте людей в другие сочетания, вы также не узнаете их. Русский народ есть то, что он есть в своих сословных обществах. Ничто не заменит того непреоборимого государственного духа, который могуще- ственно властвует над миллионами людей в наших сословиях.
    Призовите эти силы к действию, только не фиктивно, но в прав-
    ду, и всякой крамоле конец.
    годовщина события 1-го маРта
    Сегодня, 1 марта, во всех храмах русской земли вознесена нелицемерная молитва о упокоении души Царя-Освободителя, изменнически умерщвленного в своей столице.
    За год пред сим совершилось это страшное событие при неслыханных обстоятельствах.
    Горсть людей, наполовину несовершеннолетних, ничтож- ных, навербованных большей частью из университетских не- доучек, рабски повинующихся неизвестной им команде, оже- сточенно, неутомимо преследовали Русского Императора на всех путях его, среди верного и преданного ему народа, свято его чтившего по сану, беспредельно любившего за его благо- деяния. Покушение следовало за покушением с возраставшей дерзостью; делались подкопы под железными дорогами и го- родскими улицами, мины в самом дворце. Наконец, злодеяние совершилось с беспримерным ожесточением на публичном проезде, среди дня, в средоточии всех властей.

    Что же? Так при этом и остаться? Так просто и занести в наши летописи, что 1 марта 1881 года злоумышленникам удалось с помощью динамита достигнуть своей цели? Так и остаться при факте, что горсть порченых полулюдей, всеми от- вергаемых и действующих по чьей-то команде, могут таким образом располагать судьбами великой страны?

    Порченые люди везде и всегда были, везде и всегда будут. Политические процессы показали, как легко сбивать с толку и уловлять молодых, не достаточно окрепших людей, брошен- ных на произвол случая. Вопрос в том, как могло устроиться преступное общее дело, крепко связавшее их? Почему они так покорно и самоотверженно повинуются какой-то неизвестной власти? Что придает им дух и отвагу? Что заставляет их упор- но работать в преступных видах, подвергаясь и лишениям, и опасностям? Прежде всего, упадок духа в обществе, а дух в

    обществе падает, когда государственная власть слабо действу- ет, не веря в себя и от себя отрекаясь. С ослаблением власти законной неизбежно возникают преступные власти,
    Как могла окрепнуть и развиться преступная организа- ция в России, среди народа, ее проклинающего, в государстве могущественном, на виду у правительства сильного, неогра- ниченного ничем, кроме требований государственной необхо- димости и пользы?
    Дело в том, что правительства не было. Были правитель- ственные лица, но правительства не было. Лица во власти мыс- лили вразброд, каждый по-своему, часто действуя в подрыв правительственному началу, ими представляемому. Политика заменялась личной интригой. Никто не боялся ответственно- сти за образ действий, противный долгу присяги и интересам государства.
    Дело в том, что кесарево не воздавалось в должной мере кесарю. Минувшее царствование было естественною реакцией тому, которое ему предшествовало, когда сурово и грозно, до подавления жизни, господствовало начало государственное. А истина требует, чтобы кесарево воздавалось кесарю как Божие Богу. Где первое не достаточно воздается, там не воздается и второе, там падает чувство всякого долга, мутятся умы и воз- никают нравственные эпидемии.

    Есть еще завет: не сотвори себе кумира. Бывают ошибки в законодательстве, роковые, очевидные, причиняющие глубо- кое зло: следует ли останавливаться в суеверном благоговении пред делом рук своих? Обязательны ли ошибочные законы для живой, самодержавной, лишь Богу ответственной, пред Богом ходящей власти? Не требуется ли немедленно, дня не пропу- ская, не стесняясь никакими соображениями, исправить зло, как только оно оказалось?

    Царствование в Бозе почившего Императора было испол- нено великих и благих дел; это по истине славная страница в русской истории. Он освободил свой народ и положил начало его обновлению. Бог помогал ему во всем, Бог не допустил его и пережить самого себя. Он был взят в полноте силы и славы.

    Злодеяние, пресекшее его дни, падает своим позором на нас, но не бросает тени на его славу; его мученическая кончина, на- против, возвеличит его образ в благоговейной памяти народа. Своей кровью запечатлел он свой царственный подвиг. Не было на троне человека человеколюбивее, мягкосердечнее, снисхо- дительнее, добрее почившего Императора. Но в делах челове- ческих все относительно. Доброта и мягкосердечие могут быть причиной слабости правительственной, скажем более, анархии в правительстве, как ни странно сочетание этих понятий. Не- редко Государь, видя зло, настоятельно требовал его исправле- ния, но приставленные к делам лица не исполняли требований Самодержца или обходили их. Возникла, например, фикция, будто судебные учреждения, долженствующие служить орга- ном государства и от него получающие свою силу, независимы от его Верховной власти, – и вот находились советники, утверж- давшие, будто Самодержавный Законодатель, стоящий во главе всех властей, создав независимый от администрации суд, и са- мого себя лишил власти сменить недостойного или неспособ- ного судью. Государь ясно видел зло в наших университетских порядках и настойчиво требовал их исправления; еще в 1872 году был поднят этот вопрос, но вопреки настояниям Государя решение под разными предлогами отлагалось, и зло, обильное пагубными последствиями, до сих пор остается во всей силе.

    Годовой оборот совершился. 1 марта возвратилось. Что же сделано для того, чтобы положить предел между времена- ми? Что делается для того, чтоб освободить Россию от револю- ционного призрака? Слышно, ловят злоумышленников: когда же будет изловлен последний?.. Завтра Россия будет праздно- вать день восшествия на престол ныне царствующего Государя Императора. Все, что только есть в нашем народе честного и благомыслящего, соединится в усердной и горячей молитве, да благословит Его Господь на великий подвиг царствования, да укрепит в Нем веру в Свою священную власть, драгоцен- нейшее благо русского народа, наследие всей русской истории, собранное трудом и кровью стольких поколений. Россия ждет, как благодати, живых проявлений этой власти. Все оживет,

    как только почувствуется истинно сильное правительство, ко- торое не руководится ничем, кроме пользы государства, не бо- ится решительных действий, не связывает себя пустыми цере- мониями, не останавливается перед самодельными кумирами и не обманывает себя политикой мелких уловок.

    государственный патриотизм

    к какой пРинадлежим мы паРтии?
    Хорошо то слово, которое раздается вместе с делом и служит ему завершением; оно хорошо, потому что произнесе- но самою жизнью, развилось из тех же источников, из каких происходит дело, и содержит его в себе. Потому оно полно- весно, знаменательно, исполнено жизненной силы. Такое слово есть свет, оно сознание, оно душа живого дела, с которым оно связано неразрывно. У всякого человека и во всяком обществе есть больший или меньший запас таких жизненных слов, и их легко отличить от слов другого рода, которых, к сожалению, бывает у людей великое множество. Особенно у нас люди об- разованные изнемогают под страшным обилием таких слов, которые в устах произносящих не имеют никакого жизненного значения, – слов пустых, звонко стекающихся в калейдоскоп фраз и заглушающих всякое проявление мысли.

    Человек хорошо понимает только то, что действительно изведал, что было им испытано, что, наконец, было им сделано или что сделалось в нем. Как хорошо чувствуется такое слово, кто бы ни произносил его и к чему бы оно ни относилось! В нем вся сила поэзии, все очарование жизни, в нем неотразимое мо- гущество убеждения. Но где найти человека, у которого все по- нятия были бы такими живыми силами? Большей частью люди без греха пробавляются понятиями, составленными из элемен- тов общих, представляющими лишь смутные очерки, ни мало не воспроизводящими действительного, внутреннего собствен-

    ного значения вещи. Иначе и не возможно: никакой человек не может собственным опытом изведать все положения жизни, и во многом по необходимости он должен довольствоваться опы- тами других, суррогатами воображения, отвлеченными схема- ми. Кто не испытал известной привязанности, кто не изведал известного лишения, тот никогда не поймет их отличительной сущности, тому никак не растолкуете, в чем состоит их живая особенность, и тому приходится довольствоваться понятиями, которые выработались из других, более или менее близких, или более или менее отдаленных источников; остается только же- лать, чтоб эти источники были по возможности близки, чтоб эти понятия не были вовсе пустыми словами, которые вносят в жизнь приторную аффектацию, изнуряющую ложь, обилие фраз и общих мест, тяжелым хламом ложатся на способности людей, на общественные силы и делают их негодными к пло- дотворной деятельности. В этом отношении общество и от- дельные люди подлежат одному и тому же закону: что бывает с лицами, то бывает и с общественною средой. Общественные понятия бывают или живыми силами, или пустыми словами.

    В нашей литературе есть всевозможные слова, какие только есть во всех литературах в мире; вам знакомы все тер- мины; мы всего касаемся, обо всем говорим; мы нисколько не затрудняемся в характеристике всевозможных явлений. Мы сыплем терминами, сортируем, классифицируем. На все гото- во у нас соответственное прозвище. У нас есть философы всех разрядов: и материалисты, и идеалисты, и всевозможные исты, хотя философии у нас еще не бывало. У нас есть политические партии всех оттенков: консерваторы, умеренные либералы, прогрессисты, конституционалисты (даже не выговоришь это- го ужасного термина!), и демократы, и демагоги, и социалисты, и коммунисты; но у нас нет ничего похожего на политическую жизнь. У нас есть слова и нет дела, и все наши исты – суще- ства воображаемые, призраки, слова и слова, которым ничто в действительности не соответствует, а если что и соответ- ствует, то совсем другое, ни мало не похожее на смысл этих рассыпаемых нами терминов. Наши кружки, наши партии, их

    борьба и их сделки, их статьи и их журналы, – все это явления воздушные, которые, конечно, имеют свои причины и принад- лежат к области действительного, но действительный смысл их совсем не то, чем они кажутся или чем хотят казаться. И степное марево происходит от действительных причин; но эти колокольни, эти города, эти пейзажи, эти озера, которые кажет оно путнику, все это чистейший обман, призрак, пустота.
    Нельзя без смеха слышать, как распределяют себя по раз- личным политическим партиям наши общественные деятели. Всего почетнее было прослыть прогрессистом; всего позорнее было попасть в разряд консерваторов. Было время (оно еще не миновало), когда слово консерватор употреблялось вместо бра- ни, и несчастный, в которого бросалось это карательное про- звище, трепетал и бледнел и готов был пройтись колесом по го- родским улицам, чтобы искупить свой грех и перечислиться в ряды прогрессистов. Консерватор – это обскурант, крепостник, ненавистник человеческого рода, враг меньших братий, подлец и собачий сын. Прогрессист – это друг человечества, готовый на великие подвиги, на всяческие жертвы в интересе просве- щения, свободы, благоденствия всех и каждого. То – скаредное сердце, а это – широкая, прекрасная, благородная душа, испол- ненная гражданской скорби, как же было тут колебаться в вы- боре? Можно ли было дозволить себя назвать консерватором? – и вот все изо всей мочи пускались предъявлять свои права на почетное звание прогрессиста. Так как прозвище прогрессиста означало все самое лучшее и самое приятное на свете, то, стало быть, чем более прогрессист казался прогрессистом, тем было лучше. Все по широкому пути спешили вперед, обличая, отри- цая, плюясь, ругаясь и кувыркаясь на все манеры; естественно, разжигалось желание обогнать друг друга, опередить всех и прослыть прогрессистом из прогрессистов. Так как дело про- исходило на воздухе, то разрушать и созидать было дело самое легкое. Неделями переживались целые эпохи, и что третьего дня казалось отважнейшей мыслью, дающей почетнейшее место в рядах прогрессистов, становилось пошлостью, отсталостью, ограниченностью, достойной смеха. Судоустройство, админи-
    страция, политические учреждения, свобода во всех ее видах, наука, все одно за другим выбрасывалось за борт в этой воздуш- ной гонке. Прогрессисту было уже совестно заниматься всем этим вздором, и всякий, еще занимавшийся им, отбрасывался с громким воплем в мрачные ряды консерваторов, становился человеком узколобым, «тупоумным дураком» (sic). И в самом деле, можно ли было толковать о таких мизерных вещах, как, например, административные или судебные преобразования, экономическая свобода или формы государственного устрой- ства, когда можно было заняться разрушением целого мира с тем, чтобы воссоздать из ничего? Наконец, не замедлило стать постыдным всякое определенное направление, всякая мысль, в которой оставался какой-нибудь вкус, какой-нибудь цвет. Наши прогрессисты размахались до того, что все исчезло перед ними, и им осталось только придти в себя и догадаться, что они до одурения кружились на одном месте. Теперь нашим прогресси- стам более не предстоит ничего делать; все их эволюции окон- чены; им остается только, отдохнув и протерев глаза, догонять отсталых из консерваторов, которые понемножку подобрали себе то, что побросали эти дервиши. Прозвище консерваторов мало помалу утратило бранное значение, оно начинает входить в честь, и очень немудрено, что в одно прекрасное утро все про- снутся отъявленными консерваторами, и звание прогрессиста, некогда так славное, станет, в свою очередь, бранным словом, обидным и позорным. Нет основания отчаиваться, чтобы скоро потом не совершился новый оборот, чтобы не наступила новая очередь, чтобы снова не вошли в честь прогрессисты и чтобы снова не подверглись поруганию консерваторы, и чтобы в сущ- ности все это не было одно и то же. Эти победы и поражения, эта слава и позор, эти великие партии, эти консерваторы и про- грессисты, эти знамена и значки, – все это одна фантасмагория, которая совсем не то значит, что ею представляется.

    Что приятнее нашей жизни? Постоянная, вечная игра! Прежде наши beaux esprits* играли в философские школы, те- перь играют в политические партии.

    * Великие умы (фр.)

    Мы никогда не искали чести принадлежать к какой- нибудь из наших партий, мы никогда не соглашались быть органом какого-нибудь кружка. Ни звание прогрессиста, ни звание консерватора не заключало в себе ничего для нас пле- нительного. Но если мы сами не причисляли себя ни к какому разряду, зато другие заботились о нашем цвете. Нас бранили и чествовали то консерваторами, то либералами, то прогресси- стами, то отсталыми. Но мы смеем уверить наших классифи- каторов, что нисколько не тщимся принадлежать к тому или другому разряду; мы не видим ни малейшей для себя чести слыть прогрессистами или консерваторами, крайними или умеренными, передовыми или отсталыми. Признаемся, мы даже не видим существенной разницы между всеми этими от- тенками в нашей литературе, и, как сказано выше, не видим в них никакого серьезного смысла. Пусть называют нас, как кому угодно: ни чести, ни стыда мы в этом для себя не видим.
    Не только к этим шутовским партиям, но и к партиям се- рьезным, если б они когда-нибудь образовались у нас, мы не могли бы примкнуть. Мы понимаем всю важность политиче- ских партий, там где они являются делом серьезным; мы гото- вы отдать должную честь органам политических партий там, где они существуют, и однако сами не согласились бы принять на себя обязанность служить органом какой бы то ни было пар- тии. У всякого своя натура и свое призвание, как у человека, так и у журнала. Всякий может быть полезен только в преде- лах своей натуры и по своим средствам. Претензия стать чем- нибудь вопреки коренным основам своего существования ни к чему не ведет и портит всякое дело.

    Мы понимаем, что всякий общественный интерес может и должен собирать вокруг себя людей и связывать их в одно дело. Чем могущественнее и богаче жизнь, тем сильнее заяв- ляет в ней себя каждое начало, тем упорнее держится всякий интерес, тем более чувствует и знает себя всякое возникшее в ней право. В этом его жизнь и состоит; где, напротив, все расплывается, ничто не заявляет и не чувствует себя, ничто не выступает и не действует, там нет и жизни, – там призраки

    и тени, но сил живых там нет. Все, что в жизни образова- лось, все существующее, естественно, должно заботиться и о сохранении, и об улучшении своего существования. Людям весьма естественно чувствовать с особенной силой тот инте- рес, которому они служат, и действовать с особенной энерги- ей в пользу того начала, которое создает и держит их. Очень естественно, что всякий другой интерес чувствуется ими с меньшей силой, а в случае столкновения чувствуется даже враждебным образом. Когда разыгрывается жизнь и различ- ные общественные интересы между собой сталкиваются, не- пременно возникают противоположные направления, кото- рые между собой борются и оспаривают друг у друга и силу, и самое существование. Органы противоположных направле- ний и по влечению и по долгу прежде всего заботятся о том, чему служат. В разгар борьбы им трудно, а иногда и вовсе невозможно сохранить беспристрастие и свободу суждения. Они склонны смотреть на все с особой точки зрения и все оценивать по отношению к тому началу, которое сознатель- но или бессознательно, корыстно или бескорыстно владеет их сердцем и господствует над их умами; им бывает труд- но и почти невозможно ставить себя на другие точки зрения и входить в другие положения: цель их – непосредственное действие в известном смысле, тот или другой результат в том или другом направлении. Понятия их принимают один при- вычный оборот. Первая, основная, инстинктивная забота их не в том, чтобы система их воззрений соответствовала целой истине, а в том, чтобы достигнуть ближайшей цели, которая у них перед глазами и которая овладевает их деятельностью. Понятия служат для них только средством; они располагают- ся в их мысли так, как требуется положением дел в данную минуту и соответственно их точке зрения. Они не имеют ни побуждения, ни досуга заботиться о критике своих воззре- ний; им некогда приводить свои понятия в их естественные соотношения, ставить их в полной независимости от случай- ных влияний, от настроений минуты, от ближайшей практи- ческой цели. Им более или менее чужд интерес всесторон-

    ней оценки, главный интерес разумения и знаний. Но целое общество не может быть равнодушно к этому последнему интересу; человеческая жизнь не может без него обходиться. Между множеством разнородных интересов, разделяющих общественную деятельность, должен действовать и этот ин- терес, как особая сила. Люди, призванные служить ему, не могут быть органами партий, которые между собой борются, оспаривая друг у друга успех, влияние и власть. Эти люди заботятся не о том, чтобы повернуть по-своему ход дел, но чтобы в каждом положении, в каждую минуту служить ор- ганом независимой и всесторонней оценки. Это не значит, что они должны были оставаться равнодушными к текущим интересам жизни; напротив, все достоинство таких органов зависит от того участия, которое они принимают во всем, на все отзываясь. Но их призвание – искать решения вопросов не в интересе какого-либо особого направления, не в видах какой-либо отдельной партии, а в общем интересе дела, со- гласно с его сущностью и его естественным положением в системе того целого, к которому они принадлежат. Они не мо- гут служить органом тому или другому из противоположных направлений, как бы ни были они почтенны; они не могут отдавать себя на службу тому или другому из спорящих меж- ду собой стремлений, прав или даже истин; но они должны иметь в виду то, что каждому особому праву дает характер и силу права, то, что каждой особой истине сообщает зна- чение истины, то, что в каждом направлении составляет его действительную основу, часто не сознаваемую, его истинный интерес, часто затемняемый недоразумениями, страстями и обстоятельствами. Если это партия, то это партия вне всяких партий. Такое призвание нисколько не предопределяет досто- инства его органов; оно только обозначает их относительное положение, характер и задачу их деятельности. Они могут быть хороши и дурны, способны и неспособны, удовлетво- рять и не удовлетворять своему призванию; но такое призва- ние непременно должно заявлять себя посреди общества, в котором пробудилась жизнь и деятельность.

    Такого рода направление по своей натуре не может замы- каться в какую-нибудь отдельную организацию. Органы этого направления не могут и не должны быть ни присяжными кон- серваторами, ни присяжными либералами. Они должны забо- титься только о том, чтобы сохранять независимость суждения и держаться ко всему в отношениях совершенно свободных. Для них мир не должен разделяться на две разные полосы: чер- ную и белую, дурную и хорошую, злую и добрую. Не будучи ни формальными консерваторами, ни формальными прогрес- систами, они могут быть и тем и другим вместе, при известных условиях и в известном смысле.

    В чем состоит истинное назначение охранительного на- чала? В чем заключается сущность и цель прогресса? У вас эти вопросы давно уже решены; тем не менее посмотрим в чем состоит сущность того и другого направления. Истинно про- грессивное направление должно быть, в сущности, консерва- тивным, если только оно понимает свое назначение и действи- тельно стремится к своей цели. Чем глубже преобразование, чем решительнее движение, тем крепче должно держаться об- щество тех начал, на которых оно основано и без которых про- гресс обратится в воздушную игру теней. Все, что будет кло- ниться к искоренению какого-нибудь существенного элемента жизни, должно быть противно прогрессивному направлению, если только оно понимает себя. Всякое улучшение происходит на основании существующего; этому учит нас природа во всех своих явлениях и формациях. Тот же закон господствует и в истории: всякое преобразование, всякое усовершенствование может происходить только на основании существующего с сохранением всех его сил, всех его значительных элементов. Общественное устройство не может по произволу отказывать- ся от того или другого начала, которое требуется его нормой. Как во всяком развитии природы, так и во всяком историче- ском развитии есть известная сумма элементов, из которых оно слагается, так что при отсутствии того или другого из них оно вовсе невозможно, или невозможно в своем нормальном виде. Исключить какие-либо существенные начала из данного

    развития значит изменить сущность вещей, перепрыгнуть, как говорится в логике, из одного рода в другой; значит иметь в виду что-нибудь другое, а не то, о чем идет речь. Исключить из общественного развития какое-нибудь начало, которое слу- жит одним из необходимых условий человеческого общества, значит обессилить общество, изуродовать его, подвергнуть его болезням тяжелым и опасным, от которых придется лечиться. Часто такие катастрофы бывают неизбежны. Слишком часто случаются они в истории народов; но надобно знать, что они случаются вовсе не в интересе прогресса, а вопреки его ви- дам. Жизнь пользуется всем; она пользуется и разрушением, и смертью: но разрушение и смерть не может быть целью жизни; не того она хочет. Общественное развитие может из всякого падения подниматься с новыми силами; но падения не могут быть его целью, оно не может сознательно приготовлять их под видом прогресса. Интерес прогресса состоит не в том, чтоб изгнать из общества то или другое начало: изгнанное в дверь, оно воротится в окно; напротив, задача состоит в том, чтобы каждому началу, без которого не может обойтись нор- мальное развитие общества, дать соответственное положение и силу, отвести его в должные пределы. Зло и вред заключают- ся не в том или другом элементе, а в неправильном положении, которое он занимает: надобно изменить его положение, поста- вить его в другие отношения, и он получит совершенно новый характер. В этом и состоит вся цель прогресса, – прогресса по отвлечению взятого и неизвестно что означающего, – но про- гресса в чем-нибудь действительно существующем, в том или другом народе, в том или другом обществе. Напрасно мы бу- дем думать, что, подвергнув остракизму какое-нибудь обще- ственное начало, неправильно действующее, мы освободим от него общество. Оно не исчезнет, оно не уничтожится: исчезнет только доля добра, а яд останется; оно явится в другом виде, под другим именем. Потеряв одно из существенных условий своего развития, общество получит его обратно, но как начало ему чуждое и враждебное, которое до тех пор будет его язвой и задержкой на всех путях, пока не будет признано, не будет
    замирено и не найдет себе надлежащего места. Возьмем при- мер. Часто государство находится в неправильном отношении к жизни; централизация и вмешательство, стесняющие и уби- вающие жизнь, вызывают справедливые жалобы и реакцию, и нередко возникает вопрос, не есть ли государство со всеми своими принадлежностями и отправлениями только помеха для общественной жизни? И не в том ли должен состоять про- гресс, чтоб общество наконец освободилось от государства? Жалкое заблуждение! Лишь только мы представим себе, что государственное начало будет исключено, лишь только мы во- образим себе, что самостоятельная и отдельная организация государственных властей исчезнет, как в тот же самый миг общество, по-видимому освобожденное от государства, утра- тит, напротив, значение свободного общества и во всем соста- ве своем превратится в то самое начало, от которого думало освободиться; оно само будет государством, и государством тем худшим, что государство будет в нем все во всем, не да- вая ничему свободного существования и на все налагая свою печать. Что это не есть только теоретическое соображение, что действительно так бывает, в том удостоверяет нас история многими примерами. Возьмите древние республики, возьмите Соединенные Штаты. Если нет самостоятельной организации государственного начала, все общество принимает более или менее его характер; если не будет определенной государствен- ной функции, то вся общественная жизнь по необходимости превратится в функцию; если не будет правильного суда и расправы, то явится закон Линча. Вырвите с корнем монархи- ческое начало, оно возвратится в деспотизм диктатуры; уни- чтожьте естественный аристократический элемент в обществе, место его не останется пусто, оно будет занято или бюрокра- тами, или демагогами, олигархами самого дурного свойства. Негодуя и жалуясь на злоупотребления и излишества центра- лизации, попробуйте коснуться самого начала, уничтожьте централизацию не в ее злоупотреблениях, а в самом ее кор- не, – вы убьете целую национальность, вы разрушите труд ве- ков, подорвете основу дальнейшего развития, но зла не уни-

    чтожите, напротив, еще усилите: вместо одного органического центра явится несколько фальшивых, несколько мелких де- спотий, где еще ревнивее и придирчивее разовьется дух вме- шательства и опеки и где для личной свободы будет еще ме- нее благоприятных условий. Что такое рабство во всех видах личного, семейного и общинного деспотизма? Не есть ли это тот же принцип власти только в своем грубом виде, не есть ли это то же государственное начало только в диком состоянии? История, полагая общий центр народной жизни, собирает мало помалу все элементы власти из всех закоулков, в которых она внедряется, дико разливаясь по всему простору народной жиз- ни. Сосредоточивая власть в один общий для целой страны ор- ган, образуя правильное государство, историческое развитие дает возможность человеку существовать по-человечески. По мере развития правильного и благоустроенного государства развивается и укрепляется в своих основах свободное обще- ство и государственное начало, преобразуясь, согласно свое- му истинному назначению, определяя все яснее свойственную ему функцию, становится источником великих благодеяний, крепкой основой свободы и соединяется с ней в общем интере- се. Даже принцип неволи, убивавший человека или ставивший его в неестественное положение, не исчезает, не уничтожается. Исчезает только его противоестественное, грубое, дикое дей- ствие. Исчезает невольничество, – но в образованном обще- стве каждый человек жертвует частью своей воли. Исчезает рабство, которое убивает одного человека и уродует другого, но возникают взаимные обязательства, связывающие людей во всяком благоустроенном общежитии. Чем глубже и шире раз- вивается общественная свобода, тем яснее и определеннее ста- новятся обязанности людей друг перед другом и перед целым обществом, и тем охотнее люди подчиняются принципу неволи в высшем, благородном, священном значении долга.

    Что может быть предметом сознательного и разумного хранения? Никак не отживающие формы, которые рушатся сами собой. Истинным предметом хранения должны быть не формы, а начала, которые в них живут и дают им смысл. Вся-

    кая опасность, которой подвергается какое-либо начало, живу- щее в обществе, вызывает в чуткой среде проявление охрани- тельных сил. Интерес охранительный состоит не в том, чтобы помешать дальнейшему развитию начала, которое ему дорого, но чтоб обеспечить и оградить самое его существование. Кон- серватизм есть живая, великая сила, когда он чувствуется в глубоких корнях жизни, а не в поверхностных явлениях, когда он относится к существованию зиждительных начал челове- ческой жизни, а не к формам, в которых они являются. Формы дороги для него только в той мере, в какой еще чувствуется в них жизненное присутствие начала; они дороги для него, пока с ними тесно связано существование живущего в них начала. Вот проба истинного консерватизма: почувствует ли он, где и в какой мере погасло жизненное действие хранимого начала и где мертвые остатки обращаются во вред ему, удерживая его в ложном и опасном положении? Узнает ли он то же начало в новой принятой им форме, в новом положении, в новом образе действия? Понятны разные посторонние побуждения – при- вычка или корысть, – которые могут привязывать людей к от- жившим условиям быта, но дело не в отдельных людях, а в сущности направления. Чуткий, понимающий себя консерва- тизм не враг прогресса, нововведений и реформ; напротив, он сам вызывает их в интересе своего дела, в интересе хранения, в пользу тех начал, которых существование для него дорого; но он с инстинктивной заботливостью следит за процессом переработки, опасаясь, чтобы в ней не утратилось чего-либо существенного. Его, очень естественно, более заботит сохра- нение этих существенных начал, нежели конечный результат процесса. Истинно-охранительное направление, в сущности, действует заодно с истинно-прогрессивным; но у каждого есть своя определенная функция в одном общем деле, и в своих частных проявлениях они беспрерывно могут расходиться и сталкиваться.

    Плохие те консерваторы, которые имеют своим лозунгом statu quo, как бы ни было оно гнило, которые держатся господ- ствующих форм и очень охотно меняют начала. Для таких все

    равно, какое бы ни образовалось положение дел, для них все равно, какая бы комбинация ни вступила в силу; им важно только знать, на которой стороне власть. Они презрительно от- носятся к прошедшему и цинически смотрят на будущее. Нын- че они посвящают свои охранительные услуги монархии, зав- тра они явятся такими же ревностными хранителями власти в республике и вслед затем поступят на службу к диктатору. Они следят только за переходами власти. Им все равно, утра- тится или не утратится то или другое начало в организации общественной жизни; им нужно только, чтобы где-нибудь и как-нибудь образовалась власть, вокруг которой они всегда с поспешностью сгруппируются, не спрашивая более ни о чем. Они равнодушны к интересу свободы, который составляет душу доброго консерватизма; они готовые поклонники всяко- го успеха, всякой торжествующей формы. Их инстинктивный порыв влечет их не туда, где чувствуется нарушение равнове- сия, где действующее начало подвергается опасности и теряет силу; напротив, их тянет в ту сторону, где оказывается преобла- дание. Они всегда рады оказать помощь торжествующей силе, которая в помощи не нуждается. Если они иногда колеблются, не решаясь пойти в ту или другую сторону, то это значит, что они сомневаются в победе и не уверены, на которой стороне окажется перевес. Такие консерваторы сознательно или бес- сознательно действуют заодно со лже-прогрессистами и, как говорят немцы, работают друг другу в руки. Если со временем разовьется у нас политическая жизнь и образуются партии, то да избавит Бог наше Отечество от таких консерваторов!

    столетний юбилей митРополита филаРета

    26 декабря, послезавтра, на другой день праздника, со- вершится столетняя годовщина дня рождения великого свя- тителя нашей Церкви митрополита Филарета, скончавшегося восьмидесяти пяти лет от рождения в 1867 году. Московская Церковь готовится почтить его память. С благословения Св. Синода будет совершено в соборах Кремлевских и во всех мо-

    сковских храмах поминовение святителя, незабвенного для Православной Церкви и для нашего Отечества. Общество Любителей Духовного Просвещения соберется в Мироварной Палате для чествования его великой памяти, торжество это от- зовется повсюду в России и за ее пределами.
    Чествование памяти митрополита Филарета дело не толь- ко достойное, но и особенно полезное в наши дни. Нам полезно оживить теперь его память, и еще полезнее снова услышать его замолкнувшее слово. Он учил в те времена, еще не далекие, но как бы отделенные от нас целым столетием, когда в жиз- ни нашего Отечества не поднималось никаких вопросов и до нашего слуха лишь из чужих стран доносился гул смятений. Слово великого учителя, исполненное мудрости, внималось благоговейно; но оно раздавалось на высоте, оно обращалось к духовному созерцанию. В проповедях святителя Филарета та- ится учение государственной мудрости, которое в те времена могло казаться отвлеченностью, хотя поучительной, но невы- зываемой требованиями жизни. Все внимали этим назидани- ям, удивлялись их глубине, зоркости мысли, силе слова; но не находили применимости к жизни в его указаниях, наставле- ниях, советах, относящихся к государственным вопросам, по- тому что вопросов этих не было, их жизнь не задавала. Уже при конце жизни знаменитого архипастыря начались в России движения и последовали нововведения, которые должны были изменить весь общественный быт наш; но начавшиеся рефор- мы еще не выразились в своих последствиях, еще жизнь не за- говорила, вопросы имели более теоретический характер, когда угас светильник, в продолжение пятидесяти лет горевший в Русской Церкви. Протекло пятнадцать лет со дня кончины Фи- ларета, и сколько событий совершилось, как изменилось все вокруг! Отечество наше стоит незыблемо на своих основах, но какое смятение в умах, какие колебания в самом правитель- стве! Если бы Бог продлил до сего дня жизнь митрополита Филарета, если б он и доселе мог сохранить силу своего сло- ва, как практически поучительно раздавалось бы оно теперь, с какой жаждою внимали бы поучениям государственной му-
    дрости умы, не оторвавшиеся от Церкви; как тепло, при силе и глубине своей, отзывалось бы его слово в сердцах! Назидания Филарета, обращенные к гражданскому смыслу, не казались бы теперь только умозрением, а были бы прямым ответом на горячие вопросы жизни. Но, уходя от нас, митрополит Фила- рет оставил нам в наследие свои поучения, которые в наши дни не только не утратили своего значения, но приобрели большее, чем имели в те отдаленные времена, когда сам владыка про- износил их с церковного амвона. Теперь станут они понятны не умозрительно только, но и опытно; теперь могут они стать действенной в нашей жизни силой.
    Совершившаяся столетняя годовщина митрополита Фи- ларета побудит собрать и обнародовать все, что он оставил нам в наследие, во славу Церкви и на пользу нашего Отечества. Кроме творений, изданных при его жизни, кроме проповедей его, известных не в одной России, сохранилось еще множество писем его к разным лицам, писем, которые возвращают нам его нравственный образ в большей жизненности, чем знали его люди, не знавшие его близко. Много уже обнародовано, но многое еще ожидается, а между тем, чествуя память великого святителя, мы сделаем и достойное его памяти, и полезное для себя дело, если изберем из его проповедей то, что относится к вопросам государственного порядка, которые теперь в боль- шом ходу, смущая и волнуя умы. Многое в этих поучениях покажется нам сказанным по возбуждению текущих событий и вопросов. Владыка говорил как бы в предвидении этих во- просов, которые нас волнуют; он говорил как бы в поучение именно нашему времени. Читая его, мы как бы внимаем его голосу, как будто он сам восходит снова на свою святитель- скую кафедру для вразумления мятущихся, для укрепления колеблющихся, для утверждения самой власти в сознании сво- ей незыблемости и святости. Мы выбрали некоторые места из проповедей Филарета, относящиеся к политическим вопросам, и предлагаем их читателям в некотором последовательном по- рядке, предоставляя себе впоследствии пополнить этот выбор. Теперь же нам лучше умолкнуть и предоставить слово вели-
    кому иерарху, слово, которое всего вернее и лучше оживит в обществе память о нем в его юбилейный день.
    «Откуда сие множество людей, соединенных языком и обычаями, которое называют народом? Очевидно, что сие множество народилось от меньшего племени, а сие произошло из семейства. Итак, в семействе лежат семена всего, что потом раскрылось и возросло в великом семействе, которое называ- ют государством. Там нужно искать и первого образа власти и подчинения видимых ныне в обществе. Отец, который есте- ственно имеет власть дать жизнь сыну и образовать его спо- собности, есть первый властитель; сын, который ни способно- стей своих образовать, ни самой жизни сохранить не может без повиновения родителям и воспитателям, есть природно под- властный. Но как власть отца не сотворена самим отцом и не дарована ему сыном, а произошла вместе с человеком от Того, Кто сотворил человека, то открывается, что глубочайший ис- точник и высочайшее начало первой, а, следовательно, всякой последующей между людьми власти в Боге»*.
    «Что повиноваться должно, надобно ли Сие доказывать? Где есть общество человеческое, там необходимо есть власть, соединяющая людей в состав общества: ибо без власти можно вообразить только неустроенное множество людей, а не обще- ство. Но власть действует в обществе и сохраняет оное посред- ством повиновения. Следственно повиновение необходимо соединено с существованием общества. Кто стал бы колебать или ослаблять повиновение, тот колебал бы или ослаблял бы основание общества.

    Допуская повиновение из страха наказания для достиже- ния выгод и почестей и из теоретических соображений о благе общественном, нельзя сказать, что умозрение сие справедливо. Много ли в обществе людей, способных к такому повиновению по идеям и умозрениям? Когда смотрю на опыты, как на по- добных умозрениях хотят в наше время основать повиновение некоторые народы и государства, как там ничто не стоит твер- до, зыблются и престолы, и алтари, бразды правления рвутся,

    * Слова и Речи. – Изд. 1848 года. – Т. II. С. 135.

    мятежи роятся, пороки бесстыдствуют, преступления ругают- ся над правосудием, нет ни единодушия, ни доверенности, ни безопасности, каждый наступающий день угрожает, – видя все сие, не могу не заключить: видно, не на человеческих умозре- ниях основывать должно государственное благоустройство»*.
    «Правительство, не огражденное свято почитаемою ото всего народа неприкосновенностью, не может действовать ни всею полнотой силы, ни всей свободой равности, потребной для устроения и охранения общественного блага и безопас- ности. Как может оно развить всю силу свою в самом благо- детельном ее направлении, когда его сила непрестанно нахо- дится в ненадежной борьбе с другими силами, пресекающими ее действия в столь многоразличных направлениях, сколько есть мнений, предубеждений и страстей, более или менее господствующих в обществе? Как может оно предаться всей своей ревности, когда оно по необходимости должно делить свое внимание между попечением о благосостоянии общества и между заботой о собственной своей безопасности. Но если так не твердо правительство, не твердо также и государство. Такое государство подобно городу, построенному на огнеды- шащей горе: что значат его твердыни, когда под ним кроется сила, которая может каждую минуту все превратить в разва- лины? Подвластные, которые не признают священной непри- косновенности владычествующих, надеждой своеволия по- буждаются домогаться своеволия; власть, которая не уверена в своей неприкосновенности, заботой о своей безопасности побуждается домогаться преобладания: в таком положении го- сударство колеблется между крайностями своеволия и преоб- ладания, между ужасами безначалия и угнетения и не может утвердить в себе послушной свободы, которая есть средоточие и душа жизни общественной».

    «Нельзя не обратить внимания... на печальный образ на- рода и общества, разделенного на толки и соумышления. Раз- деляя народ и общество на отдельные соединения, они повреж- дают единство целого – первое условие общественной жизни;

    * Там же. – С. 181.

    уменьшают общую силу, рассекая ее на частные, взаимно про- тивоборные силы; ослабляют общественное доверие; волнуют тысячи народа вместо того, чтоб устроять его благо правиль- ной деятельностью в спокойном послушании власти; колеблют здание общества, обращая в вопросы и споры то, что признано при учреждении обществ, положено в их основание и утверж- дено необходимостью; ведут в обществе внутреннюю войну, конечно, не к спокойствию его и не к безопасности, а иногда еще бедственнее заключают между собой притворное переми- рие для сильнейшего восстания против истины и правды. Благо народу и государству, в котором единым, всеобщим, светлым, сильным, всепроникающим, вседвижущим средоточием, как солнце во вселенной, стоит Царь, свободно ограничивавший свое самодержавие волей Царя Небесного, мудростью, велико- душием, любовию к народу, желанием общего блага, внимани- ем к благому совету, уважением к законам предшественников и к своим собственным, и в котором отношения подданных к Верховной власти утверждаются не на вопросах, ежедневно возрождающихся, и не на спорах, никогда не кончаемых, но на хранимом свято предании праотеческом, на наследственной и благоприобретенной любви к Царю и Отечеству и еще глубже на благоговении к Царю царствующих и Господу господствую- щих. Господи, Ты даровал нам сие благо!»

    «Когда темнеет на дворе, усиливают свет в доме. Береги Россия и возжигай сильнее твой домашний свет: потому что за пределами твоими, по слову пророческому, тьма покрыва- ет землю и мрак на языки. Шаташася языцы и люди поучи- шася тщетным. Перестав утверждать государственные по- становления на слове и власти Того, Кем царие царствуют, они уже не умели ни чтить, ни хранить царей. Престолы там стали нетверды; народы объюродели. Не то чтоб уже совсем не стало разумевающих; но дерзновенное безумие взяло верх и попирает малодушную мудрость, не укрепившую себя пре- мудростию Вождей. Из мысли о народе выработали идол: и не хотят понять даже той очевидности, что для столь огромного идола не достанет никаких жертв. Мечтают пожать мир, когда

    сеют мятеж, не возлюбив свободно повиноваться законной и благотворной власти Царя, принуждены раболепствовать пред дикою силой своевольных скопищ. Так твердая земля превра- щается там в волнующееся море народов, которое частию по- глощает уже, частию грозит поглотить учреждения, законы, порядок, общественное доверие, довольство, безопасность».
    «Но благословен Запрещающей морю! Для нас еще слы- шен в событиях Его глас: до сего дойдешь и не прейдешь. Крепкая благочестием и самодержавием Россия стоит еще твердо...»

    «Царь, по истинному о нем понятию, есть глава и душа царства. Но вы возразите мне, что душой государства должен быть закон. Закон необходим, досточтим, благотворен; но за- кон в хартиях и книгах есть мертвая буква: ибо сколько раз можно наблюдать в царствах, что закон в книге осуждает и наказывает преступление, а между тем преступление совер- шается и остается ненаказанным; закон в книге благоустрояет общественные звания и дела, а между тем они расстраиваются. Закон, мертвый в книге, оживает в деяниях; а верховный госу- дарственный деятель и возбудитель и одушевитель подчинен- ных деятелей есть Царь»*.

    «Некоторые люди, не знаю, более ли других обладаю- щие мудростью, но, конечно, более других доверяющие своей мудрости, работают над изобретением и постановлением луч- ших, по их мнению, начал для образования и преобразования человеческих обществ. Уже более полувека образованнейшая часть рода человеческого видит их преобразовательные уси- лия в самом действии, но еще нигде и никогда не создава- ли они тихого и безмятежного жития. Они умеют потрясать древние здания государств; но не умеют создать ничего твер- дого. Внезапно по их чертежам строятся новые правитель- ства и также внезапно рушатся. Они тяготятся отеческой и разумной властью царя и вводят слепую и жестокую власть народной толпы в бесконечные распри искателей власти. Они прельщают людей, уверяя, что ведут их к свободе, а в самом

    деле ведут их от законной свободы к своеволию, чтобы потом низвергнуть их в угнетение»*

    «Свобода есть способность и невозбранность разумно избирать и делать лучшее. Она есть достояние каждого... Но в неисчислимости рода человеческого многие ли имеют так открытый и образованный ум, чтобы верно усматривать и от- личать лучшее? И те, которые видят лучшее, имеют ли доволь- но силы решительно избрать оное и привести в действие? Что сказать о свободе людей, которые хотя не в рабстве ни у кого, но покорены чувственности, обладаемы страстью, одержимы злой привычкой... Наблюдение над людьми и над обществами показывает, что люди, более попустившие себя в это внутрен- нее рабство, – в рабство грехам, страстям, порокам, – чаще других являются ревнителями внешней свободы, – сколь воз- можно расширенной свободы в обществе человеческом пред законом и властью. Но расширение внешней свободы будет ли способствовать им к освобождению от рабства внутреннего? Нет причины так думать. В ком чувственность, страсть, порок уже получили преобладание, тот, по отдалении преград про- тивопоставляемых порочным действиям законом и властью, конечно, неудержимее прежнего предается удовлетворению страстей и внешней свободой воспользуется только для того, чтобы глубже погружаться во внутреннее рабство»**...

    «Какой борьбы предметом бывает у иных народов избра- ние в общественные должности! С какой борьбой, а иногда и с тревогами достигают того, чтоб узаконить право избрания общественного! Потом начинается и то утихает, то возобнов- ляется борьба то за расширение, то за ограничение сего права. За неправильным расширением права общественного избра- ния следует неправильное употребление оного. Трудно было бы представить себе вероятным, если бы мы не читали в ино- странных известиях, что избирательные голоса продаются; что ищущим избрания сочувствие или несочувствие выражают не только утвердительными или отрицательными голосами, но и

    * Там же. С. 291.

    ** Там же. – С. 253, 254.

    камнями и дреколием, как будто может родиться от зверя че- ловек, от неистовства страстей разумное дело; что невежды де- лают разбор между людьми, в которых должно усмотреть го- сударственную мудрость, беззаконники участвуют в избрании будущих участников законодательства, поселяне и ремеслен- ники рассуждают и подают голоса не о том, кто мог бы хорошо смотреть за порядком в деревне или в обществе ремесленни- ков, но о том, кто способен управлять государством».

    «Богу благодарение! Не то в Отечестве нашем. Самодер- жавная власть, утвержденная на вековом законе наследствен- ности некогда в годину оскудевшей наследственности, об- новленная и подкрепленная на прежнем основании чистым и разумным избранием, стоит в неприкосновенной непоколеби- мости и действует в спокойном величии. Подвластные не ду- мают домогаться права избирать в общественные должности по уверенности, что власть радеет о благе общем и разумеет чрез кого и как устроить оное. Власть, по свободному изволе- нию и доверию к подвластным, дает им право избрания обще- ственного, назначая оному разумные пределы»*.

    «Изменить царю и Отечеству на войне, расхитить госу- дарственное сокровище, осудить невинного на тяжкое наказа- ние, эти вопиющие неверности против царя, Отечества и зако- на поражают всякого, и тяжесть преступления входит в число средств, предохраняющих от покушения на оное. Но не испол- нять царской службы и пользоваться воздаянием или наградой за службу, ввести виды личной корысти в распоряжение дела- ми и средствами общественными, принять в суде ходатайство вместо доказательства и оправдать неправого: это, говорят, небольшие неточности, извиняемые иногда обстоятельствами и не препятствующие верности в делах важнейших. Не оболь- щайте себя. Эти небольшие неточности не очень малы, осо- бенно же потому, что беременны большими неверностями. Эта неопасная, по-видимому, неправда вмале ведет за собою невер- ность во многом»**.

    * Там же. – С. 322, 323.

    «Защищение Отечества против воюющего врага, оче- видно, невозможно без самоотвержения, без готовности по- жертвовать даже жизнью. Но и в мирных отношениях среди дел государственных верность не обеспечена, если не готова к самопожертвованию. Надобно ли, например, в суде или в на- чальствовании правого, но немощного защитить от неправо- го, но сильного соперника или преследователя? Кто может сие сделать? Без сомнения, только тот, кто готов подвергнуться го- нению скорее, чем предать гонимую невинность. Надобно ли пред лицом сильных земли высказать несогласную с их мысля- ми и желаниями, но спасительную для общества истину? Кто может сделать сие? Без сомнения, тот, кто готов пострадать за истину, лишь бы общее благо не потерпело ущерба»*.

    «Вода, хотя и есть в ней ил, является чистой, когда он ле- жит на дне; но когда каким-нибудь неправильным движением ил поднимается вверх, вся чистая дотоле вода теряет вид чи- стоты, становится мутной. Подобно сему общество человече- ское, хотя есть в нем часть людей недобрых, является чистым и благополучным, когда сия несчастная стихия лежит на дне, когда люди недобрые, по справедливости униженные в общем мнении, не достигают власти, почета и влияния на других; но когда недобрая стихия поднимается вверх, когда люди не- добрые достигают власти, почета и влияния на других, тогда они мутят и чистую воду и добрых людей или своим влиянием вводят в соблазн, или своей силой подвергают затруднениям и скорбям и, возрастая в силе, вредят целому обществу»**.
    «Семейство древнее государства. Человек, супруг, супру-
    га, отец, сын, мать, дочь и свойственные этим наименованиям обязанности и добродетели существовали прежде, чем семей- ство разрослось в народ и образовалось государство. Посему жизнь семейная в отношении к жизни государственной есть некоторым образом корень дерева. Чтобы дерево зеленело, цвело и приносило плод, надобно чтобы корень был крепок и приносил дереву чистый сок. Так, чтобы жизнь государствен-

    * Там же. – С. 221.

    ная сильно и правильно развивалась, процветала образован- ностью, приносила плод общественного благоденствия, – для сего надобно, чтобы жизнь семейная была крепка благословен- ной любовью супружеской, священной властью родительской, детской почтительностью и послушанием и чтобы вследствие того из чистых стихий жизни семейной естественно возникали столь же чистые начала жизни государственной, чтобы с по- чтением к родителю родилось и росло благоговение к царю, чтобы любовь дитяти к матери была приготовлением любви к Отечеству, чтобы простодушное послушание домашнее при- готовляло и руководило к самоотвержению и самозабвению в повиновении законам и священной власти самодержца»*.

    «В нынешние времена о предметах, правилах и способах воспитания так много рассуждают, пишут, спорят, что это едва ли не уменьшает доверия воспитателя от воспитываемых, ко- торые слышат их препирающимися между собой и видят не- давно одобренное осужденным. Может быть, это и неизбежно по причине умножившихся и оразнообразившихся требований жизни общественной и частной, которым воспитание должно удовлетворять. Притом гласность некоторые почитают всеоб- щим врачевством против общественных зол, хотя она иногда и бывает источником общественных болезней, если слишком неудержимо расширяет уста свои не только для правды, но и для неправды»**.

    «В наше время и близ нас не умножаются ли уста, гла- голющие суету в забвение Бога и Его заповедей? Не глаголют ли они часто, свободно и обаятельно в беседах, на зрелищах, в книгах?..»

    «Дело суеты начинается тем, что заглушается вкус к ду- ховному и усиливается наклонность к чувственному: пленя- ются изящным, ищут приятного с охлаждением к истинному и доброму; более занимаются игрой, чем слушают рассудка и нравственного чувства. Но только истинное и доброе, как бессмертное, доставляет душе постоянное услаждение; а чув-

    * Там же. – Т. II. – С. 169.

    ственное, как тленное, не может удовлетворять ее; приятное, не упроченное истинным и добрым, мгновенно и перестает быть приятным при повторении и пресыщении; отсюда рожда- ется непрестанная жажда нового; страсти при ослаблении вож- жей рассудка и нравственного чувства легко превращаются в бешеных коней. Дело суеты, получив силу, не может остано- виться на одних забавах, но, смотря по обстоятельствам, боль- ше или меньше, скорее или медленнее подается вперед. Куда? Это слишком очевидно в наше время. Многочисленные уста, глаголющие суету, сперва говорили суету приятную, потом нескромную, потом соблазнительную, потом явно порочную, наконец, возмутительную и разрушительную. Взволновали умы: вызвали, поощрили, даже вновь образовали людей, их же десница – десница неправды, и, таким образом, произошли воды многие, потоп зла, который подмывает основание всякого общественного благоустройства и благосостояния обществен- ного и частного... Довольно ли мы осторожны?»*
    «Земледельцы на деревенских полях, вдали от столиц, сеют семена свои, чтобы собрать от них насущный хлеб; но Бог дает избыток плода от их семян, и сей избыток плода проходит селения, питает города и восходит на трапезу цареву. Подоб- но сему сейте слово истины и правды, кто может на большом, а другие на малом поле; поощряйте к сему друг друга; посев может сделаться обширным и общественным. От ревностно- го распространения в обществе слов истины и правды должен произойти плод общественного здравомыслия и правдолюбия, а от сего обилие общественного мира и благоустройства, и это будет добрый дар подданных царю, пекущемуся о благе их, со- действие его подвигу в благоустроении царства...»

    «Привычка легкомысленно метать слово на ветер, к со- жалению, очень обыкновенная, не дает нам приметить, какое сокровище часто расточаем без пользы или с вредом для себя и для ближних… Какое сокровище расточает человек, какой высокий дар повергает и попирает, какую могущественную, животворную и благотворную силу делает бездейственной и

    * Там же. – Т. III. – С. 230.

    мертвой, или, напротив, злотворной, когда употребляет слово не для истины, правды и благости, но на празднословие, на срамословие, на ложь, на обман, на клевету, на злоупотребле- ние клятвы, на распространение зломудрия. Не будьте к сему невнимательны или равнодушны, чтущие достоинство слова; ревнуйте о нем; одушевляйте и вооружайте ваше слово исти- ной и правдой, и, действуя им верно и твердо, не допускайте разлития глаголов потопных (Псал. 51, 6)».
    «Близ пути слова правды особенно приметны два рас- путия: на одной стороне – лесть, на другой – злоречие. Один говорит: «Надобно с ближними обращаться приятным для них образом, особенно с высшими», и вследствие сего льстить. Другой говорит: «Надобно черное называть черным» и под этим предлогом предается злоречию. Ни тот, ни другой не на правом пути: оба на распутиях, которые не ведут к добру...»
    «Злоречие, которым некоторые думают исправлять зло – неверное для этого врачевство. Зло не исправляется злом, а до- бром. Как загрязненную одежду нельзя чисто вымыть грязной водой, так описаниями порока, столь же нечистыми и смрад- ными, как он сам, нельзя очистить людей от порока. Умноже- ние пред глазами народа изображений порока и преступлений уменьшает ужас преступления и отвращения от порока, и по- рочный при виде таких изображений говорит: «Не я один, таких много; не очень стыдно». Укажите на темный образ порока, не терзая чувства и не оскорбляя вкуса чрезмерным обнажением его гнусностей; а с другой стороны, изобразите добродетель в ее неподдельной истине, в ее чистом свете, в ее непоколебимой твердости, в ее чудной красоте...»

    Раздел II. задачи внешней

    Политики России

    Россия и европа

    истинный и Разумный патРиотизм

    Что лучше, открытая и честная война, или другого рода война, которая ведется подземными кознями, революциями и мятежом, а сверху имеет благовидную наружность диплома- тических переговоров и международных конференций? Мы не решаем, что лучше; но едва ли народное чувство не отдаст предпочтение первого рода войне перед второй, исполненной всякой нечистоты и гораздо более изнурительной и опасной.

    Чувство постоянного унижения, в котором мы теперь
    находимся, состоя под судом и следствием, нестерпимо для народа, не лишенного чувства чести и уважения к себе, и со- вершенно невозможно для великой державы. С чем можно сравнить, например, эти наглые требования, которые заявля- ются иностранной печатью, чтобы наше правительство заклю- чило перемирие с революцией на время конференций или даже на целый год? Да и вообще самый факт дипломатических объ- яснений по возникшим у нас затруднениям, – независимо даже от того презрительного тона, с каким ведутся эти объяснения, независимо от придирок, грубости и недобросовестности, с ко- торыми к нам обращаются, не затрудняясь даже приисканием
    благовидных предлогов, – самый факт этих объяснений есть для России невыносимая обида, особенно когда он как бы уза- коняется и длится неопределенное время. Весь этот факт есть надругательство над нами, есть оскорбительное изобличение нас в несостоятельности; этим фактом вынуждаемся и сами мы чувствовать себя бессильным и униженным народом. Та- кое чувство б la longue* либо подорвет силу народного духа, либо доведет его до крайнего раздражения.

    В самом деле, только к слабому и презрительному мож- но обращаться так, как обращаются к нам теперь европейские державы. В начале Европа, может быть, и действительно была уверена, что мы лишены всякой силы отпора, что мы оторопеем и будем согласны на всякие ее требования. Теперь Европа этого не думает; она уверилась, что русский народ не есть бездушная масса, с которой можно поступить как угодно; она уверилась, что русская земля есть цельное живое единство, которое сильно отзовется во всех своих частях при всяком на него покушении. Однако переговоры продолжаются; факт, оскорбляющий наше народное чувство, остается во всей силе; нам грозят еще конфе- ренциями; нас хотят совсем взять в опеку. Значит, для заявления силы недостаточно одних слов, как бы они ни были искренни и как бы ни мало было сомнения в их способности и готовности перейти в дело. Слова все-таки не более как слова; они разно- сятся ветром и забываются. Слов недостаточно для того, чтобы заявить серьезную готовность народа отстаивать свою честь и свое достояние. Верное и несомненное правило: для того чтобы предупредить войну, надобно показать серьезную к ней готов- ность, para bellum si vis pacem**. Вооруженный и готовый к защи- те менее подвергается опасности нападения нежели не воору- женный и беззащитный. Придираются только к слабым, а не к сильным. Между Англией и Францией давно бы вспыхнула вой- на, если б обе державы давно не вели ее между собой непрерыв- ными вооружениями: на каждый новый французский корабль Англия отвечала двумя или тремя; на каждое новое усиление

    * Здесь: в долгой перспективе (фр.)

    ** Если хочешь мира, готовься к войне (лат.)

    наступательных средств одной державы другая держава отве- чала еще большим развитием своих оборонительных средств, сооружением береговых укреплений, двумя сотнями тысяч во- лонтеров. В Англии начали составляться дружины волонтеров, когда еще никакой серьезной опасности вторжения не было, но когда тем не менее и в палатах, и на митингах, и в журналах все то и дело толковали о грозящей опасности вторжения и о необходимости неотлагательно принимать самые решительные меры для защиты. Напрасно с другого берега Канала упрека- ли английских патриотов в излишней пугливости, смеялись над их опасениями и представляли факты против их основательно- сти, – в Англии набатный колокол не умолкал, и, бывало, сэр Чарльз Непир при всяком удобном и неудобном случае вставал и плакался на бедственное положение Англии, на ее беспомощ- ность; по-видимому, все вопросы, все другие интересы были подчинены и пожертвованы одной господствующей всепогло- щающей потребности усилить оборонительная средства, хотя они и без того были достаточно сильны. Теперь ни о вторжении, ни о необходимости вооружаться нет более речи; давным-давно прекратилась эта агитация, которую в Англии называли в шут- ку the invasion panic*: теперь Англия не только обеспечила себя от всякого вторжения (она и прежде была достаточно обеспече- на в этом отношении), но даже всякую мысль о вторжении она превратила в нелепость и сумасбродство. Собственно говоря, Англия нуждалась в усилении своих оборонительных средств не с той целью, чтоб охранить свои берега от завоевательных покушений, но чтоб этим развитием своей национальной оборо- ны получить новую силу в Европе и превозмочь возраставшую силу Франции. Энергическим развитием системы националь- ной обороны Англия не только сделала невозможным оскорбить или унизить ее даже мыслью о каком-нибудь покушении на ее берега, но и приобрела новое громадное влияние в решении ев- ропейских дел, чего собственно ей и требовалось.

    Возможно ли было бы обращаться к Англии по поводу

    Ионических островов, которые постоянно были недовольны

    * Страх вторжения (англ.)

    своим положением, – возможно ли было бы обращаться к Ан- глии даже с самыми вежливыми запросами об этих островах, даже с самыми учтивыми советами как устроить их, хотя Вен- ский трактат давал другим державам большее право на это, чем на вмешательство в польские дела? Наконец, принимали ли относительно нас западные державы в 1830 году этот оскор- бительный и настойчивый тон, который сочли они возможным принять теперь?
    Вся беда в том, что европейские державы находят нас не- достаточно склонными или способными к поддержанию нашей чести и наших прав. Они знают, что в случае крайней необхо- димости русский народ будет готов на всевозможные жертвы. Но в том-то и беда, что нашим недругам представляется воз- можность привести нас в несчастное и отчаянное положение жертвы; в том-то и беда, что мы должны всем животом нашим обеспечивать свое достоинство, тогда как наши противни- ки обращаются к нам как люди, которым ничего не стоит по- ступить так или иначе, которые могут свободно располагать своими средствами, которые могут говорить и действовать из полноты сил без напряжения, без усилий, без всякой мысли о каких-нибудь тяжких и крайних жертвах. Европа знает, что мы способны оказать крайнее сопротивление, когда придут к нам непрошенные гости; но в том-то и беда что она не считает нас достаточно сильными для того, чтобы предупредить воз- можность подобной крайности. Нехорошо то, что мы дозволя- ем нашим врагам поднимать, вопрос о нашей жизни и смерти; нехорошо то, что мы на каждом шагу должны напоминать им о нашей готовности пролить всю нашу кровь и лечь всеми на- шими костьми за свое политическое существование. Нельзя на- звать хорошо обеспеченным положение того человека, который должен ежеминутно заявлять свою готовность жертвовать жиз- нью в защиту каждого из своих прав и каждого из своих инте- ресов. Достоинство европейской нации не может считаться обе- спеченным, если она не кажется достаточно могущественной для того, чтобы без особенных напряжений и усилий отразить все покушения на ее права. Нация могущественна только тогда,
    когда никому не представляется возможность серьезно поста- вить вопрос о ее жизни и смерти. Всякому известно, что все жи- вущее одарено инстинктом самосохранения; всякому известно, что все живущее будет до упаду сил отбиваться от смертной опасности. Но почетно ли, выгодно ли для народа такое положе- ние, в котором он должен беспрерывно прибегать к последнему аргументу всего живущего, к чувству и силе самосохранения?

    Итак, в том нет еще признаков уважительного европей- ского могущества, что мы готовы до последней капли крови и до последнего издыхания биться pro aris et focis*. Того-то, может быть, и хотят наши недруги, чтоб унизив, оскорбив и оборвав нас, потом толкнуть нас в ту последнюю борьбу, где дело будет идти не о чести или достоинстве нашем, а о самом нашем существовании.

    Русский человек не пуглив и не нервен: это его хорошее качество. Он не любит хвастаться ни прежде, ни после дела; эф- фектных демонстраций он не любит; он не будет обещать того, чего не исполнит, и в деле он всегда будет благонадежен. Это знают и наши недруги, знают все те, которые видали, с каким спокойствием и хладнокровием умеют солдаты наши стоять и падать рядами под ожесточенным огнем батарей. Бесстрашие и стойкость русского простого человека вошла в пословицу, и Фридрих Великий говаривал, что легче убить русского солдата, чем свалить его с ног. Но есть и другие пословицы, представ- ляющие то же свойство нашего народа в свете менее выгодном.

    «Гром не грянет, мужик не перекрестится», говорит послови- ца. «Русак задним умом крепок», говорит другая. Не надобно ждать опасности для того, чтобы готовиться встретить ее; надо поставить себя так, чтобы дело по возможности и не доходило до опасности. Всякий, кто наблюдает теперь настроение духа во всех слоях нашего народа, знает, каким сильным патриотиз- мом оживлены у нас все сословия и как дружно сливаются они в этом чувстве. В патриотических заявлениях, которые от всех сословий и со всех концов России раздаются теперь перед пре- столом, везде говорится и, конечно, не для украшения слога, о

    полной готовности жертвовать всем для спасения Отечества. Но обещания жертвовать всем недостаточны для того, чтобы поправить наши дела и восстановить наше национальное до- стоинство; они недостаточны именно по своей крайности и чрезмерности. Общество проснулось, подняло голову и громо- гласно, тысячами голосов, провозгласило, что оно встанет и бу- дет крепко защищаться, когда придут грабить его дом и резать его детей. Достаточно ли это? Может ли это внушить к нам ува- жение? Может ли это восстановить нашу честь, особенно когда после этих провозглашений мы снова завернемся и заснем? На- конец, согласно ли с достоинством великой державы допускать мысль о такой опасности, которая потребует от нас крайних жертв, особенно в деле, где мы совершенно правы и где должны быть несомненно могущественны? К сожалению, наше обще- ство не привыкло к самодеятельности, и русские люди не вдруг обнаруживают энергию и находчивость в общественном деле. Однако и нам пора уже выходить из нашей обычной апатии; пора и нам между изъявлениями нашей готовности к крайним жертвам и действительным принесением этих жертв поставить что-нибудь на полпути, что-нибудь посредине, что было бы посильнее слова и еще было бы далеко от кровавых и тяжких жертв, и что, напротив, могло бы избавить наш народ от не- обходимости приносить их. Мы должны теперь же принимать меры для обороны, теперь, когда еще опасность не висит на носу. Только энергическим принятием таких предупредитель- ных мер можем мы сохранить нетронутым наш резерв тяжких и кровавых жертв, которые мы готовы принести. Мудрость и сила человеческих дел заключается в предусмотрительности. Это пуще всего должны зарубить себе на ум наши патриоты.

    Теперь, когда у всех на языке вопрос о войне, вы беспре- рывно будете слышать проекты о том, как будем мы формировать народное ополчение для того, чтобы встретить врагов, сколько, например, батальонов выставит Москва, и как в две недели мы обучим их стрельбе и всякой военной хитрости. Мы слышали подобные речи от людей серьезных и патриотов и, признаемся, слышали не без грусти. Вот так-то мы всегда действуем, а по-

    том жалуемся на нашу горькую участь! Успокоившись чувством своего патриотизма и своей готовностью на всякие жертвы в ми- нуту опасности, мы ничего и не делаем для ее предотвращения, между тем как истинный и разумный патриотизм состоит в том, чтобы заблаговременно ограждать Отечество от опасности и тем всего вернее предотвращать ее. Какая радость жертвовать всеми нашими средствами, благосостоянием целых классов общества и вести на бойню дружины наших мужичков, которые, конечно, не задумаются, как Курская дружина в Крыму, броситься с то- порами на огнедышащие батареи? Чувствуют ли эти патриоты, как расточителен их патриотизм, сколько в нем апатии и как он мало согласуется с истинным гражданским мужеством, с истин- ной любовью к Отечеству, с истинной преданностью к своему народу? Нет, истинный патриотизм постарается сделать не- нужными подобные крайние и часто такие бесплодные жертвы. Нет, истинный патриотизм состоит в решимости подвергнуть себя заблаговременно некоторым тягостям и лишениям, чтобы поддержать честь и права своего народа и тем избавить его от страшного расточения крови и сил. Из 230 000 английских во- лонтеров ни одному не пришлось пролить в битве свою кровь, а между тем благодаря им Англия одержала много блистательных побед, которые при других обстоятельствах пришлось бы по- купать тяжкими и кровавыми усилиями.

    Но, скажут, мы находимся в иных обстоятельствах; что легко в Англии, то у нас трудно и даже невозможно. Начать с того, что мы не так богаты, что мы не можем тратить таких громадных сумм в предупреждение еще не наступившей опас- ности (как будто, впрочем, приятнее и выгоднее тратить гро- мадные суммы перед лицом уже наступившей опасности!). Но отнюдь и не требуется делать то, что делала у себя Англия. У нас есть свои условия, свои обстоятельства, свои потребности, свои удобства; но мы не имеем ни малейшего основания усту- пать другим народам привилегию на предусмотрительность, благоразумие и просвещенный патриотизм, который держит в резерве крайние жертвы, а не выдвигает их вперед, и старается действовать так, чтобы на них не рассчитывать.

    Дело известное: в регулярных битвах лучше всего регу- лярные войска. Каким бы отличным духом ни были исполнены дружины народного ополчения, как бы успешно ни удалось нам дисциплинировать и обучить их военному делу в самое корот- кое время, как бы ни были хорошо они вооружены, все-таки для войны гораздо пригоднее настоящие войска и гораздо луч- ше обойтись ими одними, без пролития лишней крови. Армия наша очень велика и находится в лучшем состоянии, чем когда- либо прежде. Мы можем выставить достаточное число штыков, чтобы достойно встретить какую угодно грозную армию, кото- рая вторглась бы в наши пределы. Мы слишком привыкли счи- тать себя слабыми и сами не ценим наших сил по достоинству, точно так же как в прежнее время мы страдали другой край- ностью, считая себя непомерно сильными и находя излишним заботиться даже об улучшении нашего оружия или о заведе- нии более рациональных порядков в нашем военном устрой- стве. Итак, армии у нас достаточно; она лучше вооружена, чем когда-либо прежде, и стоит только взглянуть на лица наших солдат, когда они строем проходят мимо вас, чтоб успокоить- ся духом и убедиться, как благотворно прошли для них годы нынешнего царствования, несмотря на то, что оно началось по- сле тяжелой и неудачной войны. Но наши войска разбросаны на громадном пространстве; на них падает не только охране- ние границ, а также охранение внутренней безопасности. Ни одно государство не может обходиться без вооруженной силы для охранения спокойствия и порядка внутри своих владений. Но если бы наше правительство теперь же имело в своих руках очевидную для всех возможность употребить всю массу своих наличных военных сил на отражение внешних врагов, если бы Европа теперь же видела и осязала эту возможность, то наше европейское положение немедленно изменилось бы к лучшему. Семьсот тысяч штыков, которые могли бы быть употреблены при первой надобности против неприятеля, – семьсоттысячная армия, состоящая из опытных солдат, готовая и даже не нуж- дающаяся в укомплектовании посредством нового рекрутского набора, сила очень уважительная, сила очень почтенная, кото-
    рая сразу заставила бы Европу говорить с нами иным языком. Но как бы мы ни уверяли Европу, что легко можем выставить огромную военную силу против неприятельского нашествия, мы не убедим ее. Люди убеждаются только в том, что является перед ними с грубым красноречием факта. Европа очень хоро- шо знает численность наших военных сил, но она также знает, что такая громадная страна, как Россия, не может оставаться внутри без достаточной вооруженной силы. Кроме того, Европа имеет некоторое основание думать, что внутри Россия теперь менее безопасна, чем в другое время; она знает, что кроме ве- ликих держав, с которыми нам приходится теперь иметь дело, мы имеем дело еще с особой державой, у которой нет террито- рии, но которая как воронье является везде, где только есть или где только готовится падаль. Государственные люди в Европе знают, что против России напрягает теперь свои усилия вся ор- ганизованная европейская революция, – да и как им не знать этого, когда они сами не прочь подсобить ей и направить ее, куда им нужно? Она уже разыгралась в Польше, она уже раз- брасывается по всему пространству наших западных губерний, и она, конечно, воспользуется всяким удобным случаем, что- бы прорваться там или тут на громадном протяжении России, пользуясь организацией польских революционных комитетов и теми пороховыми дорожками, которые они не затруднятся проложить в разных направлениях между центральными пун- ктами России. Россия есть страна самая антиреволюционная в целом мире: Европа все более и более убеждается в этом; в этом же все более и более убеждается и организованная европейская революция, которую она насылает на нас. В твердыне нашего народа, в сословиях русской земли нет и тени того, что назы- вается революционным элементом. Расчет поднять наши наро- донаселения какими-нибудь революционными призывами ока- зался невозможным, и расчет этот брошен. Но если оказалось невозможным произвести в России настоящую революцию, то может быть еще не потеряна надежда произвести революцию фальшивую, к которой представляет все удобства организо- ванное восстание в Польше. Для целей революции, равно как
    и в интересе враждебных нам держав, достаточно произвести у нас всякого рода замешательства и смуты в каком бы то ни было направлении и смысле. На это несомненно рассчитывают наши враги; это положительно имеется в виду европейскими правительствами. Вот почему преимущественно считают они нас теперь слабыми; вот почему, несмотря на все симпатиче- ское признаки новой жизни, открывающейся для России, не- смотря на все реформы, которым еще так недавно рукоплескала вся Европа, она обращается с нами так дурно и так презритель- но, как никогда прежде. Если мы хотим выйти из этого тягост- ного и оскорбительного положения, то мы должны немедленно доказать всю ошибочность расчета на поживу для иноземной революции в нашем Отечестве и на слабость нашего сопротив- ления для отпора внешних врагов. Всякая комбинация, которая представит в совершенной очевидности способность страны в одно и то же время и встретить внешних врагов, и предупре- дить всякие замешательства внутри, подавить легко какое бы то ни было покушение на общественную безопасность, – вся- кая такая комбинация тотчас же даст нам возможность гово- рить с Европой языком великой державы. Нечего заявлять, что мы сделаем то-то и то-то в будущем; надобно немедленно сде- лать что-нибудь в настоящем. Мы должны теперь же показать, что можем вполне удовлетворительно организовать и нашу внешнюю, и нашу внутреннюю защиту; мы должны теперь же на деле показать, что для охранения внутренней безопасности потребуется лишь незначительное количество военных команд и что вся сила нашей армии может двинуться наступательно и оборонительно против внешних врагов. Словами и обещаниями никого мы в этом не уверим, но мы заставим серьезно об этом подумать всякого, если покажем на деле хотя какие-нибудь на- чатки подобной организации в нашем обществе.

    Вот почему мы с особым сочувствием встречаем мысль, которая возникла в разных слоях московского городского обще- ства и которую намерены поднять многие из членов нашей Об- щей Городской Думы в первое же за сим заседание ее, – мысль об организации местной стражи, которая в случае надобности

    могла бы заменить или усилить военный гарнизон города. Стра- жа эта должна состоять из местных обывателей и вообще город- ских собственников, находиться под контролем Думы, но под управлением военного начальника, при некотором небольшом количестве военной команды, которая послужила бы для нее ка- драми, между тем как остальные войска были бы в готовности двинуться при первой надобности. Все практическое значение этой мысли состоит в том, чтобы немедленно же приступить к ее исполнению, а не откладывать ее до тех пор, пока войска дей- ствительно куда-нибудь потребуются. Главная цель этой орга- низации и состоит именно в том, чтобы войска никуда не потре- бовались, а между тем ежеминутно готовы были бы двинуться без всякого замешательства, затруднений и лишних жертв.
    Желаем полного успеха этому предположению, которое свидетельствует, как серьезно нашим обществом принимается современное положение дел и как мало походит пробудивший- ся в нем патриотический дух на ту гнилую апатию, которая не хочет шевельнуть пальцем, пока не грянет гром и которая только в том и полагает патриотизм, что с варварской расточи- тельностью обещает страшные жертвы, которых можно было бы избежать благовременной энергией и которые действитель- но придется приносить благодаря этой апатии, неспособной ничего предусмотреть, ничего сообразить и ничего сделать без тукманки по лбу.

    Предполагаемая организация местной городской стражи, предпринятая вовремя, обойдется без отягощения и без по- жертвований для жителей. Войска наши еще, слава Богу, на месте, и нет надобности обременять местную стражу всеми теми обязанностями, которые лежат на войсках. В настоящее время достаточно было бы только самого факта организации, а служебные тягости были бы еще впереди, в возможности еще довольно отдаленной. Достаточно было бы этим стражам толь- ко приучаться к отправлению обязанностей, которые теперь лежат на военном гарнизоне, достаточно было бы собираться в определенные дни и часы для выправки, привыкать к точности и дисциплине, по очереди ходить патрулями и т. п. Всякий без

    отягощения, весело и бодро нес бы эту повинность, которая сверх своей важной практической цели внесла бы некоторое разнообразие в нашу монотонную городскую жизнь и связа- ла бы обывателей новым общим интересом. Эта организация послужила бы поддержкой и добрым употреблением для воз- бужденного народного чувства. Пробудившийся патриотизм есть чистое золото, и грешно было бы не воспользоваться им. Такими минутами возбужденного народного чувства надобно дорожить, не давать ему испаряться, а постараться кристалли- зовать его в каком-нибудь положительном деле. Возбужденное чувство не может долгое время оставаться без пищи, без заня- тия, без дела. Предполагаемая организация может дать ему эту пищу, может дать ему это дело. Она сосредоточит его, она даст ему простую, но выразительную формулу, простой, но пре- красный символ. Пример Москвы заразителен и обязателен. Он отзовется в целой России, и это новое выражение народно- го патриотизма более чем что-либо в настоящее время может улучшить наше положение в Европе, которая увидит пред со- бой великую страну, не только спокойную, но и вполне обе- спеченную от всяких сюрпризов, свободную в распоряжении своими силами и вполне готовую к энергической обороне.

    мнимое и действительное

    Нет сомнения, что Англия не хочет европейской войны из-за польского дела, что она никогда не думала и не дума- ет о восстановлении Польши, что она вовсе не заботится о ее административной автономии, что она вовсе не верит в дей- ствительность шести пунктов своей программы и вовсе не за- интересована ее исполнением, что, напротив, она крайне уди- вилась бы, если бы в самом деле мы вздумали усвоить себе ее программу. Можно с полным убеждением сказать, что если мы сами не вздумаем начать европейскую войну по случаю поль- ских дел, то никто против нас не начнет ее. Тревога, подняв- шаяся против нас в Европе, есть, в сущности, мистификация, хотя нам и не легче от того; ловкий противник так рассчитал

    обстоятельства и поставил нас в такое положение, что мы по поводу самого безнадежного дела, в котором Европа серьезно- го участия не принимала и не принимает, должны помышлять об европейской войне, которая потребует от нас всех наших средств и сил. Лорд Пальмерстон сумел это сделать, и благо- даря его ловкой политике ничтожнейший из всех возможных европейских вопросов принял громадные размеры, всколыхал целый великий народ и привел на память великие и грозные эпохи народных войн. Англия не издергала до сих пор ни одно- го шиллинга на вооружение против России; по всему вероят- но, она и не намерена издергать ни одного шиллинга на войну с Россией. А мы должны тратить громадные суммы на наши укрепления и вооружения, отрывать народные силы от про- изводительного труда в тяжелую эпоху наших общественных преобразований. Цель нашего противника именно и состоит в том, чтобы, ничего не теряя и ничем ни рискуя, истощать, разо- рять нас и вредить нам, может быть, гораздо глубже и действи- тельнее, чем целым рядом кровопролитных сражений. В самом деле, в чем должно состоять торжество всякой войны? Не в том ли, чтобы с наименьшим ущербом для себя причинить как можно больший ущерб противнику? И не верх ли торжества в том, чтобы без малейшей потери, без всякого риска нанести противнику самые ощутительные удары? Во всякой войне есть две стороны. Без двух противных сторон, казалось бы, война невозможна. Так говорит простой здравый смысл, так до сих пор и бывало на деле. Но в наше хитрое время открылась воз- можность вести войну так, чтоб одна сторона вовсе не при- нимала в ней участия, а другая несла на себе всю ее тяжесть. Представьте себе эту странность и подивитесь хитрости наше- го времени! Впрочем, тот век, который умудрился из солнца сделать живописца и заставил железную проволоку передавать с быстротой молнии за тысячи верст слово человеческое, тот самый век мог изобрести и войну, в которой вместо двух про- тивных воюющих сторон есть только одна воюющая сторона.

    Но как могло случиться, что Россия, великое, могуще-

    ственное государство, в котором все классы народонаселения

    образуют неразрывное единство и в котором так непоколеби- ма Верховная власть, вдруг, ни с того ни с сего, подверглась опасению чуть-чуть не за свое существование? Как могло слу- читься, что к России стали относиться не только как к державе второстепенной, но как к такому государству, которое не в со- стоянии дать ни малейшего отпора и может стать предметом всякой интриги и мистификации?
    Расчет наших противников основан на соображении раз- ных элементов, личных и политических, на соображении от- части ошибочном, а отчасти, может быть, и верном. Зоркие, опытные и искусные, они присматривались к нам, следили за ходом наших дел, входили во все подробности, тщательно при- нимали к сведению все признаки.
    Начнем с того, что Россия выдержала войну, исход кото- рой был неблагоприятен для нее. Россия с тех пор, как стала мо- гущественным государством, вела большей частью счастливые войны; последняя война была не такова. Но отнюдь нельзя ска- зать, чтоб эта война могла значительно ослабить Россию. Она обнаружила недостатки господствовавшей у нас системы; она показала, что наши громадные военные силы не делали нас со- вершенно непобедимыми и неуязвимыми, как думали мы сами и как более или менее чувствовалось остальной Европе. Обна- ружилось, что необходимы еще многие другие условия, чтобы военные силы могли приносить пользу, соответственную свое- му назначению и тем жертвам, которых они стоят государству. Но при всех неудачах Крымской войны она была ведена нами с честью, ведена против соединенных сил почти целой Европы, и если она обнаружила слабые стороны России, то в то же время обнаружила и громадные силы, которыми она может распола- гать и которые, при других лучших условиях, действительно могут стать непобедимыми. Результат последней войны был, конечно, одной из причин, содействовавших ослаблению евро- пейского положения России, но далеко не главной; по крайней мере, та степень ослабления, которая была прямым последстви- ем этой войны, не объясняет и сотой доли тех странных отно- шений, в которых наше Отечество находится теперь к другим
    европейским державам. Мы видим, что непосредственно после Крымской кампании, еще под свежим впечатлением понесен- ных Россией ударов, она пользовалась в Европе несравненно большим авторитетом, и назад тому года три–четыре было бы трудно поверить, чтоб она когда-нибудь могла стать предметом такой мистификации и подвергнуться такому неуважительно- му обращению как теперь. В самом деле, можно ли было пред- ставить себе года три-четыре тому назад, чтобы иностранные державы решились давать нашему правительству наставления по делам внутреннего свойства, возбуждать против России не- слыханную дипломатическую демонстрацию, к участию в ко- торой призвана была на смех даже Турция, явно издеваться над Россией, надеяться запугать ее и склонить ее к действиям заве- домо невозможным, наконец, поднять вопрос о самом ее суще- ствовании. Все это не могло придти в голову и самому дально- видному человеку в 1856 году. Мы знаем, напротив, что в этот промежуток времени Россия, хотя и с ослабевшим значением в Европе, все еще имела вес в ее советах, и ее дружбы искали дру- гие державы. Австрия старалась всеми способами сблизиться со своею прежней союзницей, которой она изменила и за свою измену получила достойное возмездие в Италии. Франция до- могалась союза с Россией. Вспомним штутгартское свидание, вспомним варшавские свидания. Таково ли тогда было положе- ние России, как теперь? Мы сейчас упомянули об Австрии и о возмездии, которое постигло ее в Италии: Австрия вынесла несравненно более тяжкую войну, чем Россия, несравненно бо- лее была ослаблена и унижена после итальянской кампании, и однако, как мы видим теперь, положение ее в Европе не только не умалилось, а, напротив, едва ли еще не усилилось, несмотря на то, что в ее внутренних делах остается еще так много нере- шенного и спорного. После понесенного ею поражения Австрия не только успела сладить с могущественными элементами вну- треннего расстройства, но и поправить свое европейское поло- жение и открыть себе виды на дальнейшие успехи. Итак, мы все более и более убеждаемся, что неблагоприятными результатами Крымской кампании отнюдь нельзя объяснять того странного
    положения, в каком видит себя Россия по отношению к другим великим державам. Наконец, обнаруженные последней войной недостатки господствовавшей у нас системы побудили Россию сосредоточить все свое внимание на внутренних преобразова- ниях. Наше правительство устами своего вице-канцлера сказа- ло тогда очень характеристическое слово: «Россия не сердится, она входит в себя». Начались преобразования, направленные, конечно, не к худшему, а к лучшему. Все сознавали это, и Евро- па рукоплескала им. Эти преобразования, по-видимому, долж- ны были усилить Россию, крепче связать ее части, крепче сое- динить народ с его Верховной властью. Россия, по-видимому, должна бы стать несравненно могущественнее, чем была она прежде, чем была она когда-нибудь. Ожидание общества, раз- витие внутренних сил народа, свобода и гражданские права, распространенные на целые массы народонаселения, – все это, по-видимому, должно было бы возвысить и усилить Россию. Не- благоприятные последствия Крымской войны должны были бы исчезнуть пред этими новыми условиями могущества и силы, которые приобретала освобождаемая и преобразуемая Россия.
    И нет сомнения, что в действительности Россия за по- следнее время не только не стала слабее, но стала гораздо могу- щественнее, чем прежде. В действительности не убавились, а разве прибавились элементы ее силы. Всякий, кто пристальнее вглядится в положение дел у нас, не может не согласиться, что в России значительно прибыли действительные силы. Но, к сожа- лению, дела человеческие подвержены особого рода условиям. В делах человеческих не только то действительно, что действи- тельно, а также и мнения, которые неразлучно сопровождают их и входят в них как составной элемент. Хотя мы и отличаем от действительного мнимое, но и мнимое действует, и мнимое в известном смысле есть также нечто действительное; какая польза человеку от того, что он находится в обладании несмет- ными богатствами, если он сам не сознает этого или принимает деньги за щепки? Точно так же какая польза от того, что реаль- ные условия могущества не убавились, а прибавились в нашем Отечестве, если наши понятия так настроены, что мы этого не
    видим или видим противное? Мы, кажется, не ошибемся, если скажем, что если Россия усилилась в действительности, то в мнении о самой себе она стала несравненно слабее. А так как элемент мнения входит всюду, во все дела, во все отношения, интересы и учреждения, то Россия благодаря этому входящему всюду элементу повсюду ослабела в страшной пропорции. А потому, если бы мы пожелали излечить себя от этой слабости, то наши врачующие средства должны исключительно напра- виться не на что-либо другое, а на тот самый элемент, в котором гнездится болезнь. Всякое другое лечение будет только пуще расстраивать нас и может сделать недуг неизлечимым: в этом может удостоверить нас любой медик, знающий дело. Если мы хотим поправиться и окрепнуть, то мы должны поправиться и окрепнуть собственно только в нашем мнении о себе и вообще в наших мнениях. Мы всегда страдали по этой части. Все зло, которое мы чувствовали и чувствуем в нашей жизни, коренится не в реальных условиях нашего существования, а единственно в наших понятиях, воззрениях и мнениях.
    В прежнее время недуг наш был скрытый недуг, а Россия являлась пред Европой, может быть, гораздо могущественнее, чем она была на самом деле. Зло недоразумений было скрыто внутри, а снаружи являлась цельная великая сила, в которой не оказывалось никакого сомнения и в которой никто, судя по наружности, не мог сомневаться. Система, господствовавшая в России назад тому несколько лет, до последней войны, была система определенная, явственная, во всем последовательная. Европа не имела понятия о русском общественном мнении, по- тому что общественного мнения в России тогда не существо- вало; она не справлялась о русском народе и знала об его суще- ствовании только в лице великой, громадной державы, которая могла располагать средствами и силами семидесяти миллионов людей. Россия была, по мнению Европы, громадной паровой машиной в шестьдесят или семьдесят миллионов сил. Европа видела пред собой страшное единство, в котором совершенно и исчезало все это бесчисленное множество единиц, состав- ляющих русский народ. Теперь отношение изменилось. Россия
    как для самой себя, так и для постороннего наблюдателя пред- ставляет целый мир колебаний, шатаний и недоразумений, го- сподствующих над всем, – недоразумений, которые на каждом шагу сбивают людей с толку, заставляют их принимать одну вещь за другую, искать пользу во вреде и видеть вред в пользе, бояться того, в чем спасение, и опрометью бросаться в явную опасность. Этим брожением, этой смутой мнений повернулась теперь Россия на свет, – и вот причина того уничижения, кото- рое мы испытываем в Европе!
    Наши противники, хорошо постигающие все тонкости правительственных систем, заключают, что старая господство- вавшая в России система стала невозможна при новых образо- вавшихся в России условиях, что время этой системы прошло невозвратно вместе со старыми условиями гражданского быта. Они заключают, что остающиеся формы прежней системы ли- шены всякой силы и духа. Они рассчитывают на разъединение между правительством и народом, и вследствие того они уве- рены, что правительство, отказавшееся от духа прежней си- стемы и не утвердившееся в новой, которая еще не успела сло- житься, не уверенное в себе и не уверенное в народе, окажется зыбким и слабым, может быть, вопреки своей действительной силе. Они и сами не столько рассчитывали на действительное разъединение между народом и правительством, сколько на то, что правительство и народ будут вопреки истине считать себя разъединенными. Иностранные государственные люди (и не одни иностранные) были уверены, что начавшиеся великие преобразования в России будут сопровождаться потрясениями и смутами, которые подвергнут опасности самое существова- ние государства. Уверенность эта не оправдалась на деле, – и так велика в действительности сила и прочность нашего го- сударства, что, несмотря на беспримерное величие события, которое затрагивало самые существенные интересы и права, несмотря на тот всеобъемлющий элемент недоразумений, кото- рый господствует у нас и всюду проникает, дело это обошлось самым мирным образом. Но положение наше не поправилось. С крепостным правом рушилась главная основа нашей прежней
    общественной организации, а новая организация еще не успела образоваться. Дворянство, затронутое преобразованием в сво- их правах и интересах, осталось в положении неопределенном, недоумевая, чем оно стало и какая ждет его участь. В обще- ственном мнении возникала тьма недоразумений, и положение дел казалось очень смутным. Наши европейские противники не могли не замечать этого, не могли не принимать всего этого к сведению. Они сообразили, что в такое время должна раскрыть- ся в умах бездна всяких ожиданий, что все должно зашататься в них, все должно представиться спорным, все сбыточным.
    События в Польше в продолжение двух последних лет особенно должны были убедить иностранных политиков в на- шей непрочности и слабости. Беспрерывная смена наместни- ков после смерти фельдмаршала, колебания и противоречия, потемки, в которых все происходило, интрига, которая всем овладевала, сила и значение, предоставленные самым дурным и сумасбродным элементам в обществе, с которыми ни одно правительство в мире не может вступать ни в какую сделку, – все служило для них признаком общего состояния России, и вот почему революционеры целого света сочли наше Отечество самым удобным местом для исполнения своих замыслов, вот почему и правительства сочли возможным трактовать Россию как несчастную страну, неспособную дать никакого отпора. Вот почему все считают возможным безнаказанно издаваться над Россией и надеются на успех самой наглой мистификации.

    Но истинная сила и крепость русской земли, русского го- сударства, русского народа начинает давать себя чувствовать, пробившись сквозь тучу недоразумений, порождаемых фаль- шивым, расстроенным, болезненным мнением. Не только мы сами чувствуем теперь эту истинную силу, – ее не может не чувствовать и весь европейский мир. Но нам от этого не легче, и враги наши от этого не унывают. Чувствуя нашу силу, враги наши остаются тем не менее в убеждении, что наша истинная сила все-таки не преодолеет нашего мнимого бессилия. Они не слепы, они не могли не увериться в действительном единении всех частей русского народа между собой и с Верховной вла-

    стью, но они рассчитывают на силу воображаемого, мнимого разъединения. Они должны очень хорошо понимать, что если бы мы сами сознавали себя такими, каковы мы на самом деле, что если бы наше мнение о себе совершенно совпадало с дей- ствительными условиями нашего быта, то мы разом приняли бы свойственное нам положение в Европе и стали бы вне всяких покушений и оскорбительных расчетов на нашу слабость и не- смыслие. Но они полагают, что такого рода совпадений нет, они уверены, что элемент мнения окажется сильнее действитель- ного элемента, и смело рассчитывают на наши недоразумения. Для врагов наших выгодно, чтобы мы, бродя в потемках и не узнавая друг друга, не пользовались нашими истинными сила- ми, изнуряли, истощали и расстраивали себя бесплодными уси- лиями и жертвами, чтобы мы ввязались в войну, в которой про- тивной стороны может не оказаться, или окажется только тогда, когда мы успеем основательно запутать и расстроить себя. А если это выгодно нашим врагам, то тем, которые не имеют про- тив вас пагубных замыслов, было бы напротив желательнее, чтобы чувство нашей истинной силы взяло верх над нашим мнением о своем бессилии, чтобы мы поняли смысл мистифи- кации и освободились от недоразумений, которые препятству- ют нам пользоваться нашими истинными силами. Поправить свое положение в Европе, внушить к себе уважение, заставить умолкнуть наших врагов и прекратить мистификацию, которой стали мы предметом, можем мы не столько приготовлениями к европейской войне, – приготовлениями, которых только и до- могаются наши желающие изнурить нас, враги, – а, напротив, доказательствами, что мы начинаем понимать наше истинное состояние, что мы освобождаемся от недоразумений, что мы выходим из потемок, что нет мнимой розни в существенных ин- тересах государства и общества, как нет в них действительной розни, что между основными стихиями нашей жизни нет и тени недоверия и несогласия, как нет ни малейшего основания к не- доверию и несогласию между ними. Всякий акт, который пока- зывал бы, что власть и народ, правительство и общество, свобо- да и порядок состоят у нас не из противоположных стихий, но

    есть одно и то же, неразрывно-единое в действительности и в то же время понимающее эту неразрывную внутреннюю связь свою, пользующееся ею и полагающее в ней свое могущество и силу, – всякий такой акт подействует несравненно успешнее, чем самое громадное развитие военной силы.
    Слава Богу, мы видим, как истинное более и более тор- жествует над мнимым. Недоразумения начинают мало-помалу терять свою силу. Между правительством и обществом утверж- дается сознание полного согласия в интересах и целях, а един- ство Верховной власти с народом становится выше всякого со- мнения. Уже все сознают, что правительство может спокойно опираться на общественные силы и действовать с ними заодно. Мы видели, с каким единодушием и искренностью вырази- лась вся русская земля при первой тревоге в верноподданней- ших адресах, мы видели, с каким сочувствием встречена была в обществе мысль о содействии правительству ополчениями, организацией волонтеров, местною стражею. Солидарность и взаимное доверие между правительством и обществом, которое выразится в этих и подобных мерах, внушит к нам уважение несравненно действительнее и вернее, чем громадные вооруже- ния, и избавит нас от необходимости прибегать к ним.

    Чем яснее, полнее и осязательнее будет высказываться этот дух взаимного доверия между Верховной властью и жи- выми силами общества, тем будем мы истиннее и тем вернее выйдем мы из всех затруднений, тем могущественнее будет наше положение в Европе. При плодотворном развитии это- го взаимного доверия, которым только и может быть сильна русская земля, прекратятся недоразумения, и мы выберемся из потемок, в которых мы не узнаем своих, не узнаем себя и так легко становимся игрушкой всякой интриги.

    Русский вопРос в евРопе

    В Европе много вопросов, имеющих большее или меньшее значение, возникших из хода событий или поднятых искусствен- но. Есть вопрос римский, есть вопрос шлезвиг-гольштейнский,

    есть вопрос восточный; можно набрать еще много других во- просов, о которых трактовали и трактуют в дипломатическом мире и в политических кругах. Но есть вопрос, который еще не был ясно высказан и который, однако, серьезнее всего, что толь- ко может иметь в Европе значение вопроса. Этот скрытный, не высказанный вопрос господствует над всем; он более или менее присутствует во всех политических соображениях; он у всех на уме. Поднять его в собственном его смысле и во всей его силе трудно, невозможно; но он поднимается по частям и под други- ми формами. В прошлом году он был скрытным образом поднят под именем вопроса польского. Этот таинственный вопрос – мы должны наконец назвать его прямо – есть вопрос русский. Давно уже висит он над Европой – с тех самых пор, как Рос- сия стала первоклассной европейской державой. Ее громадные размеры, ее могущественный рост, ее крепкое государственное единство, с одной стороны; мрак, господствовавший внутри ее, совершенное отсутствие всяких признаков, которые могли бы свидетельствовать о характере и значении той народности, ко- торой имя носит это государство, давно уже занимают и пугают всех. Вот держава, входящая в состав европейских государств, оказывающая одним своим присутствием громадное влияние на ход европейских дел, и в то же время вот народ, Бог знает что заключающий в себе и Бог знает к чему предназначенный. Вследствие особых обстоятельств своей истории русская народ- ность была менее знакома образованному миру, чем китайская или японская; все, относящееся к русскому народу, было долгое время предметом не меньшего баснословия, чем для древних географов занимаемые ими ныне гиперборейские страны. Но с другой стороны, этот неизвестный, этот таинственный народ, в котором все казалось так бестолково, так непонятно, в котором все было так темно, действовал в лице своего правительства и могущественно отзывался в ходе всемирных дел. Почти совер- шенное отсутствие всяких видимых проявлений общественной и нравственной энергии, кроме государственной службы, кото- рую нес с тяжкими усилиями весь народ, не могло быть при- чиной приязни и доверия к нему. Если в лице своего правитель-
    ства русский народ находился в постоянном взаимодействии с европейскими государствами и был одним из значительнейших звеньев в системе общего равновесия, то во всех других отно- шениях он почти не находился ни в каком общении с Европой. Между Россией и остальным миром кроме отношений прави- тельственного порядка не было, или почти не было, никаких живых связей ни экономического, ни нравственного свойства. Вот почему Россия была в одно и то же время и так близка к Европе, и так далека от нее, так чужда ей; вот почему она долж- на была обращать на себя усиленное внимание и в то же время возбуждать против себя глубокую неприязнь и недоверие, вот почему к тем элементам розни и антагонизма, которые могут возникать между всякими государствами, присоединяются по отношению к России причины недоброжелательства, в которых все другие государства солидарны. Есть политика Франции от- носительно Англии, есть политика Англии относительно Фран- ции, и есть также политика каждого европейского государства по отношению к этой последней: державе, есть общая политика всех европейских государств.
    Все политическое искусство европейских правительств по отношению к России состояло в том, чтобы вовлекать ее прави- тельство в такие положения и сочетания, которые наименее со- ответствовали бы ее собственным интересам и в которых она служила бы посторонним для нее целям, сколь можно более в ущерб себе. Такая политика, по-видимому, обеспечивала Евро- пу до той поры, пока вопрос о дальнейшем значении России еще невозможно было считать вполне созревшим; такая политика служила как бы паллиативным средством, останавливая разви- тие того, что казалось злом, и, по возможности, употребляя это зло в пользу. Там, где хоть сколько-нибудь выступал наружу русский интерес в европейских делах, можно было с уверен- ностью ожидать, что все правительства станут против нас за одно. Не могла быть допущена никакая комбинация, выгодная для России, не мог быть поднят никакой вопрос, который хотя бы отдаленным образом обещал разрешиться в русском смысле. Русская политика в Европе могла что-нибудь значить только в
    той мере, в какой она отреклась от своего национального харак- тера; она казалась, например, сильной в то время, когда Россия была членом Священного Союза и когда она, по собственному сознанию, жертвовала всеми своими интересами в пользу гер- манских правительств, усиливая тем ненависть к ней народов. Таким образом, постоянной политикой относительно России было по возможности изолировать русское правительство от его страны, от его народа, поддерживать и далее усиливать его действие в интересах чуждых и тем существенно ослаблять его. Но такое положение вещей не может же продолжаться веч- но. С течением времени, при большем знакомстве с положением дел в России русский вопрос созревал и становился яснее; он освобождался от тех мифических элементов, которые соединя- лись с ним прежде. Россия перестала пугать воображение орда- ми дикарей, ожидающих только сигнала, чтобы вторгнуться в Европу и покрыть ее развалинами. Но недоброжелательство к России не утратило своей силы, – напротив, оно стало опреде- леннее и потому опаснее. Более отчетливое знакомство с поло- жением дел внутри России указало ее слабые стороны, ее уяз- вимые места, указало пути для политической интриги.

    Русский вопрос, – говорим это не без тяжелого чувства, потому что вопросу подвергается только сомнительное, как, например, светская власть папы в римском вопросе, или как существование Турции в восточном, – русский вопрос в на- стоящую пору считается созревшим.

    Восточная война, несмотря на ее несчастливый для России исход, не потрясла ее основание, но она значительно изменила ее европейское положение. Размеры ее иностранной политики сократились; Россия стала устраняться от деятельного участия в европейских вопросах, и потому прежние приемы обращения с нею оказываются недостаточными. Все внимание европей- ской политики перенеслось на наши внутренние дела, и никог- да еще не были они предметом столь тщательного и заботли- вого изучения, входящего во все подробности действующего у нас правительственного механизма, общественных настроений и личных элементов. Теперь или никогда: политика, имеющая

    долю внести смуту в наши дела, поколебать и расстроить их, обставлена очень выгодно и находится в обладании самыми разнообразными способами действия, заговором, интригой, революцией, искусственным возбуждением общественного мнения; а с другой стороны, переходное время, которое пере- живает теперь Россия и которое уже никогда не повторится, представляет самые благоприятные условия для действия...
    Русскому народу предстоит в наши дни выдержать по- следний и, может быть, самый трудный искус в своей истории; но мы не колеблемся в вере, что русский народ выйдет с тор- жеством из своего последнего испытания. Как ни тщательно изучают нас, как ни тонко ведут свои расчеты политические мудрецы нашего времени, они все-таки обочтутся, от них все- таки ускользнут те самые элементы, в которых вся сила.
    в чем состоит национальная политика России
    Что такое национальная политика, этот жизненный за- кон всякого благоустроенного государства? Политика ли это эгоизма, властолюбия и завоеваний? Преобладание ли это материальных интересов? Нет, национальная политика состо- ит только в том, чтобы правительство было правительством своей страны, чтоб оно было силой только своего народа: ие- рархия интересов остается в своей силе; напротив, только при условии истинно национальной политики возможно соблюде- ние всех интересов страны в их правильной постепенности. Свойство национальности определяет характер ее политики, и нет страны, интересы которой, правильно понятые, были бы так безопасны для сохранения мира, так мало соединялись бы с ущербом чьих-либо иных уважительных интересов, так мало требовали бы насилия и нарушения справедливости, как Россия. Ее естественное положение есть чисто оборонитель- ное, и никогда по собственному побуждению, в чувстве своих действительных интересов не может она перейти в положение наступательное. Каждая из остальных великих держав Европы
    имеет какие-либо виды далее своих пределов или нуждается в каком-нибудь стеснении чужих интересов. Англия была по- стоянно заинтересована поддержанием порядка вещей на Вос- токе, противного всем интересам цивилизации, справедливо- сти, человечества. Франция доселе ищет своих естественных границ, и династии, падая одна за другой на ее зыбкой почве и стараясь поддержать себя возбуждением народного тщесла- вия, развили в ней дух завоевания, который причиняет столько бурь в Европе. Недавно видели мы, к каким действиям насилия была увлечена Пруссия. Было ли что-нибудь подобное с Росси- ей? В таком ли положении она находится? Требуется ли ее вы- годами какое-либо расширение ее границ? Может ли она нуж- даться в захватах или присвоении чужого? В ее национальных инстинктах нет и тени тщеславия, которого никто и не возбуж- дал в ней; она не имеет ни малейших выгод в поддержании где бы то ни было насильственного или фальшивого порядка ве- щей. Если она в былое время заботилась о поддержании тако- го гнилого политического существования, каким всегда была Австрия, то, как всем известно, она поступала таким образом не в пользу, а во вред себе, и следовала политике, которая ме- нее всего может быть названа национальной. Так называемый Священный Союз, в который посажена была тогда Россия, дер- жал ее в сфере совершенно чуждых ей интересов, разобщал ее правительство со страной и делал его орудием других прави- тельств, которым оно приносило в жертву и вещественные, и нравственные силы своего народа. Ничего не может быть за- бавнее возгласов о завоевательности России, которые так ча- сто слышатся и во Франции, и в Германии. Вот что по-русски называется: «С больной головы на здоровую!» Наконец, имеет ли Россия какую-нибудь надобность препятствовать или недо- брохотствовать прогрессу, материальному или нравственному, какой бы то ни было страны, подобно тому, как постоянно ока- зывалось недоброхотство делу русского просвещения и граж- данственности со стороны других национальностей, которые в этом отношении доходили до возмутительной безнравствен- ности, начиная с тех давних еще допетровских времен, когда в
    Риге перехватывались и не пропускались и художники, и ре-
    месленники, направлявшиеся с запада в Москву?
    Только благодаря капитальной политике, которую усвои- ла себе Россия в последнее время, она становится разумном силой и приобретает нравственное значение; только благода- ря этой политике она начинает привлекать к себе искренние сочувствия и уже собирает вокруг себя соплеменный ей, про- буждающийся к политической жизни славянский мир.
    Чем более будут раскрываться ее национальные интере- сы и действительный потребности, чем более будет она ста- новиться собой, чем яснее будет она и для себя, и для других, тем живее и глубже будут сочувствия, которых она становится теперь предметом, тем менее будет причин не доверять ей. Ин- тересы России не только не могут угрожать самостоятельному существование соплеменных ей славянских народностей, но, напротив, ей было бы тем выгоднее, чем самостоятельнее была бы каждая из них в политическом отношении. А поляки?.. Но между Польшей и Русью издавна поставлен был вопрос на жизнь и смерть, и поставлен не русским. Судьбы истории так решили, что Польское и Русское государства не могли стоять рядом. Да и теперь не на своей ли стародавней, вплоть до Вислы и Сана идущей земле еще отбивается Русь от своих исконных врагов, – не от народа польского, а от его злого гения, польской шляхты, этих вечных изменников не только славянству, но и собственному Отечеству, покидавших на поле битвы королей своих и нещадно губивших свой добрый славянский народ?

    Русский народ ничего не выиграл бы от того, если бы какими-нибудь судьбами вошли в его государство те славян- ские народности, которые изнывают теперь под османским вла- дычеством, или мечутся в разлагающейся Австрии; напротив, Россия только ослабила бы свой государственный состав введе- нием в него элементов, хотя близких и родственных ей, но еще в доисторическую пору выступивших из племенного единства; она утратила бы всякую меру и стала бы в тягость себе; на- конец, она очутилась бы еще более одинокой в мире, чем была до сих пор. Несравненно выгоднее для нее находиться в кругу

    дружелюбных ей независимых политических существований, которые естественно тяготели бы к ней и находили бы в ее мо- гуществе вернейшее обеспечение своей независимости. России нужно не расширение своей территории, которая и без того без- мерно громадна, и даже не приращение своего населения, ко- торое и без того растет с пугающей всех быстротой; ей нужно, напротив, взаимодействие, которое возможно только между си- лами, существующими самостоятельно и отдельно, но на одной почве. Племенная связь еще жива и сильна между славянскими народами, и они отзываются друг другу будто части одного на- рода; однако ж они явственно различаются между собой, и каж- дый знает себя как особую народность. Что же это значит? Не то ли, что каждый из них может и должен жить своим двором и иметь свое хозяйство в полной независимости друг от друга, но составляя нечто целое, нечто единое, как родственные семьи? Не то ли, что единство между ними не должно быть государ- ственное, а являться выражением только их племенной связи, еще сохранившей всю свою жизненность? То, чего Россия могла бы желать и в собственном своем интересе, и в интересе род- ственных ей славянских национальностей, и в общем интересе цивилизации, ограничивается только общением умственным, которое главным органом своим имеет язык. Если бы между славянскими народностями начало мало-помалу установляться непосредственное разумение друг друга, один понятный для всех язык, или если бы славянские наречия могли возвратиться на столь близкое друг к другу расстояние, в каком находились между собой диалекты древних эллинов, при всей политиче- ской разрозненности своей никогда не перестававших живо чувствовать свое племенное единство, то совершилось бы дело великое и плодотворное в истории всемирной цивилизации...

    важность для России истинно- национальной политики

    Телеграф передавал нам отзывы официозных газет Берли-

    на и Вены по поводу утверждения статс-секретаря Н. К. Гирса

    министром иностранных дел. Нам приятно, что чему-нибудь и в наших делах радуются наши друзья и соседи. Впрочем, никакой существенной перемены в ходе дел вследствие выше- сказанного назначения не произошло и не предвидится: мини- стром назначено лицо, которое de facto уже было министром. Наши соседи видят в этом залог политики миролюбивой. Но может ли быть сомнение в миролюбивом направлении русской политики? Было ли серьезное основание опасаться, что Рос- сия имеет завоевательные планы? Если даже в войне русская политика не рассчитывала на завоевания, то откуда и зачем могли бы родиться у нее в мирное время любостяжательные стремления, опасные для спокойствия Европы? Нам кажется, что никто серьезно не опасается воинственных со стороны России начинаний, и в этом отношении никому не требуется новых залогов ее миролюбия. Но если Россия нисколько не расположена действовать наступательно и никому не может внушать никаких в этом отношении опасений, то она тем не менее должна быть готова к обороне не только территории своей, но и вообще своих интересов и чести. Никто, конечно, не имеет права рассчитывать, что Россия якобы из миролюбия будет равнодушна к тому, что касается ее чести, что задевает ее интересы, что угрожает ей ущербом, что ослабляет ее или умаляет ее достоинство. Никто, конечно, не ожидает, что Рос- сия откажется от своего участия в делах всемирного значения и предоставит другим направлять дела, с которыми связаны ее существенные интересы. Это не было бы политикой миро- любия; это было бы политикой самоубийства. Правительство, выпускающее власть из рук своих, губит себя; великая держа- ва, забывающая среди других держав о своем достоинстве и своих интересах, губит себя. Всякий ущерб в достоинстве и во всемирном положении государства отзывается и на его вну- тренних делах, и наоборот. Ошибаются те политики, которые думают, будто государство может спокойно процветать в бес- славии и бессилии. Правительство, неспособное поддержать интересы своей страны в международных вопросах, теряет кредит и внутри и окажется неспособным управлять страной,
    а также и наоборот. Государство должно хорошо знать и грани- цы своей территории, и свой интерес во всяком вопросе. Оно должно быть сильно в меру своей безопасности и своего до- стоинства. Если оно не в силах отстоять себя и свое, то оно не заслуживает существования, и его следует убрать. Такое госу- дарство было бы скандалом в мире.
    Малодушные или легкомысленные политики воображают, что правительство может купить мир изменой своим обязанно- стям внутри и интересам своей страны в международных делах. Такая политика всегда сопровождается обратным результатом. Она идет не к миру, а, напротив, к войне и катастрофам. Ничем правительство не может так компрометировать себя, затруднить свое положение и навлечь на себя всякую вражду, как, напротив, прикинувшись жалким и слабым. Мотив жалости имеет место и смысл только между людьми, отнюдь не между государствами. Слабое государство, не способное ни обороняться, ни управ- ляться, не жалеют, а презирают и – добивают.
    Недавно в одной петербургской газете по поводу назна- чения нового министра иностранных дел было сказано, будто покойный Император был вовлечен в войну вопреки полити- ки своего министра, который войны не хотел. Верим, что не хотел, но управление иностранными делами России тем не менее шло верным путем к войне. Начались смуты в Боснии и Герцеговине, возбужденные, конечно, не Россией, как уже и признано всеми и как доказано самым фактом присоединения этих провинций к Австрии. Что же нам следовало бы сделать, если мы не хотели войны? Пользуясь нашим влиянием в Кон- стантинополе и еще большим влиянием на соплеменные насе- ления этих провинций, мы могли бы взять дело в свои руки и в самом начале потушить брошенную искру. А что сделали мы? Мы поспешили отдать в руки враждебной нам политической интриги ничтожный, обычный на Востоке случай столкнове- ния, который эта интрига старалась раздуть. Ничтожное дело мы возвели в европейский вопрос; в исполнение чужой про- граммы мы, не приготовившись, возбудили так называемый Восточный вопрос, который никогда без крови не обходился;
    мы вызвали дипломатическое вмешательство, международное следствие, и пожар разгорелся. Дошло до того, что нам нельзя уже было отступиться. Если бы затем, в то время когда Турция изнемогала в борьбе с Черногорией и Сербией, мы решительно потребовали от нее, опираясь уже на мобилизованные войска наши, тех мер, которые считали необходимыми, то они были бы исполнены без войны, как доказал наш ультиматум, кото- рый спас Сербию в роковую минуту. Но мы шли к войне, и наша дипломатия продолжала истощаться в усилиях и уступ- ках, чтобы доказать свое миролюбие, давая туркам время из- готовиться к серьезной войне и основательно утвердиться в презрении к нам, за которое они потом и поплатились войной. На пресловутой Константинопольской конференции мы тор- жественно выбросили за борт одно за другим все наши тре- бования. Мы отказались и от военного занятия болгар, и от жандармерии швейцарской и бельгийской, и от жандармерии турецкой с иностранными офицерами, и от требования каких бы то ни было реформ в пользу христианских населений. Пока мы доказывали наше миролюбие, Порта вооружалась и, нако- нец, бросила нам в лицо наш почтительный протокол, которым мы хотели миролюбиво заключить столь продолжительный и уже стоивший столько крови инцидент, – протокол, не заклю- чавший в себе никаких требований, все предоставлявший му- дрости Порты и милости султана, и, в сущности, походивший на те депеши, которые в 1863 году западные державы препро- водили к нам в заключение дипломатической кампании. Мы принуждены были начать войну за «оскорбление действием».

    Итак, задача иностранной политики требует, прежде все- го, чтобы мы знали, чего мы хотим, чтоб у нас была определен- ная программа действий, чтобы мы были чутки к интересам нашего государства и правильно ценили их, давая предпочте- ние главному и существенному, и чтобы во всем существенном мы были незыблемо тверды и отнюдь не давали бы повода рас- считывать на нашу уступчивость. Уступками в существенном мы готовили бы себе впереди тяжкие затруднения, которые редко разрешаются миром. Как внутри, так и вне, политика до-

    стигает своей цели, когда внушает должное уважение к стране и ее правительству, чего, конечно, мы вправе ожидать от ново- го министра иностранных дел.
    Впрочем, не министр решает вопрос о войне и мире. Во- прос этот есть исключительная прерогатива Верховной власти, дело же министра состоит только в том, чтобы не скрывать от Государя правды и представлять ему дела в верном освещении и в правильной градации.
    Не только Берлин и Вена, но и Париж отзывается на но- вое назначение в нашем правительстве. Сейчас прочли мы в Journal des Debats передовую статью, словно взятую из Пегит- ского Ллойда или берлинской National-Zeitung. Со свойственной французским газетам неподкупностью суждений и мудростью Journal des Debats также горячо, как и немецкие, ратует против русского панславизма и в назначении нового министра видит противовес этому опасному (для Франции?) панславизму. Па- рижская газета полагает, что в нашем правительстве господству- ет теперь дуализм: европейское направление представляется де новым министром иностранных дел, а панславизм, состоящий де в мистическом единении Царя с народом, представляется якобы министром внутренних дел. Спешим успокоить париж- ских радетелей о наших делах: никакого панславизма и ничего мистического в наших внутренних делах не обретается, ника- кого дуализма в нашей политике нет, и трудно сказать, в каком у нас департаменте преобладает русская национальная полити- ка. Россия не несет никаких мудреных замыслов; она нужда- ется только в твердой и просвещенной истинно-национальной политике и ничего так не опасается как Фаэтоновских полетов и во внутренних, и в иностранных делах.

    задачи внешней политики России

    Была речь о съезде трех министров в Киссингене. До сих пор в Киссингене было свидание только двух министров. В точности не знаем, сочтет ли нужным российский министр иностранных дел ехать в Киссинген на совещание, – мы чуть

    было не сказали: на поклонение сердитому Канцлеру Гер- манской империи (и в самом деле, эти наши поездки к князю Бисмарку немного походят на стародавние поездки в Золотую Орду) – но знаем также, какие переговоры ведутся или предпо- лагаются к ведению.
    Германский канцлер приобрел вместе с заслуженной сла- вой некоторое мистическое значение. Его рука подозревается во всех событиях нашего времени; он считается обладателем талисмана, перед которым рушатся все преграды и распира- ются все замки. Без его соизволения нельзя ни лечь, ни встать; он ворочает всем миром... Но так ли? Не вера ли наша творит эти чудеса? Или, точнее, не суеверием ли нашим так сильна эта сила? И коль скоро речь идет о дружбе между Россией и Германией, то дружба эта есть ли необходимость для России, и не есть ли она все для Германии?

    Если бы состоялось свидание трех министров, то глава нашего посольского приказа мог бы убедительно доказать гра- фу Кальноки ту выгоду, которую приобрела Германия от своей дружбы с Россией и те крушения, какие потерпела Австрия, по- тому что не умела воспользоваться русской дружбой. Разве, в самом деле, Пруссия только силам своим обязана тем успехам, какие она стяжала в последнюю четверть века и прежде? Разве, наконец, самое создание Германской Империи произошло само собой, и разве нынешнее первенствующее в Европе положение этой империи, ее кажущееся всемогущество и дела, которые творит чудодей, стоящий во главе ее правительства, разве все это не есть в сущности дружба России, qui se fait litiere*, не есть добровольная кабала России? Если Германия стоит высоко, то не потому ли, что она стоит на России? А если б этот добродуш- ный Бриарей пошевельнулся, то оказалась ли бы Германия так незыблемо могущественной как представляется теперь и мано- вение бровей ея Юпитера было ли бы так потрясательно?

    Графу Кальноки ближе всего было бы знать, почему в 1870 году была так сокрушительно разгромлена Франция. В самом ли деле Германия была обязана страшным успехам в этой войне

    * Здесь: помощь (фр.)

    превосходству своих сил над Францией? Император Наполеон III ошибся в своих расчетах, – ошибся потому, что упустил из виду Россию. Он начинал войну в уверенности, что с ним заод- но будет Австрия, а за Австрией и вся южная Германия, был так твердо уверен в этом, что не считал нужным делать серьезные приготовления. Он даже не сосредоточил должным образом наличных войск своих, открывая кампанию. Государственные люди Австрии должны хорошо знать, что вышесказанная уве- ренность императора Наполеона не была лишена основания. Если она обманула его, то лишь потому, что он забыл о добро- душном гиганте, на которого Германия опиралась. Он гото- вился совершить военную прогулку в Берлин и предпринять войну без должных приготовлений; между тем как Пруссия, обеспеченная Россией против Австрии, изготовилась к борьбе не на живот, а на смерть, и бросила на беспечного противника все силы Германии, все ее резервы и задавила его прежде, чем он мог опомниться. Что князь Бисмарк действовал ловко и что граф Мольтке искусный стратег, в этом нет сомнения; что бла- годаря им все было заранее хорошо рассчитано и подготовлено, этого нельзя не признать. Что эти расчеты оправдались, что они были возможны, этим Пруссия и князь Бисмарк и граф Мольтке были обязаны русской дружбе, которая не позволила Австрии шевельнуться и через то удержала остальную Германию под знаменами Пруссии. Что произошло бы, если б этого не было? Да и теперь стоит только России возвратить свободу своих дей- ствий, то есть перестать быть подстилкой, и призрак всемогу- щества Германии мгновенно исчезнет, и она займет свое место в ряду других государств. Мы говорим «стоит только России возвратить свободу своим действиям», отнюдь не хотим этим сказать, что она должна была стать во враждебные к соседней державе отношения. Напротив, желательно, чтобы наши дру- желюбные отношения к соседней державе упрочились, а упро- читься они могут не иначе, как при полной ясности их и при взаимной свободе и взаимном уважении обеих сторон. Неесте- ственно, чтобы великая держава, как Россия, навсегда или даже надолго оставалась под видом дружбы и союза в слепом подчи-
    нении чужой воле, будто в гипнотизме. Такие неестественные отношения непременно породят тьму недоразумений, и под на- ружным видом дружбы скопят тем более глубокую внутрен- нюю вражду, которая непременно разразится так или иначе, рано или поздно.
    Зачем нам эти союзы, эти концерты? Были между Рос- сией и Германией печальные недоразумения, порожденные именно неправильными отношениями, в каких обе державы прежде находились. Требовалось устранить эти недоразуме- ния, объясниться и стать друг к другу в правильные, то есть свободно-дружеские отношения. Мы радовались начинавше- муся разъяснению взаимных между двумя соседними импе- риями недоразумений, – радовались в надежде, что взаимные опасения между ними прекратятся. Этого и было бы достаточ- но; это возвращало и той, и другой стороне желательное спо- койствие. Если мы ничем не угрожаем нашему соседу и если он, в свою очередь, не злоумышляет против наших интересов, то мы можем находиться в наилучших к нему отношениях, – в доброй и истинной дружбе. Вот результат, которого желатель- но было достигнуть посредством ближайших и прямодушных объяснений между обоими правительствами. Зачем же еще какие-то союзы, какие-то соглашения?

    Если имелось в виду общее действие, какое-либо обшир- ное и опасное предприятие, требуемое интересам той и другой стороны, то соглашение ввиду общей цели имело бы смысл. Do ut des*. Но никакого общего предприятия, сколько известно, не предполагалось. Была речь о соглашении нашем с Германией и через нее (непременно через нее) с Австро-Венгрией для обе- спечения якобы европейского мира. Но какая нам надобность обеспечивать европейский мир? Что мы за жандармы европей- ского мира? Да и чти такое европейский мир? Довольно было бы с нас обеспечивать мир России в сфере ее интересов. Еще прежде, когда между нами и Германией были недоразумения,

    шла речь о какой-то лиге мира, и великий чудодей германской

    * Передаю тебе, чтоб ты мне дал (лат.) (один из видов безымянных до-

    говоров в римском праве).

    политики в продолжение некоторого времени все набирал охотников в эту священную лигу и через свои органы опове- щал свету о присоединении к ней то той, то другой из евро- пейских держав, чуть ли даже не Франции, так что вся Европа превращалась в великую лигу мира, вне которой оставалась только Россия, – а ее-то собственно и требовалось уловить. Как только она после дружелюбных объяснений министров всту- пила в соглашение с Германией для обеспечения воображае- мого европейского мира, разом исчез призрак всеобщей лиги мира, в которую входили Италия, Испания, Турция и пр. и пр. Великая лига исчезла, осталась только Россия, закабаленная и взятая на буксир. Во имя сохранения европейского мира она должна была возвратиться к своей обязанности обеспечивать безопасность, мир и величие Германии; под видом соблюдения европейского концерта, она должна была отдать себя в полное распоряжение берлинской политики. Взяв нас в руки, Герма- ния снова очутилась всерешающей державой. Князь Бисмарк посредством концерта успел уладить одно за другим интере- совавшие его дела, а нас между тем благополучно вытеснили с Балканского полуострова. Заручившись Россией, он легко мог пугнуть всякого, кто вздумал бы противиться его политике; с другой стороны, Россию можно было пугать то столкнове- нием с Англией, то европейской коалицией, в случае если бы русская политика позволила себе действовать вне концерта, то есть не по берлинской команде...

    Мало того, нас именем дружбы обязывают даже в нашем народном хозяйстве согласоваться с надобностями не своими, а чужой страны...

    Возможно ли России оставаться в таком положении? Великая держава, каковой Россия не может не считаться уже по своей громаде, весящей в судьбах мира гораздо более, чем можем мы расчесть, неспособна жить при таких условиях. Ее правительство и ее народ не могут при таких условиях обла- дать тем мощным духом, какой требуется ей для управления своими делами и для охраны своих интересов и своего досто- инства. Так как Россия, находясь в несвойственном ей положе-

    нии, все-таки остается по существу сама собой, то рано или поздно ей придется поплатиться тяжким напряжением сил, как это нередко с нею бывало и прежде, для того чтобы восстано- вить свое достоинство, возвратить свою независимость. Пре- бывая в несвойственном себе положении, Россия может только вредить и себе, и другим. Всякое ложное положение сопрово- ждается последствиями непременно вредными. Мы гораздо более можем способствовать обеспечению всеобщего пира, если мы в нашей политике будем самостоятельно управляться собственным чутьем и смыслом. Внося правду в наши отно- шения с другими державами, мы отрезвим одних и успокоим других; мы будем способны состоять не рабами, а поистине друзьями наших друзей. Только благодаря независимости, не- обходимой для государства, как воздух для живого существа, мы можем различать врагов от друзей и в токе событий среди меняющихся обстоятельств уразуметь, с кем приходится нам в данную минуту по воле Провидения идти вместе и против кого принимать предохранительные меры.

    Не отвлеченными принципами должны мы руководить- ся, а тем, что понятно говорит сердцу всякого, благом наше- го Отечества. Россия, как и всякая подобная ей держава, есть живая индивидуальность, которая в самой себе имеет нача- ла своего существования, своего разумения и своего образа действий. Если нельзя признать правильным международное соглашение, например, сословий во имя отвлеченного сослов- ного принципа, то не может точно так же и правительство дей- ствовать помимо интересов своей страны, во имя отвлеченных принципов. Было ли бы дозволительно русскому дворянину, например, мыслить не в духе своего Отечества и действовать не в единстве со своим народом, а в солидарности с классами других стран, по внешним признакам соответствующими, хотя существенно и по исторической формации чуждыми русскому дворянству. Тем паче русская монархическая идея есть нечто sui generis*. Она существенно разнится ото всякой другой мо- нархии в целом мире. Некоторые общие классификационные

    * Своеобразное (лат.)

    признаки нисколько не роднят русскую монархию с другими, не касаются ее индивидуальности, ее живой сущности, кото- рую русская монархия вынесла из истории. Руководиться в нашей политике пустой абстракцией вместо начала действи- тельного живущего в нашем народе, вместо духа, которым зиждется наше Отечество, есть одна из величайших ошибок, какими мы грешили в прошлое время. Тот только и может быть нам истинным союзником, кого ход событий сблизит с живы- ми и существенными интересами нашего Отечества, будет ли то президент Соединенных Штатов или богдыхан Китайский. Нам нет надобности справляться, в какую клетку помещают классификаторы то или другое правительство, мы должны знать только интересы нашего Отечества и руководствоваться в наших делах, в наших сближениях и разрывах только нашим долгом перед судьбами России.
    Мы уверены, что в наших словах захотят видеть намек на франко-русский союз, но мы решительно протестуем про- тив такого толкования. Мы желаем, чтобы Россия находилась в свободных, хотя и дружеских отношениях с Германией, но чтобы такие отношения были у нас и с другими державами, а равно и с Францией, которая, что бы там ни говорили, при- нимает все более и более подобающее ей положение в Европе. Зачем же в самом деле станем мы ссориться с ней и какая нам надобность до ее внутренних дел? Каждая страна, особенно столь значительная, как Франция, имеет свои судьбы, и нам не- зачем впутываться в них и хотеть переделывать их по своему. Но мы равномерно не имеем никакой надобности помышлять о сепаратном союзе с ней. Ради чего мог бы потребоваться такой союз? Если бы в самом деле произошло столкновение между Германией и Францией, то самое приличное, самое достойное и наиболее соответствующее интересам России положение был бы строгий нейтралитет. Нет ничего хуже, как вмешиваться в чужую ссору, и в подобных обстоятельствах нам следовало бы только принять должные меры к обеспечению нашего нейтра- литета и к охране наших интересов, зорко следя за событиями. Сама Россия не затевает никаких предприятий; все это знают,
    все в этом убеждены, хотя все в то же время, хватая все, что плохо лежит, лукаво обвиняют Россию в страсти к захватам. Ничего не затевая, мы не нуждаемся в союзниках; но было бы странно не желать, чтоб у наших противников были и кроме нас противники. Мы считаем совершенно невероятным, чтобы Германия когда-нибудь захотела искать с нами ссоры. Но если бы Англия, что возможно, столкнулась с нами на ближнем или дальнем Востоке, то нынешняя Франция, которая находится с ней почти в не меньшем, чем с Германией, антагонизме, веро- ятно, не осталась бы праздной зрительницей борьбы, а на это нам сетовать, право, нет причины…
    истечение сРока тРойственного союза и стРах евРопы пеРед свободной Россией

    Чтобы все было понятно в нынешнем положении дел, надо знать, что именно в марте месяце истекает срок злополучного для России «тройственного союза», выманенного у нее на три года в эпоху ее уничижения и секретно возобновленного также на трехлетие в 1884 году. Договор этот хранился в строжайшем секрете. В точности не было известно даже самое существова- ние писанного договора, и лишь в недавнее время проведалось его содержание и стало ясно, почему Россия падала в своем зна- чении, все более и более теряя характер самостоятельной дер- жавы, и почему шаг за шагом она была вытеснена с Востока. Между тем показались признаки решимости России выйти из положения столь ей несвойственного, столь недостойного и столь пагубного для ее жизненных интересов. Показались при- знаки, что Россия намерена возвратить себе свободу, стать ко всем европейским державам в равномерно-добрые отношения, не вступать ни в какие секретные заговоры. Что может быть естественнее, проще и безобиднее подобного решения? Не так ли должен вести себя каждый из членов европейского союза, не имеющий затаенных умыслов? Для России же такое прав- дивое положение стало необходимостью, доказанное опытом. И вот наши союзники встрепенулись. Все было употреблено в

    дело, толчки и прельщения, обман и софизмы, игра принципа- ми, психологические мотивы, космополитизм нашей диплома- тии, безграмотность нашей политики, угрозы коалициями. Чем ближе к сроку, тем лихорадочнее заметалась политика, ищущая снова захватить нас в свои сети. В Берлине уже дисконтируют психологический момент, выдвигая призрак революции, якобы угрожающей России со стороны декабристов и панславистов, в надежде, что она поспешит искать убежища и успокоения под рукой германского канцлера. Чтобы не могло установиться добрых взаимных отношений между Россией и Францией, де- лается все возможное для возбуждения недоразумений между ними. Французам показывается вид, что Россия все-таки оста- ется во власти князя Бисмарка и что между управляемыми им прямо Германией и косвенно Россией не только не ослабевают, но усиливаются интимные, грозные для Франции отношения; в этих видах сообщается по телеграфу во все концы мира даже о том что германский канцлер сделал визит супруге русского посла, полчаса беседовал с дамами, а пред тем совещался с русским послом, притом, быть может, подписывал прелимина- рии договора, гарантирующего Германии неприкосновенность Франкфуртского трактата. Говорят, в Петербург прибудет де- путация от германской гвардии и откроет там выставку своей новой амуниции, из чего Франция, конечно, лучше всего может понять, что между Россией и Германией утвердились не только интимные отношения, но и военная солидарность. России же между тем дается чувствовать, что Франция при всем задоре своего патриотизма ищет войти тоже в интимные отношения и союз с Германией. Пускаются в ход слухи о разных уступ- ках, которые Германия готова сделать для снискания союза с Францией, о вознаграждении ее за Эльзас и Лотарингию, о нейтрализации этих областей, о переделке европейской карты. Принимают в Берлине с великими почестями «великого Фран- цуза», старого Лессепса, якобы прибывшего с тайными пред- ложениями. Нам дается еще понять, что германский канцлер позволит нам подраться с Австро-Венгрией, которая, со своей стороны, вдруг изменяет тон по отношению к России. Тот са-
    мый граф Кальноки, который еще так недавно старался пере- щеголять лорда Солсбери в дерзостях по адресу России, вдруг заговорил минорным тоном. Официозные газеты венские, да- лее пештские, стараются быть не только вежливыми, но почти нежными к России. Пущены слухи, что наш посол при венском дворе затем и прибыл в Петербург, чтоб устроить сепаратный договор с Австро-Венгрией по делам Востока. Но в то же вре- мя стало известно, что Австро-Венгрия уже возобновила свой договор, или, точнее, заговор с Германией. Германские газеты сначала выражали как бы неудовольствие за тон, какой приняла Австро-Венгрия с Россией, а теперь уже ликуют, по-видимому, уверенные, что Россия вступила или вступит в упомянутое со- глашение с Австро-Венгрией, и со смехом объявляют это со- глашение ничем иным, как обманным возобновлением «трой- ственного союза». В самом деле, Австро-Венгрия возобновила свой договор с Германией, а если б оказалось правдой, что Рос- сия вступила с Австро-Венгрией в договорные отношения по делам Востока, то это почти и значило бы то, чего добивался всеми изворотами руководитель берлинской политики.
    Наше мнение никакой силы не имеет. Но на мнение наше в этом вопросе почему-то ссылаются как в Вене и Пеште, так и в Берлине. Мнение же наше таково: для России нет надобности вступать в договорные условия с какой бы то ни было держа- вой, так как Россия не имеет теперь намерения предпринимать активную политику. Мы полагаем, что достоинство России и ее интересы при настоящих обстоятельствах, при удержании полной свободы, будут более обеспечены, или, вернее, ее до- стоинство и интересы только при этом условии и могут быть обеспечены должным образом. С прискорбием видим мы, что благодаря «тройственному союзу» авторитет России поколе- бался, что враждебная ей политика, которой Россия сама спо- собствовала, оторвала от нее те страны, за независимость кото- рых она пролила столько своей крови, независимость которых дорога для нее, – конечно, не в отчуждении от нее, но в согла- сии с ней, так как единоверные ей народы Востока принадлежат к одной с ней системе и могут сохранять самые основы своего
    национального существования только в тесном союзе с ней. Но восстановить свое значение на Востоке она может не иначе, как сама собой. Пособие Германии или Австро-Венгрии не только не восстановит ее авторитета, но уронит его еще более. Это не поправит ее дел на Востоке, это будет только дальнейшей сту- пенью упадка, это будет паллиативом, который только усилит зло. Мы держимся мнения, которое, по-видимому, соответству- ет видам нашего правительства, судя по официозным заявле- ниям Politische Correspondenz, Le Nord: как ни прискорбно нам видеть смуту на Востоке, лучше воздержаться от всякого вме- шательства, если мы почему-либо не считаем удобным теперь же действовать самостоятельно, не прибегая к компромиссам с чуждыми Востоку державами, которые направляются туда лишь с целью хищений и которых каждый шаг там есть урон достоинству России и ущерб ее интересам. Все инсинуации о дележе Балканского полуострова – дело лукавое и к добру не ведущее. Россия не помышляет о территориальных приобре- тениях на Востоке. Если б она вздумала поглотить эти народ- ности, она расстроила бы только свой организм и осталась бы опять одинокой в мире. Ей нужны, напротив, самостоятельные, крепкие политические организмы на Востоке, лишь бы родные ей, соединенные с нею основным для всякого народа началом, верою. Восточная Церковь, вот та глубокая внутренняя связь, которая соединяет эти народы с Россией, – связь, которую не ценят должным образом верхоглядные наблюдатели. Она оста- ется в глубине своей действенной, несмотря на политические неурядицы, на незрелость и сумбур интеллигенции. Да разве и в самой России поверхность ее народа соответствует глуби- не? Разве мы сами не страдаем от чуждых нам доктрин и поня- тий, которые делают нас слепыми и вносят смуту в наши дела? Лишь бы только мы сами пришли в себя и стали бы мыслить и действовать самостоятельно, с сознанием своих истинных сил, – дела на Востоке исправятся и наши отношения к этим народностям определятся должным образом...

    Что касается Австро-Венгрии, то мы безо всяких дого-

    ворных условий можем находиться в наилучших к ней отно-

    шениях, если она откажется от притязания быть Балканским государством и отвергнет политику захватов и хищений на Востоке. Иначе между ней и Россией искреннего лада быть не может, и столкновение между ними рано или поздно последует неизбежно, последует независимо от чьей бы то ни было воли, последует роковым образом. Это не мнение наше, это сила вещей. Австрия, мы полагаем, могла бы опереться на Россию лишь в том случае, если б захотела возвратиться восвояси. В искреннем сближении с Россией она при таком направлении могла бы возвратить себе утраченное ею положение самостоя- тельной державы в европейской системе.

    Россия и славянство

    славянство и Русский язык

    Читатели, вероятно, уже обратили внимание на замеча- тельную статью чешской газеты Народные Новины, напеча- танную во вчерашней Современной летописи. Мы приветству- ем эту статью, как признак того, что скоро минует, наконец, то роковое предубеждение, которое отвращало чешскую печать от столь естественного сочувствия русскому народу и через то ослабляло силу славянского дела, как в России, так и вне ее пределов. Превратность этого направления была замечаема самими чехами: в 1863 г. гг. Палацкий и Ригер сочли даже нуж- ным лишить своей поддержки наиболее распространенную чешскую газету Народные Листы и основать новую – Народ, чтобы противодействовать столь ошибочному увлечению, но их газета не имела достаточного числа подписчиков и вскоре принуждена была опять уступить поле Народным Листам. С тех пор разумный и справедливый голос о России вовсе не мог доходить до чешской публики. Это было тем более при- скорбно, что чешская печать имеет значительное влияние на славянские племена в Австрии. Относясь к нам враждебно, она

    если и не охлаждала нашей симпатии к австрийским славянам, то не позволяла нам выражать ее явно, а с другой стороны – внося в славянский мир рознь, ни на чем не основанную, она внушала австрийским немцам и мадьярам презрительное о славянах мнение, выражавшееся на практике возрастанием их притязаний на господство над славянами. Интерес этого го- сподства требует, чтоб австрийские славяне были по возмож- ности разъединены, согласно правилу: divide et impera*. До сих пор, надобно сознаться, эта политика находила себе в самих славянах сильное орудие. В особенности чехи, так много гово- рившие о славянстве, усердно содействовали тому, что един- ство славянского племени было изгоняемо из мира действи- тельности в мир мечтаний. Казалось, что чем более шло речи о славянском единстве, тем дальше суждено было ему отходить от своего осуществления в тех сферах, где оно могло бы ока- зать австрийским славянам серьезную пользу. Панславизм в теории и разобщенность славян на практике, это было явление смешное и жалкое. Над ним смеялись и в то же время, видя его упорство, над ним недоумевали. В области языка он не обна- руживал никакого действия: естественно было предполагать, что сфера его действий должна быть иная, что он имеет в виду не племенное единство, которое выражается только в языке, а единство государственное. Едва ли не это мечтательное на- правление стремлений к славянскому единству было причиной того, что при всей их практической слабости им приписывали преувеличенное политическое значение и в них подозревали затаенную мысль, которая всех пугала, и прибавим, не могла не пугать. В политическом мире нет ничего хуже праздных мечтаний: они изнуряют мечтателей и вместе с тем делают их предметом совершенно законных опасений.

    Мы приветствуем упомянутую статью Народных Но- вин не только потому, что она свидетельствует о свободе от предубеждений против русского народа. Не менее важно то, что она выводит стремления к славянскому единству из это- го мира мечтаний и указывает им определенную и понятную

    * Разделяй и властвуй (лат.)

    практическую цель. Панславизм как мечта естественно пред- ставляется стремлением к неосуществимому в действитель- ности всеславянскому государству; как против всего неосу- ществимого, против панславизма в этом смысле должна была восстать действительная государственная жизнь повсюду, не только в Австрии, но и в России, что и было на деле и должно было быть. Напротив, панславизм как племенное единство есть факт, против которого никто восставать не может, как не вос- стают против явления природы. Но племенное единство есть единство языка и никакого другого значения не имеет. Надобно было выставить на первый план вопрос о языке и отвести в его область стремления к славянскому единству, чтоб эти стремле- ния, не могущие иметь государственного значения, нашли есте- ственную почву для своего развития. Только при этом условии панславизм перестает быть пугалом для окрестных народов, и только при этом условии он получает право жить и действо- вать. У австрийских славян обособление и дробление наречия доведено до крайности. Народный говор там разнится гораздо менее, чем литературные языки, разошедшиеся между собой преимущественно тем, что в них есть книжного, и пользовав- шиеся даже оттенками народного говора лишь для своего даль- нейшего обособления. Пора положить конец такому ходу дел, который вел не к единству и силе, а к розни и слабости: если б он продержался еще одно столетие, то славянские племена Австрии на столько же разошлись бы между собой, на сколько разошлись французы, итальянцы и испанцы, причем была бы только та разница, что это были бы малые народы, не имеющие средств даже поддерживать своих писателей покупкой их книг. Не подлежит сомнению, что сближению славянских наречий может быть положено прочное основание изучением русского языка, которое Народные Новины рекомендуют австрийским славянам. Чтобы литературные языки не расходились, а сбли- жались, для этого нужна сближающая сила, и эта сила может быть найдена только в языке, – в таком языке, которой мог бы служить средоточием для других славянских языков. Этой цели не соответствует ни один из славянских языков, кроме языка

    русского, и Народные Новины поступают совершенно правиль- но, советуя славянам употреблять русский язык как средство для своих взаимных сношений. Это предложение, мы твердо убеждены в том, есть ключ к национальной самостоятельно- сти австрийских славян. Пока оно не осуществится, до тех пор племенное единство славянское останется пустым словом, на которое никто не будет обращать внимания. Говоря это, мы отнюдь не увлекаемся русским патриотизмом. Мы не можем, конечно, не желать, чтобы значение русского языка ширилось и возвышалось. Распространение круга русских читателей за пределы русского народа и государства не может не оказать пользы русской литературе. И русская литература, и русский язык не могут не выиграть, если в их разработке примут уча- стие все славянская племена: большие богатства мысли и слова были бы, таким образом, внесены в общую сокровищницу. Мы не имеем причины скрывать, что смотрим радостными глазами на такое будущее, открывающееся для русской словесности и для русской цивилизации, с ней тождественной. Но все это еще в большей мере требуется в интересе австрийских славян. Если им суждена будущность, чему мы не можем не верить, то они должны усвоить себе один общий язык, который служил бы выражением их племенного единства и освободил бы их от не- обходимости искать объединяющий элемент в языке немецком, как было доселе и как всегда будет, пока останется в силе тепе- решнее разъединение австрийских славян. Усвоение русского языка для общих сношений, как сказано в Народных Новинах, отнюдь не стеснит развития отдельных славянских наречий. Они будут развиваться еще плодотворнее теперешнего уже по- тому, что под объединяющим влиянием языка русского пере- станут расходиться. Теперь многие славянские ученые издают свои книги на двух языках, на своем, славянском, и сверх того на немецком, как более распространенном. При знакомстве с русским языком он мог бы в этих случаях заменить собою не- мецкий к выгоде для всего славянского мира. А сколько част- ных удобств возникло бы вследствие того, что знакомство с русским языком открывает в России широкое поприще для дея-

    тельности всем тем австрийским славянам, которые не находят прибыльных или почетных занятий у себя дома!
    Говорить ли, что такой успех в деле славянской взаим- ности не заключает в себе ни для кого никакой политической опасности? Народные Новины игриво предполагают, что рус- ский язык уже усвоен образованными классами у австрийских славян и получил у них значение языка дипломатического. Труня над изумленными такой новостью и готовыми кричать о государственной измене немцами, Народные Новины заме- чают, что если говорить в австрийской имперской думе по- немецки не значит выдавать Австрию Пруссии, то точно так же и говорить в ней по-русски не может значить выдавать Ав- стрию России. Но этого мало. Мы должны усилить эти неопро- вержимые слова Народных Новин и можем говорить на этот раз весьма серьезно. В немецких газетах, издающихся на север от Австрии, мы встречали мнение, что Австрия обязана немечить Богемию, если не хочет, чтобы за это дело взялась северная Германия. Мы спрашиваем, дружеским ли или враждебным Австрии расчетом продиктовано это требование? Не заключа- ется ли в нем признание видов северной Германии на захват Богемии, этой естественной крепости в сердце Европы? Пусть всякий политический человек, заслуживающий этого имени, скажет, было ли бы в такой же мере противно интересам се- верной Германии присоединение к ней Богемии и некоторых других частей Австрии, в какой мере противно интересам России расширение ее политических притязаний за пределы собственно русского народа. Россия, конечно, не может желать онемечивания австрийских славян, но если бы предстоял вы- бор между их онемечением и их присоединением к России, то всякий русский патриот, скрепя свое славянское сердце, пред- почел им первое. Австрийские политики это очень хорошо зна- ют: они лицемерят, когда утверждают противное. Но если б они и не имели доверия к здравому смыслу русской политики, если б они опасались, чтобы Россия не увлеклась как-нибудь, в противность своим очевидным интересам, слепой страстью присоединения и завоевания, то неужели они не уверены, что
    тогда Россия имела бы против себя весь цивилизованный мир? А будет ли весь цивилизованный мир защищать Богемию от захвата со стороны Германии?
    Истинные отношения русской национальной политики к Австрии ясны, как день, и их можно высказывать с полной от- кровенностью.
    После той черной неблагодарности, которой Австрия со- биралась удивить весь мир и которая повела к злоключениям, удивившим австрийское правительство, не позволительно ли нам, русским, желать, чтобы положен был когда-нибудь ко- нец этим незаслуженным с нашей стороны отношениям? Мы желаем этого в своих интересах, которые в известной степени страдают от австрийского недоброжелательства к нам, но поис- тине мы в этом деле гораздо менее заинтересованы, чем сама Австрия и как государство, и как совокупность народов, со- стоящих под австрийским скипетром. Эти народы, уж конечно, не радуются тому, что взыскиваемые с них налоги непрерывно возрастают и что, несмотря на то, австрийские финансы грозят катастрофой всем подданным монархии Габсбургов. Всего ме- нее может теперь радоваться Богемия, которая кроме налогов понесла на себе все последствия несчастной войны и всю тя- готу прусских реквизиций. Что ж может избавить австрийские народы от продолжения этих бедствий, как не добрые отноше- ния к их восточному соседу, равнодушие которого к судьбам Австрийской империи, ею самой ему навязанное, есть главный источник того мрака, который делает столь страшной для ав- стрийских народов перспективу австрийского будущего? Меж- ду нашими интересами и интересами австрийских народов нет противоречия. Мы ничего более не желаем, как такой полити- ческой комбинации на Дунае, которая дозволила бы нам жить в дружбе с тамошними населениями; мы желаем там торжества тем интересам, которым невыгодно удивлять мир неблагодар- ностью к России. На осуществление этого желания мы надеем- ся, потому что истинный интерес австрийских народов гораздо настоятельнее требует того же, чем наш собственный интерес. Мы не хотим навязывать им политику для нас выгодную, а для
    них в каком-либо отношении опасную. В политике, для нас только желательной, заключается для них единственное спасе- ние. Опыт показал, что мы можем жить и без этой политики, сами выпутываясь из затруднений и сохраняя свое положе- ние в Европе: та политическая комбинация, которая возникла вследствие прошлогодней австро-прусской войны и на днях выразилась в парижских свиданиях государей Европы, возвы- сила цену существующего в Европе политического равновесия, которое, очевидно, рушилось бы, если бы Россия потерпела в своем европейском положении ущерб, хотя издалека похожий на то, что в последнее десятилетие выпало на долю Австрии. Будет ли или нет держаться в силе австрийская враждебность к нам, ни на чем, кроме недоразумений, не основанная, это для нас отнюдь не вопрос жизни и смерти, но это несомненно во- прос жизни и смерти для австрийских славян. Как же нам не надеяться, что эти недоразумения должны, наконец, рассеять- ся? Как нам не надеяться на это ввиду повсеместного торжества начала национальности, которое признано в Австрии на бумаге и должно быть признано в действительности, чтобы преобра- женная Австрия могла протянуть нам руку на вечную дружбу, основанную не на случайных комбинациях дипломатии, а на силе вещей столь же неизменных и неискоренимых, как неиз- менны и неискоренимы физические данные, определяющие со- бой границы государств и их тяготения? Недоразумения, вле- кущие Австрию к явной гибели, основаны на недостатке веры в историческое призвание славянского племени. Мы далеки от того, чтобы винить в этом недостатки веры австрийских пра- вителей, тем более, что многие из австрийских славян сами подавали к тому сильный повод, выступая слишком робко в своем качестве славян и как бы конфузясь своего славянства. В этой застенчивости, препятствовавшей австрийским славянам смотреть на русских открыто и честно, как на своих единопле- менников и естественных доброжелателей, другие народы Ав- стрии не могли не видеть раболепства и не могли не приходить к заключению, что славяне не имеют будущности, когда сами от себя отрекаются. Кто, в самом деле, уважает раболепных,

    кто принимает в расчет разъединенных, кто делает уступки, когда требующие их сами тщательно утаивают свою силу? Ав- стрийские славяне, разбитые на отдельные, все более и более дробящиеся племена и наречия, – песок, из которого можно сделать что угодно, arena sine calcе*. Они могут пользоваться уважением и получить голос только в соединении. Песок дол- жен быть связан известью, а эта известь для австрийских сла- вян – их славянство, та самая известь, которая связывает их и с нами. Пока они чуждались связей с нами, не могло быть у них связей и между собой. Их племенная близость с нами есть ис- тина очевидная. Пока они отрекались от этой истины в угоду господам своим, можно ли было удивляться, можно ли было сетовать, что господа их господствовали над ними? Но другое дело не сетовать, не упрекать, не обвинять, и другое дело сочув- ствовать или помогать. Мы, русские, не могли сочувствовать австрийской политике, не верившей в славянское будущее, в которое мы твердо верили, и тем менее могли мы помогать этой политике своей дружбой, когда наша дружба содействовала бы угнетению того, что нам родственно и сочувственно, и что, по нашим понятиям, способно к богатому, для всего человечества плодотворному развитию в будущем. Стомиллионное племя не могло быть помещено в Европе только для того, чтобы быть предметом онемечения, и если этот аргумент не имел убеди- тельной силы для политиков немецко-жидовской, как выража- ются Народные Новины, национальности, то из этого не следо- вало, чтобы и мы, русские, были расположены отрицать его. Но чем менее могли мы сочувствовать австрийской политике, тем более должны были мы сетовать на австрийских славян, ее под- держивавших своим отчуждением от нас, и тем с большим вос- торгом должны мы были встретить тот шаг их, который свиде- тельствовал, что, наконец, истина пробивается и в Австрии на свет Божий. Вот причина тех оваций, которых предметом были наши славянские гости и которые были для них самих столь неожиданны. Это были овации народные. Русское правитель- ство не принимало в них ни малейшего участия. Достаточно

    * Бесплодная пустыня (лат.)

    было их видеть, чтоб убедиться, что никакое правительство в мире не может искусственно вызвать нечто подобное.
    славянские пеРвоучители
    На солунских братьях мы видим, как духовный подвиг, совершаемый в тишине и уединении, становится могуществен- ной силой, изменяющей лицо мира. Мефодий был, по сказанию, воином, военачальником, наместником царским, управлял сла- вянскими населениями, покрывавшими его родину Македонию, и в этом качестве именовался, как говорит сказание, «князем словенским». Но не здесь его мировое значение; о Мефодии не было бы и помину, если б его деятельность ограничилась этим поприщем. Он стал великим деятелем, когда, отказавшись от мира, ушел в монастырь, где и соединился с младшим братом своим Константином, в монашестве Кириллом, который с само- го детства был влеком духовной жаждой, с детства посвятил себя науке и, достигнув высоты ее, изведав глубины эллинской мудрости, изучив языки латинский и еврейский, в юном воз- расте стяжал себе почетное именование «философа» и, отказав- шись от блистательного поприща при царском дворе, укрылся в монастырь. Здесь положено было начало апостольскому слу- жению обоих братьев. Они были потом призваны проповедо- вать Евангелие славянским племенам на Мораве, уже внешним образом причисленным римскими миссионерами к Христовой Церкви, но остававшимся внутренне чуждыми ей. Какого бы ни были солунские братья племенного происхождения, грече- ского или славянского, язык славянский был им как свой род- ной. В Солуни они были окружены славянским морем. Македо- нию оспаривают выродившиеся потомки греков, но сами они и тогда, как теперь, терялись малыми островками в этом море нового племени, еще не выступавшего тогда на свет истории.

    На каком славянском наречии писали и благовествовали первоучители славянские? Вопрос праздный. Мы не сомнева- емся, что язык этот был первоначальный славянский, еще не разделившийся на диалекты, хотя заключавший в себе все семе-

    на их, как язык гомерический слитно заключал в себе элементы еще не обособившихся диалектов греческих. Все столь разроз- ненные славянские языки могут распознать в слитном единстве церковного языка свои исключительные особенности – и рус- ский, и чешский, и польский. Чем дальше восходим мы в сла- вянскую древность, тем более сближаются между собой ныне совершенно разрозненные наречия и, наконец, сливаются в том первобытном языке, который солунскими братьями был право- написан, благоустроен по образцу греческого словосочетания и посвящен Христовой Церкви. Слава братьям солунским! Слава нашим первоучителям! Это было истинно творческим деяни- ем. Они положили начало новому миру великих созиданий и, руководимые Промыслом, в момент расторжения Апостоль- ской Церкви обеспечили верным залогом бытие Восточного Православия. Недаром встретили они лютое сопротивление в местах их проповеди у западных славян, которые находились в черте ведения римского владыки. Их обвиняли в ереси и, ис- кажая истину, в укор им учили, что Бога не достоит хвалить иными языками, кроме еврейского, греческого и римского, по писанию Пилатову на Кресте Господнем. Написание на Кре- сте Господнем знаменательно, – но в каком смысле? Учители Церкви, проповедники веры, богословы должны восходить к этим трем языкам, хранящим в себе первоисточники веры. Если церковная жизнь народа не будет посредством его учите- лей в неразрывной связи с первоисточниками вероучения, то она оцепенеет, омертвеет и ее учители утратят подобающий им авторитет. Но путь к первоисточникам есть путь науки, и толь- ко посвятившие себя ей люди должны восходить к ней, о чем и следует усердно заботиться радеющим о благе Церкви вла- стям. Не позолотой храмов, не блеском облачений можем мы достойно прославить нашу Церковь; не это одно должны мы приносить ей за благодать ее действия среди нас, но и лучшее, что дано человеку, нравственные силы наши, наш умственный труд. Горе нам, если мы будем небречь о должном воспитании юношества, особенно обрекающего себя ближайшему служе- нию Церкви и государству, и оставлять своих священников в

    раскольническом разобщении с первоисточниками богослов- ского ведения! Но если учителям Церкви и руководителям на- рода предложить высокий путь науки, то сами народы остаются на местах, и чтобы просветить их, надо снизойти к ним. Народ и язык по-славянски есть одно понятие и одно слово. Богословы должны изучать языки написания Креста Господня; но новые призываемые к жизни народы не могут превратиться в исчез- нувших греков и римлян и перестать быть собой.

    Государственным языком Римской Империи был язык римский, и Западная Церковь, которая заступила место пав- шей Империи, став сама государством, усвоила себе и язык го- сударственный, отрицая у всех подчиненных ей народностей право славить Бога на своих языках.

    Что же сделали наши первоучители? Они призвали наш первобытный язык к божественному славословию, они освя- тили его, они внесли в него начало бессмертной жизни. Но язык есть народ: они возвели новый пришедший в мир народ к исторической жизни; они создали новую в мире силу, кото- рой суждено свое назначение в домостроительстве Промыс- ла, силу, которой при возникшем разделении Церкви сужде- но пребыть на Востоке в противоположность возникшему на Западе движению. Если бы Кирилл и Мефодий не освятили наш первобытный язык, не возвели бы наше слово в Богослу- жебный орган, не осталось бы места и не было бы сосуда для Восточно-Православной Церкви, некому было бы исполнять дело ее судеб.

    А наши давние предки, те славянские роды, которые жили
    рассеянно на безмерном пространстве нашего нынешнего От- ечества, где бы нашли они то объединяющее и зиждительное начало, которое собрало их в одно великое целое? Где была бы наша святая Русь, наше Отечество? Те ли события управляли бы миром, та ли бы история слагалась в течение тысячелетия? Мысль останавливается пред величием судеб, бывших послед- ствием столь, казалось бы, малозаметного, столь негромкого начала, как преложение Священного Писания и православного богослужения на славянский язык…

    Язык Кирилла и Мефодия стал основой нашего народно- го образования, основой русского языка. В нем первоначальная стихия нашего нынешнего слова. Мы должны свято блюсти этот первоначальный источник, возобновлять и поддержи- вать внутреннюю связь с ним нашей нынешней литературной речи, как должны поддерживать связь нашей церковной науки с первоисточниками богословского ведения. В нем таится кре- пительная и освещающая сила. Но чтобы сила эта могла дей- ствовать, чтоб она была плодотворна, мы должны не внешним образом относиться к ней, но сколько возможно очищать ее от грубой примеси невежества и омертвения. Восстановить фо- нетику древнеславянского языка было бы напрасным усилием; но исправить явные искажения возможно и легко при усердии достаточно просвещенном. Мы должны, по крайней мере, очи- стить его от чудовищных форм, глубоко противных ему, вне- сенных в него западно-русскими, полупольскими друкарнями, каковы бывшим, соревнующым, прочым, также сславима, ссу- щих и т. п. Как возмутили бы эти искажения наших первоучи- телей, которые от такой мудрости, с таким глубоким чувством языка правописали его и с такой тонкостью различали смысл его речений, употребляя каждое по его внутренней силе, точно так же как уловляли законы его словосочетания в соответствие с эллинским.

    Первобытный славянский язык, священный язык Ки-

    рилла и Мефодия, перестал быть говором вседневной жизни и многое в нем для народа не вразумительно, – и вот мы пред- лагаем священные книги, как говорится, со славянского языка на русский. Но славянский язык есть также русский, только в его древнейшем состоянии. Все древние памятники нашей письменности писаны на этом языке; славянский язык есть славяно-русский и, желая делать его вразумительным для на- рода, мы должны, сохраняя его склад, только заменять неудо- бопонятное понятным. Неужели Отец наш будет понятнее для нашего народа, чем Отче наш, и разве эта звательная форма не есть форма нашего же языка, только в его молитвенном, цер- ковном употреблении? Передавать в форме вседневного говора

    то, что для народа неразрывно связано с предметами священ- ными, не значит приближать слово к разумению народа, а на- против, удалять от него. Скажите, например, господин вместо Господи. Как во всем, так и в этом, и особенно в этом, тре- буется не казенная, что называется, работа, а талант: знание, тонкость такта и усердие труда.

    Польский вопрос

    польский вопРос

    В политическом мире нет ничего обманчивее общих пра- вил и отвлеченных формул. Сами по себе они мертвы и двус- мысленны; в своей отвлеченности они могут безразлично отно- ситься к случаям противоположным, и две враждебные стороны могут весьма часто, с одинаковым правом, ставить один и тот же девиз на своем знамени. А потому-то и нельзя судить о яв- лениях жизни на основании каких-нибудь отвлеченных сентен- ций. В действительности все до бесконечности определенно и индивидуально; все в ней требует особой точки зрения и особой оценки, и наши понятия будут годны для такой оценки лишь по мере своей способности приблизиться к факту и освоиться со всеми его особенностями. Без этой способности наши понятия будут все то же, что открытые, но не зрячие глаза.

    В Европе за последнее время особенно часто и громко
    говорилось о правах народности и принципе невмешатель- ства. И права народности, и принцип невмешательства – очень хорошие понятия, заслуживающие почетного места в мире идей. Ничего нельзя возразить против них, и остается только пожелать, чтоб они приобретали все большую силу и ясность в умах. Но иное дело признавать какое-либо правило, и иное дело употреблять его для оценки данных явлений. Иное дело понятие, и иное дело суждение. Понятия у нас могут быть пре- красные, но суждения у нас могут выходить никуда не годные;
    а чтобы наши суждения были годны, для этого мало иметь пре- красные понятия, для этого необходимо, чтобы наши прекрас- ные понятия соответствовали факту. Дважды два, без всякого сомнения, дают четыре; но если в том счете, который подают нам события, окажутся другие цифры, то сколько бы мы ни твердили несомненную истину: дважды два четыре, никакого толку не выйдет, а чтобы вышел толк, надобно исчислить дан- ные цифры и в них что сложить, а что вычесть.
    Вопрос о правах народности был возбужден и поднят в последнее время преимущественно итальянским делом. Кому не известны обстоятельства, среди которых разыгрывалось это дело? Кому не известно что способствовало его успеху и чему оно было обязано всеобщим сочувствием? По поводу этого дела с особой энергией повторялось еще учение о невмешательстве во внутренние дела независимого государства. Так как эти уче- ния сами по себе очень основательны и так как общественное мнение везде симпатически относилось к итальянскому делу, то все заявления этих принципов по поводу итальянского дела были встречаемы живейшим одобрением. Император ли Напо- леон III или министр ее британского величества ссылался по этому делу на права народностей или на теорию невмешатель- ства, эффект всегда был очень хороший, хотя весьма нередко одно и то же мудрое правило провозглашалось с противопо- ложных сторон и в противоположном смысле.
    Но теория невмешательства не препятствовала западным державам вмешиваться очень деятельно в ход итальянского дела; принцип народности не помешал Франции присоединить к себе Ниццу, которая, по этому принципу, точно так же при- надлежит Италии, как принадлежит ей Венеция. Права народ- ностей и принцип невмешательства напрасно стучатся теперь в ворота Рима: французские войска не очищают вечного города. Теория невмешательства не препятствует Англии управлять ту- рецкими делами и забирать в свои руки греческую революцию; права народностей не помешали ей пристукнуть турецких сла- вян, когда они подняли было голову – не только во имя народ- ности, но с жалобами на всевозможные угнетения. Черногорцы

    не были ни подданными, ни даже данниками султана, а тот же самый британский министр, который накануне торжественно провозглашал принцип народностей, трактовал черногорцев как мятежников. Корабли с волонтерами и боевыми припасами отправлялись из английских портов в Италию, когда там кипе- ла борьба, и никто не придавал этому важности; а вот теперь идут горячие толки о том, по какому праву попали в Сербию ружья с тульским клеймом. Значит, сила не в общих учениях, а в их применении. Значит, сила заключается в индивидуально- сти каждого факта, в его обстоятельствах, в его особенностях. Английское правительство находило уместным припомнить теорию невмешательства и права народностей по отношению к итальянскому делу; оно находит неуместным припоминать эти теории в турецком вопросе, точно так же, как и Франция счи- тает это неуместным по отношению к римскому делу. В какой мере уместно одно, а неуместно другое, об этом можно судить так или иначе; очевидно только то, что сила состоит не в об- щих аксиомах, а в оценке факта и в интересах и побуждениях, руководящих этой оценкой. Уважительны или неуважительны эти интересы и побуждения, но их непременно нужно принять к сведению, с ними непременно нужно счесться, потому что в них заключается жизненная сила оценки; а общие сентенции ничего не значат и пленяют только глупцов, которые смотрят на вещи выпученными, но не зрячими глазами.

    Не говорите англичанину о правах народностей в Индии:
    он сочтет вас сумасшедшим, точно так же как француз сочтет вас таковым же, если вы заговорите ему о правах народностей в Алжире. Они не станут и возражать вам. Но вы немного выигра- ете, если вздумаете повести с англичанином речь о восстанов- лении кельтической народности в Ирландии, или с французом о возможности независимого политического существования того же племени в Бретани. Напрасно стали бы вы развивать теорию прав, принадлежащих каждой народности на самостоятельное существование: никто не стал бы вас слушать и вам бы замети- ли, что вы говорите вещи совершенно невозможные. Вам ска- жут, что вы применяете свою теорию бестолково, что теория

    эта хороша сама по себе, но никак не может быть применяема к случаям, вами взятым, что не всякая народность может пре- тендовать на самостоятельное политическое существование и что произошел бы самый бессмысленный хаос, если бы вдруг заявились на деле такие притязания. Вам скажут, что права имеет только та народность, которая доказала их своей истори- ей и умеет хранить и поддерживать их; вам скажут, что права заключаются не в букве, не в слове, не в фразе, а в действи- тельности, в существующих условиях и отношениях, в данном сочетании жизненных сил. Вам скажут, что действительность служит не только самой лучшей, но и единственной поверкой действительных прав; что же касается до посторонних сочув- ствий и приговоров, то они ничего не решают, пока эта про- верка не состоялась. Общественное мнение будет принимать ту или другую сторону по разным побуждениям и интересам, не- редко не имеющим никакого отношения к вопросу о правах на- родностей. Если у человека, которого мы не любим, возникнет спор с другим, и если основания спора нам еще мало известны, то мы невольно будем принимать сторону его противника. Как отдельные люди, так народы и государства могут быть пред- метом симпатий и антипатий, и точно так же в случае спора между двумя народностями общественное мнение может при- нимать сторону той или другой, смотря по своему настроению, независимо от сущности возникающего спора. Иногда причи- ной предубеждения бывает самое могущество торжествующей народности, и общественное мнение склонится своим сочув- ствием к стороне слабейшей, даже к самому несбыточному и отчаянному делу. В то время, как Англия боролась с кровавым возмущением сипаев в Индии, разве европейская журналисти- ка не вопияла о правах народностей, не оглашалась криками сочувствия к этим жертвам коварного и могущественного Аль- биона? Разве общественное мнение, например во Франции, не готово было рукоплескать всякому успеху индийских мятеж- ников, даже неистовству их возмездий? Если бы можно было вообразить себе какую-нибудь серьезную попытку в Ирландии отделиться от Великобритании, разве во Франции не стали бы

    радоваться всякому, хотя бы мнимому успеху такого отчаянно- го дела, не стали бы оглашать землю и небо воплями негодо- вания при несомненном торжестве Великобритании, не стали бы барабанить на все лады учение о правах народностей? Но этот шум не произвел бы никакого впечатления в самой Ан- глии; дело шло бы своим ходом, и ни один англичанин не дал бы никакого значения всем этим крикам и воплям, точно так же как теперь янки в Северной Америке нимало не смущается мнениями англичан о его кровопролитной распре с отделивши- мися штатами; он не конфузится, слыша из-за моря неблагопри- ятные суждения; он огрызается на своих порицателей и на каж- дое жесткое слово шлет десять, двадцать еще более жестких, а между тем продолжает свое дело и бьется до истощения сил, чтобы возвратить отпавшие части своего государства.

    Всякий знает, что на всякое дело можно смотреть с раз- ных точек зрения и что противоположные интересы будут относиться противоположным образом к одному и тому же делу. Англичанин и не рассчитывает на сочувствие францу- за, и француз, в свою очередь, не рассчитывает на сочувствие англичанина в своих успехах или неудачах. И тот, и другой сумеют вычесть из посторонних сочувствий или несочувствий именно то, что есть в них постороннего; и тот, и другой поста- раются прежде понять свое дело собственным умом, оценить и взвесить его собственным чувством; ни тот, ни другой не ста- нет конфузливо прислушиваться к чужим мнениям, для того чтоб определить по ним образ своих действий; и тот, и другой будут действовать из полноты собственных сил, интересов и побуждений. Возможное ли дело, чтобы в случае борьбы или кризиса тот или другой стал мерить себя чужим аршином или, помилуй Бог, аршином своего противника?

    В этой беспрерывной борьбе за существование, которую мы называем жизнью, называем также историей, всякое дело имеет и защитников, и противников. Если бы не было защитни- ков, то не было бы и дела; если бы не было противников, то оно не могло бы заявить себя и показать свою силу, свои права на существование и развитие. Посреди этой борьбы, называемой

    жизнью и историей, все права относимы и все интересы одно- сторонни. Если есть защитники, то есть и противники; если есть противники, то должны быть и защитники. И у противников, и у защитников есть свои более или менее уважительные интере- сы, свои более или менее уважительные права; жизнь и история покажут, чья сила сильнее, чьи права правее. Но среди борьбы никто не может стоять за обе стороны или не стоять ни за одну. Кто не хочет участвовать в борьбе, тот уходи с поля, – а на поле битвы всякий должен быть или защитником, или противником.

    Какая надобность англичанину или французу доиски- ваться истины в споре между русскими и поляками? Посто- ронний наблюдатель будет судить дело, руководимый не мо- тивами дела, а своими личными сочувствиями или своими интересами, если они как-нибудь замешаны в чужом споре. Очень естественно, что ни англичанин, ни француз не пламене- ют усердием к интересам России и не были бы огорчены, если бы русское дело в чем-нибудь потерпело ущерб. Еще недавно Европа с недоверием и страхом оглядывалась на северный ко- лосс; еще недавно опасалась она его военного деспотизма. Те- перь эти опасения приутихли, Россия перестала быть пугалом; но пока никому еще особенно не нужно ее могущество, никто особенно не стал бы скорбеть от невзгод, которые приключи- лись бы ей извне или внутри. Никто со стороны не задает себе серьезного вопроса: эта сила, так тяжко и так медленно сла- гавшаяся в северо-восточных пустынях Европы, – истинная ли это сила, или метеор, возникший случайно, призрак, который должен исчезнуть? Никто не обязан и никто не может при- нимать к сердцу русское дело, страдать за него, надеяться за него, умирать за него, – никто, кроме русского человека. Нигде наше историческое призвание, наша народность, наши судьбы, наши страдания и торжества не могут быть почувствованы со всей энергией жизни, как здесь, в самой России, в нас самих. У всякого дела два конца, всякое дело имеет и защитников, и противников, и ни в ком русское дело не может иметь себе за- щитников, как в самих русских, хотя противников оно может иметь в изобилии повсюду.

    Вопрос о Польше есть столько же русское, как и польское дело. Вопрос о Польше был всегда и вопросом о России. Между этими двумя соплеменными народностями история издавна поставила роковой вопрос о жизни и смерти. Оба государства были не просто соперниками, но врагами, которые не могли существовать рядом, врагами до конца. Между ними вопрос был уже не о том, кому первенствовать или кому быть могуще- ственнее: вопрос между ними был о том, кому из них существо- вать. Независимая Польша не могла ужиться рядом с самостоя- тельной Россией. Сделки были невозможны: или та, или другая должна была отказаться от политической самостоятельности, от притязания на могущество самостоятельной державы. И не Россия, а прежде Польша почувствовала силу этого рокового вопроса; она первая начала эту историческую борьбу, и было время, когда исчезала Россия, и наступило другое, когда исчез- ла Польша. Навсегда ли удержит силу этот роковой вопрос, или наступит время, когда при могущественной и крепкой России может жить и процветать самостоятельная Польша? Об этом можно размышлять на досуге, но в минуту кризиса, посреди борьбы, поляку естественно отстаивать польское дело, а рус- скому естественно отстаивать русское дело. Польша утратила свою самостоятельность, но она не примирилась со своей судь- бой; польское чувство протестует против этого решения, чув- ство своей народности еще живо и крепко в Польше; оно всасы- вается с молоком; оно ревниво охраняется и поддерживается; оно питается и усиливается страданиями. Утратив политиче- скую самостоятельность, поляк не отказался от своей народно- сти, и он рвется из своего плена и не хочет мириться ни с какой будущностью, если она не обещает ему восстановления старой Польши со всеми ее притязаниями. Ему недостаточно простой независимости, он хочет преобладания; ему недостаточно осво- бодиться от чужого господства, он хочет уничтожения своего восторжествовавшего противника. Ему недостаточно быть по- ляком; он хочет, чтоб и русский стал поляком, или убрался за Уральский хребет. Он отрекается от соплеменности с нами, превращает в призрак историю и на месте нынешней России

    не хочет видеть никого, кроме поляков и выродков чуди или татар. Что не Польша, то татарство, то должно быть сослано в Сибирь, и на месте нынешней могущественной России должна стать могущественная Польша по Киев, по Смоленск, от Бал- тийского до Черного моря. Винить ли, осуждать ли польского патриота за такие притязания? Что толку винить и осуждать! Логические аргументы ни к чему не ведут в подобном споре; никакое красноречие не может помочь его разрешению; в по- добном споре могут говорить только события, только они об- ладают убедительным красноречием и неотразимой логикой. В подобном споре решают не слова, а факты, и факты решили. Но как бы то ни было, разумны или неразумны польские притяза- ния, они понятны и естественны в поляке. Осуждайте и оспа- ривайте их, оспаривайте и словом и делом; но согласитесь, что даже в крайностях, даже в безумии своем польский патриотизм все-таки есть дело естественное в поляке. События решили, но поляк подает на апелляцию, он не теряет надежды и утешает себя сочувствиями посторонних, не разбирая, много ли толку в этих сочувствиях и точно ли в них есть сочувствие к нему или только неприязнь к его противнику. Ему рукоплещут, о нем скорбят, но в самом-то деле только он один в целом мире может чувствовать призыв своей народности. Ему нечего прибегать к разным теориям, ему нечего толковать о правах народностей и о разных других истинах: ему достаточно назваться поляком, чтобы всякий мог понять, чего он хочет или чего бы должен хотеть. Благоразумие и опыт могут научить его лучше и вернее понимать интерес своей народности и действовать с большим смыслом и с большей для нее пользой. Но на истинных или ложных путях поляк – естественный защитник своего дела. За отсутствием поляка, кто же возьмется быть поляком.

    Так бы казалось. Но рок не до конца прогневался на
    Польшу. Он поразил ее, но он же и судил ей редкое счастье: на противной стороне в самом разгаре битвы поляк находит себе союзников, которые готовы подписать, не разбирая, все его условия. На русской стороне находит он людей, которые с трогательным великодушием готовы принести ему в жерт-

    ву интерес своей родины, целость и политическое значение своего народа, находит людей, готовых из чести послужить ему послушными орудиями, – людей готовых с энтузиазмом повторить все, что скажут недруги русского имени, все, что может обесславить и опозорить русское дело, все что может возвеличить и украсить противную сторону, – людей, готовых быть поляками не менее, если не более, чем сами поляки.

    19 февраля, в самый день восшествия на престол ныне царствующего Императора и вместе в годовщину освобожде- ния стольких миллионов народа от крепостной зависимости, разбрасывалось в Москве новое изделие нашей подземной пе- чати. Мы было думали, что эта забава уже надоела нашим про- грессистам, но вот перед вами новая прокламация со штемпе- лем Земля и Воля. Авторы этого подметного листка, говоря от лица русского народа, взывают к нашим офицерам и солдатам в Польше, убеждая их покинуть свои знамена и обратить свое оружие против своего Отечества. Такого поступка нельзя было бы ожидать даже от наших прогрессистов. Это еще хуже по- жаров. Но надобно думать, что прокламация эта, как и многое другое, есть дело эмиссаров польской революции, хотя нашему народному чувству оскорбительно и больно, что наши враги так низко думают о нас, рассчитывая на успех подобной проделки. Неужели в самом деле русский народ подал повод к такому пре- зрительному мнению о себе? Как бы то ни было, факт перед глазами: значит есть что-нибудь у нас оправдывающее такую тактику наших врагов; есть, стало быть, к стыду нашему, такие элементы у нас, на которые могут они рассчитывать и которые своим существованием клевещут на свою родину. Польские агитаторы образовали у нас домашних революционеров и, пре- зирая их в душе, умеют ими пользоваться, а эти пророки и ге- рои русской земли (как польские агитаторы чествуют их, льстя их глупостям) сами не подозревают, чьих рук они создание. В самом деле, подумайте, откуда бы они могли выйти у нас, к чему могли бы они примкнуть, в чем бы они могли держаться? Что глупости у нас довольно, в том, конечно, нет сомнения. Но одного этого качества было бы недостаточно, чтобы сгруппи-

    ровать людей, возбудить их к действию, поселить в них убеж- дение, будто они ни с того ни с сего действуют во благо своего народа и от его имени, в том, как они позорят его и посягают на все основы его исторического существования. Почему все эти нелепости высказывались у нас тоном некоторого убеждения и энтузиазма в то самое время, когда русский народ возрождался к новой жизни, когда каждый русский должен был стоять на своем посту, честно исполняя свой долг? Нет, для этого одной глупости мало! Нужно было, чтобы к туземной глупости при- соединилось какое-нибудь чужое влияние, чтобы какая-нибудь ловкая рука поддержала это обольщение, дала этим нелепостям опору, гальванизировала эту гниль. Рука эта нашлась; она дей- ствовала искусно, она действует и теперь; но результаты обма- нули ее. Наши враги перехитрили; они слишком увлеклись сво- им презрением к русскому народу. Они действовали обманом на слабые головы, но за то и сами жестоко обманулись. Считая Россию не только «больным, расслабленным колоссом», но раз- лагающимся трупом, они затеяли свою кровавую шутку. Они в самом деле вообразили, что наши войска разбегутся, или ста- нут под их знамена, как им сказали их друзья. Они понадеялись на разные прокламации и адресы, будто бы от русской армии, и, понадеявшись, подали сигнал к восстанию. Кто же виной этих прискорбных событий, которых театром стала теперь Польша?

    Авторы упомянутого выше подметного листка упре-
    кают правительство той кровью, которая там теперь льется. Но кто бы они ни были, поляки или русские, пусть они поду- мают: ближайшей виной этой крови были они сами. Если, к стыду нашему, они действительно русские, то своим презри- тельным ничтожеством они вовлекли польских агитаторов в гибельное для них заблуждение относительно истинных сил и чувств русского народа. Если они поляки, то сами же они поставили это ничтожество на ноги и сами обманули себя сво- им собственным произведением. Авторы этой прокламации не соглашаются на то, чтобы Польша оставалась в соединении с Россией. Какое право имеем мы, восклицают они, хозяйничать в Польше, когда она сама этого не желает? Какое право! Вот

    до какой метафизики восходят наши патриоты! Все зло мира сего хотят они взыскать со своего народа. Они не спрашивают, по какому праву делается что-нибудь в других местах. Они не спрашивают, по какому праву поляки владели и теперь хотят владеть областями, исконно заселенными русским народом, не спрашивают, в каком уложении написано это право или какой потентант даровал его полякам. Этого они не спрашивают, но зато они спрашивают с великодушным негодованием: зачем русские владеют Польшей?

    Они требуют, чтобы Россия возвратила Польше ее неза- висимость? Возвратить независимость Польше! Но что такое Польша, где она начинается, где оканчивается? Знают ли это сами поляки? Спросили ли у них об этом наши патриоты? Со- образили ли эти жалкие жертвы своей глупости и чужого об- мана, что обладание Царством Польским совсем не радость для России, что оно была злой необходимостью, такой же, как и все те пожертвования, которые налагал на себя русский народ для совершения своего исторического дела. Но кто же сказал, что польские притязания ограничиваются нынешним Царством Польским? Всякий здравомыслящий польский патриот, пони- мающий истинные интересы своей народности, знает, что для Царства Польского в его теперешних размерах несравненно лучше оставаться в связи с Россией, нежели оторваться от нее и быть особым государством, ничтожным по объему, окружен- ным со всех сторон могущественными державами и лишен- ным всякой возможности приобрести европейское значение. Отделение Польши никогда не значило для поляка только от- деления нынешнего Царства Польского. Нет, при одной мысли об отделении воскресают притязания переделать историю и поставить Польшу на место России. Вот источник всех стра- даний, понесенных польской народностью, вот корень всех ее зол! Если б она могла освободиться от этих притязаний, судь- бы ее были бы совсем иные, и Россия не имела бы надобности держать Польшу вооруженной рукой. Но в том-то и беда, что польский патриотизм не отказывается от своих притязаний: он считает Польшей все те исконно-русские области, где в преж-

    нее время огнем и мечом и католической пропагандой распро-

    странялось польское владычество.

    Если бы вопрос состоял в том, чтобы дать Польше луч- шие учреждения, чтобы предоставить ей полное самоуправле- ние и национальную администрацию, тогда объясняться было бы легко; тогда всякому русскому можно было бы от души со- чувствовать полякам, не становясь изменником своему Отече- ству. Но вопрос не в этом. Нам известны желания лучших из польских патриотов; мы знаем, какой адрес подан был от име- ни польских землевладельцев графом Замойским; нам извест- но также, о чем просили польские дворяне в одной из русских губерний, смежных с Польшей. Пусть иностранные политики изъявляют громкое сочувствие к польскому делу и осыпают укоризнами Россию. Мы без них знаем свои недуги и чего не до- стает нам; но мы знаем также, что с каждым годом и с каждым днем наше положение уясняется, что на нашем горизонте пока- зались несомненные признаки лучшего будущего. Нет, борьба наша с Польшей не есть борьба за политические начала, это борьба двух народностей, и уступить польскому патриотизму в его притязаниях значит подписать смертный приговор рус- скому народу. Пусть же наши недруги изрекают этот приговор: русский народ еще жив и сумеет постоять за себя. Если борьба примет те размеры, какие желал бы придать ей польский па- триотизм и наши заграничные порицатели, то не найдется ни одного русского, который бы не поспешил отдать свою жизнь в этой борьбе. Пусть же наши недруги не обольщают себя при- зраками и не расшевеливают дремлющих народных сил: им не послужит это к лучшему, а для нас эта борьба будет последним испытанием истории, последним освящением наших народных судеб. Легко понять, что, собственно, значат неприязненные нам манифестации вожаков общественного мнения в Европе, что значит это единогласное осуждение России и единоглас- ные приветствия полякам, раздающиеся теперь в Британской палате общин. Как не понять этого? Как Англии не сочувство- вать теперь польскому делу, когда есть надежда, что оно может запутать нас своими затруднениями и отдать ей в руки весь

    Восточный вопрос, в котором мы с ней сталкиваемся? Что же касается до искренних желаний лучшей участи польскому на- роду, то мы разделяем их с не меньшей искренностью. Мы от всей души желаем лучшей участи польскому народу. Но чтобы эти желания сбылись, должно не распалять притязаний поля- ков, а, напротив, успокаивать и умирять их. От самих поляков зависит выбор между благотворным для обоих народов согла- сием и беспощадной борьбой, в которой они встретятся уже не с одним правительством, но с целым великим народом.

    польское восстание не есть восстание наРода, а восстание шляхты и духовенства

    Польское восстание вовсе не народное восстание: восстал не народ, а шляхта и духовенство. Это не борьба за свободу, а борьба за власть, –желание слабого покорить себе сильного. Вот почему средством польского восстания не может быть открытая честная борьба. Как в семенах своих, так и своем развитии оно было и есть интрига и ничего более. Если эта интрига имела значительный успех, то лишь потому, что она нашла у нас бла- гоприятную для себя почву. Средства интриги, правда, велики. Властолюбивой шляхте, желающей властвовать над русским народом, подало руку властолюбивое римско-католическое ду- ховенство, желающее поработить Православную Церковь. Два властолюбия вступили в союз, два властолюбия одно другого ненасытнее. Но как ни велики средства интриги, она все-таки не могла бы иметь успеха, если бы мы не содействовали ей своим поведением. Должны же мы теперь бороться с ней: так зачем же было бездействовать, замечая успехи ее, и, наконец, если мы не замечали ее успехов, то зачем мы не замечали их? Увы! Мы всегда доведем дело до последней крайности и только тогда встрепенемся. Встрепенувшись, мы действуем безуко- ризненно и бываем непобедимы. Это не подлежит сомнению, и в этом наша сила, верный залог того, что наш народ имеет будущность. Но было бы лучше, повторим в сотый раз, если бы мы не дожидались необходимости приносить крайние жертвы.

    Теперь особенно пора нам вникнуть в причины этого недостат- ка нашего, ставящего нас в будничные времена нашей истории так низко в ряду других народов. Если мы взглянем на дело пристально, то легко усмотрим, что эта шляхетско-иезуитская интрига имела у нас успех благодаря тем же нашим свойствам, которым и вообще интрига обязана своим всемогуществом в нашей среде. Спросим же себя, на чем основано, что интрига имеет у нас вообще более хода, чем верность долгу? Отчего люди, действующие в общественном интересе, бывают у нас очень часто не в силах бороться даже с такими интриганами, которых все знают за интриганов? Не оттого ли, что в нашей будничной жизни общее дело стоит у нас на десятом плане, что всякий из нас равнодушен к нему и как бы не считает себя при- званным стоять за него и заботиться о нем? Отдельные лица тут не виновны. Они могут извинять себя тем, что никому не хочется быть выскочкой, особенно если этого выскочку, пожа- луй, никто не поддержит. Тут виноват общий строй нашей жиз- ни, потворствующий равнодушно к общественным интересам. Вследствие этого строя нашей жизни общее дело не находит ни достаточной поддержки, ни достаточной защиты в нашем обществе... Каждый искатель приключений может надеяться на успех в этой пассивной среде, если только направляет свои удары на общее дело, минуя частные интересы отдельных лиц или даже льстя этим лицам. Нападающий действует энергиче- ски; он рискует всем или многим, имея в виду важные выгоды; ему должен бы быть противопоставлен энергический отпор, а в обществе вокруг него все вежливо уклоняются и сторонятся перед ним, никто не хочет обидеть его, всякий даже спешит по- казать, что считает неблагородным вмешиваться не в свое дело. Когда наше общество так смиренно преклоняется перед одним каким-нибудь интриганом, то во сколько раз успешнее должна была действовать интрига, в которой были заинтересованы ты- сячи и даже десятки тысяч людей? Мы пасовали и упражнялись в уклончивости, а польская интрига действовала систематиче- ски, шаг за шагом завоевывая себе почву и забирая нас в свои руки. Только бессилием нашего общества можно объяснить

    себе, что польской интриге удалось убедить не одного русско- го, будто отступаться от родных интересов значит действовать рыцарски, а защищать их значит шпионствовать. Для интриги нравственные понятия не существуют, но чем, как не бессили- ем общества, должно объяснять, что в той самой среде, против которой была направлена интрига, понятия о нравственности едва не перевернулись вверх дном и притом в угоду враждеб- ной интриге? Только выродившиеся нации представляют при- мер такой общественной немощи, и польские заговорщики, видя нашу пассивность, нашу готовность отступаться от всего своего, могли возыметь надежду на успех самых несбыточных замыслов. Теперь несбыточность польских притязаний дока- зывается кровью. Вина в этой крови падает, конечно, на без- рассудство руководителей мятежа, но отчасти падает она и на пассивность нашего общества, лелеявшую в поляках фантасти- ческие планы.

    Никакая сила в мире не может доставить успеха поль- скому восстанию. Какое-нибудь маленькое племя кавказских горцев гораздо более может рассчитывать на свои силы, чем польская революция: там действует племя, там идет нацио- нальная борьба, между тем как в Польше мы имеем против себя не польскую национальность, отстаивающую свое право на жизнь, а польское государство, уже давно разрушившее- ся и тем не менее не могущее отказаться от завоевательных планов. Завоевательная политика не всегда удается и сильным государствам: статочное ли дело, чтоб она удалась государ- ству, которое не принадлежит даже к числу государств суще- ствующих? Поляки не хотят своего чисто польского государ- ства; они пытаются восстановить его, но с тем непременным условием, чтоб оно тотчас же завоевало себе и Литву, и Русь. Для нас польский вопрос имеет национальный характер; для польских властолюбцев это – вопрос о подчинении русской национальности своему польскому государству, еще ожидаю- щему восстановления. В такой уродливой форме еще никогда не проявлялся дух завоевания, и вот почему этот дух обречен действовать здесь безнравственными путями интриги.

    Польско-иезуитская интрига замышляет конечную па- губу для русского государства, для русского народа и вместе для Русской Православной Церкви. Ловкость интриги успела на время отвести нам глаза. Но за нашей будничной апатией, ко- торой воспользовалась эта интрига, последовал взрыв русского народного чувства, тем более сильный, чем глубже была апа- тия. Теперь, когда мы поняли и почувствовали в чем дело, исход борьбы не может подлежать сомнению. Мятежники ошибают- ся, если надеются на поддержку западных держав, и западные державы будут раскаиваться, если думают, что их поддержка полезна полякам. Россия помнит 1831 год, когда ее войскам тоже приходилось подавлять польское восстание. Так ли тог- да волновалась вся Россия, как волнуется она теперь на всем своем пространстве от своих вершин до недостигаемой глуби? Было ли тогда хоть что-нибудь подобное теперешней энергии русского патриотического чувства? Правда, что мы окрепли за эти тридцать лет. Наша общественная жизнь сделала важные успехи в этот промежуток времени. Но этими успехами, все- таки сравнительно незначительными, нельзя объяснить то рез- кое различие, которое замечается между настроением России в

    1831 и 1863 годах. Где же разгадка этого различая как не в том,
    что тогда европейские державы воздерживались от вмешатель- ства в польские дела, а теперь они раздражили русское народ- ное чувство своими притязаниями? Если теперь польское дело не имеет ни малейшей надежды на успех, то этим оно обязано преимущественно той поддержке, которую вздумала оказать ему европейская дипломатия. Чем деятельнее будет иностран- ное вмешательство, тем более будет крепнуть, а, может быть, тем более будет ожесточаться русское народное чувство.
    Западный край, Литва и Белоруссия представляют для всякого человека, уважающего чужую свободу и националь- ность, не говорим уже для всякого русского, самое возму- тительное зрелище. В огромных размерах совершается там лишение русского народа его народности. Главными руководи- телями этого постыдного дела, переходящего в промысел, слу- жат римско-католические ксендзы. Им недостаточно того, что

    они заставляют людей менять свою религию. Всяческими руга- тельствами и недостойными выходками они стараются унизить в глазах крестьянина его язык и его национальность и потом тешатся, что русский человек начинает называть себя поляком. Для русского чувства особенно обидно то, что русская нацио- нальность была почти совсем лишена средств защиты. Всякая попытка в этом смысле вызывала вопль негодования и целую тучу доносов. Завзятые поляки, так ловко обделавшие русских, что малейший отпор польским притязаниям считался шпион- ством, завзятые поляки не останавливались перед настоящим и нередко лживым доносом, чтобы только запечатлеть уста того или другого русского патриота. Тут были пускаемы в ход и со- циализм, и коммунизм, и еще Бог знает что. А ксендзы между тем действовали свободно, под эгидой чиновников и помещи- ков, усердствовавших польскому делу. Иные предводители дво- рянства открыто говорили о необходимости ополячивать край, даже иезуитскими мерами. С удивительной настойчивостью изгонялись из края русские помещики. В несколько лет из три- надцати православных помещиков Дисненского уезда остался только один. И все это происходило в стране, где большинство населения говорит по-русски, где польский язык употребляется простым народом только по принуждению, в разговоре с чи- новниками, помещиками и ксендзами.

    Православное духовенство и небольшой кружок русских
    чиновников, вот те препятствия, которые встречали колониза- торы Западного края. Мы уже говорили однажды о том, какое влияние на ополячивание чиновничества имели пятиклассные дворянские уездные училища, учреждение которых так нра- вилось местному польскому дворянству. Число русских чи- новников с каждым годом уменьшалось. Что же касается до православного духовенства, которое в помещаемой ниже про- кламации к нему польского революционного комитета подвер- гается упреку в любостяжании и в подкупе со стороны «мо- сковского правительства», то оно живет со своими семействами на жалование в несколько раз меньше того, которое дается от правительства же безбрачным католическим ксендзам. Нера-

    венство положения усиливается еще тем, что ксендзы опира- ются, сверх жалования, на поддержку своих богатых прихожан помещиков, а православные священники получают лишь не- большие крохи от крестьян, разоренных и изморенных панами. Единственная серьезная поддержка православному духовен- ству заключалась в устройстве и улучшении около двухсот на- родных школ пособиями со стороны Министерства народного просвещения. В Виленском учебном округе это пособие было употреблено гораздо справедливее, чем в Киевском округе, где оно превратилось в средство конкуренции (на казенный счет) с приходскими школами, заведенными духовенством. Такого странного и прискорбного антагонизма, к счастью, не было в Виленском учебном округе, и казенное пособие не воспрепят- ствовало, а помогло духовенству в трудах его по обучению на- рода. Сверх того, возникла мысль об учреждении приходских братств, или лучше сказать, о восстановлении этого древнего учреждения православия, боровшегося с латинством; проект устройства братств представлен в Петербург несколько меся- цев тому назад.

    Доверенные лица, сообщающие нам теперь из Вильна сведения о состоянии Западного края, доставили нам пере- вод двух прокламаций, в которых обращалось польское ре- волюционное правительство к православному духовенству. Одна из этих прокламаций издана в Вильне 18-го апреля ви- ленским революционным комитетом; на другой не означено, где она издана, но она была распространена в Западном крае несколькими неделями после первой и, по-видимому, идет от варшавского центрального комитета. Читатели найдут ниже доставленный нам перевод этих двух документов, получаю- щих особенный интерес от сопоставления их. Какие-нибудь две или три недели разделяют эти документы один от друго- го, а как изменился тон во второй прокламации! Первая про- кламация гарантировала свободу вероисповеданий и уверяла православное духовенство, будто «свобода совести была ис- конно свойственна польскому правительству (!!!) и сродни- лась в Польше с народными нравами». Эта прокламация огра-

    ничивалась угрозами за верность русскому правительству, то есть за политический образ действий. «Борьба с нашествием, говорила эта прокламация, не есть борьба религиозная, это – борьба за свободу, война народная». Это была личина, взятая довольно ловко: но как скоро сорвала с себя эту личину поль- ская революция! Не прошло двух-трех недель, как властолю- бие ксендзов прорвалось наружу. В начале мая появилась вто- рая прокламация, которая носит на себе все признаки акта, прошедшего через руки католического духовенства. Она на- чинается призванием Св. Троицы, она оканчивается словом

    «Аминь». Что же возвещает православному духовенству эта вторая прокламация, так нетерпеливо вырвавшаяся на свет Божий? Она возвещает восстановление Унии, она возвещает православным священникам, что настала минута мести за их преступления и казни за их грехи. В оправдание этих угроз она ссылается на царский гнев и царские казни, которыми будто бы было вынуждено восприсоединение униатов к пра- вославию, и упоминает о странствующей монахине Макри- не, которой рассказы были изобличены в неправде уже поч- ти двадцать лет тому назад, когда она только что прибыла в Рим. Но лживы или нет были показания этой странницы, не- сомненно то, что вторая прокламация самым ясным образом уличает первую прокламацию в лживости или по крайней мере удостоверяет, что польским революционным проклама- циям никто ни в чем не должен верить. Спрашиваем, можно ли надеяться на успех при таком образе действий?

    Как польские революционеры обманывали православ-
    ное духовенство обещанием свободы исповеданий, так точно обманывали они крестьян обещанием дарового надела зем- ли и освобождения от повинностей в пользу помещика. Из всего Западного края восстание имело наиболее успеха в Ко- венской губернии, на которую революционеры обратили осо- бенное внимание, конечно, потому, что она ближе к морю. В Ковенской губернии гораздо меньше поляков не только, чем в губернии Гродненской и Виленской, но даже меньше чем в Могилевской и Киевской. Вот цифры из статистической

    книжки г. Бушена, вышедшей в прошлом году. Поляков при-

    ходится:

    В Гродненской губернии . . . 24,0 %

    „ Виленской

    . . .18,4 „

    „ Подольской

    . . .12,9 „

    „ Волынской

    . . .12,2 „

    „ Минской

    . . .11,5 „

    „ Витебской

    . . .9,2 „

    „ Киевской

    . . .4,6 „

    „ Могилевской

    . . .3,2 „

    „ Ковенской

    . . .2,7 „

    Чем же объясняется, что в Ковенской губернии получил такое развитие польский патриотизм? Объяснение в том, что тут работали ксендзы. Вся Жмудь принадлежит к католиче- скому вероисповеданию. Ксендзы работали над Жмудью дея- тельно в продолжение многих лет и успели распространить в безразличном жмудском населении слепую ненависть к Рос- сии. Тут польская революция нашла для себя почву издавна приготовленную. Вся Жмудь, или Самогития, фактически по- винуется революционному правительству. Тут власть его при- знается более, чем даже в Царстве Польском. Если где-нибудь его декреты могут быть приводимы в исполнение, то именно тут. Если бы декрет революционного правительства об осво- бождении крестьян от помещичьих повинностей был серьез- ным обещанием, то нигде нельзя было так легко привести его в действие как в Самогитии. А между тем именно в Самогитии и только в Самогитии крестьяне до сих пор продолжают рабо- тать на польских панов по-прежнему, как будто бы не было не только декрета революционного правительства, но и высочай- шего указа 1 марта. Ксендзы тщательно скрывают этот указ от народа, и войско наше является в Самогитии освободителем крестьян от барщинной работы. Если только удастся нам по- бороть влияние жмудских ксендзов, то польское дело навсегда будет убито в Жмуди. Этим мы будем обязаны лживому обра- зу действий польской революции. Лживость революционеров

    сослужит нам в Жмуди важную службу. Еще раз спрашиваем, что такое польская революция, как не новая интрига, и может ли она надеяться на успех при таком образе действий?

    Не польский народ – враг наш. Не польскую националь- ность поражаем мы, подавляя восстание. Мы боремся с интри- гой, которую затеяло властолюбие шляхты и ксендзов. Первую еще можно как-нибудь извинить: в ней живы воспоминания о господстве. Но где найти слово извинений для этих ксендзов, которые из служителей религии мира превратились в предво- дителей шаек, в заговорщиков и душегубцев? Наиболее точные сведения убеждают в том, что восстание преимущественно держится ксендзами. Еще в декабре прошлого года польское духовенство открыто собиралось в полном составе по декана- там для обсуждения средств «самоскорейшего освобождения Отечества». Сандомирское и Подлясское духовенство подало первый пример, которому тотчас же последовало духовенство Августовской епархии. Оно определило, что дирекция партии умеренных должна прекратить свое существование и слиться с народным комитетом, организованным партией восстания. Оно прежде шляхты признало центральный комитет за закон- ное временное правительство Польши, с тем только условием, чтобы были признаны права и независимость католической Церкви и главы ее, а равно, чтобы комитет принял в свой со- став ксендза, избранного всем духовенством. Нельзя не дога- дываться, что именно этот ксендз, член революционного ко- митета, и сочинил вторую из прокламаций, отличающуюся от первой и духом нетерпимости, и церковной формой.

    Суд истории будет строг к этому духовенству, поднимаю-
    щему против нас меч братоубийства, посылающему повстанцев на верную смерть, проповедывающему фанатизм и ненависть своей пастве. Что касается до нас, то мы можем указать на эти дела его в опровержение его жалоб на те гонения, которым оно будто бы подвергалось и еще теперь подвергается, под русской державой. Сам святейший отец принужден будет сознаться, что оно пользовалось чрезмерным простором и что спокой- ствие края и интересы самой паствы требуют не расширения

    прав латинского духовенства, а более энергического отпора его притязаниям. Этот отпор должен быть, впрочем, дан не столько мерами строгости, сколько развитием бдительности и энергии с нашей стороны. Задача состоит не только в усмирении края, но и в постановке его в такое положение, при котором преж- ние крамолы были бы невозможны. Нельзя не пожалеть, что дело зашло слишком далеко и требует для своего исправления весьма сильных мер. Принятие их должно послужить укором для лиц, приведших край в это положение, а русскому человеку прилично пожелать, чтоб эти меры как можно скорее достиг- ли своей цели, но не ограничиваться этим добрым желанием, а усиленно трудиться над устранением тех недостатков русского общества, которые ободряли враждебную нам интригу и дали, наконец, подняться на нас ее стоглавой гидре.

    защита русской народности за рубежом

    Русские галичане и «польская спРава»

    14-го сего месяца, на торжественном заседании Сла- вянского Комитета в Петербурге, в председательстве ми- трополита Московского высокопреосвященного Иоанникия, по его начинанию открыта подписка в пользу угнетенных и гонимых «польскою справой» русских галичан, которые пе- реживают теперь критическое время. Лица во всех отноше- ниях достойные, виновные единственно в том, что родились русскими и чувствуют себя таковыми, были, как известно, судимы польским судом за государственную измену. Поль- ский суд над государственной изменой! Какая грубая ирония в этом сопоставлении! С точки зрения этого суда, государ- ственная измена состоит в том, что русские люди хотят быть русскими, а не поляками. Всем народностям, населяющим Австрию, предоставляется право быть самими собой: нем- цам немцами, мадьярам мадьярами, чехам чехами, полякам

    поляками, а русским быть русскими это значит государствен- ная измена! Все помнят этот возмутительный суд, это наглое попрание всякой справедливости и всякого смысла. Дело это тем возмутительнее, что изо всех народностей Австрии са- мой в политическом отношении честной и твердой, самой преданной династии, никогда не подававшей повода ни к ка- ким опасениям с точки зрения государственной, всегда была русская народность, живущая в Галиции, Буковине, Венгрии. Если б Австрия была цельной национальностью, которая ас- симилировала бы себе все застрявшие в ее государственной области племенные элементы, то выделение той или другой народности из общего состава могло бы казаться опасным и было бы изменой если б имело тот характер, каким отлича- ется, например, «польская справа» в России; но австрийской национальности нет, и Австрия по самому существу своему есть конгломерат разных народностей, соединяемых, в сущ- ности, только династическим началом. Это предание русской народности на пожирание «польской справой» не может не возмущать нас, не может не оскорблять русского чувства при всех добрых отношениях России к Габсбургской империи. За что же делается только для русской народности столь оскор- бительное исключение, за что она не только оскорбляется в своих народных и церковных симпатиях, но и прямо отдается во власть искони враждебному ей началу? Дозволительно ли нам, русским, в России оставаться равнодушными при таком обидном исключении, постигающем нашу народность, можем ли мы не сочувствовать нашим гонимым братьям, особенно в лице столь достойных представителей нашей народности, как отец Наумович, гг. Добрянский, Площанский и другие, и должны ли мы скрывать это сочувствие и не давать ему хода? Благодарность Московскому владыке, который, поминая свв. Кирилла и Мефодия, дал выражение этому столь справедли- вому и столь естественному сочувствию гонимым братьям!

    Сбор пожертвований в пользу пострадавших от поль- ского гонения галичан продолжается, и дай Бог, чтоб он дал сколько-нибудь ощутительные для пострадавших результаты!

    Мы не преминем познакомить наших читателей с содер- жанием апелляции, поданной священником Наумовичем в ка- честве униата папе Льву XIII. Теперь же считаем не лишним по поводу открывшейся подписки в пользу подвергшихся от поляков гонений галичан обратить внимание публики на поль- скую политику в том крае.

    Польская печать и даже польская наука (хороша наука!) старается доказать что русский народ это значит польский на- род и не имеет ничего общего с российским народом, то есть вся западная часть русского народа должна превратиться в поляков. Извращая и перетолковывая факты истории, преда- вая проклятию Богдана Хмельницкого, «справа» внимательно следит за тем, что творится в Малороссии и Белоруссии. Под рубрикой: «Из земель Польских» постоянно встречаются в га- зетах известия из русских городов, из Киева и Гродна, из Чер- нигова и Смоленска как городов польских.

    Польские газеты ликуют при всяком удобном случае, когда какой-нибудь сумасбродный украинофил где-нибудь торжественно заявит свое исповедание веры, и о всех таких случаях, преувеличивая их значение и придавая им характер необычайной политической важности, сообщают читателям, иногда даже на первом месте. Эта польская радость по глупо- сти, содеянной каким-нибудь русским крикуном, обыкновенно сопровождается поучением к «братиям русским» и воззванием соединиться с поляками против России. Но забывают при этом польские газеты проповедывать заведомую ложь о тех «бла- гах», какими пользуются русские под господством поляков в Галиции, о свободе «русинского» языка, об уважении поляков к «русинской» церкви и т. д.

    О том, какой свободой пользуется этот «русинский»

    язык, свидетельствует хотя бы тот факт, что всякое очищение

    «русинскаго» языка от польской чуждой ему примеси и сбли- жение с литературным русским объявляются в Галиции при- знаком государственной измены и что за подобные попытки сидят в польских тюрьмах русские люди. Всем памятно, как недавно во Львовском университете приказано было читать

    лекции по-польски профессору педагогики, несмотря на про- тесты и просьбы русских студентов богословского факульте- та. Самый кирилловский шрифт считается в Галиции чем-то опасным, и Польская Матица издает книги для русского наро- да польской латиницей, ломая этим несчастный «русинский» язык на польский лад.

    В начале текущего года Dziennik Poznanski (№ 17 от 20 января) напечатал статью под заглавием: «Русины под Русским правительством». После общих жалоб на русское правительство автор статьи передает несколько интересных фактов. Он расска- зывает, что в 1881 году член земского собрания Киевского уез- да «русин» Гольштейн из Бердичева заявил требование ввести

    «язык русьский» (разумей: украйнофильский) в элементарной школе. Но «русская молодежь осуждена тут на принудительное изучение российского языка!», патетически восклицает автор статьи, проливая польские слезы над участью малороссов в Рос- сии. Наконец, сообщается факт, что в Золотоноше один из зем- ских деятелей, некто г. Коссюра, в заседании земства предложил назначить на земские деньги премию за учебники «на русьском», а не «российском» языке для народных училищ, и что земство не только приняло это предложение г. Коссюры, заявив при этом, что «литература русьская» (малороссийская) без этого гибнет, но и решило основать периодическое издание на том же, ad hoc фабрикуемом, украйнофильском языке. Dziennik Poznanski и тут имел случай пролить горькие слезы по поводу протеста губер- натора против таких решений Золотоношского земства.

    Такие ничтожные факты, как речи какого-то специаль-

    но малорусского патриота, г. Гольштейна из Бердичева, или г. Коссюры, наводят польскую газету на серьезные размышле- ния об «искрах, воспламеняющихся в пожар» и о роли Польши в славянском мире. Польская лига готова была бы употребить все средства, чтоб украйнофильство сослужило ей добрую службу. Но неужели польская справа так недальновидна и так мало ценит этот «русинский» народ, что считает его неспособ- ным понять, что значат ее сладкие речи об его правах на от- чуждение от своего народа, на измену своему Отечеству?

    Что касается отношения поляков к свободе «русьской веры» и уважения их к «русьской» униатской Церкви, то вот свежий факт. Поляки распинаются за унию и униатов в Холм- ской Руси, сообщая множество нелепостей о положении их в России. Они в заграничных органах клянутся, что заступают- ся за униатскую Церковь и питают чувство любви к жителям Холмской Руси. Но вот именно теперь в Галиции затевается новое насилие над униатами с целью совратить их в латинство. Два с половиной года тому назад монастырь униатов Базили- анскаго ордена в Добромиле был насильно передан иезуитам, которые взяли в свои руки и школу при этом монастыре и теперь усердно полячат русский народ этой местности. Дело было сделано тогда чрезвычайно искусно, и патеры иезуитско- го ордена служат там в церкви по-славянски, лишь бы понра- виться народу. Но народ их не терпит. Теперь русские галицкие газеты сообщают, что поляки задумали проделать и с Базели- анским монастырем в Лаврове, в Самборском уезде, то же, что с Добромильским. Весть эта произвела угнетающее впечатле- ние на русских в Галиции. Даже польские газеты начинают бояться подвигов иезуитов: так Gazeta Narodowa (№ 49 от 28 февраля), известная своими выходками против всего русского, и та вознегодовала. «Нужно желать, говорит она, чтоб из сфер компетентных решительно было опровергнуто подобное изве- стие, потому что нет сомнения, что иезуиты не помирят руси- нов с поляками. Объединение русинов с поляками при помощи иезуитов содействовало бы в тысячу раз скорее распростране- нию среди нас москалефильства, нежели вся агитация русской Рады». Если даже Gazeta Narodowa принуждена признаться, что иезуиты совершают насилие над унией, то что же в самом деле делается в несчастной Галицкой Руси?

    Раздел III. национальная эконоМическая Политика

    отечественная промышленность

    мнимая бедность России

    I

    Нам не раз приходилось высказываться об искусственных мероприятиях и биржевых операциях, которыми наше финан- совое управление надеется благоустроить финансы наши и поднять упавший курс кредитного рубля. Русские ведомости, поставившие было себе задачей оправдывать эти мероприятия и еще недавно заявившие (№ 110) по поводу нового займа, что

    «такого успеха на биржах наши государственные займы давно не имели и справедливость требует отнести хоть некоторую долю заслуги по восстановлению государственного кредита на счет финансового управления», теперь пишут (№ 118), что «до- верие к финансам зависит от многих условий, но всего менее от банкирских фокусов; во всяком случае, оно не поднимется от того, что подобные фокусы будут оплачиваться четырьмя про- центами», так как «новый заем помещен с уступкой около 4 Ѕ % против биржевой цены однородных бумаг». Петербургские газеты соглашаются с нами, что пора бросить искусственные меры, когда надлежит действовать поднятием производитель-

    ных сил страны и установлением государственного хозяйства на прочных началах, чтобы народный труд получил надлежа- щую охрану и чтобы приняты были меры к развитию у нас всех отраслей промышленности, как добывающей, так и обра- батывающей. Соглашаясь с нашим мнением о необходимости поднятия производительных сил страны, Новое Время делает оговорку, что «того нельзя сделать в день, для чего требуются годы упорного труда».

    Никто, конечно, и не будет настаивать на возможности

    «в день» поднять производительные силы России. Весь вопрос заключается в том, чтобы мы обнаружили готовность содей- ствовать поднятию, а не следовали внушениям оракулов, из- дающих таинственные книги, клонящиеся к тому, чтобы рас- шатать основы нашей государственной жизни.

    Нет страны богаче России по естественным условиям, но богатства наши остаются для нее бесплодны, только при- влекая к себе алчность иностранной спекуляции, умеющей за- крепостить за собой и русские богатства, и русский труд. За примерами ходить не далеко. Вот нефть, продукт, который мог бы стать нашей монополией и много содействовал бы подъему производительных сил страны, если бы правительственные сферы, от которых это зависит, позаботились о нефтяном деле. До шестидесятых годов добывание нефти ограничивалось ничтожным количеством, которое сбывалось почти исклю- чительно в Персию в сыром виде. В 1859 году устроен был в Сураханах Закаспийским Торговым Товариществом первый фотогеновый завод. Но в первое десятилетие дело медленно подвигалось благодаря действовавшей тогда откупной систе- ме. С 1853 по 1872 включительно добыто нефти только 10 159

    980 пудов. В 1872 откуп был заменен акцизом на фотоген, и

    последствия этой меры не замедлили обнаружиться. Добыча нефти развивается в следующей прогрессии:

    В 1873 году 3 951 575 пуд

    „ 1874 „ 4 862 643 „

    „ 1875 „ 5 809 043 „

    „ 1876 „ 11 000 000 „

    „ 1877 „ 15 000 000 „

    „ 1878 „ 20 000 000 „

    „ 1879 „ 24 000 000 „

    В семилетний период времени, с 1873 по 1879 год вклю- чительно, добыто на Кавказе (на Апшеронском полуострове) нефти 84 623 261 пуд. В 1882 году, по данным железной дороги, нефтяного участка и нефтепроводных обществ, известно, что в Черный Городок было доставлено из Балахан 52 979 954 пу- дов; кроме того, на Биби-Эйбат, у братьев Саркисовых и Зуба- лова добыто около 2 1/2 миллионов пудов, так что количество производительно добытой нефти на всей Бакинской площади было около 55 1/2 миллионов пудов. При этом надо заметить, что владельцы фонтанов и буровых скважин могут в случае спроса удовлетворить требования вчетверо большие.

    Но пользуемся ли мы должным образом этими богатства- ми? Было время, когда нефть употреблялась исключительно для добывания керосина или петролия, а получающиеся при этом нефтяные остатки уничтожались. Тогда была в ходу аме- риканская нефть, которая дает около 75% керосина и лишь от

    8% до 10% нефтяных остатков весьма плохого качества. Теперь
    дело меняется: главную роль в промышленности получает не сама нефть, или добываемый из нее керосин, а нефтяные остатки, из коих добываются смазочные масла, вытесняющие из употребления масла растительные. Русская нефть имеет в этом отношении громадное преимущество перед американ- ской, так как дает около 40% смазочных масел, вполне заменя- ющих сало и растительные масла, а в некоторых случаях име- ющих даже преимущество пред ними. Русские минеральные масла, олеонафты, приобрели теперь всеобщую известность. Французский военный флот не употребляет другой смазки, кроме минеральной, и русские военные суда покупают дома заграничное деревянное масло, а во французских портах – русской олеонафт. Английские железные дороги в кондициях на поставку масла объявляют: «олеонафты или им подобные

    масла». Американские минеральные масла, продававшиеся прежде по 15 ф. ст. за тонну, теперь упали до 8 ф., а за русское масло в то же время платят 25–30 ф. Если в Москве нередко русский керосин продается под названием американского, то американцы ставят на своих марках: like Russian oil*.

    Кажется, мы занимаем первенствующее положение в не- фтяном деле. Развивая это дело, мы более способствовали бы поднятию упавшего в цене кредитного рубля, нежели внешни- ми займами и иными биржевыми операциями. Но богатства наши нейдут нам в прок. Иностранная предприимчивость поняла, что ей гораздо выгоднее получать от нас за бесценок сырую нефть и перерабатывать ее на своих заводах, нежели получать из России уже в обработанном виде. Русские нефте- промышленники сперва обрадовались усилению спроса на сырую нефть за границу, но потом, сообразив все невыгоды такой торговли, пришли к обратному заключению, как гласит помещенная в № 118 Московских ведомостей телеграмма из Батума: «Комиссия, образованная в Тифлисе с участием не- фтепромышленников для рассмотрения проекта нефтепрово- да Тведла, 27 апреля постановила проект Тведла отвергнуть и ходатайствовать, чтобы всякие проекты нефтепроводов были отвергаемы, пока не разрешен будет вопрос о запрещении вы- воза нефтеостатков и дистиллятов».

    Цена сырой нефти на местах добывания 2 коп. пуд; в Баку
    5 коп.; олеонафты стоят в Москве 2 р. 50 к. и 3 р., за границей от
    3 р. 50 к. до 4р. 50 к. Отпуская за границу нефть в переработан- ном виде, олеонафты и керосин, мы всю плату за переработку этих продуктов оставим в России, в пользу русского рабочего, что при громадном спросе на смазочные масла имело бы не- малое значение. Сколько у нас радетелей, заботящихся на сло- вах об улучшении быта нашего сельского населения, сколько проектов о доставлении заработков неимущему населению. А чуть поднимется вопрос, обещающий поднятие народного бла- госостояния, у этих радетелей всегда найдутся особого рода соображения в подрыв русскому народному труду. Мы опаса-

    * Аналогично русскому керосину (англ.)

    емся, чтобы по вопросу об обложении пошлиной вывоза рус- ской нефти не был приглашен в качестве эксперта всезнающий г. Блиох, который не преминет, конечно, отстаивать интересы иностранных предпринимателей.

    Неизвестно, сколько времени потребуется на обсуждение вопроса об обложении пошлиной вывозимой нефти, а между тем настоятельно требуется скорейшее разрешение этого вопроса.

    Следовало бы немедленно установить эту отрасль про- мышленности на более рациональных основаниях, прежде все- го прекратив «нефтяные наводнения» и вообще непроизводи- тельную растрату столь важного в промышленности вещества, и обложить пошлиной вывоз сырой нефти, покупаемой теперь за бесценок, с тем, чтобы отпускать ее в виде переработанном.

    II

    Мы бедны и нуждаемся в чужой помощи, постоянно твер- дят нам иные органы нашей печати, старающиеся поселить в обществе недоверие и к производительным силам страны, и к трудовым способностям народа. Агитация эта началась уже дав- но, но никогда еще не принимала она таких резких и определен- ных форм, как теперь, когда издаются многотомные квартан- ты, имеющие предметом доказать, что для поправления наших финансов необходимо изменение государственного устройства, так как «будущность принадлежит развитию самоуправления: средство, давшее хороший результат во всем мире, произведет его и у нас, лишь бы оно явилось путем правильным, мирным и не слишком поздно»*. В случае же нежелания правительства привести в исполнение мудрые советы, изложенные в Финан- сах России XIX столетия, автор этого сочинения указывает на возможность и «насильственных народных движений»**. Ка- кая, однако, странность. В Финансах России г. Блиох ратует за

    «мирное удовлетворение народных нужд», и он же в тарифной

    * Блиох. Финансы России XIX столетия. – Т. II. – С. 295.

    ** Там же. – С. 79.

    комиссии с неменьшим жаром отстаивает интересы переделоч-

    ных заводов в ущерб русскому народному труду.

    Нас хотят уверить в нашей мнимой бедности и в то же время стараются довести нас до действительной бедности; нам рекомендуют медикаменты для излечения болезней, каких еще нет, но какие не замедлят от медикаментов появиться. Твердят, что мы бедны, но где можно найти такое разнообразие есте- ственных богатств, щедро рассыпанных по всей стране, как в России? Мы не пользуемся нашими богатствами, вот где при- чина зла. Со времени Тенгоборскаго мы стоим твердо на том, что Россия самой природой предназначена исключительно для культуры хлебных растений, почему и обязана производить только хлеб и выменивать его у иностранцев на предметы за- водской и фабричной промышленности. Но на беду в настоя- щее время Россия уже перестала быть житницей Европы, мы уже далеко не исключительные поставщики хлебных продук- тов в Европу и начинаем уступать свое место на иностранных хлебных рынках не только далеко опередившей нас Америке, но и новому конкуренту Индии. Вследствие обилия предложе- ний цены на хлеб на западноевропейских рынках понижаются, и если в 1860 году за русскую пшеницу в Лондоне давали до 58 шиллингов за квартер, то в 1884 году дают не дороже 40 шил- лингов (12 марта); а мы между тем отказываемся от развития у себя даже таких производств, как каменноугольное и желез- ное, продолжая при громадном развитии у нас железнодорож- ного и механического дела работать на иностранном чугуне и угле. Громадные залежи железа и каменного угля остаются почти не тронуты, каменноугольная и железная промышлен- ность подавляются страшной иностранной конкуренцией, и если в первые годы нынешнего столетия Россия занимала одно из первых мест по производству железа, то теперь она усту- пает маленькой Бельгии, вырабатывающей железа в 1 1/2 раза более, нежели Россия. Вместо покровительства отечественной промышленности и народному труду является покровитель- ство иностранной промышленности: при помощи правитель- ственных субсидий вдоль нашей западной границы возникает

    множество переделочных заводов, работающих из чужого ма- териала и весьма часто чужими руками. Питая эти чужеядные организмы, мы в то же время жалуемся на нашу бедность и на недостаток заработков у массы населения.

    Россия кормит хлебом Европу, и в той же России насе- ление часто страдает от голода, когда рядом с голодающими местностями находятся громадные хлебные запасы. Хлеб у нас недорог, но у населения часто не имеется средств купить себе и дешевого хлеба, так как не оказывается спроса на ра- бочие руки: заработная плата за обработку массы продуктов, потребных для столь обширного государства, как Россия, идет в чужие руки, а не к своему рабочему люду. Чуть поднимется какой-нибудь вопрос об охране и поддержании отечественной промышленности, о доставлении работы неимущим классам населения, тотчас же «общественные деятели» и всезнающие специалисты, вызываемые в качестве экспертов, спешат за- тормозить вопрос и решить его в противоположном смысле. Г. Блиох, часто фигурировавший в качестве подобного спе- циалиста, лучше чем кто другой может оценить удельный вес мнений подобных экспертов, и потому нельзя не согласиться с ним, что «если изредка правительство и обращалось за сове- тами к общественным деятелям и специалистам, то еще реже мнения этих лиц, не облеченных никаким авторитетом и не подготовленных к задаче предварительным изучением всего положения, оказывались с точки зрения общего управления государством удобными к выполнению»*. Автор не досказал, к редким или частым случаям относится он сам.
    В настоящем году был поднят вопрос об увеличении по-
    шлины на привозный чугун и об обложении пошлиной ино- странного каменного угля. Поборники иностранных интере- сов не преминули поднять агитацию против этих пошлин, прикрываясь тем, что и они де отстаивают русские интересы, так как обложение пошлиной чугуна и угля повлечет де за со- бой вздорожание этих товаров, что стеснит потребителей, бу- дет косвенным налогом на них, и, конечно, не преминули при

    * Там же. – С. 257.

    этом распространиться и о нуждах народных, которые тре- буют де беспошлинного ввоза к нам каменного угля и низкой пошлины на чугун. Мы имели уже случай оценить значение подобных заявлений со стороны ревнителей процветания ино- странной промышленности на русские средства; нас занимает только, какие нужды русского народа эти господа выставят в противодействие обложению пошлиной вывозимой из России сырой нефти и нефтяных остатков. Если эти господа прикро- ются интересами нефтепромышленников и будут утверждать, что для владельцев нефтяных фонтанов и буровых скважин невыгодно сокращать отпуск своих продуктов за границу, то против этого мы имеем заявление самих нефтепромышленни- ков, ходатайствующих не только об обложении пошлиной, но о запрещении вывоза из России сырой нефти и нефтяных остат- ков. С другой стороны, очевидно, что с сокращением вывоза нефти цены на нее не повысятся у нас, а понизятся. Точно так же трудно заранее определить, в чем будет заключаться ущерб русского народа, если расширится выработка продуктов из нефти, и десятки тысяч рабочих получат хорошие заработки. Вообще вперед трудно сказать, какие хитрые комбинации мо- гут быть придуманы изобретательными экспертами для по- правления финансов в ущерб русским народнохозяйственным интересам, а что будут сделаны попытки в этом направлении, в том и сомнения быть не может.

    А между тем этот вопрос стоит на очереди и требует
    скорейшего разрешения. Иностранцы строят уже заводы для переработки русской нефти и, судя по вычислениям профес- сора Марковникова, переработка 610 пудов русской нефти на иностранных заводах (в Марселе) с перевозкой из Баку при ра- венстве курса будет стоить только 459 рублей, а переработка в Баку с доставкой товара в Марсель 538 руб., или на 129 руб. дороже. Если мы не догадаемся вовремя захватить в свои руки монополию в нефтяном производстве и в переработке имею- щих обширную будущность продуктов нефти, то, быть может, в непродолжительном времени нам придется облагать пошли- ной ввозимые к нам масла, выработанные из нашей же нефти.

    естественные богатства России

    Нигде естественные богатства страны не эксплуатируются столь непроизводительно, как в России. На нашей памяти гро- мадные лесные богатства нашего севера приобретались за бесце- нок иностранными предпринимателями и истреблялись самым хищническим способом, обогащая лишь эксплуатировавшие их компании и отнимая последние средства у местного населе- ния. От громадных непроходимых Двинских и Онежских лесов во многих местностях осталось теперь лишь воспоминание, и на месте вековых деревьев теперь прозябает молодая поросль. Связанное с истреблением лесов обмеление рек и изменение климатических условий страны побудило отнестись серьезно к беспощадному повальному истреблению лесов и принять про- тив этого зла надлежащие правительственные мероприятия. Министерство государственных имуществ, заботившееся в по- следнее время о прекращении хищнического истребления лесов и о введении правильного лесного хозяйства, издало весной нынешнего года так называемую лесоустроительную инструк- цию. Инструкция эта введена весьма недавно в виде опыта в некоторых казенных лесных дачах Петербургской губернии. В общем она сложнее существовавших до настоящего времени правил, но по отзывам специалистов, как утверждают газеты, повсеместное ее применение не только повлечет за собой значи- тельное сбережение лесов, но обеспечит в будущем правильное развитие лесоводства, весьма важной отрасли государственного хозяйства. Нельзя не пожелать успеха столь полезным для на- родного хозяйства мерам, которыми мы обязаны нынешнему управлению государственными имуществами, но нельзя при этом не пожалеть, что вообще меры у нас принимаются не для предотвращения зла или не для пресечения его в самом начале, а лишь когда зло успело оказать свое действие и когда страна успела уже дорого поплатиться за небрежное отношение к нуж- дам народным. Давно уже поднят вопрос о прекращении хищ- нического истребления наших нефтяных богатств. Как частные

    лица, так и правительственные учреждения, как Министерство государственных имуществ, предлагали ряд мер, которые необ- ходимы для развития этой отрасли народного богатства, находя- щейся у нас в настоящее время в весьма неудовлетворительном положении сравнительно с Северной Америкой, где нефтяные месторождения по своей производительности значительно уступают кавказским нефтяным источникам. Но пока все эти за- явления оказываются бесплодными, наши нефтяные богатства служат лишь для обогащения иностранных предпринимателей, успевших уже построить заводы для переработки русской неф- ти, приобретаемой за бесценок.

    Наша нефтяная промышленность со времени освобожде- ния от откупной системы, а затем и от обременительного акци- за на керосин (в 1877 году), в последние семь лет сделала боль- шие успехи. Возрастающее с каждым годом число буровых скважин, доказавших, что производительность Сураханских и Балаханских нефтяных месторождений далеко превосходит производительность американских источников нефти, быстрое распространение заводов и введение на них усовершенство- ванных аппаратов для приготовления светильного и смазоч- ного масла, удешевление перевозочных средств для доставки продуктов на внутренние рынки России, наконец, дешевизна керосина как главного продукта обработки, все это вместе взя- тое указывает, по-видимому, что условия, в которые постав- лена наша нефтяная промышленность, вполне благоприятны для ее развития. Но, с другой стороны, если вникнуть в эконо- мическую сторону нефтяного дела, говорит официальная за- писка Меры, предлагаемые Министерством государственных имуществ для развития нефтяной промышленности (откуда мы заимствуем наши сведения по этому делу), и сделать оцен- ку его относительно выгоды получаемой как владельцами бу- ровых скважин, затратившими значительные капиталы, так и заводчиками, обрабатывающими сырой продукт, то нельзя не признать что нефтяная промышленность переживает в настоя- щее время кризис, обусловливаемый, с одной стороны, обили- ем сырого материала, с другой – недостатком рынков сбыта

    для готовых продуктов. Обилие сырого материала, доставляе- мого источниками, громадно. Сырая нефть поэтому почти не имеет цены; общая производительность керосиновых заводов в Баку настолько увеличилась в последнее время, что предло- жение превосходит спрос и потребление. Нефтяные фабрикаты скопляются на рынках в таком количестве, что производители, встречая сильную конкуренцию, принуждены сбывать свои продукты, не пользуясь выгодой. Наступивший кризис нефтя- ного дела заставил уже многих владельцев буровых скважин прекратить выкачивание нефти, а заводчиков значительно уменьшить размеры производства керосина. Таким образом, ни затраты капиталов, ни труд многих лиц, заинтересованных в деле, не в состоянии преодолеть препятствий, с которыми пришлось встретиться нефтяной промышленности.

    Во всеподданнейшем докладе по горной части на Кавка- зе министр государственных имуществ, указывая на причины переживаемого нефтяной промышленностью кризиса, выразил между прочим следующее мнение: «Причина его (кризиса) есть чрезвычайное обилие сырого материала и отсутствие у боль- шей части промышленников свободных денежных средств, не- обходимых для усиленной разработки этого материала и сбыта нефтяных продуктов на внутренние и внешние рынки». При таком положении дела, по мнению министра государственных имуществ, надобно с крайней осторожностью относиться к тем предположениям, которые имеют в виду облегчение сбыта сырой нефти за границу, ибо «можно опасаться, что владельцы источников нефти, найдя сбыт для сырого материала, доведут до maximum выработку нефти из своих колодцев, причем не только будут удовлетворены требования спроса на загранич- ных рынках, но и большое количество материала останется на месте». «Весь интерес дела, по мнению министра государ- ственных имуществ, заключается в сбыте не сырой нефти, а продуктов, из нее получаемых. В этом отношении бакинская нефть имеет особенности, резко отличающие ее от американ- ской и благодаря которым она должна составить особую от- расль промышленности и дать обильный заработок рабоче-

    му населению. Сбывая же в значительном количестве сырую нефть, мы навсегда лишились бы рынка в Западной Европе для собственных нефтяных продуктов, и наши керосиновые заво- ды принуждены были бы ограничить свое производство лишь потребностями внутренним рынка».

    Таким образом, по существу дела, меры, направленные к развитию нашей нефтяной промышленности, должны быть, с одной стороны, поощрительные, с другой – запретительные. Поощрить всеми возможными средствами устройство заводов для выделки керосина и других осветительных и смазочных масел, «увеличить процент получения лампового масла с це- лью большей утилизации сырой нефти, способствовать введе- нию среди народонаселения и особенно в правительственных и общественных зданиях освещения безопасными соларовы- ми маслами, установить температуру воспламеняемости керо- сина, без чего он не может соперничать с американским на заграничных рынках, – вот первая в указанном смысле задача правительства. Второй задачей будет обложение сырой нефти значительной вывозной пошлиной, подобно тому, как прави- тельство признавало необходимым в 1857, 1868 и 1882 годах обложить отпускной пошлиной кость, костяной уголь, тря- пье и другие сырые продукты. Тарифная комиссия 1867 года, рассмотрев ходатайство писчебумажных фабрикантов от- носительно обложения пошлиной вывозимого от нас тряпья, пришла к следующему заключению: «Требование на тряпье внутри государства постоянно усиливается. Усиленный вывоз тряпья имел бы неизбежным последствием вздорожание его на внутренних рынках в ущерб русским фабрикам, которые успешно соперничают с заграничными только по дешевизне тряпья и во всех других отношениях находятся в менее выгод- ном положении». Очевидно, эти же самые соображения при- меняются и к сырой нефти.

    Поощрительные меры к возможно большему распростра-
    нению на внутренних рынках выработанных из нефти про- дуктов требуют значительного времени и больших денежных затрат на приведение их в исполнение. Устройство новых заво-

    дов для обработки нефтяных продуктов и введение освещения соларовыми безопасными маслами может быть исполнено в более или менее продолжительное время. Между тем наши не- фтяные богатства продолжают расходоваться самым непроиз- водительным образом. В ущерб себе сбываются на иностран- ные заводы нефтяные остатки, из коих вырабатываются там смазочные и осветительные масла, чем подрывается развитие у нас обрабатывающей нефтяной промышленности, так как с развитием заводской обработки нефти на иностранных заво- дах сбыт наших нефтяных продуктов за границу неминуемо уменьшится, а, быть может, и вовсе прекратится. Вместо от- крытия новых заводов, быть может, некоторым из существую- щих придется ликвидировать свои дела.

    Требование на сырую нефть из-за границы с каждым днем увеличивается. Так, на днях мы получили известие, что управлению заводами Шибаева сделано предложение продать в Англии 200 000 пудов дистиллята, то есть легкого нефтяного перегона, и 2 000 000 пудов нефтяных остатков. Обе эти пар- тии дадут более 700 000 пудов ценных светильных и смазоч- ных масел и почти такое же количество остатков, потребление коих с каждым годом также увеличивается. Таким образом, отдавая за бесценок иностранцам два миллиона двести тысяч пудов сырых нефтяных продуктов, мы на 700 000 пудов умень- шаем вывоз от нас дорогостоящих смазочных масел.

    Вот уже четвертый год как возбужден вопрос об обложе-
    нии вывозной пошлиной сырой нефти и нефтяных остатков, а Министерство финансов все не соберется приступить к раз- решению его в смысле ограждения экономических интересов страны. Не пора ли заняться теперь разрешением этого вопро- са, когда положение нашей нефтяной промышленности вполне выяснено и когда стало понятным также, что свободный отпуск как сырой нефти, так и нефтяных остатков поведет только к разорению образовавшихся у нас в Баку и на Волге заводов для утилизации нефтяных отбросов и водворит за границей нового рода заводскую промышленность, которая в ущерб нам будет питаться богатствами нашего Апшеронского полуострова.

    пРи каких условиях могла бы у нас Развиться техника?

    Недавно праздновалось возрождение нашего Черноморско- го флота. Несколько позднее, в конце октября, прошел слух, что кораблестроительное отделение Морского Технического Коми- тета предполагает командировать несколько корабельных инже- неров и механиков «внутрь России» для собирания данных, по которым можно было бы судить о том, на какие заводские сред- ства в случае надобности Морское министерство может рассчи- тывать для постройки судов и механизмов для военного флота. Нельзя не порадоваться, что морское ведомство намерено отка- заться от системы заграничных заказов. В этом отношении пред ним богатый опыт нашего соседа Германии. В 1866 году, когда началась постройка Северо-Германского флота, немецкие ка- зенные верфи, можно сказать, не существовали, а частные были на степени далеко не высокой; приходилось многое выписывать из Англии. Некоторых сортов кораблестроительного железа в Германии вовсе не было. Но Германское правительство твердо решилось обходиться своими средствами, прибегая к загранич- ному заказу только временно и лишь в крайнем случае. Еще на- стойчивее проводилась эта система со времени восстановления империи, и вот в каких-нибудь пятнадцать лет германские су- достроительные средства достигли высокой степени совершен- ства; все прежние дефекты пополнены, и Германия не только не имеет надобности заказывать что-либо для своего флота за границей, но сама начинает строить суда для иноземных прави- тельств да еще и по ценам далеко более дешевым, чем Англия. Этого мало. С небольшим четырнадцать лет Германия создала у себя военный флот, как утверждают специалисты, по силе зани- мающий теперь третье место в Европе. Германия обогнала нас и в силе флота, и в развитии кораблестроительных средств. Она с гордостью смотрит на свои частные заводы и верфи, многие изделия коих стоят теперь даже выше английских, а нам при- ходится снаряжать «внутрь России», точно в страны неведомые,

    ученую экспедицию, чтобы выяснить, наконец, средства, каки- ми мы располагаем. Могла ли при таких условиях развиваться у нас промышленность? Говорят, что заграничные заводы рабо- тают лучше наших, что у нас многого будто бы даже и сделать не сумеют. Но разве иностранные заводы так таки и родились, как Минерва из головы Юпитера? И у них был период начина- ний, и их изделия оставляли желать многого. Но иностранцы этого не пугались и не бегали в люди. Правда, им и бегать было некуда. У нас есть все, чтобы средства морской и сухопутной обороны готовить дома: есть неисчерпаемые богатства железа, изготовляется сталь, есть громадные лесные полосы, залегают неистощимые пласты каменного угля. Нам ли обращаться за чу- жой помощью? У нас были и есть способности, есть и познания; нет только доброй воли отказаться от иностранной помощи. За- вод Круппа в Эссене пользуется теперь всемирной славой, но может быть никто не содействовал в такой мере его развитию, как мы, и не только большими заказами, но и умственной по- мощью. Вот, например, что писал в Военном Сборнике в 1870 году г. Каминский, признанный специалист в этом деле: «У нас называют пушками Круппа те стальные нарезные береговые орудия, которые завод стал приготовлять в последнее время по чертежам русского артиллериста, составленным на основании теоретических изысканий также русского артиллериста. Крупп признает, да и не может не признать, что он вполне обязан на- шим артиллеристам стойкостью изготовляемых им нарезных береговых орудий большого калибра; но это не мешает пушкам, изготовляемым по нашим чертежам для Пруссии, Бельгии и других государств, называться пушками Круппа безо всякого прилагательного, могущего намекнуть на заслуги других». (Во- енн. Сборн. 1870 года, № 12, стр. 375). То же самое можно ска- зать и по отношению к Бердану и Гатлингу. Ружье первого и картечница второго своим совершенством, давшим им ход, обя- заны трудам наших специалистов.
    Почему эти силы и сведения не могли быть употреблены
    в дело у себя дома и дать толчок не чужим, а своим заводам? Если наши фабрики, заводы и мастерские отстают от ино-

    странных, то причина тому заключается в недостатке не спо- собностей и познаний, а навыка и опытности, которых сидя без дела приобрести нельзя. У нас часто говорят о необходимости

    «развития технических знаний, об умножении числа разного рода технических школ. Но нужно, чтобы техникам находи- лось и место, и дело. Если бы все наши средства военной и морской обороны готовились дома, техническое наше усовер- шенствование двигалось бы гораздо быстрее, нежели теперь. Потребности армии и флота широки: та или другая система их удовлетворения несомненно оказывают действие на все от- расли промышленности, от изготовления стальных вещей до шелковой ткани и самых тонких химических препаратов.

    Говорят, что наш коммерческий флот слаб, что он находит- ся в младенческом состоянии. Но так все и будет, пока мы не да- дим серьезного толчка нашему судостроению; а для этого тре- буется, чтоб и военный флот обходился домашними средствами. Пока для надобностей военного флота мы будем обращаться к иноземной помощи, у нас не может развиваться и частное судо- строение. Лишенное крупных заказов, оно будет плестись точно так же в хвосте технического развития, как прежде до военного флота плелось и германское судостроение, хотя Германия уже давно располагала значительным торговым флотом.

    Года полтора или два назад, когда шла речь о новом зака-
    зе Круппу стальных бронепробивающих снарядов, вполне вы- яснилось, что снаряды эти могли бы изготовляться и на наших заводах, если б им дали возможность наладить это дело. Сто- ронники заграничного заказа возражали, что налаживание по- требует времени и денежных затрат, так что «заграничный за- каз обойдется дешевле». Забывалось при этом, что за иноземное изделие придется, во-первых, платить золотом, а во-вторых, за временную услугу пожертвовать усовершенствованием своих заводов. Забывалось, что своя промышленность только в на- чале потребовала бы пожертвований, которые впоследствии, и очень скоро, окупились бы сторицей. Нам необходимо во что бы то ни стало раз-навсегда отказаться от иностранных заказов: наши добывающая и обрабатывающая промышленности уже

    достаточно развиты, чтоб удовлетворить всем нашим нуждам. У нас, повторяем, недостает не столько познаний, сколько при- менения их, не столько рук, сколько дела, чтобы приложить их. Выходит так, что мы постоянно переплачиваем иностран- цам большие деньги и содействуем росту их промышленности только потому, что не знаем своей и не хотим дать ей дела. Не будет конца так называемой «отсталости» наших заводов, если систематически продолжать ту же систему держать их не у дел и не замечать того вреда, который чрез это причиняется нашим финансам, промышленности, мореходству, государственной обороне. Пора положить конец системе, несовместной с нацио- нальными интересами и достоинством.

    Самая лучшая школа это практика. Собственно, шко- ла служит только подготовкой к практике и не может давать обильных, вполне удовлетворительных результатов, если не выходить в широкую и мощную практику. Только делая дело, мы можем овладеть им. Надо, чтобы таланты и познания на- ходили себе плодотворное применение; надо, чтоб эти тысячи молодых людей, которые вяло учатся в школах, оживились, увидев пред собою перспективу плодотворной деятельности. Что, если бы действительно в нашем великом Отечестве с его неисчерпаемыми и разнообразными богатствами закипел вез- де полезный труд, требующий умственных сил и познаний. Как изменилось бы лицо нашей земли, сколько прибыло бы нам сил, как поднялось бы и наше благосостояние и наше об- разование, и как мало осталось бы места для нигилизма и анар- хизма, которые овладевают умами от нечего делать.

    необходимость покРовительства наРодной пРомышленности
    Космополиты-доктринеры протестуют против нацио- нальной экономической политики. Если отменить пошлины на ввозимые товары, сказано было в нашей газете, то в первое время будем мы приобретать иностранные товары по более дешевым ценам, но потом цена этих товаров будет возрастать

    вследствие упадка ценности наших денежных знаков, и деше- вые, по-видимому, товары обратятся для нас в весьма дорогие. Новости возражают на наши слова, что если де иностранные продукты будут обходиться не в пример дороже отечествен- ных, то их, конечно, никто покупать не станет. Еще задолго де до повышения цен в указанных Московскими ведомостя- ми размерах ни один иностранный товар не будет покупать- ся в России, и отечественная промышленность разовьется де безо всякого покровительства. Вот основной довод Новостей против покровительственного таможенного тарифа, и можно только подивиться отваге, с какой высказывается очевидная несообразность. Если мы с помощью беспошлинного привоза иностранных товаров убьем внутреннее производство в стра- не, то можно ли рассчитывать, что оно вдруг возродится при сильном падении кредитного рубля? А по словам упомянутой газеты выходит так. Значит, для развития промышленности в стране нужно лишь уничтожить таможенный тариф и уронить ценность денежных знаков!

    Если производительность в стране будет убита, то для воз- рождения каждого производства необходимо будет материалы и машины выписывать из-за границы, что при падении ценности кредитного рубля обойдется крайне дорого. С другой стороны, не найдется и предпринимателей, которые пожелали бы затра- чивать в производство капиталы без уверенности в успехе. А где будет достать опытных рабочих? Да и может ли быть сомнение, что раз убив производство, мы не можем рассчитывать, что оно вдруг возродится при самых невыгодных условиях?

    Но Новости не останавливаются на одном софизме. Мы
    указали на пример Америки, которая улучшила свои финансы с помощью выгодного для страны торгового баланса. Космопо- литическая газета пытается умалить значение этого примера.
    «Если Соединенные Штаты, говорит она, покрыли свои долги при значительном перевесе вывоза над привозом, то Англия не менее успешно покрывает свои долги при несравненно более значительном перевесе привоза над вывозом, составляющим в течение такого же периода, то есть шести лет, до 6 миллиардов

    рублей! Очевидно, заключает газета, дело заключается вовсе не в торговом балансе, а в богатстве обеих стран».

    Но, во-первых, Англия ввозит к себе богатства своих же промышленных классов, которые эксплуатируют все страны мира и все части света. Что привозят они из одной Индии, вы- жимая из ней все соки? Само собой разумеется, что Англия ввозит к себе своих богатств более, чем сколько успевает от себя вывезти. Во-вторых, собственно Англия с Шотландией и Ирландией не может пропитывать массы своего населения про- дуктами своей земли и вынуждена по естественным, а отчасти и политическим условиям прокармливать его чужим хлебом. Кто слыхал, чтоб Англия ввозила к себе в значительном коли- честве мануфактурные или заводские товары? Но продуктов сельского хозяйства она не может не ввозить, иначе голодаю- щие массы ее населения давно бы вымерли.

    Внешняя торговля Англии дает следующие результаты в
    фунтах стерлингов:

    1883

    1882

    Ввоз

    361 561 932

    346 808 131

    Вывоз

    239 829 744

    211 467 162

    Перевес ввоза

    над вывозом

    121 732 188

    105 340 969

    Из приведенных цифр, по-видимому, выходит, что торговый баланс Англии клонится не в ее пользу. Но мало ли что кажется? Так ли это в действительности? В общей сумме ввезенных то- варов значатся и товары, привезенные в Англию из ее колоний. Так, например, в 1883 году было ввезено в Англию съестных припасов «животного царства» на 51 209 000 ф. ст., и большин- ство этих продуктов были ввезены из английских же колоний, то есть хотя и были отнесены по официальной классификации товаров ко внешней торговле, но в действительности должны быть отнесены ко внутренней, как и привозимые, например, из Сибири на Нижегородскую ярмарку товары. Точно так же и по другим отделам ввезенных в Англию товаров значительная часть привоза падает на долю английских же колоний; так, съестных

    припасов из отдела растительной пищи было ввезено в Англию в

    1883 году на 102 783 000 ф. ст., и опять-таки значительная часть привоза падает на долю Индии и колоний. Напитки, ввоз кото- рых в 1883 году выражался цифрой в 7 205 000 ф. ст., большей частью ввезены в Англию из ее же колоний.

    Наконец, Англия есть всесветный кредитор, общий бан- кир всех государств, с которых она ежегодно получает громад- ные суммы за занятые у нее капиталы. В лице своих промыш- ленных классов она получает свои проценты не все деньгами, но и товаром, что бывает гораздо выгоднее. А с кого можем мы получать проценты, если наш бюджет отягощен громадной массой долгов? Мы не только не имеем чужих долговых обяза- тельств, которыми могли бы мы покрыть невыгодный для нас торговый баланс, но сами запутаны в долгах. Чем же в таком случае будем мы платить иностранцам за товары, как не но- выми долговыми обязательствами? Мы задыхаемся от нашей задолженности, а нам советуют крепче затягивать петлю.

    Другой орган экономистов-доктринеров, Русские ведо- мости, заявляют, что «таможенные пошлины, поднятые (?) в

    1867 году, с 1876 года постоянно поднимаются и достигли уже уровня, который считается идеалом в этом отношении, – аме- риканского таможенного тарифа».

    Итак, пошлины нашего таможенного тарифа, по словам

    Русских ведомостей, дошли до пошлин тарифа американско- го. Но это не правда: наши таможенные пошлины значительно ниже пошлин тарифа Соединенных Штатов, где, несмотря на сильно развившуюся промышленность, все-таки продолжают держать таможенные пошлины весьма высоко. Каждый же- лающий проверить утверждение Русских ведомостей легко убедится в неверности сообщенного ими факта; стоит только сравнить американский таможенный тариф с нашим. Посмо- трим, однако, к каким выводам приходит эта газета.

    Указав на сильное развитие в стране мануфактурной промышленности, Русские ведомости заявляют, будто и все отрасли промышленности так ограждены у нас, что более и ограждать нечего. Правда, мануфактурная промышленность

    действительно развилась в стране в значительных размерах, но ведь потому она и развилась, что была ограждена таможенными пошлинами, что и дало повод министру финансов выразить во всеподданнейшем докладе о государственной росписи следую- щие соображения: «Фабрики полотняных изделий после изме- нений, последовавших в тарифе, быстро оживились», и потом:

    «Надо надеяться, что к таким же результатам в других отраслях промышленности приведет дальнейший пересмотр таможен- ного тарифа». Министр финансов, у которого находится в за- ведывании промышленность страны, указывает на блестящие результаты мануфактурной промышленности, получаемые от пересмотра таможенного тарифа в смысле покровительства на- родному труду, и выражает надежду, что к таким же результатам поведет пересмотр тарифа и по другим частям производства, кроме мануфактурного. Не то ли же говорим и мы? Не твердим ли мы о необходимости пересмотра всего нашего таможенного тарифа в смысле национальной политики? Мы оградили нашу мануфактурную промышленность, и теперь в России выраба- тывается одних хлопчатобумажных изделий более 8 миллионов пудов. Зато какой контраст представляют со столь значительным развитием мануфактурной промышленности железное и хими- ческое производства, считающиеся основными в промышлен- ном деле! Вот сколько было выработано железа и чугуна у нас в

    1882 году сравнительно с другими странами (в пудах):

    Чугун

    Железо

    Россия

    28 237 027

    18 151 810

    Бельгия

    44 343 706

    29 406 026

    Пруссия

    150 520 428

    79 955 689

    Соед. Штаты

    286 489 855

    137 976 083

    Великобритания

    525 861 846

    175 933 577

    Таким образом, несмотря на то, что в России числится те- перь около 100 миллионов населения и что она обладает сетью железных дорог в 22 000 верст и значительным военным фло- том, она добывает железа много менее маленькой Бельгии (в

    полтора раза). Также точно и химическая производительность находится теперь в России в жалком положении: чуть не все химические продукты, за исключением приготовляемых из нефти, мы получаем из-за границы. А между тем, какую бы от- расль промышленности ни взять, ни одна не может обойтись без помощи железного и химического производств, которые находятся у нас еще в младенчестве. Заботы правительства должны быть направлены прежде всего к развитию основных производств в стране, без которых не могут развиваться само- стоятельно другие производства; с этих-то основных заводских производств и следовало начинать покровительство отечествен- ной промышленности. Только в настоящем году была немного поднята пошлина на чугун, чтоб оказать содействие развитию у нас горной промышленности, а производство химических продуктов и до сих пор остается почти безо всякой охраны.

    Органы наших космополитов-доктринеров употребляют все усилия, чтобы парализовать начинания правительства в ви- дах покровительства народному труду. Они не привыкли спра- шиваться собственного ума; зато со слепой верой внемлют тому, что скажут чужие люди. Так, вот что было недавно сказано в немецком журнале Stahl und Eisen относительно вопроса о по- вышении в России пошлины на привозный иностранный чугун:
    «wenn Russland eine industrie haben will, und die hat es nothig, so
    muss die russische Regirung die Industrie schutzen» (если Россия хочет иметь свою промышленность, а она ей нужна, то русское правительство должно охранять свою промышленность).
    заботы нефтепРомышленников о пользе отечества
    Не страна для промышленности, а промышленность для страны. Жалкая страна, не имеющая промыслов и потому на- ходящаяся в зависимости от иностранцев; нужно поэтому за- ботиться о развитии промышленности в стране. Но коль скоро известная отрасль промышленности достигла значительной степени развития, удовлетворяя внутреннее потребление и

    высылая избыток в другие края, то в какую силу стали бы мы жертвовать интересами всего населения в угоду и наживу не- скольким тузам? Но вот именно теперь мы присутствуем при одной из подобных попыток, имеющей даже шансы на успех.

    Едва окончился съезд сахарозаводчиков, усиленно до- могавшихся создания монополий крупных предпринимателей и спекулянтов в сахарном деле, как выступает на свет новая попытка добиться монополии в нефтяном деле. Короли нефтя- ной промышленности, видя успех сахарных дельцов, успев- ших уже хорошо поживиться за счет казны или, правильнее, той отрасли промышленности, нуждами коей они фальшиво прикрывают свои домогательства, признали благовременным обратиться к правительству с ходатайством. Но как думаете, о чем ходатайствуют эти господа: о премии или субсидии? Нет. Они хитрее сахарников повели свою линию: для них личных интересов не существует и они не думают об отягощении каз- ны новыми расходами; напротив, они заботятся об увеличе- нии доходов Государственного Казначейства и о правильной постановке у нас нефтяного дела. Короче сказать, они велико- душно просят обложить нефть акцизом в пользу казны. Как не подивиться такому самопожертвованию! Люди, которые, кстати заметить, постоянно жалуются на претерпеваемые ими убытки, вдруг обращаются к правительству с заявлением об обложении их и без того де малодоходных предприятий новым налогом; да как еще упорно на этом настаивают: возьмите с нас акциз, да и только!

    Не ограничиваясь самоличным ходатайством в Мини-
    стерстве финансов, эти господа обратились и в Общество для Содействия Русской Промышленности и Торговли с целью усилить свое ходатайство его поддержкой. Когда в последнем заседании Общества 10 марта профессор Менделеев привел ве- ские аргументы против этой затеи, то Нобель, туз нефтяного мира, обещался в следующее заседание (17 марта) представить новые данные для обложения нефти акцизом. Что же за при- чина, что нефтяные промышленники так упорно добиваются своего обложения? В чем здесь секрет?

    По принятой у нас в подобных случаях формуле, не- фтяные тузы начинают свои домогательства, конечно, речью о благе и процветании России, указывают на пространство и могущество страны и вообще без стеснения пользуются за свой счет объяснением Чичикова с Маниловым. Опасения за дальнейшие судьбы России при неправильной эксплуатации ее нефтяных богатств, вот что одушевляет этих патриотов в их ходатайстве об обложении нефти акцизом. Г. Нобель дошел в своих заботах о благе России до того, что патетически заявил в заседании Общества для Содействия Русской Промышлен- ности и Торговле, что «лучше подороже заплатить за продук- ты нефти, только бы сохранить запасы ее на будущее время». Насколько тут действительно были заботы о благе страны, можно судить по следующему факту, имевшему место в засе- дании Общества для Содействия Русской Промышленности и Торговли 10 марта. Новости, напечатавшие подробный отчет об этом заседании, сообщают, что «на основании представ- ленных г. Нобелем цифровых данных председателем собрания был сделан расчет, причем оказалось, что установление налога на нефть отнюдь не приведет к той цели, которой стремится достигнуть г. Нобель: по введении акциза заводчикам также выгодно будет гнать 25 %, как и в настоящее время, и эта мера нисколько не побудит их к большей утилизации нефти».

    Итак, цифровые данные, к тому же представленные са-
    мим г. Нобелем, доказывают, что предлагаемая им мера не приведет к лучшей утилизации нефти и прекращению хищни- ческого ею пользования. Но если не оправдаются выставлен- ные нефтяными спекулянтами мотивы их ходатайства, под- вергавшиеся публичному обсуждению, то будет достигнуто удовлетворение не высказываемого ими публично желания создать в свою пользу нефтяную монополию. В этом отноше- нии налог на нефть уже прямо приведет к этой цели: большин- ство мелких нефтяных заводов, препятствующих теперь тузам назначать произвольные цены на товар, вынуждены будут пре- кратить дело, и вот тогда-то, при громадных материальных и технических средствах, которые находятся в руках крупных

    промышленников, они покажут свою заботливость о процве- тании любезного Отечества. Дорого обойдется любезному Отечеству этот новый налог, который если и доставит Госу- дарственному Казначейству несколько десятков тысяч рублей, то вытянет с народа миллионы в пользу тузов нефтяного мира. Дорого поплатится народ за сжигаемый теперь дешевый керо- син. Хуже всего, что этот налог в пользу тузов ляжет на бедных потребителей керосина, который так широко распространился теперь, что совершенно вытеснил традиционную лучину. При нашем климате, когда мы более полугода сидим в сумерках, дешевый керосин истинное благодеяние для народа, доставляя ему возможность при дешевом освещении коротать за работой длинные осенние и зимние вечера.

    Верховная власть озабочена нуждами беднейших классов населения; изыскиваются способы облегчить их. И при такой Высочайшей властью поставленной цели нашей финансовой политики вдруг начинаются домогательства обложить имен- но наиболее нуждающееся население, составляющее главный контингент потребителей керосина, налогом и притом в пользу спекулянтов. Господа эти публично заявляют, будто введения налога на нефть «желает» и Министерство финансов. Но Ми- нистерство финансов может ли желать того, что противоречит предначертаниям Самодержавного Монарха?

    Что касается хищнического способа эксплуатации наших
    нефтяных богатств, о чем так красноречиво распространяется г. Нобель, то следовало бы обратить на это внимание, благо нефтепромышленники сами сознаются в творимом ими зле. Следовало бы принять меры для введения строгого правитель- ственного контроля над пользованием нашими богатствами и не дозволять непроизводительно уничтожать их. Это будет много полезнее для страны, нежели создавать частную нефтя- ную монополию с закрепощением ей народных масс.

    В заключение обращаем особенное внимание читателей на помещаемый в этом номере доклад М. И. Кази в Обществе Содействия Промышленности. Очень сожалеем, что по обшир- ности этого замечательного и по содержанию, и по изложению

    труда мы были вынуждены разделить его на два номера. Дово- ды г. Кази и взгляд его на дело, которым овладела спекуляция, встретившая себе удивительное потворство там, где следовало бы дать ей энергический отпор, совершенно согласен с тем, что приходилось нам высказывать по этому вопросу. Ввиду рас- крываемых фактов и цифровых данных может ли оставаться хотя малейшее сомнение в спекулятивном характере всего этого дела, рассчитанного на эксплуатацию казны и народа в подрыве самому свеклосахарному делу и в пользу лишь нескольких лиц.

    сельское хозяйство

    Русская сельская община

    Давно уже в нашей литературе возник вопрос о значении русской сельской общины. Вопрос этот рассматривался и в историческом, и в экономическом отношении. Значение его то расширялось до бесконечности, то стеснялось до уничтожения. Одни видят в сельской общине на Руси коренное начало нашей народности; другие объясняют ее организацию из историче- ских обстоятельств, преимущественно из развития крепост- ного права и, не видя в ней никакого существенного начала народной жизни, полагают, что она исчезнет с изменением об- стоятельств, которые условливают ее существование. Первые, понимая так высоко значение русской сельской общины, готовы защищать ее до последней крайности. Напрасно представляли им самые убедительные доводы об экономической несостоя- тельности общинного владения, напрасно собственный опыт, собственное сознание шептали им, что из общинного владения ничего путного выйти не может; они все стояли на своем, гово- ря: credo, quia absurdum est*. Не знаем, остаются ли они до сих пор в прежней позиции после целого ряда статей, помещенных в нашем журнале и представляющих в подробности и с разных

    * Верую, ибо абсурдно (лат.)

    сторон всю нелепость и весь вред общинного владения, за кото- рое защитники русской общины ратуют с таким увлечением, с таким энтузиазмом, с таким решительным пожертвованием са- мых коренных экономических начал. Увлечение это доходило до того, что они готовы были сказать последнее прости поли- тической экономии, противоречившей их мнениям, и утешали себя в предстоявшей разлуке тем, что Бог поможет им найти какую-нибудь другую политическую экономию, основанную на русских началах. Мы уважаем твердость убеждений и даже пыл увлечения; но сожалеем, что люди серьезные при первом недоразумении так легкосердечно прощаются с наукой и так легкомысленно отправляются искать другую.

    Кроме этих, впрочем, почтенных и уважаемых нами голо- сов, раздавались еще голоса иного свойства в пользу общинно- го владения. Но эти были свободны от всякого энтузиазма и не имели никаких убеждений. В голове этих господ сложился не- растворимый осадок от верхоглядного чтения всякого рода бро- шюрок, которых все достоинство в их глазах состояло только в том, что они были направлены против политической экономии и вообще против всех начал ясного мышления и знания. В них не заметно признаков собственной мысли и видно, что ни до какого результата не доходили они испытанием собственного ума; но тем тверже засели в них результаты всяких брожений чужой мысли. Все встречное и поперечное приравнивают они к этим осадкам, заменяющим для них собственный ум; в чем заметят они какое-нибудь согласие, какое-нибудь сродство с словами их авторитетов, то становится для них предметом жи- вейших сочувствий, и они с задорным ожесточением защища- ют свою святыню, оспаривая все встречное и поперечное, что не подойдет под цвет и тон жалких суррогатов истины, служа- щих обильнейшим источником если не мысли, то удалых слов и ухарских фраз. Эти господа не обошли и русской общины. Их пленяло в ней общинное владение, потому что кто-то и когда- то сказал что-то в похвалу общинного владения и потому еще, что оно радикально противоречит всем законам политической экономии. Для всякого другого такое противоречие не было

    бы, по крайней мере, предметом особенной радости; но для этих господ именно это-то самое несогласие с наукой и служит сильнейшей причиной пристрастия к общинному владению. Не то чтоб они дорожили своим мнением вопреки науке; этого мало: они потому только и начинают считать какое-либо мне- ние своим, только потому и цепляются за него, только потому и дорожат им, что оно отвергается мыслью и противоречит на- уке. К сожалению, эти задорно крикливые голоса, которых на- глость равняется только их невежеству и безмыслию, слишком часто и не без эффекта раздаются в нашей литературе, увлекая за собою ватагу праздных голов, в которых звенят только сло- ва за отсутствием мысли. Для этих крикунов нет ничего завет- ного; мы слышали, с каким цинизмом восставали они против истории, против прав личности, льгот общественных, науки, образования; все готовы были они нести на свой мерзостный костер из угождения идолам, которым они поработили себя, хотя нет никакого сомнения, что стоило бы только этим идо- лам кивнуть пальцем в другую сторону, и жрецы их запели бы мгновенно иную песню и разложили бы иной костер.

    Об общинном владении не может более идти серьезной речи. Много, слишком много было уже сказано против этой формы владения, и говорить более значило бы гоняться с обу- хом за мухой. Отстаивать общинное владение невозможно, по крайней мере, невозможно для людей, уважающих слово и не способных жертвовать очевидностью истины упрямству само- любия. Но исчезает ли с общинным владением и русская об- щина? В общинном ли владении заключается ее сила, и не есть ли это, напротив, то самое в ней, что, может быть, действитель- но образовалось вследствие крепостного права, что составляет ее темную сторону, ее недостаток, ее слабость, – то, наконец, от чего она должна быть освобождена и очищена?

    Очень жаль, что пробуждающаяся у нас потребность само- стоятельности нередко соединяется с какою-то детской строп- тивостью и заносчивостью, которой море по колени и которая готова хватать звезды с неба. Как бы ни было восторженно это чувство самостоятельности, оно, являясь с такими признаками,

    едва ли может свидетельствовать о той степени зрелости, без ко- торой невозможна самостоятельность. Мы глубоко сочувствуем тем из наших писателей, которые с живой любовью обращают- ся к тайникам нашей народности и изучают наше историческое прошедшее не с тем только, чтобы, следуя пошлой рутине, те- шить свою цивилизованную душу сопоставлением деликатно- сти своих нравов с грубостью старого времени. В самом деле, нельзя без чувства жалости и презрения видеть это последнее бесплодное направление, которое не имеет другой цели, как только клеймить и позорить прошедшее и воевать с тем, что само же считает навеки отжившим и уничтоженным. Все это также признаки детства. Но здесь эти признаки не выкупаются живой силой убеждения и энтузиазмом предчувствия, во всяком случае несравненно более плодотворным, чем сухая и мертвая забота тщательно и бескорыстно опорочивать все то, чем увле- каются другие. Юность с энтузиазмом может подавать надежду, а мальчики, которые не знают другой радости и не имеют дру- гой цели, как только пересмеивать увлечения других – народ со- вершенно безнадежный. Признаемся, безотрадно было слышать в нашей литературе эти голоса, которые систематически, из одного только желания перечить своим противникам, осуждали, отрицали и бесславили все то, что в русской истории, в русской народности и даже во всем остальном Божьем мире привлекало к себе сочувствие или внимание их противников. Крики против несостоятельности западной науки, как будто есть еще наука восточная, не могли, конечно, вредить науке, и есть надежда, что те или другие из этих противников науки, ознакомившись с нею поближе, изменят свой язык, что сила истинного чувства возьмет у них верх над пустым самолюбием. Что же касается до тех умов, которые не знают другой более серьезной цели для своей деятельности, как следить за своими противниками, что- бы только плевать на те места, которым те вздумают поклонить- ся, то они могли быть положительно вредны. Они отвлекали мысль от живой стороны нашей истории и нашей народности; они несли повсюду смерть и опустошение; они заслоняли народ механизмом своей безотрадной систематизации.

    Не может быть, чтобы в целом великом прошедшем на- рода не таились благородные начала жизни и развития, не мо- жет быть, чтобы в нем не было по крайней мере, намеков его гения и задатков его будущности! И что же? С одной стороны, мы видим бессильную и слепую фантазию, которая вселяет только недоверие и подозрительность относительно предметов своего увлечения, а с другой – жалкое презрение ко всякому оригинальному проявлению народности, якобы слишком гру- бому, не довольно вышколенному административной розгой, в которой видят они животворную силу исторического раз- вития и народного образования. Грубость нравов! Как будто в прошедшем какого бы то ни было народа, самого цивили- зованного, самого благоустроенного, не была во времена оны повсеместная грубость нравов и как будто тем не менее не таи- лось в ней золота исторического развития! Были деликатные критики нашего Кирши Данилова, укорявшие его, или, лучше, древнюю Русь, за грубые сцены убийства и насилия, как будто мало подобных сцен в поэмах Гомера, в поэмах германских и даже в действительности нам современной.

    Но возвратимся к русской сельской общине. Мы полагаем, что каковы бы ни были обстоятельства, выработанные историей и образующие собой какое-либо общественное положение, зада- ча состоит не в том, чтобы сломать и разбросать их, а чтоб уметь ими воспользоваться для лучшего духа и открыть в них намеки на лучший смысл. Истинное развитие совершается не ломкой и уничтожением, а преобразованием, которое пользуется бережно всеми элементами, находимыми в действительности. Понятие тогда только зрело, когда своим приближением к факту способ- но оплодотворять его и возвышать его значение.

    Мы стоим за русскую сельскую общину не только в поли- тическом или административном отношении, но и в отношении экономическом. Оба эти значения, политическое и экономиче- ское, различаем мы явственно и обоими дорожим в русской сельской общине. Но при этом мы не считаем и нужным заяв- лять преимущество личного владения над общинным. Всякий дальнейший спор об этом был бы празднословием. Общинное

    владение не только не может состязаться с владением личным, но должно непременно исчезнуть перед ним само собой, если только не будут насильственно навязывать его народной жиз- ни, если только захотят понять ее истинное требование и дей- ствительный смысл ее указаний.

    Нет, жизнь нашего народа не есть нарушение всемирных законов общественной экономии! Нет, факты, сложившиеся в ней, не составляют аномалии, будь это сказано не во гнев тем, которые именно и восторгаются ими за то, что они являются им аномалией. Русская сельская община не противоречит полити- ческой экономии, а, напротив, представляет ей весьма важный, весьма обильный предмет для изучения, не стесняет ее преде- лов, а, напротив, расширяет их и обогащает область ее ведения.

    Считаем не лишним высказаться о понятии владения. Мы считаем это тем необходимее, что понятие это доселе служит предметом споров и поводом к разным недоразумениям. Бес- спорно владение в основе своей есть фактическое выражение силы, и как бы ни было впоследствии священно и неприкос- новенно право собственности, первоначальный источник его в действительности есть факт во всей своей грубости и слу- чайности. Самое занятие или захват (occupatio), не состоящее в прямом насилии против других лиц, является тем не менее как более или менее энергическое исключение всех других из вла- дения занятой вещью и потому все-таки сопряжено с большим или меньшим вынуждением относительно других лиц. Этого мало: факт владения у тех народов развился быстрее и могу- щественнее до степени права, где первоначальный источник его была сила оружия, насильственное действие, как у римлян. Недаром копье было в Риме символом собственности. Все по- нятия о собственности в римском мире сходились к одному общему корню – к орудию и военной добыче. Чем воинствен- нее племя, тем сильнее развивается в нем и факт, и понятие владения. В этом первоначальном факте, факте силы, оружия и войны, заключаются начатки самого государства. Начало собственности теряется в одном источнике с началом государ- ства. То и другое первоначально совпадает, то и другое есть

    владение отмежеванное и защищаемое мечом. Только посреди воинственных народов развивалось энергически, как свиде- тельствует история, государственное начало со всеми своими последствиями, и только там факт владения возводился со сту- пени на ступень до священной неприкосновенности исключи- тельного права. Нигде такие страшные заклятья не ограждали права собственности, как в Риме; нигде закон так не обеспечи- вал это право, как на этой классической почве государствен- ного начала, в этом народе, по преимуществу завоевательном. Племена патриархальные теряются в доисторической мгле; в них никогда не вырабатывались во всей чистоте и строгости государственные формы и соединенные с ними юридические понятия. Точно то же следует сказать о племенах, заселявших землю путем мирного занятия; в них также не вырабатывались сами собою явственные государственные формы; племена эти отличаются, напротив, более или менее сильной антипатией к государственным формам и к точным юридическим определе- ниям. Таковы по преимуществу племена славянские, и в этом заключается вся особенность их исторической судьбы. Факт завоевания и соединенное с ним энергическое выражение го- сподства и обладания не лежит ни в основе их духа, ни в глуби- не их прошедшего. Начало господства и обладания, напротив, прививалось к ним со стороны, прививалось туго, медленно и со страшными усилиями. Одни из них подпали под власть чуждых племен, другие, как наше Отечество, усвоили после многих веков борьбы и усилий это начало, которое послужило к организации громадного политического целого, но которое тем не менее не составляет сущности народного духа. Как бы сильно ни выражался в таком народе характер господства и власти, никогда не проникнет это начало в самое сердце его, точно так же, как никогда могущество его военной силы не сделает его народом завоевателем.

    Обыкновенно говорится, что владение составляет необ- ходимую принадлежность личности, что право собственности есть существенная основа всех прав и всякого значения лич- ности. Действительно, воля человеческая, чтобы значить что-

    нибудь, должна же заявлять и выражать себя в чем-нибудь, и предмет, который служит как бы веществом для ее проявле- ния, есть в том или другом смысле, в той или другой степени предмет ее владения. Но должно понимать это ясно и с разли- чением, чтобы не сбиться в понятиях, чтобы не говорить потом слов без смысла или слов, противоречащих своему смыслу. Не на все в мире может простираться владеющая воля человека без искажения собственного характера, без утраты собствен- ного значения; также не все в человеке составляет то, что по своей сущности заслуживает названия личности; напротив, к натуре его принадлежит много такого, с чем он сам должен по- стоянно бороться, чтобы держаться на той высоте нравствен- ного единства, которое должно управлять всеми его действия- ми и быть сущностью его воли, истинной силой его личности. Не везде, стало быть, приложение личности истинно и спра- ведливо в отношении к ней же самой; не везде эпитет личного равно уместен. Так, прежде всего право владения не должно простираться на другого человека, хотя фактически оно может простираться на все без различия, столько же на бездушные вещи, сколько на самого человека.

    Строгость римского права не делала исключения для че-
    ловека, подвластного другому человеку, и к нему во всей силе прилагалась беспощадная формула, которая определяла полное право собственности правом уничтожения подлежащей ему вещи. Так как первоначальные источники владения теряются в эпохах грубой материальной силы, то человек был сам один из первых предметов владения. Слово mancipium, manu captum, то есть схваченное рукой, слово это, перешедшее в Риме на все виды строгой собственности, первоначально означало невольника, на котором всего явственнее, всего разительнее обозначалась овладевающая рука. Но очевидно, что здесь владение не только не служит к возвышению личности, а, напротив, оскверняет, унижает, уничтожает ее, и при том не только в самом рабе, но и в рабовладельце. Такого рода владение развивает в человеке ту стихию, которая в нем самом вытесняет и подавляет существо человеческой личности. В христианском мире невольничество

    должно было пасть. Подсеченное в своем корне, оно постепенно смягчалось в своих формах и наконец благополучно умирает с последним вздохом крепостного права.

    Из прочих предметов, хотя нет ни одного, который мож- но б было так всецело изъять из владеющей руки, однако есть один предмет, который не может стать предметом полной, без- граничной, абсолютной собственности. Предмет этот – сама земля. Земля не есть такая вещь, которая, по строгой формуле римского права, может подлежать уничтожению как последне- му и самому решительному выражению права собственности. Поземельный участок уничтожить нельзя, по крайней мере, нельзя уничтожить в строгом смысле, как бы ни уменьшалась ценность его от нерадения и неразумия владельца. Об ограни- чениях, которым может и должна подлежать поземельная соб- ственность, мы объяснимся ниже, а теперь заметим только, что такие ограничения личной собственности нисколько не должны быть понимаемы, как посягательство на достоинство личности. Никогда истинный успех не состоит в стеснении свободы или прав человеческого лица. Напротив, правильное ограничение в предметах и в степени личной собственности возвышает лич- ность, очищая ее. Лишаясь господства над человеком, личность бесспорно очищается и облагораживается; точно так же не мо- жет обратиться ей в ущерб и сознание, что право поземельной собственности не способно быть правом безграничным и абсо- лютным. За постепенным исключением всего несправедливого и недолжного из власти человеческой остается обширная об- ласть справедливого и должного. Владение человеческое может вполне проявлять себя над изобилием вещей естественных и ис- кусственных. Но и здесь еще не есть истинная среда для власти человеческой. Всем этим человек может владеть и не владеть, но одним предметом он должен владеть по преимуществу, и этот предмет есть он сам. Самообладание есть последнее, самое высшее и самое чистое выражение человеческой власти, и это- то начало самообладания, со всеми своими правами и обязан- ностями, со всеми своими последствиями как для человека от- дельного, так и для общества, есть начало той свободы, которая

    должна служить нормой человеческого развития и соглашать с собой все общественные отношения. Это есть право жить всей полнотой человеческого существа, мыслить и действовать по убеждению и совести. Все прочие предметы владения хороши лишь в той мере, в какой они обеспечивают личную свободу че- ловека и независимость его положения. Личная собственность по отношению к земле и к другим вещам важна и полезна не сама по себе, а лишь в той мере, в какой условливает возмож- ность более или менее полного человеческого существования. В Риме право собственности выработалось до классической определенности, но определенность была только формальная, она не соединялась с той внутренней определенностью, кото- рая бы различала предметы владения и согласовала его с выс- шей нормою. Древний мир не знал этой высшей нормы, которая внесена в человеческую жизнь только христианством. А потому если Рим выработал по преимуществу право личной собствен- ности, то это не значит, чтобы личность в римском мире была началом господствующим в своем истинном значении. Напро- тив, в этом истинном значении своем она и не существовала тогда. Христианство дало положительную основу для нового порядка жизни и для нового значения человеческой личности, хотя в христианском мире атрибут личного стал по отношению ко многому атрибутом несправедливым и недолжным. Новые народы, вышедшие на историческое поприще, внесли некото- рые новые черты в понятие собственности и ограничили соб- ственность личную некоторыми условиями публичного пра- ва. Классическая форма личной собственности, выработанная римским правом, останется навсегда вечным стражем этого столь существенного в человеческом обществе отношения; но применение этой формы в новом мире возможно не ко всем и не ко всему в равной мере.

    Обратим теперь особенное внимание на поземельную собственность, которая составляет главный предмет этой ста- тьи. Чувствуется само собой, даже без помощи анализа, что земля не может и не должна быть предметом безграничной аб- солютной собственности лица. В германской народности этот

    первоначальный инстинкт выразился в образовании родовой собственности, в так называемых субститутах и фидеикоммис- сах. Майорат, как и всякого рода фамильный фидеикоммисс, есть имущество, принадлежащее не лицу владеющему, а роду, которого представителем является лицо. Владелец принимает собственность от рода и точно так же передает ее в род; пред- ставитель рода владеет и пользуется родовой собственностью, но не может сам считаться собственником, не имея права от- чуждать имущество, которое установленным порядком долж- но перейти к будущему представителю того же рода. Фамиль- ный фидеикоммисс есть родовая собственность в отличие от собственности личной и служит как бы ограничением личной собственности относительно земли в пользу рода.

    В германском мире инстинкт, лежащий в основе родовой собственности, был в соединении с другими особенностями источником многих весьма важных и характеристических явлений. В тесной связи с ними состоит могущественное раз- витие аристократического начала на германской почве, хотя, впрочем, родовая собственность не составляла и до сих пор не составляет исключительной принадлежности аристократии у германских народов. Как в Англии, так и в самой Германии фи- деикоммиссы в разных формах являются столько же в мелких крестьянских участках, сколько и в большой собственности, специально аристократической. Нет сомнения, что в родовых имениях обозначается особенность германской народности, хотя некоторые исследователи германского права и отрицают это, доказывая, что родовая собственность произошла из раз- ных случайных обстоятельств, а не из понятия о родовой соб- ственности. Мы совершенно согласны с этим; действительно, никак нельзя предполагать, чтобы в германской народности существовало прежде понятие об этом, а потом, под руковод- ством понятия, развилось самое дело. В родоначальниках не было, без сомнения, теоретического сознания о политических последствиях и значении родовых имуществ. Как всегда быва- ет в истории, так было и тут: стеклись разные обстоятельства, из которых при содействии римского права выработались с те-

    чением времени известного рода факты, а факты эти, в свою очередь, возводятся в понятия.

    Только при условии родовой собственности могло раз- виться аристократическое начало. Замечательно, что родовая собственность держится именно там, где аристократия имеет существенное значение, где она не каста, даже не сословие, а представляет собой чисто политический институт. Во Фран- ции майораты потеряли смысл и были предметом справедли- вого протеста страны, которая видела в них только стеснение народного благосостояния. Французские дворяне не оказывали никаких услуг народу, составляли замкнутую касту, а потому всякая привилегия этой касты была предметом общей оже- сточенной ненависти, имевшей роковые последствия. В Ан- глии дворянства в собственном смысле нет, по крайней мере слова gentry, gentleman не соответствуют в своем настоящем значении французскому gentilhomme. Как французское слово gentilhomme, так и английское gentleman равно означают этимо- логически человека благородного, родовитого, но в Англии на- звание это не имеет условного смысла касты или даже сословия и относится, равно как и слово esquire, ко всякому образованно- му человеку, какого бы то ни было происхождения, имеющему свободную профессию, хотя бы он и не имел никакой собствен- ности. Если в теснейшем смысле к gentry принадлежат преи- мущественно землевладельцы, то и это не составляет никакой сословной привилегии, ибо всякий, кто имеет деньги, может купить землю и быть землевладельцем. Земли эти переходят из рук в руки, и класс землевладельцев обновляется беспрерыв- но: одни входят, другие выходят. Но вместе с этими землями, переходящими из рук в руки, вместе с этой личной собствен- ностью существует в Англии de facto в больших размерах соб- ственность по преимуществу родовая. Сюда преимущественно принадлежат имения знати (nobility) или лордов. Обыкновенно nobility переводится у нас словом дворянство а прилагательное noble словом благородный, но это неправильно: нашему слову благородный соответствует английское gentleman, а английское прилагательное noble, как и латинское nobilis, в буквальном пе-

    реводе значит знатный, nobility –знать. Фразы the noble lord или my noble friend, которые привыкли мы передавать словами: бла- городный лорд, мой благородный друг, гораздо точнее передава- лись бы по-русски словами: знатный лорд, мой знатный друг. В английской знати, или аристократии, поземельная собствен- ность имеет по преимуществу родовой характер. Обыкновенно эти родовые имущества лордов называются у нас майоратами. Это не совсем точно: майорат как особый вид родовых имений не есть принадлежность Англии; майораты были особенно рас- пространены во Франции, а в Англии господствует другая фор- ма наследования, именно право первородства, как в царских родах; между тем как в майоратах наследство переходит не к первородному сыну, а к старшему из родственников одного ко- лена; в сеньоратах же переходит к старшему в целом роде, как это было у нас в норманнских княжеских фамилиях во времена удельной системы. Английские лорды суть как бы медиатизиро- ванные владетельные князья. Они называются перами (peers), то есть ровнями королю, и суть как бы отдельные части коро- левской власти, не централизованные в одну громадную силу, как это произошло на материке Европы, преимущественно во Франции; они как бы повторяют собой в малом виде и внутри одной страны то явление, какое представляет целая федерация независимых друг от друга государств, которые в новые вре- мена заменяют собой прежние сплошные всемирные владыче- ства. Они как бы нейтрализируют в себе излишек королевской прерогативы, раздробляя ее в своей среде. Английские лорды – совершенная противоположность французским дворянам, ко- торые не имели никаких прав перед центральной властью, а, напротив, все свое значение полагали в правах и привилегиях относительно других классов народа. Французские дворяне разделяли между собой не излишек королевской прерогативы, не в ней, так сказать, осуществляли свое значение, – напротив, они уничтожались перед ней, – но тем сильнее, тем с большим напором искали они этого значения в гражданских и сословных преимуществах над остальным народом и въедались в него вся- кого рода притеснениями и обидами. Отсюда ненависть к ним,

    как к бесплодному и чужеядному существованию, и отсюда, напротив, великое значение английского аристократа, удержан- ное им до сих пор. Собственно говоря, во Франции никогда и не было аристократа, ибо французская noblesse всего менее похо- дит на аристократа. Лорды, в сущности, не составляют сосло- вия как замкнутого общественного состояния, более или менее приближающегося к характеру касты; напротив, националь- ный в Англии институт первородства отнимает у английской аристократии возможность замкнуться во что-либо, похожее на касту. Лорды в каждый данный момент времени представляют собой совокупность наличных представителей известных ро- дов. Только один представитель рода носит главный титул рода и владеет его собственностью; младшие сыновья теряют титул и перестают быть лордами, так что боковые ветви родов мало- помалу нисходят до скромных занятий. В каждый момент вре- мени каждый аристократический титул принадлежит одному лицу, и эти наличные представители аристократических родов, или титулов, образуют в совокупности палату лордов, одну из составных частей парламента. Итак, верхняя палата парламен- та – вот пункт соединения лордов, вот что связывает их в одно целое. Герцог, маркиз, граф, барон есть, в качестве лорда, при- родный член верхней палаты парламента; он заседает в ней или принимает участие в политических делах страны единственно по праву своего первородства, и участие его в законодательстве не зависит ни от чьей воли; они не нуждаются в выборе, а так- же не нуждаются и в королевском назначении, хотя королев- ская власть имеет право возводить новых людей в достоинство лордов, для чего, в свою очередь, не требуется разрешения со стороны сословия верхней палаты. Количество лордов ново- произведенных в нынешнее столетие далеко превышает сово- купность старинных родов.

    Мы не можем рассуждать здесь о политическом значении
    английской аристократии. Но доселе она была существенным колесом в механизме английского государственного устрой- ства. Она была живой, производительной силой, она принесла великое благо стране. Английский лорд пользуется уважением

    не потому, чтобы кто-нибудь был обязан оказывать ему это ува- жение, а по тому достоинству, которое сообщает ему его поло- жение, ознаменовавшее себя существенными услугами стране. Но положение это не укроет его от общественного суда, если он каким-нибудь поступком опозорит свое имя; его не спасет ни титул, ни положение, ни богатство. Пока будет требоваться страной существование верхней палаты, будут иметь значение и лорды. Законодательная функция этой палаты с течением време- ни очень умалилась; но надобно думать, что она никогда не дой- дет до нуля. Кроме законодательного значения еще, может быть, более благодетельное действие в общем составе народной жиз- ни оказывает палата лордов в качестве верховного суда. Полная независимость лордов относительно всех возможных властей в высокой степени способствует охранению независимости юсти- ции вообще, этой великой драгоценности общества.

    Часто толкуют у нас об экономических преимуществах лордов, о громадном поземельном богатстве, которым они вла- деют в ущерб прочим классам народонаселения, часто скорбят о правах, которые будто бы составляют их исключительную принадлежность, замыкать свои владения субституциями в неразделимую и неотчуждаемую собственность. Во всех этих толках высказывается прежде всего лишь крайнее невежество. Лорды не пользуются никаким преимуществом для учрежде- ния субститутов. Всякий человек, имеющей в своем обладании клочок земли, может, если хочет, пользоваться правом субсти- туции; с другой стороны, здоровый инстинкт этого свободного народа отнял у родовых имений ту оцепенелость, в которую приходили они, например, в Германии. Хотя право первород- ства в английских фамилиях есть установленный законом по- рядок, но он не имеет строгой обязательной силы. Владелец может, если хочет, изменять этот порядок; он может делить имение между живущими членами своего семейства, может завещать его по усмотрению и постановлять обязательный субститут только на одно поколение. Так, завещая кому-либо имущество, владелец может тем же завещанием приказывать, чтоб оно следующим владельцем было непременно передано

    такому-то, еще не родившемуся, и пока этот еще не родившийся будущий наследник имения не достигнет совершеннолетия, до тех пор на имение лежит запрет; когда же субститут достигнет совершеннолетия, то заповедной характер имения прекраща- ется, восстанавливается прежний порядок, а с тем вместе вла- дельцу возвращается свобода делить и завещать свое имение прямо или опять посредством субституций. Право первород- ства обязательно в Англии только в том случае, когда владелец умирает, не совершив завещания. Итак, действительно суще- ствует обычай наследования по праву первородства, но обычай этот не имеет обязательной силы, и владельцу предоставляется свобода распорядиться иначе, если только он не связан актом завещания, который, как сказано выше, имеет обязательную силу только на одно поколение. В графстве Кентском даже во- все не существует этот обычай наследования по праву перво- родства. Замечательно, что Наполеон I вместо упраздненных революцией стеснительных майоратов во Франции установил субституцию от деда к внуку, так что сила субституции может связывать только сына и прекращается во внуке, совершенно согласно с нынешним правом субституции в Англии.

    Большая собственность вовсе не есть привилегия лордов.
    Всякий может быть большим собственником, у кого есть боль- шой капитал. Тут нет даже тени политического преимущества, и сосредоточение больших поземельных владений объясняет- ся единственно экономическими причинами.
    Гораздо важнее заняться теперь вопросом, нет ли вообще какой-нибудь привилегии в самом свойстве поземельной соб- ственности, какова бы она ни была и в чьих бы руках ни на- ходилась.
    Английские экономисты вслед за Адамом Смитом, и во главе их Рикардо, установили учение о поземельной рен- те, которая за вычетом процента с капитала, положенного в землю, и вознаграждения за труд составляет как бы даровую премию, или привилегию, поземельной собственности. В не- давнее время, преимущественно во Франции, старались с осо- бенным усилием доказать, что поземельная собственность не

    сопряжена ни с какой привилегией, что ценность земли, как и всякая ценность, условливается единственно человеческим трудом, внесенным в нее, и что никакой ценности и быть не может вне человеческого труда. В статье г. Неелова: О личном и общинном владении землей, помещенной в нашем журнале (Русский вестник, 1858 года, № 14), приведено относящееся сюда мнение известного французского экономиста Бастиа, отрицавшего с особенным красноречием и блеском, согласно учению американского экономиста Кери, всякую привилегию в поземельной собственности. Но мнение это, доведенное до блестящего парадокса, не во всех отношениях выдерживает критику. Мы должны обратить на этот предмет внимание, и прежде для того, чтобы точнее установить понятие, взглянем на него с юридической точки зрения.

    Какого рода владение есть право по самой натуре своей? Какое владение легко и как бы само собой переходит в право собственности? На этот вопрос можно отвечать вполне удо- влетворительно. Человек по праву и по долгу владеет самим собой, и потому все, что в каждой вещи произведено челове- ком, труд его, часть его деятельности, есть по натуре своей предмет собственности. По отношению к человеческому труду акт владения и право собственности изначала совпадают. Но всякая вещь, в которую входит труд человеческий, заимство- вана материально из общей сокровищницы – земли. Труду нужна возможность, среда, вещество, и каждая вещь, состав- ляющая предмет внешнего владения, заключает в себе начало поземельной собственности, возводится одной своей частью к источнику чистого права, к труду человеческому, а другою ча- стью восходит к чистому факту завладения. Как в поземельной собственности в теснейшем смысле слова, так и в каждой ма- териальной вещи, входящей в состав человеческой собствен- ности, вместе с долей чистого права есть доля чистого факта. В народах завоевательных, по преимуществу государственных, как сказали мы выше, факт владения вырабатывается энерги- чески и строго в право собственности. Но натура факта от того не изменяется; он становится правом не вследствие внутрен-

    него преобразования своей сущности, которая остается неиз- менной, а вследствие особого принимаемого им положения. Объясним это несколько ближе.

    Первоначальный акт населения, до которого можем мы путем анализа дойти в основе собственности, совершенно од- нозначителен с проявлением грубой силы природы: огонь ис- требляет лес, вода затопляет берега, зверь пожирает свою до- бычу. Когда два человека боролись за землю, которая не была еще ничьей собственностью, тогда не могло быть еще и мысли о праве, ничье право не нарушалось, сокрушалась сила одного, одолевала сила другого, и дело решалось жребием битвы, как в наше время жребий битвы решает спор между государствами: каждый человек был как бы ходячее государство.

    Завоеванная земля приобретена с опасностью жизни, це- ной крови и, конечно, вследствие этого очень дорога для овла- девшего. Но первоначальный акт овладения должен продол- жаться, чтоб иметь силу. Той же рукой, тем же копьем человек должен защищать свои владения, готовый отражать нападения. Акт наступательный превращается в акт оборонительный, но остается все тем же актом вооруженной силы. Что же снимает с человека эту необходимость напряженной обороны, что дозво- ляет ему вложить свой меч в ножны под мирным и обеспечен- ным кровом? Это бремя снимает с него целое государство, как общая вооруженная сила, в которую вооруженная сила отдель- ной личности входит как элемент или как часть. Факт условно признается правом, хотя в сущности он все-таки остается фак- том, и эта фактическая примесь разливает на весь мир юридиче- ские отношения, входя как элемент во всякое дальнейшее право. В бесчисленных комбинациях этого элемента практически нет возможности отделить его и указать, где оканчивается факт, где начинается чистое право. Элемент чистого права, присутствуя во всех комбинациях и не уничтожая фактической примеси, бо- лее или менее замиряет ее собой и освящает своим присутстви- ем всякую юридическую и политическую комбинацию.

    Теперь нам легче будет рассмотреть этот вопрос со сторо-
    ны экономической. Действительно, акт человеческий сообщает

    вещам и земле, как их основе, ценность. Что не приобретено, не усвоено человеком, то, конечно, не имеет экономической ценно- сти. Акт завладения, отнятия, завоевания есть своего рода труд и притом сопряженный с опасностью жизни. Там, где в первона- чальное время происходило мирное занятие земли, как заметили мы выше, не вырабатывалась и личная собственность. Только кровь, пролитая на земле и за землю, только риск собственной жизни мог зажечь в человеке мысль о личной собственности. Когда в Риме плебеи, у которых впервые выработалось созна- ние личной собственности, требовали надела себе участков из общественного поля, то они в основание своему праву говори- ли, что земля эта добыта их кровью. Но земля, завоеванная и занятая народом, становясь государственною территорией, за- мыкается в известные пределы. Как бы ни увеличивалась впо- следствии производительность почвы умом и трудом человека, земля всегда останется величиной определенной, а с тем вместе стесняется в границах и труд человека, направленный на зем- лю. Вследствие того и труд завладения и труд улучшения земли ценится последующими поколениями тем выше, чем более чув- ствуются эти границы, эти твердые пределы земли.

    Между тем как человеческая деятельность встречает в
    поземельной собственности предустановленные грани, она растет и развивается во всех других сферах соразмерно с уве- личением народонаселения, с умножением потребностей, с развитием общего благосостояния. Человек может трудиться сколько хочет и сколько позволяют ему силы. Свободный, он трудится для себя, трудясь для других; каждый труд свой он выменивает на то, что ему нужно из труда других или полу- чает вознаграждение. Но чем более развиваются потребности общества, чем более растет оно в своем благосостоянии и в числе лиц, тем более запроса на все то, что берется от земли, что составляет вещество труда, суровый материал для чело- веческой деятельности, и тем более, следовательно, растет ценность сурового факта, лежащего в основе поземельной собственности. Каждый шаг общественного развития платит поземельной собственности как бы премию, ибо с каждым

    шагом продукты чистого труда дешевеют, а продукты земли и земля дорожают. Пока общественное благосостояние растет и народонаселение умножается, за единицу земледельческого труда дается уже не равномерное количество всякого другого труда, а вдвое, втрое, вчетверо и т. д., следовательно, и за до- ступ к земледельческому труду платится все более и более, то есть все более и более возрастает арендная плата за землю, а вместе и продажная ценность земли. Вот в этом-то и заключа- ется экономическая особенность поземельной собственности. Владелец может полагать на свой участок огромный капитал, огромный труд; но в доходе, который он получает от своего промысла, заключается большее или меньшее количество да- ровой премии, то есть дохода, который достается ему без вся- кого труда, только вследствие особого положения поземельной собственности и ее отношения к общей производительности народных сил в данный момент времени. Определить на деле количество даровой премии в каждом данном случае нет ни- какой возможности: так неразрешимо связана она с ценностно заслуженной. В целом экономическом мире разлита эта стихия даровой ценности, но так же как в юридических комбинациях никакой анализ не может практически показать, где оканчива- ется чистое право и начинается факт, так точно и в комбинаци- ях экономических никакая сила не может разложить смешения и определить с точностью степень и меру даровой ценности в каком-либо данном случае. Верно только то, что эта даровая ценность есть принадлежность поземельной собственности. Важно еще то, что эта даровая ценность увеличивается с дви- жением общего благосостояния и уменьшается с его упадком. Итак, чем более растет народное благосостояние, тем большая премия достается в пользу поземельной собственности.

    Но то же самое развитие народного благосостояния и ци-
    вилизации приносит с собой средства к установлению равно- весия. В Англии провозглашено начало свободной торговли, которое входит все в большую и большую силу, ограничивая премию, получаемую землевладельцами. Отмена хлебных законов сильно понизила цену поземельной собственности в

    этой стране, и нужна была вся энергия англо-саксонской по- роды, чтобы применением улучшенных способов земледелия удешевить и усилить производство хлеба; в настоящее время цены на землю снова поправились. С дальнейшим развитием свободной торговли последует для Англии то, что цена этой премии будет совпадать только с ценой провоза иноземного хлеба, и премия эта будет тем более понижаться, чем более вследствие новых открытий и изобретений будет сокращаться пространство, хотя ни то, ни другое не может дойти до нуля.

    Эта-то премия есть то, что может быть названо чистой по- земельной рентой, которая теоретически отличается явственно от процента с капитала и вознаграждения за труд. Для боль- шей ясности возьмем в пример русского крестьянина, поселен- ного на собственной земле, который сам обрабатывает свою землю, соединяя в своем лице землевладельца и земледельца. Что такое вся сумма полученного им со своей нивы дохода? Он продал свой хлеб и взял за него деньги: что за что следует ему из этих денег? Он сам бороздил поле, сам снимал хлеб, сам заботился о своем хозяйстве, выбирал удобное время для работ и продажи хлеба, и за свой пот, за свою распорядитель- ность он получает себе вознаграждено в некоторой части этих денег. Но не вся сумма, взятая им за хлеб, есть вознаграждение за его личный труд. Он употреблял разные земледельческие орудия, в труде помогал ему его рабочий скот. Все это стоит денег, которые должны дать ему свой процент, все это пор- тится, стареет, и он должен выручить на хлебе те издержки, которые нужны для ремонта хозяйственных средств его, или так называемого оборотного капитала. Но и этим вознаграж- дением за употребление и ущерб оборотного хозяйственного капитала не исчерпываются еще все составные части дохода, полученного нашим землевладельцем с его нивы. Если б он не был собственником этого участка, а снимал его у другого, то он должен был бы получить за свой труд и оборотный капи- тал такое вознаграждение, какое было бы в состоянии поддер- живать в земледельце охоту снимать земли в аренду, да сверх того из той выручки пришлось бы ему заплатить некоторую

    долю за право обрабатывать этот участок. Но мы предполо- жили, что он сам землевладелец; стало быть, в сумме денег, вырученных им за хлеб, должно заключаться не только воз- награждение за его труд и распорядительность, за употребле- ние и растрату оборотного капитала; в этой же сумме выручки должен он получить и те деньги, которые он заплатил бы зем- левладельцу, если бы нанимал свой участок, или который он мог бы получить, если бы отдал свой участок внаймы другому лицу. Одним словом, в доходе с проданного хлеба этот человек должен выручить и то, что называется арендной платой и при- надлежит ему не как земледельцу, а как землевладельцу. Отче- го же зависит величина этой арендной платы? Зависит ли она исключительно от величины капитала, им или его предками употребленного на усиление производительности земли? Если бы так, то арендная плата возвышалась бы только в той мере, в какой увеличивался бы капитал, затраченный на улучшение земли. Но так ли это? Нет сомнения, что всякий капитал, про- изводительно употребленный на землю, должен увеличить ценность ее и, стало быть, возвысить арендную плату. Но кто не знает, что арендная плата иногда возвышается, и возвыша- ется очень значительно, хотя землевладелец ничего не делал для усиления производительности своей земли? Это особенно должно быть знакомо нам, русским, потому что у нас очень немногие землевладельцы затрачивают капиталы на улучше- ние своих земель, и очень часто производительность земель нисколько не увеличивается, а тем не менее земля дорожает и отдается в наем за большие цены, чем прежде. Как подня- лись цены даже тех степей, где ничего другого не делается, как только пасутся овцы, и где ни полушки не было употреблено на улучшение почвы! На чем же основан барыш, который по- лучит владелец таких степей, если он вздумает продавать свои земли? Он выручит, может быть, втрое и вчетверо против того, что заплатил двадцать или тридцать лет тому назад. Продажа обнаружила бы в таком случае, что состояние его утроилось и учетверилось без всякого усилия с его стороны. Земли вздо- рожали везде в окружности; он воспользовался вздорожанием,

    как премиею, лишь за то, что несколько десятков лет тому на- зад купил землю. И не он один получил эту премию; ее по- лучили, в сущности, все землевладельцы края, хотя она и не видна тем из них, кто не продавал своих земель. В сущности, у всех землевладельцев увеличилось состояние, и увеличилось не от сбережений, а совершенно даром, без труда и денежных трат. Но если поднялась продажная цена земель, то непремен- но поднялась и арендная плата за землю; следовательно, капи- тал, двадцать лет тому назад затраченный на покупку земель, стал сам собой давать больше процентов, нежели сколько да- вал прежде. Отчего же это случилось? Не оттого ли, что во- обще возвысился процент, доставляемый капиталами? Но де- нежные капиталы год от году становятся дешевле, год от году проценты, получаемые с денежных капиталов, уменьшаются. Очевидно, стало быть, что увеличение арендной платы в тех случаях, когда на усиление производительности не было по- ложено особенного капитала, должно быть приписано не свой- ствам капитала вообще, не свойствам всякого капитала, на что бы он ни был употреблен и каково бы ни было его помеще- ние, а исключительным свойствам капиталов, помещенных на покупку поземельной собственности, или, что то же, исклю- чительным свойствам поземельной собственности. А отсюда ясно, что в ту долю дохода, полученного нашим земледельцем- собственником, которую мы обозначили выше общим именем арендной платы, входит, кроме процентов с капитала, употре- бленного на улучшение земли (предполагая, что какой-нибудь капитал был на это употреблен им или его предками), еще один элемент, и что этот элемент может возвышаться и понижаться независимо от того, возвышаются ли или понижаются в данное время проценты, приносимые капиталами. Этот-то элемент и есть даровая премия, составляющая особенность поземельной собственности. Арендная плата непременно должна состоять из двух частей, из процентов с капитала, в разное время поло- женного на усиление производительности участка, и из другой части, основанной на нынешнем размере той даровой премии, которая, как мы видели, составляет принадлежность и приви-

    легию поземельной собственности. Эта другая часть называ- ется, для отличия от арендной платы, поземельной рентой, в тесном и самом ограниченном смысле этого слова*.

    Итак, поземельный доход разлагается посредством ана-

    лиза на следующие элементы:

    1. Вознаграждение за труд и распоряжения.

    2. Процент с оборотного капитала.

    3. Вознаграждение за ремонт оборотного капитала.

    4. Процент (иногда и погашение) основного капитала, то есть капитала, употребленного земледельческими поколения- ми на усиление производительности земли.

    5. Чистая поземельная рента, или даровая премия, могу- щая возвышаться и понижаться независимо от земледельческо- го труда и капитала.

    Когда экономисты говорят о привилегии поземельной собственности, они имеют в виду этот последний элемент по- земельного дохода, чистую поземельную ренту, или даровую премию, получаемую собственником земли. Но надобно ясно уразуметь, что эта премия, по собственной натуре своей даро- вая, не всем собственникам достается даром или, точнее ска- зать, никому из полных собственников не достается совершенно даром. Посмотрим на того русского крестьянина, которого мы взяли как пример. Его рента действительно может быть вполне даровая. По всему вероятно, ни он, ни предки его не покупали этого участка; ни ему, ни им этот участок не был пожалован за государственную службу; да и тот человек, который несколько сот лет тому назад первый поселился на этом участке, даже и этот первый оккупатор завладел участком мирно, без усилий, не рискуя жизнью; завладение совершилось посредством спо- койного акта занятия. Если все эти условия действительно со- единяются, то поземельная рента составляет премию, вполне даровую для землевладельца. Но, с другой стороны, мы замеча-

    * В обширном и обыкновенном смысле своем выражение поземельная рента означает вообще арендную плату. Для избежания недоразумений мы употребляем выражение чистая поземельная рента, когда имеем в виду поземельную ренту в тесном смысле, то есть тот элемент арендной платы, который составляет даровую премию поземельной собственности.

    ем знаменательное явление: где все эти условия соединяются в поземельной собственности, там неопределенно бывает и самое право на даровую премию, или что то же неопределенно бывает и принадлежность права собственности. Тот наш крестьянин, если только мы не ошиблись насчет источника прав его на зем- лю, по всему вероятно, не имеет явственного сознания о том, что ему одному принадлежит полное право собственности; по всему вероятно, он не пользуется правом отчуждать или заве- щать свой участок; по всему вероятно, он сам признает некото- рое право на свою землю и за миром того селения, к которому принадлежит его участок.

    Но где акт завладения сопровождался усиленным напряже- нием, где потом земли были предметом неоднократных отчуж- дений и завещаний, там даровая премия поземельной собствен- ности досталась собственнику не даром. При покупке земли цена определяется мерой всей той части поземельного дохода, которая может быть названа общим именем арендной платы и состоит из чистой ренты с земли и из процента с капитала, про- изводительно затраченного на улучшение земли. Право на обе эти части арендной платы приобретается покупкой, и за него платятся капиталы, составившиеся из сбережений труда. Таким образом, предметы несомненного права собственности, про- дукты чистого труда отдаются за приобретение права получать поземельную ренту и лишают ее дарового характера для лица, купившего это право. Правда, что рента способна повышаться без заслуг и усилий со стороны поземельного собственника, но нельзя забывать, что она способна и понижаться и что этот риск входит так же, как элемент, в продажную цену земли.

    Итак, в даровой премии поземельной собственности ни-
    как не следует видеть привилегию тех лиц, которые владеют землей на праве полной собственности. Если это привилегия, то привилегия не собственников, а поземельной собственности, или, точнее, преимущество этого вида собственности перед другими ее видами – преимущество, основанное на том, что земледельческая промышленность составляет общий источник, из которого все другие отрасли промышленности, все занятия

    почерпают вещество, необходимое для потребностей жизни и всякого производства, и в который должны, стало быть, возвра- щаться доли прибылей всех других видов промышленности. Так как черпать из этого источника можно только в определен- ных размерах – размеры даются пространством земли – то пре- мия, выпадающая на долю первоначальной земледельческой промышленности, зависит от того, в какой мере необходимо черпать из этого источника, то есть от развитая промышлен- ности перерабатывающей и от возрастания народонаселения. Признавать присутствие даровой премии в поземельном доходе отнюдь не значит подвергать спору святость личной поземель- ной собственности, и Рикардо, которому учение о поземельной ренте обязано первой полной разработкой, самым энергиче- ским образом настаивает на этом. Но с другой стороны, при- нимая существование даровой премии в поземельном доходе, нельзя отрицать и того, что нет основания давать исключитель- ное предпочтение началу личной поземельной собственности и отказывать в будущности тем формам поземельной собствен- ности, которые удаляются от этого начала и ограничивают собой его распространение. Было бы делом великой важности встретить в жизни какого-нибудь народа элементы такой фор- мы, при которой все выгоды, доставляемые народному хозяй- ству личной собственностью, сохранили бы свою силу, а право на даровую премию, связанное с поземельной собственностью, становилось бы по возможности достоянием наибольшего числа людей. Такую форму сочинить невозможно, и в политической экономии никогда ни о чем подобном не было речи; тем более должно приветствовать такое стечение разных обстоятельств в народном быте, которое намекает на возможность подобной формы. Благодаря тому, что народ наш приобрел свою землю не путем завоеваний, благодаря тому, что в основе нашего про- шедшего нет факта насилия, благодаря тому, что огромные пространства нашей земли, заселяемые народными массами, не запечатлены строгим характером собственности, благодаря, наконец, безмерности пространств, еще вовсе не заселенных, составляющих нашу территорию, благодаря всем этим услови-

    ям, из которых каждое порознь не имело бы существенного зна- чения, мы находим в совокупности этих условий возможность совершенно новой формы собственности, которая, не исключая других уже существующих ее форм, напротив, обеспечит их существование, удовлетворит собой все требования и навеки успокоит все опасения.

    Мы не хотим предупреждать исторического прогресса и не беремся предугадывать, какую форму может принять в будущем поземельная собственность вообще. Но, указав на ограничение личной собственности началом собственности родовой, мы находим у себя элементы для соответственного явления, гораздо более обильного последствиями, гораздо бо- лее знаменательного. Против родовой собственности мы мо- жем смело поставить возможность собственности общинной в нашем Отечестве. Вследствие исторических обстоятельств, которые получат цену, когда окончательно будет понят воз- можный результат их, у нас есть огромные пространства зем- ли, находящиеся в неопределенном и неясном отношении к праву собственности. Таковы вообще все земли крестьянские. Оставляя пока в стороне земли помещичьих крестьян, мы мо- жем указать на земли крестьян казенных. Они находятся в по- стоянном владении крестьянских общин. Вследствие общин- ного владения они подлежат переделам и передаче участков из одних рук в другие, что парализует и стесняет личное владе- ние и отнимает у этих земель ценность как для их владельцев, так и для целой страны. Защитники общинного владения, ко- торые прежде с таким упорством стояли за передел участков, теперь готовы отказаться от него, и, странное дело, разбитые на главном пункте своего мнения, они сдают свою крепость с восклицаниями торжества и победы. Вся беда в том, что за- щитники общинного владения стали ратовать за этот предмет не по собственному убеждению, а, как сознаются они сами, с разрешения немца Гакстгаузена. Немецкого путешественника занял общинный быт наших крестьян, и хотя ему было из- вестно, что общинное владение землей с переделом участков не есть какая-либо оригинальная русская форма, а, напротив,

    было более или менее принадлежностью первоначального быта всех племен, когда еще не выработалось во всей строго- сти право собственности, он тем не менее с интересом изучал это явление в России, где оно уцелело доселе в таких громад- ных размерах. Он тем с большим участием занялся нашим общинным владением, что в нем, как в человеке, пришедшем с Запада, громко говорил вопрос о пролетариате. Проникать глубже в основы нашего народного быта и в его требования он не мог, и за это грех было бы винить его. Но нельзя извинить наших мыслителей, которые так робко и так подобострастно ступали по следам немецкого путешественника, ничего не видя в русской общине, кроме общинного владения. Теперь, уступая в выражениях нерешительных, но тем не менее усту- пая самую сущность общинного владения, передел участков, что же ставят они на место убылого, что же остается для них в русской сельской общине? Надобно думать, что, несмотря на громкие фразы, которыми продолжают они заявлять свое ува- жение к этому явленно русской жизни, их холостые выстрелы служат только прикрытием отступления, и очень может быть, что по прошествии некоторого времени они вслед за переделом участков простились бы и с прекрасным призраком русской общины, не сумев ничего найти в ней сверх того, что нашел немецкий путешественник.

    В одной из предыдущих книжек нашего журнала (Рус-
    ский вестник, № 14, Современная летопись, Крестьянский вопрос, стр. 87) было сказано нами следующее: «Мы желаем, чтобы добрые семена, лежащие в мирском устройстве, принес- ли плод на русской почве, но если наши мысли не обманывают нас, нам кажется, что существенные выгоды мирского владе- ния (например, невозможность пролетариата) могут быть со- вмещены с экономическими преимуществами собственности. Мы предоставляем себе высказать впоследствии наше мнение по этому вопросу». Люди, привыкшие сами писать слова без значения, могли не обратить внимания на наши слова и не ожидать ничего от этого обещания, может быть, именно по причине самой скромности его.

    Прежде чем приступим к изложению нашего мнения об этом важном предмете, скажем еще несколько слов о различии между понятиями собственности и владения. Владение есть факт, собственность – право. Как право вообще лишь с тече- нием времени вырабатывается из факта, так и собственность предполагает много условий, чтобы выделиться из факта вла- дения. Сила владения первоначально состояла в напряжении руки, державшей вещь. Владение было в силе, пока длилось это напряжение, пока непрерывно возобновлялся из себя этот акт владения. Собственность есть спокойная сущность этого акта, огражденная и обеспеченная государством. Собственник может сам не держать вещь и передать право владения ею дру- гим, не теряя сам своего права на нее. Но есть случаи, когда право собственности может утрачиваться, и, наоборот, вла- дение может отвердевать в право собственности и исключать право первого собственника. Давность владения, однако, тогда только становится началом права, отнимающим вещь у пер- вого собственника, когда он как бы вовсе выпускает из виду предмет своей собственности, по временам не приводит своего права в действие, не оживляет его фактическим применением и как бы сам отказывается от него. Следовательно, право соб- ственности требует также если не постоянного и непрерывно- го, то, по крайней мере, периодического возобновления всей силы своего действия. Надобно, чтобы собственник, выпуская вещь из рук, не выпускал ее однако из глаз и мог всегда, по крайней мере символически, наложить на нее руку.

    Спросим себя теперь снова, кто может быть назван бли-
    жайшим собственником земель государственных крестьян?

    Прежде всего, конечно, государство, как и значится в их наименовании. Но пользуется ли государство всеми послед- ствиями права собственности? Не есть ли это право более jus imperii*, чем jus dominii**, или нечто среднее между тем и другим, условленное исключительным положением так называемых государственных крестьянских земель? Можно ли поравнять

    * Право государства (лат.)

    ** Право Божье (лат.)

    земли государственных крестьян с землями так называемых оброчных статей или чистыми государственными имущества- ми? С оброчных статей получается арендная плата; государ- ственные крестьяне платят кроме общих податей и повинно- стей оброк, взимаемый по расчету душ. Уже отсюда видно, что правом государственной собственности обложены не столько земли, сколько сами крестьяне, которые потому и называются государственными, как помещичьи помещичьими. Если даже видеть в оброке государственных крестьян не оброк с лиц, а по- земельную ренту, то во всяком случае он отнюдь не равняется целой поземельной ренте; вот причина, почему казенные кре- стьяне считают тягальный надел правом, между тем как у по- мещичьих крестьян тягальный надел нередко считается лишь обязанностью. Итак, можно сказать, что государство пользу- ется лишь некоторой долей последствий, непосредственно вы- текающих из права собственности. Кому же предоставляется другая доля, та доля, которая собственно и побуждает казен- ных крестьян желать переделов? Другими словами, в общин- ных землях казенных крестьян кто разделяет с государством право собственности? Лица, составляющие общину, не могут претендовать на титул собственников; они владеют землей по праву, которое предоставляет им община, напоминающая им периодическими переделами участков, что не они собственни- ки этих участков. Но община, по крайней мере, при тепереш- них условиях своего существования не может считать себя полным собственником и потому обязана предоставлять своим наличным членам полное владение ее землей. Допустим теперь в виде предположения, что однажды совершившийся раздел участков между членами общины должен остаться твердым и неизменным и что передачи и переделы участков отменяются. Каждый член общины, получивший свой участок, хозяйничает на нем как знает, полагает на него свой труд, строится, удо- бряет и улучшает почву, не опасаясь, что у него отберут когда- нибудь этот участок; он может считать себя действительным и полным хозяином занимаемой им земли. Допуская все это, мы по-видимому уничтожаем общину, и действительно, она

    исчезла бы при таком предоставлении в полное и твердое вла- дение своим членам выделенных им участков. Лишь только произнесена будет формула римского претора: uti possidetis, ita possideatis (как владеете, так и владейте), кажется, тотчас же и должно прекратиться всякое действительное существо- вание общины, и однако, предоставляя членам общины такое полное владение, мы все-таки не признаем их собственниками в теснейшем смысле слова и все-таки считаем их членами об- щины, удерживая во всей силе ее значение и существование. Uti possidetis, ita possideatis, скажем мы им, предоставляя им все, что только заключается в латинском слове possessio (вла- дейте), но удерживая за общиной ее право dominii (собствен- ности). Община останется жива, и жизнь ее будет проявляться действительнее, явственнее и плодотворнее, чем теперь, когда она существует только как помеха для своих членов. Передавая членам своим право владения своею землею, община не должна и не может уступать это право даром, не должна и не может вы- пускать из виду свою собственность; она может и должна при- водить в действие свое право и налагать от времени до времени руку на свою собственность. Члены общины за право владения ее землями должны платить ей справедливое вознаграждение. Чтобы не приискивать другого термина, назовем это возна- граждение простым и обыкновенным у нас словом оброк. Пра- во общины будет выражаться самым справедливым и верным образом в обязанности лиц, пользующихся ее землей, платить ей оброк. Каждое хозяйство или каждое тягло платит оброк; каждая душа, принадлежащая к общине, имеет право на полу- чение своей доли из суммы всего оброка, или, говоря экономи- ческим термином, получает свою долю из поземельной ренты, собираемой общиной. Сумма, составляющая эту поземельную ренту и слагающаяся из оброка, принадлежит общине. Как же сумма эта будет делиться? Очевидно, поровну между всеми своими наличными членами, без всякого различия, владеют ли они каким-либо участком общинной земли или не владеют и даже живут где-нибудь на стороне. Сумма, которая будет при- читаться на долю каждого, будет именно та самая даровая пре-

    мия, которую Адам Смит называл привилегией поземельной собственности, в которой Рикардо видел ренту в теснейшем смысле, отличая ее от дохода с капитала и вознаграждения за труд; это та самая даровая премия, которая вооружала социа- листов против поземельной собственности. Эта даровая пре- мия в предполагаемом нами общинном устройстве перестает быть привилегией, слагает с себя всякий характер монополии и обезоруживает самые смелые требования своих противни- ков. Это даже более, чем то, чего требует Консидеран под ви- дом процента с первоначальной даровой ценности земли, с так называемого им первоначального капитала (capital primitif) в отличие от ценности, производимой трудом человека. В об- щинной ренте, как мы ее предполагаем, будет заключаться не только даровая премия, как бы ни называть ее, но и процент с того труда, который во время неопределенного положения этой собственности успели положить на нее общинники. Претендо- вать на этот капитал наличные владельцы участков не могут, потому что он издавна шел в передел и, стало быть, издавна был в принадлежности общины, а община состоит не только из лиц, между которыми разделена земля, но и из тех, которые народятся впоследствии.

    Словом, при нашем предположении передел земли, столь
    обременительный, несправедливый и вредный не только для самих крестьян, но и для всего хозяйства страны, заменяется переделом оброка, или ренты, который возводит каждого члена общины, пользующегося или не пользующегося землею, на сте- пень собственника и в то же время открывает владельцам участ- ков беспрепятственное поприще для личного труда и капитала.
    Посмотрим, какие последствия вытекают из такого отно- шения общины к своим членам. Вот в каком виде непосред- ственно представляется положение дела. Каждый общинный землевладелец обеспечен тем, что обязанность его перед об- щиной одинакова с обязанностью всех прочих землевладель- цев той же общины; каждый платит ни больше, ни меньше, как лишь то, что платят другие; община не входит в частные сдел- ки с каждым в отдельности; какое бы ни оказалось различие

    между хозяйствами, как бы ни богател один благодаря своему труду, уму или счастью, как бы ни оскудевал другой, община может требовать со всех равного оброка, ибо оброк этот есть только уплата за право владения, а не процент с капитала, представляемого участком. Самостоятельность и значение об- щины обеспечивается, в свою очередь, тем, что рента делится без различия поровну между всеми членами общины. В этом безразличном прав всех получать равную долю премии, со- пряженной с собственностью, выражается вся экономическая сила и единство общины. Доля, выдаваемая члену общины, выдается ему не как вспомоществование, не как благодеяние, но как его собственность, выдается ему не как нищему, но как собственнику. Каждое тягло, внесшее свою долю оброка в об- щинную кассу, получает из нее обратно свою долю ренты, и доля эта может быть иногда значительнее доли внесенного им оброка. Общинный землехозяин внес ренту за один свой уча- сток, а получает ренту как собственник по числу членов своей семьи. Положим, что он внес двадцать пять рублей как оброк в общинную кассу; положим, что дивиденд, приходящийся на долю каждого члена общины, будет десять рублей; положим, наконец, что у хозяина четыре сына, которые вместе с ним как члены общины имеют право на ренту: выйдет, что тягло полу- чит пятьдесят рублей. Очевидно, что чем малочисленнее семья и чем, стало быть, менее нуждается она в средствах для свое- го существования, тем менее достается ей на долю из общей суммы ренты; чем, напротив, многочисленнее семья, чем ме- нее может довольствовать ее принадлежащий ей участок, тем более получит она из общинной кассы. Допускаем далее такой случай, что хозяину участка не выгодно платить следующий с него оброк, что у него не достает рабочих рук для пользования участком так, чтобы оброк этот был бы легок, или по край- ней мере сносен, предположим наконец, что вследствие каких- либо причин он не захотел пользоваться данным ему участком и найдет более для себя выгодным или приятным перенести свой труд в другое место или на другой промысел: участок его перейдет в другие руки, но выбывший хозяин, отказавшись от

    права владеть своим участком и с тем вместе сложив с себя обязанность платить за это право, удерживает однако за со- бой право общинника, то есть свою долю права собственности и свою долю ренты. Он, член какой-либо общины, например, Тульской губернии, может жить в Саратове или заниматься каким-нибудь промыслом в Петербурге, но везде, где бы он ни находился и чем бы он ни занимался, он удерживает за со- бой право на получение даровой премии из поземельной ренты своей общины. Право это он удерживает, пока каким-либо об- разом не станет членом другой общины.

    С течением времени людей безземельных, принадлежа- щих к общине, может оказаться гораздо более, чем людей, на- деленных от нее землей и платящих ей повинности. Возника- ет вопрос, не дойдет ли вследствие этого доля, приходящаяся каждому, до такой ничтожной цифры, что потеряет всякое значение, так что общинная касса будет только бременем для тягол, не принося большой пользы затяглым. Но община, от- казавшись от передела земель, не откажется от права пере- оброчивания. Право собственности, принадлежащее общине, должно возобновлять свою силу периодическим возобновле- нием своего действия. Нет сомнения, что ценность земель с течением времени будет возрастать у нас и возрастать несрав- ненно быстрее, чем движется народонаселение. Во Франции, как показывает Леонс де-Лаверн, со времен революции число народонаселения удвоилось, а ценность земель удесятерилась: разница огромная! Ценность земель возрастает в соответствии не только с умножением населенности, но и с умножением все- общего благосостояния и с развитием всех отраслей промыш- ленности. Чем более богатеет страна, тем более возвышается ценность земель, ибо выгоды всеобщего благосостояния при естественном ходе дел достаются более всего на долю земле- делия. С возрастанием народного довольства увеличивается число потребителей не только на первоначальные, но и на про- изводные продукты сельского хозяйства; так, например, уве- личивается запрос на мясо и вино, в которое перерабатывается хлеб; при развитии народного довольства не только увеличива-

    ется количество хлеба, потребляемого в первоначальном своем виде, но еще несравненно более увеличивается то количество хлебных продуктов, которые идут на корм скота, на выкурку вина; возникает и усиливается запрос на разные другие хозяй- ственные продукты, лен, пеньку, и т. д. Хлеб становится до- роже, земледельческий промысел прибыльнее, цены на земли выше, а вместе с тем должна возвышаться и поземельная рента. Продукты всех прочих отраслей промышленности в большей или меньшей степени с развитием всеобщего благосостояния дешевеют, потому что производство каждого из них не встре- чает никаких предустановленных границ, а земледельческие произведения и земли, как показано выше, становятся все до- роже, потому что земледельческая производительность, как за- метили мы выше, сколько бы ни усиливалась она искусством и капиталом, встречает или по крайней мере усматривает перед собой границы, поставляемые количеством всех земель, не подлежащим приращению.

    Итак, с возвышением ценности на земли община- собственник имеет несомненное право переоброчивать свои земли, возвышать тягольные повинности, увеличивать свою ренту. Но здесь пункт, который требует от законодательства особой предусмотрительности. Пока число членов общины не возрастет ощутительно, большинство в общине будет про- тив переоброчивания. Но когда с течением времени народо- население увеличится значительно и число членов общины разрастется до такой степени, что в ней гораздо более будет людей, не участвующих в земледелии, чем заинтересованных им и пользующихся участками, тогда большинство перейдет на сторону безземельных и в общине будет оказываться силь- ное стремление увеличивать ренту, возвышать оброк. Закон должен постановить некоторые пределы для обоих противо- положных стремлений, чтоб они в борьбе своей не разнесли самой общины, чтобы меньшинство не превратилось в пода- вляющий деспотизм для большинства, словом, чтоб интересы лиц и общины удерживались, по возможности, в постоянном равновесии. А главное, чтоб удерживалось справедливое от-

    ношение между чистой рентой, или даровой премией, и той ча- стью поземельного дохода, который составляет вознагражде- ние производителя и процент с его капитала. Отношение это, как бы явственно ни представлялось оно в понятии, никогда не может в точности быть определено на практике, а потому тем с большей осторожностью должно быть производимо вся- кое действие, которое клонится к изменению данного отно- шения. Предоставить общине полное право непосредственно повышать или понижать поземельный оброк значит оставлять широкое поле несправедливостям и обидам для той или для другой стороны. Вследствие этого нам кажется справедли- вым, чтобы переоброчивание могло каждый раз совершаться посредством какого-нибудь третьего юридического лица. Для простоты дела этим третьим лицом, решающим спор между участниками и общиной, могли бы быть соседние общины. Но для большей правильности и чистоты дела нам кажется же- лательным существование какого-либо общего совета (вроде французских conseils generaux), состоящего из представителей земледельческих интересов целаго края, например, губернии.

    Присутствие в этом совете представителей не только общинных, но и родовых или дворянских имений могло бы в значительной степени обеспечивать беспристрастие в опреде- лении общинных оброков и вообще спорных отношений между правом собственности и правом условного владения в общине.

    Но вопрос этот всего лучше оставить открытым. Может быть, дальнейшее изучение дела приведет к результатам не- сколько измененным и несколько иначе поставит отношение между общиной и лицами, пользующимися ее собственно- стью. Нет ничего невозможного предполагать устройство это- го отношения на фермерском основании. Община при таком устройстве будет в более строгом смысле собственником сво- их земель, а лица, действительно пользующиеся этими земля- ми, будут относиться к ней как арендаторы или съемщики. Но само собой разумеется, что для ограждения интересов общи- ны, арендаторов и всего народного хозяйства, закон должен требовать продолжительности сроков аренды. Как в системе

    вышехарактеризованного отношения, так и в этой последней системе, нет никакой необходимости, чтобы посессоры общин- ных земель были членами той самой общины, которой принад- лежат земли. Но в первой системе всякий со стороны прихо- дящий участник берет землю на основании сделки с первым хозяином, а не с общиной; он вкупается в право владения, пла- тя прежнему хозяину вкупное, а относительно общины прини- мает на себя только обязанность платить общую положенную на землю повинность; вкупное будет представлять собой капи- тал, положенный на улучшение земли; общинная повинность будет соответствовать чистой ренте. Так будет в первой систе- ме; в последней системе сделка должна происходить между каждым участником и целой общиной, так что установление общинной ренты, которая в этом случае будет прямо означать арендную плату, должно каждый раз перед наступлением уговорного срока аренды предоставляться непосредственной свободной сделке между обеими заинтересованными сторо- нами. При этом условии возвышение и понижение ренты, или наемной платы, должно быть результатом общего движения ценности, как вообще всякая свободная сделка. Но при фер- мерской системе менее кажется обеспеченным положение лиц, владеющих общинными землями: они перестают быть проч- но сидящими владельцами и спускаются на степень простых съемщиков. Ограничивается и затрата капитала на улучшение участка, потому что арендатор будет затрачивать на участок только такой капитал, какой можно вполне и с процентами вы- ручить в продолжении срока аренды. Но зато с другой стороны возрастают выгоды общины, а следовательно отчасти и самих владельцев, или съемщиков, поскольку эти лица принадлежат к общине и сами участвуют в ее поземельной ренте. Этим об- стоятельством значительно смягчается строгость отношения. Собственник не есть лицо чуждое и постороннее для такого рода владельцев; каждый из них, будучи членом общины, есть сам отчасти этот собственник. Что тяжело или не выгодно для него в настоящее время, то может впоследствии для него же самого или для его потомства быть источником весьма ощути-

    тельных выгод. Некоторые особенности сельского хозяйства у нас в настоящее время благоприятствуют такому фермерскому положению, или, точнее сказать, делают менее ощутительны- ми его неудобства. В земледельческий промысел вложено и влагается у нас слишком мало капиталов; у нас нет ни обшир- ного скотоводства, ни машин, ни дренажа, ни искусственного орошения. Доход с крестьянских земель есть почти чисто толь- ко поземельная рента и вознаграждение за полагаемый труд и почти не заключает в себе процентов с капитала, скопленного в земле. Отношение доли чистой ренты в общем доходе может, следовательно, по причине этого самого недостатка опреде- ляться легче и вернее, чем в богатых хозяйствах. С другой сто- роны, съемщик общинной земли тем менее рискует, чем менее вложено им капитала в земледельческий промысел; он легче может оторваться от своего участка в случае невыгодного для него определения оброка; он менее может бояться переоценки земли, чем фермер, вложивший в землю значительный капи- тал. Вследствие этого самого община-собственник менее будет притязательна в своих требованиях; легкость, с какой съемщи- ки могут оставлять земли, будет полагать границу повышению ренте; опасение, чтобы земли ее не оставались впусте или не упали в цене, заставит ее дорожить своими фермерами и вооб- ще будет располагать ее к умеренности. Но на такое положение дел, условленное скудостью земледельческих капиталов, нель- зя рассчитывать постоянно, и слава Богу, что нельзя. Надобно желать и ожидать, что с течением времени, по уничтожении крепостного права, при полном развитии свободного труда и всех его последствий возвысится и у нас земледельческое бо- гатство, и тогда фермерское положение на общинных землях значительно изменится. Тогда между общинами и их фермера- ми потребуются строгие юридические контракты. Чтобы быть вполне спокойным в своем владении, чтобы полагать на свой участок все свои средства, чтобы полной рукой усиливать его производительность в пользу себе и целой стране, фермер дол- жен быть обеспечен в неизменности договора на достаточно продолжительный срок времени. В Англии вошло в обычай

    оставлять участок за одним и тем же фермером, и ландлор- ды считают своей обязанностью и честью строго держаться этого обычая. От общины невозможно ожидать такого благо- разумного и предусмотрительного великодушия. Здесь закон должен стать на сторону съемщика и обеспечить его справед- ливые интересы.

    Не беремся в настоящее время решить, какой системе должно быть отдано преимущество. Есть многое, что говорит в пользу одной, есть также многое, что склоняет на сторону другой. Система неотъемлемого владения лучше ограждает ин- тересы участковых владельцев, лучше обеспечивает капиталы, употребляемые на усиление производительности земли; она предоставляет владельцу все экономические выгоды полной собственности и может сильно содействовать накоплению капи- талов в земледелии. Но Ахиллесова пята этой системы заклю- чается в пользовании правом переоброчивания, неотъемлемо принадлежащим общине. Все способы, какие можно придумать для того, чтобы гарантировать правильное употребление этого права, всегда будут более или менее искусственны и потребу- ют слишком много регламентаций. Вторая система, система фермерства, не требует искусственных и сложных органов для разбирательства и соглашения интересов общины с интереса- ми участковых владельцев. Дело переоброчивания значитель- но упрощается. В земледельческий промысел вносится живая подвижность. Дух предприимчивости, введение улучшенных способов производства становится неизбежным условием того, чтобы, несмотря на сильное увеличение арендной платы, фер- мер получал значительные барыши. Мелкие участки вероят- но будут сливаться в участки более обширные, и только люди очень способные к сельскому хозяйству, очень распорядитель- ные и предприимчивые будут находить для себя выгодным заня- тие фермера. А постоянное возрастание ренты улучшит общее благосостояние большинства народа; каждый член общины бу- дет живее чувствовать, что он поземельный собственник, что он имеет право на частицу земли русской; это чувство будет под- нимать в нем сознание гражданского достоинства.

    Какая бы система ни была принята, во всяком случае должна быть вполне обеспечена принадлежность ренты всем членам общины. Сумма денег, которую владельцы участков обязаны внести в кассу общины, должна тотчас же распре- деляться между членами общины. Из нее должны быть удер- живаемы государственные подати и повинности, а равно и общинные сборы, но все эти налоги должны быть в точности вычислены заранее; касса общинного оброчного сбора ни под каким видом не должна оставаться открытой для общинного правления под предлогом непредвидимых общинных расхо- дов. Это условие чрезвычайно важно; без соблюдения его ин- тересы общинников, особенно общинников отсутствующих, будут подвержены большему риску, а избыток денег в общин- ной кассе будет искушением для администрации. Само собой разумеется, что общинная администрация не должна иметь на- чальнического характера относительно членов общины и что правильная, независимая юстиция должна обеспечивать каж- дому члену общины и целому миру право обвинять общинную администрацию перед судом. Выборное начало одно не ограж- дает еще от произвола; гораздо важнее правильное устройство общинной власти и совершенное отделение в ней администра- ции от суда и расправы. Наконец, как для удовлетворительного устройства общинных властей, так и для уравнения доли рен- ты, приходящейся каждому общиннику, а равно и для устране- ния мелких личных и родственных притязаний, которые могут возмущать правильное течение общинной жизни, необходимо, чтоб общины имели значительный объем. По нашему мнению, та единица, которая у нас называется волостью, а у французов canton, представляет наибольшие удобства для совокупного распределения ренты и для самостоятельного управления. Та- кая община состояла бы приблизительно из 5000 душ и име- ла бы хорошие средства для поддержания школы, больницы, а вп