Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · РУССКИЙ ВОПРОС · К. Н. ПАСХАЛОВ ·


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • Предисловие
    СМУТУТА 1905 — 1907
  • Обращение к соотечественникам
  • «Передовые деятели» против России
  • О мерах к прекращению беспорядков и улучшению государственного строя
  • Кто пытается исказить волю Государя
  • Против мирного договора с Японией
  • Грозящий позор
  • На пути к разрушению России
  • Тяжкое наказание
  • Самоубийство «приказного строя»
  • «Почетный» мир
  • Кто правит Россией?
  • Разрушительная вакханалия
  • Обращение к русским воинам
  • Итоги смуты
  • «Революционеры справа»
  • Тревожное будущее
  • Третья Государственная Дума
  • Позор Выборгского воззвания. Речь в Московском Дворянском Собрании января 1908 г. по поводу участия Ф. Ф. К Кокошкина в Выборгском воззвании
  • «Мы обязаны говорить Царю правду». Речь в Московском Дворянском Собрании 1 февраля 1908 года
  • Корень бедствий
  • «Недосиженные» законодатели
  • Безнадежность настоящего
  • Реформаторская мания
  • Горе от безмыслия
  • Государственное пустословие
  • Витте — злой гений России
  • Царство свободы… произвола
  • Воркующий «режим»
  • Спасайте будущее!
  • Безвыходное положение
  • Государственные преступники в Думе
  • Думская Азефовщина
  • Потемки
  • Думские вольнослушатели
  • Уравнение прав
  • Особенность наших реформ
  • Цепь разрушения
  • Общественное помешательство
  • Усовершенствованный способ решения государственных вопросов
  • Грозная опасность
  • Позор
  • Съезд разрушителей народного образования
    РУСОФОБИЯ И ГОНЕНИЯ НА ЦЕРКОВЬ
  • Что делается в Холмской епархии
  • Записка о положении православных в Холмской епархии после Указа 17 апреля 1905 г.
  • Быть или не быть православно-русскому Холму
  • Холм и ожидающая его участь
  • Финляндский вопрос
  • О«свободе совести». Вопрос архипастырям
  • Холмская волокита
  • Еврейские притязания
    РУССКАЯ ДЕРЕВНЯ
  • Земское самодержавие
  • Основания земской реформы
  • Мнимое «упорядочение»
  • Письмо в редакцию «Русской Земли»
  • Лежачего не бьют, в особенности «кривдою»!
  • За общину
  • Необходимая реформа земских учреждений
  • Блестящие результаты старого строя
  • Два постановления по одному земскому вопросу
  • Берегите землю!
  • Мелкий кредит и земская реформа
  • Волостное земство
  • Проект местной анархии
  • Ненавистники общины
  • Вреднейшая затея
    РУССКИЙ ПОРЯДОК
  • Есть ли у нас дворянство?
  • К Союзу Русского Народа
  • По поводу статьи Л. А. Тихомирова «Самодержавие и Народное представительство»
  • Памяти В. А. Грингмута
  • Воровская ухватка
  • Неправые «правые»
  • Слова и дела
  • Итоги реформы государственной власти 1905 — 1909 гг.
  • Спасатели и губители
    РОССИЯ И МИР
  • Из иной страны чудесной...
  • С Англией или Германией?
  • Русский вопрос
  • ПЕРЕПИСКА К. Н. ПАСХАЛОВА
  • Комментарарии

    ПРЕДИСЛОВИЕ

         Выдающийся русский мыслитель и публицист Клавдий Никандрович Пасхалов родился в 1843 г. в дворянской семье в Калужской губернии в семье боевого кавказского офицера. Мать К. Н. Пасхалова, Анна Никаноровна Пасхалова (урожденная Золотаева) (1823—1885), была поэтессой1. По всей видимости, юный К. Н. Пасхалов испытал сильное влияние со стороны одаренных родственников. Имеются сведения о том, что в юности он мечтал стать писателем, однако судьба распорядилась по-иному. Правда, Пасхалов пытался писать литературные произведения, в которых затрагивал вопросы, связанные с обустройством крестьянского быта и землеустройства (эта тема представляла огромный интерес для него и впоследствии; он еще не раз к ней обстоятельно обращался), однако сочинения молодого Пасхалова успеха не имели. Тем временем, в 1875 г. он поступил на службу в Министерство финансов, где работал в особой канцелярии по кредитной части. В 1882 г. Пасхалов стал сотрудником (членом Совета) Крестьянского банка. Дослужился до действительного статского советника.
         Этим, пожалуй, и ограничиваются наши сведения о государственной службе К. Н. Пасхалова. Нам точно не известна даже дата выхода его в отставку (по крайней мере, уже к началу ХХ в. он отошел от государственной службы). Вообще, биографические сведения о нем в период с 1882 по 1905 г. крайне скудны, если не сказать, что вообще отсутствуют, а все его печатные публикации, хранящиеся в книгохранилищах страны, относятся уже к периоду после 1905 г. Между тем, Пасхалов, не любивший чиновничество и презиравший его, вошел в историю, в первую очередь, не как государственный чиновник, а как видный общественный деятель, талантливый организатор и публицист.
         Проявлял интерес К. Н. Пасхалов и к изучению истории. Известно, в частности, что с 14 февраля 1905 г. он состоял действительным членом Историко-Родословного Общества в Москве, которое занималось изучением генеалогического древа русских дворянских родов2. Еще будучи на государственной службе, К. Н. Пасхалов постепенно обзавелся обширными связями в кругах московских славянофилов. Активное участие он принял в работе старейшей правомонархической организации – «Русском Собрании», неоднократно выступал там с докладами (в частности, в 1911 г. он произнес доклад «Земское дело»)3. С самого начала революционной смуты 1905 г. К. Н. Пасхалов, несмотря на свой достаточно почтенный возраст (в 1905 г. ему было 62 года) выступил как активный борец с нею, причем, в отличие даже от многих идейных правых, он, наряду с Н. Н. Тихановичем-Савицким и некоторыми другими монархистами, последовательно отстаивал монархические идеалы, выступал за сохранение в стране неограниченного Самодержавия4. Так, в январе 1906 г. было опубликовано «Обращение Русского Собрания к единомышленным партиям, союзам и Русскому Народу по поводу Манифеста 17 октября».
          В нем содержался призыв ко всем русским людям, разделявшим программные положения Русского Собрания, «сплотиться, объединиться и образовать Всенародный Союз приверженцев Самодержавия, чтобы согласованно и в одном направлении действовать на предстоящих выборах в Государственную Думу». Это был один из первых документов монархического движения, в котором разъяснялось, что Манифест 17 октября не вводит конституционную форму правления и не должен повлечь за собой переработку Основных Законов Российской Империи. Пасхалов как член правомонархического «Кружка москвичей» подписал одобрительный отзыв на это обращение. В числе подписантов отзыва были также Ю. П. Бартенев, К. П. Степанов, Г. А. Шечков, гр. С. Д. Шереметев, Федор, Александр и Сергей Самарины, Д. А. Хомяков, И. Ф. Тютчев и другие видные московские правые деятели5. Помимо Русского Собрания и «Кружка москвичей», К. Н. Пасхалов состоял почетным членом Русского Монархического Союза (РМС) и интеллектуального штаба московских монархистов – Русского Монархического Собрания. Эти организации были созданы в годы русской смуты другим видным правым деятелем, редактором «Московских Ведомостей» В. А. Грингмутом. В Русском Монархическом Собрании, как и в Русском Собрании, Пасхалов часто выступал с докладами. Позднее он был избран и почетным членом Калужского отдела Союза Русского Народа (СРН) — крупнейшей монархической организации.
         Кроме того, К. Н. Пасхалов принял активное участие в работе ряда монархических съездов. На Втором Всероссийском Съезде Русских Людей, который прошел в Москве с 6 по 12 апреля 1906 г., он был председателем финансово-экономического отдела и выступал с докладом в защиту русского человека. Был Пасхалов и среди делегатов Третьего Всероссийского Съезда Русских Людей, который состоялся в Киеве с 1 по 7 октября 1906 г. Презрев обструкцию, устроенную некоторыми видными правыми деятелями протоиерею Иоанну Иоанновичу Восторгову (прославленному в сонме Новомучеников и Исповедников Российских на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви в августе 2000 г.), К. Н. Пасхалов принял участие в Съезде Русских Людей, который прошел в Москве с 27 сентября по 4 октября 1909 г., прислав на него доклад «О необходимой реформе земских учреждений»; позже, хотя и с некоторым опозданием, он прибыл на съезд лично и выступил с речью при закрытии съезда6. В 1908—1914 гг. К. Н. Пасхалов входил в состав редакционной комиссии «Книги русской скорби», издававшейся Русским Народным Союзом им. Михаила Архангела (РНСМА). Как известно, эта книга содержала в себе биографии «мучеников и борцов за идею Православия, Самодержавия, Царя и Русской Народности, погибших в результате террористических актов».
          Активно К. Н. Пасхалов участвует в патриотическом движении. Однако, как свидетельствует переписка, он очень часто испытывал чувство безысходности, предвидя грядущую катастрофу. Так, в письме от 28 декабря 1911 г. он жаловался Д. А. Хомякову: «...Мы в настоящем идем от позора к позору, можно сказать, ежедневно, каждым действием, каждым распоряжением правительственных несмышленышей... Мы приучаемся мало-помалу презирать наше правительство, сознавать его неспособность и бесполезность. А это штука очень опасная. В критическую минуту, когда революция ринется на существующий строй, стану ли я на его защиту? Нет. Мы наверно останемся в стороне... И правда, нам осталась одна надежда на великую милость Провидения, которое авось смилуется над нашей несчастной, засиженной всякой нечистью родиной»7. 11 марта 1912 г. (по другим данным, 1913 г.) 70-летний Пасхалов был принят Государем Николаем II, которого он предостерегал от надвигающейся революционной угрозы и предложил меры борьбы с ней8. К. Н. Пасхалов еще в 1913 г. предвидел надвигающуюся Великую войну, опубликовав одну из своих программных статей по внешнеполитическим проблемам под названием «Русский вопрос», в которой, в частности, отмечал: «Для России создалось теперь такое положение, что столкновение ее с Австрией является неизбежным. Хочет или не хочет она войны, а таковая будет, если только Россия не откажется добровольно от своего мирового значения и сама не станет членом славянской федерации под скипетром Габсбургов, чего, конечно, предположить нельзя… Удастся ли русскому колоссу устоять на ногах или же он рухнет и, рассыпавшись на составные части, послужит образованию новых государственных организмов, это зависит всецело от мудрости и искусства его государственных людей»9.
          С началом Первой мировой войны К. Н. Пасхалов заявил о себе как об активном борце с «немецким засильем» в Русском государстве и экономике. В частности, закон от 2 февраля 1915 г. о немецком землевладении он называл «шулерским», «составленным так искусно, что немцы могут, не нарушая его юридически, оставаться владельцами всей русской земли, ими до сих пор захваченной»10. К. Н. Пасхалов являлся одним из организаторов и активным участником Саратовского Совещания уполномоченных монархических организаций, которое состоялось с 27 по 29 августа 1915 г. На этом Совещании он был избран в состав депутации для Высочайшего приема. Однако депутации отказали от встречи с Государем, так как кто-то из сановников счел «несвоевременным» желание правых. Это решение явилось тяжелым ударом для Пасхалова. Так, в письме к председателю Одесского Союза Русских Людей Н. Н. Родзевичу он писал: «Знаете, руки опускаются, теряется всякая энергия и охота защищать то, что нас отталкивает и ценит меньше, чем старую подошву». Кадетам отпускаются миллионы бесконтрольно, «а мы пробиваемся на задворках, едва терпимые, да и то только тогда, когда кулаками защищаем от жидов и жидовствующих презрительно относящуюся к нам власть». «Во мне говорит не досада обманутого самолюбия, а просто отчаяние от потери способности власти различать, кто ее союзники и кто противники, в ком ее спасение и в ком — гибель»11. Несмотря на полученный отказ от встречи с Императором, К. Н. Пасхалов по-прежнему старался не падать духом и принимал активное участие в политической жизни. Хотя во внутренней борьбе в Союзе Русского Народа К. Н. Пасхалов был в большей степени сторонником А. И. Дубровина, чем Н. Е. Маркова, тем не менее, вынашивая идею объединения всех правых, он принял активное участие в созванном сторонниками Н. Е. Маркова Совещании монархистов, которое прошло с 21 по 23 ноября 1915 года в Петрограде (так называемое Петроградское Совещание). На Совещании Пасхалов выступал в прениях по вопросам борьбы с прогрессивным (так называемым «желтым») блоком и борьбы с «немецким засильем», а также был избран членом Совета Монархических Съездов.
          Еще большую политическую активность Пасхалов проявил в ходе работы Нижегородского Всероссийского Совещания уполномоченных монархических организаций и правых деятелей, которое прошло с 26 по 28 ноября того же 1915 г. На этом Совещании в значительной степени преобладали сторонники А. И. Дубровина. Пасхалов принял посильное участие в организации Совещания, обсуждая стратегию его проведения. В частности, еще 8 ноября 1915 г. в письме к одному из главных инициаторов Совещания Н. Н. Родзевичу он отмечал: «Я не буду огорчен, если Нижегородское Совещание окажется вполне черносотенным; может быть, даже лучше, — так мы действительно будем больше похожи на народное собрание»12. Как ветеран монархического движения, Пасхалов был избран председателем этого Совещания.
         В самом начале его работы он выступил с речью о задачах монархических союзов и об их отличительных чертах в сравнении с другими политическими организациями. «Он подчеркнул, – пишет, комментируя речь К. Н. Пасхалова, А. Д. Степанов, – что коренное отличие заключается в том, что все политические организации борются за власть, подтачивая монархический образ правления, а монархисты борются за сохранение Самодержавия. Но правда на стороне правых, заметил Пасхалов, и привел пример: только благодаря Самодержавию стало возможным быстрое и решительное отрезвление народа. Враги утверждали, что Россия — тюрьма для человека, но нигде не живется так свободно личности, как в России. И мы видим, заключил Пасхалов, что за эту «тюрьму» проливают кровь все, даже инородцы»13. К. Н. Пасхалов также приветствовал Совещание по поручению председателя Совета Монархических Съездов И. Г. Щегловитова. По инициативе Пасхалова и за его подписью Нижегородское Совещание послало телеграммы председателям Государственного Совета и Государственной Думы с протестом по поводу организации «желтого» блока, который, как отмечалось в телеграммах, «задумал во время войны совершить государственный переворот, о чем свидетельствует требование ответственного перед Думой правительства, тогда как в Самодержавной монархии правительство может быть ответственно только перед Царем»14. Кроме того, в конце работы Совещания Пасхалов послал от имени уполномоченных монархических организаций и правых деятелей письма председателю Совета Министров И. Л. Горемыкину и начальнику штаба Ставки генерал-адъютанту М. В. Алексееву с просьбой оказать воздействие на Одесского генерал-губернатора генерала Эбелова, который притеснял Н. Н. Родзевича и Одесский Союз Русских Людей. Пасхалов также жаловался на то, что, как отмечается в отчете о заседаниях Нижегородского Совещания, «помимо общего пристрастного и недоброжелательного отношения генерала Эбелова к организации безусловно верноподданнической и законопослушной, этот администратор всячески препятствует ей развивать деятельность с целью оказать непосредственную помощь русским войскам в решительной борьбе с могучим противником»15.
         На Нижегородском Совещании Пасхалова избрали в состав Президиума Монархического движения, в который вошли также еще шесть человек (А. И. Дубровин, И. И. Дудниченко, Е. И. Полубояринова, Н. Н. Родзевич, Н. Н. Тиханович-Савицкий, Н. П. Тихменев). Он, как в свое время В. А. Грингмут, с гордостью принимал наименование «черносотенец» и 31 октября 1915 г. писал в этой связи Н. А. Маклакову: «...Может быть, и лучше, если наш съезд окажется в полном смысле «черносотенным». Тем меньше будет поводов к разладу, который неизбежно происходил между корифеями монархического хора»16. После проведенных Совещаний К. Н. Пасхалов, которому на тот момент было уже 72 года, испытывал противоречивые чувства. С одной стороны, он, несмотря на возраст, еще ощущал бодрость, был полон оптимизма; с другой стороны, Пасхалов стал постепенно все больше испытывать чувство разочарования, так как, во-первых, патриотическое движение продолжало находиться в системном кризисе, а во-вторых, идеи правых не находили понимания в высших кругах российской бюрократии. К. Н. Пасхалов все более впадал в депрессию, не веря в возможность переломить ситуацию. «...Конечно, мы останемся верны нашей идее государственного строения Руси, но не наш идеал осуществится; мы смяты и противниками, и теми, за чьи права боремся...», – писал он И. И. Дудниченко в начале 1916 г.17 В письме Родзевичу от 22 апреля 1916 г., оценивая состояние патриотического движения, Пасхалов отмечал, что основная масса монархистов состоит из лавочников, артельщиков, чинуш не выше надворного советника, и у всех у них — ни гроша денег. А из образованных сословий «только среди духовенства находятся сочувствующие», тогда как «купец — весь либерал», дворянство в массе своей осталось в стороне от монархического движения благодаря бездействию его лидеров (Самариных, Хомяковых и др.).
          Пасхалов с горечью констатировал, что на Совещание в Нижний Новгород из Москвы не приехало ни души, «хотя я мозоль набил на пальцах от писем». Из этого факта он делал довольно резкий вывод: «Это не случайность, это вырождение правых в каких-то бесплодных ублюдков, боящихся прикосновения к «черносотенцам».
          В этом письме Пасхалов давал очень нелицеприятные, порою грубые, характеристики некоторым видным правым деятелям: Марков — интриган, Щегловитов — выдохся, не зарядившись, Левашов — подставной человек, Белецкий — утонул безвозвратно, Ширинский-Шихматов — много говорит, но ничего не делает, «даже с Дубровиным творится что-то неладное»18. Н. Н. Тиханович-Савицкий, поддерживавший с Пасхаловым переписку, заметил в письме тому же Родзевичу 5 мая 1916 г.: «Пасхалов потерял веру в восстановление Самодержавия окончательно»19. И действительно, в письме к Маклакову от 25 декабря 1916 г. Пасхалов, предчувствуя революционный взрыв, писал: «Хотел бы поздравить и с наступающим Новым годом. Но не будет ли это умышленной насмешкой при моей глубокой убежденности, что нет решительно ни малейшего разумного основания ожидать в нем хоть малейшего просвета к лучшему»20. Несмотря на все это, осенью 1916 г. К. Н. Пасхалов вновь принимает самое непосредственное участие в работе монархических организаций. Так, в первых числах октября 1916 г. состоялось заседание Совета Монархических Съездов, в котором приняли участие К. Н. Пасхалов, А. А. Римский-Корсаков, С. В. Левашов, А. И. Дубровин, Н. Е. Марков, С. А. Кельцев и др. На заседании был, кроме всего прочего, поднят вопрос о кандидатуре нового председателя Совета ввиду отказа И. Г. Щегловитова занимать далее этот пост. Именно Пасхалов добился решения Совета просить стать лидером монархистов Н. А. Маклакова. Тогда же он написал письмо Маклакову, в котором призывал его возглавить патриотическое движение:
          «...Я горячо призываю вас... Станьте во главе всего монархического дела в России. Умоляю вас, не отказывайтесь поспешно, не губите тем только что организующееся, но столь необходимое теперь «единение» правых. Не разочаровывайте же меня, докажите разницу между вами и Щегловитовыми»21. Но Н. А. Маклаков отказался от лидерства в правомонархическом движении. Тогда Пасхалов на какое-то время прекратил переписку с ним, а также с лидером астраханских монархистов Н. Н. Тихановичем-Савицким, который поддержал решение Маклакова. Однако скоро отношения нормализовались, и Тиханович-Савицкий в начале 1917 г. уже рассматривал Пасхалова как кандидата в состав будущего Совета Монархических Единений, который планировалось избрать на Съезде монархического движения в 1917 г. Более того, Пасхалов был одним из немногих, кого Тиханович-Савицкий посвятил в свои планы организации работ по изменению Основных Законов. 31 января 1917 г. лидер астраханских монархистов сообщил Н. А. Маклакову, что возобновил переписку с Пасхаловым, и назвал его «бодрым и умным стариком»22.
          Несмотря на свой солидный возраст, Пасхалов в 1915—1916 гг. продолжал выступать со статьями в правомонархичской печати, а также вел активную переписку с различными правыми деятелями – Н. А. Маклаковым, Н. Н. Родзевичем, А. И. Дубровиным, Д. А. Хомяковым, А. А. Ширинским-Шихматовым и другими, тщетно пытаясь добиться объединения разрозненных правых организаций. Эти письма были перлюстрированы Департаментом полиции Министерства внутренних дел, и в настоящее время, как уже отмечалось выше, их копии хранятся в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ)23. Пасхалов в переписке выражал надежду, что, «пока в Осн[овных] Зак[онах] существует слово «Самодержавие», хотя и ощипанное, — оно может возродиться во всей его исторической полноте и могучей силе»24. В годы Первой мировой войны Пасхалов жил в городе Алексине Тульской губернии, иногда выезжая в свое имение, село Колосово (также Тульской губернии). О жизни и деятельности Пасхалова после октября 1917 г. практически не имеется никаких сведений. Известно только, что он проживал в Тульской губернии. Как пишет в этой связи Ю. И. Кирьянов, Пасхалов «коротал» время в своем поместье25. При этом он, хотя и не принял большевистскую власть, тем не менее, полностью отошел от какой-либо политической борьбы и скончался своей смертью, насколько нам известно, не будучи подвергнут преследованиям со стороны большевиков, в 1924 г. в возрасте 81 года. К. Н. Пасхалов оставил после себя значительное количество опубликованных работ, изданных в период с 1905 по 1916 гг. Особого внимания заслуживает «Сборник статей, воззваний, записок, речей и проч.», публиковавшийся в Московской университетской типографии тремя томами в период с 1906 по 1912 г.26 В него вошли практически все сочинения Пасхалова, написанные им в этот период времени. Кроме того, множество публикаций К. Н. Пасхалова выходили отдельными изданиями; некоторые были опубликованы на страницах правых газет и журналов27. К. Н. Пасхалова можно охарактеризовать прежде всего как убежденного пламенного монархиста, сторонника неограниченного Самодержавия.
          Как уже отмечалось нами, он последовательно выступал против любых попыток ограничить Самодержавную власть и полностью отвергал идею парламентаризма в той или иной форме. В этой связи показательно высказывание Пасхалова о том, что «ограниченное или конституционное самодержавие есть такая же бессмыслица, как, например, мокрый огонь, сухая вода и т. п.»28 По его мнению, Государственная Дума – не более, чем сборище «всякой инородчины » и всевозможных «пройдох». Сама идея, по которой любое решение может быть принято большинством голосов, Пасхаловым полностью отвергалась. Показательно его высказывание в связи с провалом в мае 1914 г. благодаря перевесу всего в 5 голосов в Государственном Совете законопроекта о волостном земстве. Пасхалов возмутился тем, что «судьба Государства отдана в зависимость от случайного подсчета голосов, а Верховная Власть лишена возможности разумного критериума и может только изречь «да» или «нет» решению большей цифры»29. Самодержавие и парламентаризм оставались для Пасхалова всегда принципиально несовместимыми. Он полагал, что «...следует восстановить не на словах только, но и в действительности право решающего законодательного голоса за историческим самодержавием; все остальные пособные ему учреждения — Государственная Дума и Совет — должны иметь смысл только совещательный, причем Верховная Власть должна восстановить свое право знать все состоявшиеся мнения, а не только большинства, и выбирать между ними то, которое по убеждению ее совести наиболее соответствует пользе народа и Государства»30.
         По мысли Пасхалова, законосовещательное учреждение, которое он именовал «Государственным учреждением», должно было состоять из народных избранников «русских общественных светских и духовных учреждений», а депутаты избирались бы посредством прямых выборов из числа гласных уездных земских собраний; при этом от выборов должны были быть отстранены, как отмечал Пасхалов, инородцы. Предусматривалось, что избранники «ни в каком случае не должны получать содержания ни денежного, ни в каком другом виде натурой или льготами от казны», а должны получать содержание от избравших их общественных групп31. В законосовещательном органе, согласно проекту Пасхалова, ликвидировались фракции, председатель не избирался, а назначался Высшей Властью, то есть Императором. Наказ для председателя должен был бы составлять Сенат. Депутаты пользовались бы полной свободой «в выражении своих мнений в пределах соблюдения законов, приличия и торжественного обещания (присяги), ими даваемого при приступе к занятиям», и при этом не имели какой-либо особой (депутатской) неприкосновенности32. Все мнения депутатов «с обстоятельною их мотивировкою» поступали бы на заключение Государственного Совета и далее вместе с мнениями Государственного Совета — на рассмотрение Государю. Самодержцу представлялось как мнение меньшинства, так и мнение большинства, высказанное при обсуждении законопроектов. Но, даже получив всю информацию о различных мнениях по тому или иному вопросу, Самодержец сохранял свободу воли33. Брошюра с изложением этой программы была поднесена Пасхаловым Императору Николаю II при личной встрече в 1912 г. и хранилась в личной библиотеке Самодержца34.
         К. Н. Пасхалов разделял традиционный для правых тезис о бюрократии как социальной прослойке, разделяющей Царя с народом и мешающей существованию России в русле традиционных ценностей Православия, Самодержавия и Народности. Публицист резко негативно относился к чиновничеству как к таковому; в особенности к чиновному Петербургу. «Петербург, очевидно, захлебывается в такой нравственной грязи и в таких чудовищных преступлениях против Родины, что достойно соперничает с Содомом, но, к сожалению, не разделяет его участи, а это единственный способ спасения для русского народа»35, – писал он. Пасхалов считал необходимым немедленно «обуздать» чиновничество. Ревностно отстаивал К. Н. Пасхалов первенствующее положение Православной Церкви, неоднократно на страницах своих публикаций выражая озабоченность введением Указа от 17 апреля 1905 г. о веротерпимости, фактически уравнивавшего в правах все христианские конфессии и легализовавшего старообрядцев и сектантов36. Пасхалов справедливо прослеживал связь между новым законом и активизацией католиков, которые, в частности, стремились во что бы то ни стало окатоличить православное население Холмской епархии. Публицист, естественно, последовательно отстаивал тезис о недопустимости какого бы то ни было местного сепаратизма на окраинах Империи, неоднократно выступая в печати против финских и польских притязаний, и критиковал попытки некоторых правых (в частности, издателя газеты «Гражданин» В. П. Мещерского, известного экономиста и публициста С. Ф. Шарапова и других) допускать отдельные поблажки финнам37. Не обошел в своих трудах К. Н. Пасхалов и еврейский вопрос. Он неоднократно заявлял о том, что международное еврейство приняло непосредственное участие в подготовке революции 1905—1907 гг., и считал недопустимым ликвидацию ограничений, которые действовали в Царской России в отношении иудейского меньшинства. Так, в частности, в консервативной газете «Московские ведомости» в 1915 г. Пасхалов опубликовал статью под названием «Еврейские притязания», в которой выступил против попыток евреев и их покровителей среди высшей бюрократии, используя условия войны, добиться равноправия. Он считал, что особенность положения евреев в России «есть необходимое, неизбежное и неустранимое последствие того, что они в ней — народ пришлый, не внесший в страну ни клочка своей земли, а потому и не имеющий права претендовать на равенство с хозяевами земли»38. Во внешней политике К. Н. Пасхалов отстаивал идею геополитического равновесия и полной самостоятельности во взаимоотношениях с иностранными державами, против каких бы то ни было внешнеполитических союзов.
         «Весь европейский мир нам был всегда чужд и неприязнен, а теперь таковым стал американский – неизвестно, почему, а азиатский – по вине собственных наших руководителей. При таком положении было бы величайшим заблуждением верить в возможность искренней дружбы к нам кого бы то ни было. Правильно понятые интересы России требуют, чтобы она была хороша и ровна со всеми великими и малыми державами, но да сохранит вас Всевышний от особой дружбы и союзов! Довольно они нам стоили. А потому ни с Германией, ни с Англией, Францией, ни даже, скажу, с Черногорией, которая теперь, кажется, тоже не оправдывает особого доверия, оказанного ей великим усопшим Монархом (Александром III. – Д. С.) …», – такими словами заканчивал публицист свою статью «С Англией или Германией? », написанную в 1908 г.39 Особое внимание в своих произведениях К. Н. Пасхалов уделял аграрному вопросу. Так, вместе с С. Ф. Шараповым он выпустил в Москве брошюру с характерным названием «Землеустроение или землеразорение? (По поводу закона 9 ноября 1906 года)». Во многом ее положения совпадают с работами Пасхалова «Деревенское раздумье» (М., 1907) и «Землеустроительное разорение России» (М., 1908; 2-е изд. М., 1909). Соавторы работы считали абсурдным тезис о малоземелье в России, отмечая наличие огромных просторов в Империи, совершенно не освоенных. Пасхалов и Шарапов подчеркивали, что острейшей нужды в земле не может быть потому, что в стране возделывается едва ли не 1/8 часть пространства, а семь человек приходится на одну версту. По мнению Пасхалова, главный и непоправимый ущерб сельскому хозяйству был нанесен не консервацией общины, а «внезапным, колоссальным развитием промышленности, потребовавшим громадного количества рабочих рук, сплошь отнятых у земледелия. Сельскохозяйственный промысел не может конкурировать ни с каким фабрично-заводским, находясь в более тяжелых и неустранимых условиях»40.
          К. Н. Пасхалов выступал убежденным противником Столыпинской аграрной реформы, полагая, что разрушение общины будет иметь для российской деревни непоправимые последствия. На страницах его работ даны подчас очень резкие характеристики П. А. Столыпина (так же как, естественно, и его предшественника, либерала и «конституционалиста» С. Ю. Витте); при этом Пасхалов поддерживал из всей программы Столыпина только введение военно-полевых судов. Даже после трагической гибели премьера, в 1915 г., Пасхалов выразился о Столыпине как о «политическом недоноске», добавив: «...Да простит ему Господь весь вред, принесенный России. — в соучастии с кантонистами из жидов, и кончая ныне собранным в С[овете] Министров ничтожеством»41. К. Н. Пасхалов являлся убежденным противником буржуазных преобразований и вообще буржуазии как таковой, справедливо видя в развитии капитализма прямую угрозу разрушения традиционных устоев патриархальной России, стирания всяческих границ между либерально-космополитическим Западом и традиционной Россией. Целый цикл статей К. Н. Пасхалова посвящен проблеме функционирования земств. Публицист придавал огромное значение прежде всего деятельности выборных уездных земских учреждений и крайне негативно высказывался о намерениях властей ввести губернское земство, критикуя также планы создания волостного земства42. По его мнению, интересы страны требовали упразднения губернского земства. Пасхалов считал, что «в огромном большинстве случаев дела губернского земства могут быть переданы ведению уездных не только без всякого ущерба для дела, но и со значительной пользой и для дела, и для населения, а между тем один служебный персонал губернских управ и содержание дворцов, его вмещающих, поглощают в каждой земской губернии непроизводительно сотни тысяч народного достояния, что в общем составит многие миллионы расхода»43. Упразднение губернских земств, по мнению публициста, не должно было встретить затруднений, поскольку, отмечал Пасхалов, «все отрасли земской деятельности — дорожная, по народному здравию и образованию, общественное призрение и сельскохозяйственная — требуют местного знания потребностей и местного надзора, и потому правильнее находиться им под руководством местных земских органов»44.
          Отметим, что в период после 1917 г. и до настоящего времени произведения К. Н. Пасхалова, за исключением его переписки и отдельных отрывков работ, ни разу не публиковались. Между тем, они представляют большой интерес как для историков русской национальной мысли, так и для всех, увлекающихся историей нашего Отечества, – в первую очередь, потому, что дают богатый материал для характеристики воззрений и взглядов одного из виднейших представителей русской идеологии начала ХХ столетия.
    Дмитрий Стогов

    СМУТУТА 1905 — 1907
    Обращение к соотечественникам

         Целый поток неслыханных бедствий обрушился на нашу многострадальную Родину. Ужасная, небывалая по своим размерам война уже второй год свирепствует на нашей далекой восточной окраине, унося десятки тысяч человеческих жизней и поглощая сотни миллионов народного достояния. Пользуясь ею, наши многочисленные тайные враги, внутренние и внешние, с удвоенною энергией стараются подкопаться под основы нашей государственной крепости, чуть не ежедневно убивая слуг Царевых, начиная с ближайшей ступени трона и кончая блюстителями уличного порядка. Окраины – Финляндия, Польша и Кавказ – проявляют несомненные признаки возмущения против России и Верховной ее Власти. Казалось бы, что в такое тяжелое время, грозящее опасностью самому существованию Государства, наш священный долг Русских и верноподданных повелевает нам, оставя в стороне все наши личные вожделения, споры и разногласия, сплотиться дружно в одной мысли, в одном стремлении – защищать нашу мать Родину от всех ее врагов; всеми нашими силами и средствами помогать Правительству в его борьбе и с полчищами японцев, и с теми, кто снаряжает полки извергов, подло убивающих лучших и полезнейших деятелей Государства. Но увы! – вместо единения против общей опасности, вместо дружного ей противодействия, вместо поддержки Правительства в трудных обстоятельствах значительная часть нашего общества, – воспользовавшись минутой слабости лица, поставленного так неудачно во главе внутреннего управления страной, после зверского убийства его предместника1, – подняла невообразимый вой и гам дерзких требований, среди которого, к стыду и позору нашему, всего резче выдавались голоса наших передовых деятелей земств, дум, профессоров, многих дворянских собраний, адвокатов, докторов, разных сборищ под предлогами, ничего общего с политикой не имеющими, как, например, педагогического и Сельскохозяйственного Обществ, Пироговского Съезда для борьбы с холерой и т. п. и до подростков включительно, не только высших, но и средних учебных заведений, подстрекаемых злоумышленниками и поощряемых бездействием власти. С другой стороны, те же наши непримиримые тайные враги, возмутившие все наше слабоголовое общество, пустили яд своего смутьянства в рабочие и народные массы, стараясь первых склонить к оставлению столь необходимых для Государства в настоящем положении работ и внушая им совершенно невыполнимые требования, а вторых возмущая ложными грамотами от имени Царя и побуждая к самому дикому нарушению прав собственности, недопустимому ни в каком благоустроенном государстве.
          К величайшему нашему несчастию, руководители нашего Правительства оказались в это критическое время не на высоте своего положения и, вместо энергического, решительного отпора дерзким до наглости требованиям коренного преобразования нашего государственного строя, с уничтожением Самодержавия и водворением правления выборной фальши, – к чему в особенности стремятся либеральные вожаки выборных земских и городских учреждений, доказавших и на их маленьком деле свою полную неспособность вести его честно и успешно, – думали утишить поднявшийся содом мягкими, уступчивыми мерами, не понимая, что они уступают не народной нужде, а крикам отъявленных врагов России и сбитой ими с толка части нашего общества, ничего общего с народом не имеющей и нужд его не знающей.

    * * *

         Соотечественники! Не пора ли опомниться, не пора ли вернуться к здравому смыслу и понять весь позор поведения тех, кто в тяжкое для Родины время отчаянной борьбы предъявляет Правительству невыполнимые требования, подсказываемые нашими лютейшими врагами? Не пора ли оставить Правительству свободно употребить все силы на исполнение главной, неотложной и неизбежной задачи – на успешную борьбу с внешним врагом и на умиротворение инородческих окраин, дерзко поднимающих знамя бунта в это критическое для России время? Вы, юноши, бросившие учение, – неужели вы не понимаете, что этим позорнейшим из позорных поступков вы только помогаете стремлению врагов вашей Родины разрушить ее всесторонне, чтобы не осталось и следа нашей Русской государственности и культуры, чтобы в момент политического разложения России все Русское, по своему невежеству, оказалось в подчиненном положении у более развитого и знающего инородческого и иностранного элемента, – и тогда вы же, так легкомысленно отказавшиеся от умственного развития и приобретения знаний, окажетесь в чернорабочих среди этих более развитых чуждых элементов? И чего можете вы достигнуть вашею нелепою забастовкой, кроме собственного невежества? Если вы стремитесь, по вашему мнению, к высшей форме государственного устройства, то таковая несомненно потребует и более сведущих, более развитых деятелей. Откуда же возьмет их Государство, лишенное образованного класса? Таким образом, прекращением учения вы сами не ускоряете, а отсрочиваете достижение большего государственного совершенства.
          Вы, недостойные воспитатели нашего несчастного юношества, вы, так называемые ученые, профессора, сгубившие вашим преступным подстрекательством не одну тысячу юных жизней и будущностей; вы, на развалинах нашего образования, разрушенного вашими бесчестными руками, спокойно питающиеся соками народа, вами губимого, – ваш медный либеральный лоб, вашу толстую носорожью кожу, под которою нет ни сердца, ни совести, – не пробьет никакое слово увещания. Моральные воздействия против вас бессильны, а Правительство, по каким-то непонятным для нормального ума причинам, продолжает кормить ваши изменнические утробы, вместо того чтобы с позором прогнать вас, как вы того заслуживаете, – вы застрахованы: вся Россия, истинная Россия, все, искренно любящие свою Родину и болящие ее болями, все преданные нашим историческим заветам Православия и Самодержавия, – мы все бессильны против вас… Проклятие же на вас, политические фарисеи, сознательные развратители русского юношества, холодные убийцы тысячей умов и способностей, хамы, надругавшиеся над кормящею вас матерью, Родиной! От вас, учинивших такую необъятную подлость, с презрением отвернутся даже те, в чью пользу вы ее совершили. Да падет за это кара небесная на ваши бесчестные головы, если не понесете достойной земной кары!

    * * *

         Правители наши! Не довольно ли и вам вместо служения интересам Родины, стремиться к недостижимой цели – к удовлетворению алчных аппетитов явно бунтующей ничтожной кучки интеллигентов разных наименований и тайных стремлений всесветных врагов наших добить Россию смутами внутри, в то время, когда они же японскими руками будут бить нас извне? Вам, которым Верховною Властью вручены судьбы России, – вам непростительно не знать истинных нужд страны, которою вы управляете, вам непростительно идти в хвосте движения, возбужденного нашими бесчисленными тайными врагами, подлою частию нашей жидовствующей печати и сбитою ею с толка частью нашего общества, и – позорно не понимать этого.
          Пользуясь бесконечною добротой нашего обожаемого Царя и стремясь к популярности среди всех враждебных России элементов, – вы вынуждали у Него одну уступку за другою вместо необходимости проявления сильной власти, пока, наконец, не довели положение страны до нынешнего хаотического состояния. Неужели вы не понимаете, что все настоящее бушевание, все это безумное стремление, и «как можно скорей », к уничтожению Самодержавия и к переходу ко лжепредставительству якобы народному, совершенно не вызывается народными потребностями, а возбуждено тайною вражескою агитацией для погибели нашей? Неужели вы не понимаете, что только двумя твердынями — Православием и Самодержавием, покоящимися на незыблемом основании русской народности, – и держится наше необъятное царство, что оно создано именно этими твердынями, что враги России, кто бы они ни были, – от Японии до Англии извне, и все инородцы, от финнов до армян, купно с нашими доморощенными анархистами внутри, – знают, в чем заключается непоколебимая мощь России, и потому-то к разрушению Самодержавия и Православия и направлены все их усилия? И вот, – не только незрелых юношей, скудоумных, но далеко не ученых профессоров, полуневежественное общество и, паче всего, алчущих популярности и власти над страной, равнодушных к судьбе Отечества, руководителей в печати и общественных учреждениях, – но и вас, главных стражей нашей целости, успела совратить с истинного пути служения Родине искусственно созданная вражеским влиянием ложная потребность немедленного, коренного изменения образа правления! Неоспоримо, что под влиянием ложно понимаемых потребностей Государства уже давно кормчие нашего государственного корабля сбились с настоящего пути, несмотря на всю его несомненную ясность; что давно пора приняться за оздоровление всего нашего бюрократического аппарата, возвращением его от произвола и беззаконий к строгому подчинению закону и к исполнению долга.
          Нет человека в России, к какой бы партии он ни принадлежал, какого бы образа мыслей ни был, который находил бы удовлетворительным настоящее положение, созданное исключительно высшими руководителями внутренней политики, стремящимися подкопаться под главное основание Государства – народ, разрушением его исторически сложившегося быта, – руководителями, создающими массы паразитных должностей и покровительствующими всяким захватам иноземцами русских богатств и всему архилиберальному безумию, – проявляющими намеренную феноменальную бездеятельность во время профессорских и студенческих забастовок и многих других, – своим поведением всячески колебавшими и компрометировавшими авторитет Власти и доведшими Россию до того позорища, которое она теперь представляет собою в глазах всего мира. Но при чем же тут принцип Самодержавия, атакуемый с такою яростию нашими чиновными конституционалистами?
          Не оно, а уклонение от него создало весь этот хаос, который только свидетельствует о неспособности настоящего состава Царских советников. И каким образом эти советники, оказавшиеся неспособными сладить с толпой крикунов, с фрондирующею кучкой забывших свое высокое призвание профессоров, с толпой поддавшихся вражеским подстрекательствам рабочих и молодежи, – советники, проглядевшие Гапона2, допустившие злодейство 4 февраля3, неспособные охранять верных слуг Государевых от ежедневных убийств и покушений, – каким образом, спрашиваем мы, могут они считаться способными к созиданию нового, совершеннейшего государственного здания? Может ли быть что нелепее этого предположения? Нет, господа правители, – пощадите наше несчастное Отечество, перестаньте смущать нашего добрейшего, прекраснейшего Монарха, в угоду врагам его, вашими несвоевременными, неуместными и вредными советами о необходимости реформ; не служите проводниками к Престолу враждебных России влияний и уступите ваши места людям, лучше вас понимающим благовременность и уместность мероприятий, людям, которые не посоветуют Царю: вместо наказания бунтующих рабочих – давать им льготы и поощрения; вместо изгнания с позором негодяев-профессоров, губителей юношества, – узаконять их забастовку и водворять невежество в Государстве; вместо укрепления народной самобытности и самостоятельности, – проектировать их разложение, вопреки ясно выраженной Государевой воле; вместо энергического и немедленного подавления всякого мятежного покушения, – допускать им совершаться безнаказанно и т. д. до бесконечности. Невозможно перечислить всех тех ужасных безобразий, которые мы пережили и переживаем по вашей явной и бесспорной вине и неспособности (не смеем сказать: злонамеренности, хотя на это очень похоже), господа правители! Опомнитесь же, не толкайте нас в пропасть, помня, что и для вас может прийти час горького возмездия! Не бойтесь: вас не взорвут. Такие как вы – клад для крамольных врагов наших. Но есть Божий суд, а если вы и в него не верите, – то есть суд истории, в которую перейдет на вечный позор память о вашей феноменальной неспособности. К вам, наконец, Русские люди всех сословий, положений и состояний, обращаемся мы с горячею мольбой: вы, которые действительно любите свое Отечество, не ищите удовлетворения своекорыстных или честолюбивых целей, сомкнитесь дружно для отпора всем беснующимся в погоне за бессмысленными и никому, кроме их самих, ненужными реформами, возвысьте смело свой голос за сохранение наших дорогих исторических начал государственного устройства.
          Довольно нам скоморошествовать по западной указке. Пора начать жить своим умом, не справляясь с рецептами, не пригодными даже и для западноевропейского желудка. Много бедствий перенесла наша Родина в старину и, слава Богу, выходила из них без бритья бород, без куцых одеяний и беспробудного пьянства на ассамблеях, и не 200 лет, а много раньше назад начала неудержимо расти и крепнуть на своих родных, оригинальных, русских началах, пока не была спихнута великою дубинкой со своего исторического пути и начала ковылять в хвосте европейской мысли, что продолжает, к стыду нашему, и теперь, руководимая людьми, присвоившими себе почему-то название передовых, но доказавших свою полнейшую неспособность к самостоятельному мышлению.
          Стряхните с себя, Русские люди, это позорное иго; заявите громко и смело, что довольно жить нам по чуждой нам указке, — так громко, чтобы заглушить и свой и чужой враждебный вой, разбудить оцепенелое Правительство, поддержать Власть и раздавить ядовитую гадину крамолы и измены, на какие бы высоты она ни залезла. И да благословит и пощадит нас Создатель и Бог наш!
          11 апреля 1905 г.

    «Передовые деятели» против России
    I

         Настоящее умственное состояние правящих и направляющих кругов доказывает, до каких поистине колоссальных размеров может дойти уродливость общественного самосознания, когда оно заложено на неправильном фундаменте, когда создатель его стремился только, – как и ныне, при С. Ю. Витте, – «как можно скорей» перекроить Россию на прельстивший его впечатлительный ум западный образец, – не соображаясь с тем, насколько пригодны естественные условия нашей исторической жизни для возвращения тех древес европейского просвещения, которые могучая воля первого разрушителя нашего исторического бытия не пересадила с корнями, а срубила и воткнула в нашу совсем неподготовленную для того почву, расчистив ее кнутом и топором для такого губительного эксперимента. Вот теперь нам и приходится вкушать горькие плоды нашего фальшивого во всех отношениях просвещения, сходящего на нет в последних судорогах до нелепости искаженного всероссийского мыслительного аппарата. Когда всесветные враги наши увидели, что Россия, несмотря на неправильность основ ее духовного питания, способна все переварить в своем могучем, полном свежих сил, организме, в глубину которого не проникли язвы, привитые лишь верхнему, так сказать наружному, слою; когда наша Родина, несмотря на все препятствия, начала разрастаться, сделалась по силе первоклассною державой, а в ближайшем будущем грозила превратиться в державу внеклассную и, по своей могучести, ни с какою иною несравнимую, – тогда вся Европа, в опасении предвидевшейся Русской мировой гегемонии, начала употреблять все усилия для отдаления этого исторического момента и, если возможно, то и для совершенного разрушения могущества России.
          К этой цели неуклонно стремились все государственные деятели всех европейских государств в течение минувшего столетия; нас искусно втравливали в войны, для нас бесполезные; нас унижали на Парижских и судили на Берлинских конгрессах, нас грабили и изводили материально, словом сказать, – не пренебрегали никакими средствами к достижению одной, для всех интересной цели – ослабления России. Было бы очень странно, если бы при такой усиленной заботе о нашем обессилении вражеская агитация не воспользовалась ненормальным направлением нашего умственного развития и не стала бы обрабатывать нашу общественную мысль в желательном для нее смысле. И действительно, со средины прошлого столетия, тотчас по смене строгого Николаевского режима более мягким Александра II, началось систематическое развращение наших учебных заведений противоправительственною пропагандой посредством прокламаций, произведений Лондонской эмиграции1 и образованием тайных сообществ с преступными целями ниспровержения существующего государственного строя. В то же время и печать принялась мало-помалу проводить в общество идеи либерального космополитизма, вытравляя в нем, по возможности, все слабые остатки национализма и преданности своим историческим заветам. Начались студенческие бунты, польское восстание, политические убийства, ряд покушений на благодушнейшего либеральнейшего царя Александра II, окончившихся катастрофой 1 марта2, – и в то же время все исполнители этих подлых деяний прославлялись как герои, как передовые бойцы за какую-то мифическую свободу, вызывая к ним сочувствие в неуравновешенных умах общества и молодежи, вместо ужаса и омерзения, которого они в действительности заслуживали.
          Что же мудреного, что после такой обработки, продолжавшейся с постоянно увеличивающеюся интенсивностью в течение 50 лет, при крайне низком научном развитии, даваемом нашими, ныне покойными, высшими учебными заведениями, – вся наша интеллигенция окончательно обалдела, потеряла всякую способность к самостоятельному мышлению и правильной оценке преподносимого ей умственного яда, и слепо шла к цели, гибельной для России, но стремление к которой присваивало ей звание либеральной и передовой. Страстное желание заслужить это лестное для ограниченной посредственности звание «передового» и смертельный страх прослыть консерватором, ретроградом, крепостником, вообще отсталым человеком, привлекли в так называемый либеральный лагерь почти все общество и сплошь все петербургское чиновничество.
          В семидесятых годах прошлого столетия в Петербурге в розничной продаже нельзя было достать Московских Ведомостей3, читать их считалось позором, а имя их гениального руководителя, М. Н. Каткова4, подвергалось всяческим поношениям, на какие только способна либеральная несправедливость.

    II

         Но что же сделали наше либеральное общество, наше либеральное чиновничество, – лакействовавшее пред каждым радикальным хамом наших земско-революционных очагов, – какие государственные подвиги совершили они, какие новые горизонты государственного развития открыли, чтобы справедливо и с достаточным основанием присваивать себе наименование «передовых»?
         Ответ на это один: ровно ничего.
          В последних революционных сатурналиях во всех сообществах, старавшихся выказаться одно радикальнее другого, – благо Правительство забыло свою обязанность цыкнуть на расшалившихся не в меру ребят, все эти радикальные ребята обнаружили такое убожество не только государственного, но просто здравого смысла, какое невозможно было предполагать даже при самом скептическом отношении к умственному развитию нашей интеллигенции.
          Как попугаи, заучившие с голоса лишь ограниченное количество похожих на человеческие слова звуков, употребляют их часто нелепо и совсем некстати, – так и наши передовые попугаи заучили со слов своих вожаков лишь несколько фраз об «учредительном собрании», «свободно избранных представителях », «свободе совести и печати», о «неприкосновенности личности», – и выкрикивали их при всяком неудобном случае, на позорище перед всею Европой, конечно, до смерти радовавшейся тому, как низко пал в России уровень общественного самосознания, и своим ироническим одобрением, принимаемом нашими либеральными несмышленышами всерьез поощрявшую нашу полуграмотную интеллигенцию. Но ведь все эти соблазнительные и красивые слова не составляют открытия «передовых» вожаков нашей легальной и нелегальной революции: уже второе столетие, как они повторяются во всех либеральных катехизисах, но человечество еще ровно ничего не выиграло от этого повторения. Поразительное отсутствие способности к какому бы то ни было государственному творчеству у нашей реформаторской партии с особенною яркостью проявилось во всех слоях, наперегонки бросившихся на сломку старой России и на замену ее исторических учреждений западноевропейскою отбраковкой.
          Ни одной новой мысли, ни одной оригинальной государственной идеи, приспособленной к особенностям нашего народного характера и требованиям местной жизни, не мог вымучить из себя весь синклит реформаторов, начиная с действительных тайных крамольников и кончая съездами коновалов. В самом деле: главный руководитель Правительства в государственной реформации крестьянского быта обнаружил полнейшее незнание условий народной жизни и ее потребностей, и в своей Записке по этому предмету только пережевал сентиментальные мечтания Редакционных Комиссий5 эпохи освобождения, от которых теперь отказались бы и их авторы, так как они были несомненно людьми умными. Все коноводы земско-думские в своих записках и словесных прениях обнаружили совершенное непонимание вопросов государственного значения, постоянно смешивая идею Самодержавия с бюрократически-полицейским режимом и противопоставляя этому последнему свое излюбленное народное представительство, прямее сказать: конституцию, забывая, что никакая конституция не обойдется без бюрократии и полиции, и что эти исполнительные органы могут быть хороши или дурны вне всякого соотношения с принципом правления. Наконец, в самое последнее время 22 губернских предводителя, объявив себя сторонниками Самодержавия (слава Богу!) и возвестив непримиримую войну конституционалистам, в то же время пристегивают к Самодержавию народное представительство, наделяя его такими обширными полномочиями, каких не дает иная конституция, и при которых бедному Самодержавию, так оригинально понимаемому предводителями, придется съежиться в самый скромный уголок своей горностаевой мантии, представив львиную часть ее его настоящему величеству – народному представительству. Очевидно, что гг. предводители пытались совместить несовместимое: и поборниками Самодержавия себя заявить, и от высокого титула «передовых» не быть отрешенными, но в результате вышла одна… несообразность. Где же творчество всей этой бушующей мути? В чем оно выразилось, чтоб она имела право присвоить себе кличку «передовых деятелей», преследующих опошленный всеми этими «коротенькими» «правопорядок», «закономерность»? Неужели же это постоянное пережевывание революционной трухи, без малейшего проблеска самостоятельного творчества, – эта безнадежная неспособность к анализу и критике лже-истин, взятых напрокат из революционных учебников – это положительное убожество знаний и мыслей, – дают право на диплом «передового»?
          Правда, – не припомню, кто первый: адвокаты или профессора – изобрели небывалую новинку, объявив, что они не могут по «взволнованности» исполнять своих обязанностей, и вслед за ними стая наших общественных попугаев начала твердить «взволнованность» и под ее влиянием постановлять невообразимые глупости, над которыми можно было бы хохотать до колик, если бы Правительство не приняло всерьез этих диких завываний, не опешило пред их наглостью и не сочло это за нечто угрожающее, чему надо оказать внимание, – тогда как это было просто озорство сытой на счет народа утробы, уверенной в безнаказанности. Но ведь это уж не ахти какой порох! Убожество творчества наших «передовых» обнаружилось даже в такой мелочи, как революционный гимн. Они и этого не могли создать, а взяли напрокат старушку Марсельезу6, так часто уже парадировавшую под ручку с нашим национальным гимном!
          Итак: почему же они – «передовые»? А между тем этот лестный титул привлекает к себе многих равнодушных, не сведущих, не самостоятельно мыслящих, словом, всех, кто воспитан в страхе прослыть «отсталым», – а к таковым принадлежат все не сочувствующие политическим злодеяниям, чтущие свои родные исторические заветы, стремящиеся к охранению нашей народной самобытности и борющиеся против космополитического обезличения, одним словом, чтущие то, к чему стремятся все уважающие себя и имеющие будущность народы, начиная от англичан до японцев включительно. Кто же истинно «передовой»? Не пора ли изменить номенклатуру, которая шулерски соблазняет и обманывает незрелые умы и завлекает их показною фальшивою мишурой в ряды злейших врагов России. Пусть они, эти «передовые», снимут маски и покажутся во всей отвратительной наготе своей зверской и честолюбивой алчности, – и тогда с ужасом, стыдом и горьким сожалением о своих невольных преступлениях против Родины отшатнется от них и большая часть обманываемого общества, и вся наша несчастная, сбитая с толку и никем не поддерживаемая молодежь.
          23 апреля 1905 г.

    О мерах к прекращению беспорядков и улучшению государственного строя

         Рескриптом 18 февраля на имя г. Министра внутренних дел ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ благоугодно было привлечь к участию в предварительной разработке и обсуждении законодательных предположений достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей. Очевидно, что эта мера, могущая иметь огромное влияние на всю будущность Государства, как раньше сего и Указ 12-го декабря 1904 года1, вызвана несомненным желанием Верховной Власти дать удовлетворение тем желаниям и требованиям, которые так шумно и настойчиво раздавались в большинстве печатных органов известного направления, в губернских земских и частью дворянских собраниях, городских думах и в сборищах так называемой интеллигенции, с участием даже правительственных чиновников, и в тайной пропаганде среди рабочих и учащейся молодежи, имевшей такие прискорбные последствия, но которым весь остальной русский народ оставался совершенно чужд и непричастен. Наиболее спокойная и благоразумная часть общества напрасно указывала, что при настоящих затруднительных внешних обстоятельствах и войне, требующей напряжения всех сил Государства и внимания его правителей, несвоевременно предпринимать коренную ломку всего существующего строя для замены его другим, не имеющим за собою несомненности улучшения, и по своей новизне и неиспытанности не обещающим действовать сразу стройно и безошибочно, а потому могущим привести Россию к роковым последствиям.
          Нельзя отрицать того неоспоримого для лиц всяких взглядов и направлений факта, что существующий правительственный механизм действует до крайности неудовлетворительно и требует коренного исправления, но отсюда еще не вытекает заключение о необходимости перемены самой системы правления, как того требуют мятущиеся слои общественной и даже государственной бюрократии, возбуждаемые известного пошиба печатью, ищущей дешевой популярности среди полуграмотной толпы, не способной к самостоятельному мышлению.
          Наблюдаемое в настоящее время расстройство во всех частях государственного правительственного организма, в основе которого положен принцип Самодержавия, происходит вовсе не от того, что этот принцип пережил свой век и непригоден при настоящем состоянии общественного развития, и потому, по утверждению реформаторов, должен быть заменен принципом народного представительства; расстройство это происходит, во-первых, от бездействия власти, проявлявшегося в течение долгого периода времени и достигшего в настоящем до размеров, невозможных ни при каком образе правления без его окончательного крушения; во-вторых, от несоблюдения законов Государства, нарушаемых всеми, начиная от высших сановников и кончая самым мелким деятелем общественных учреждений, и, в-третьих, от полнейшей безнаказанности всех этих нарушителей. Но и при таком плачевном состоянии правительственного аппарата, тайным врагам России едва ли удалось бы пожинать теперь такие обильные плоды посеянной смуты, если бы в руководящих сферах печати и общества было развито чувство патриотизма, которое заставило бы отказаться хоть на тяжелое военное время от преследования партийных интересов, а среди бюрократии существовало бы чувство долга и совести. К сожалению, события последнего времени ясно доказали полное отсутствие как того, так и другого, вот почему тайная работа врагов наших, найдя такую благодарную почву и не встречая ниоткуда ни малейшего противодействия, так успешно обработала общественную мысль, начиная с высших представителей бюрократии и кончая гимназистами.
          Когда после злодейского убийства Плеве2 вступил в должность князь Святополк-Мирский3 и неосторожно вздумал довериться худшим и опаснейшим разрушительным элементам в лице политиканствующих земцев, явно стремящихся к разрушению существующего строя России вообще, а Самодержавия в особенности, то тем сразу прорвал плотину, до того времени еще сдерживавшую в известных пределах приличия противоправительственную агитацию, которая и полилась широким руслом, захватывая при неустанной, энергичной работе подпольной крамолы все новые и новые общественные слои – дворянские, торговые, учебные и, наконец, рабочие, как в столицах, так и в провинции. Лишь народ среди всей этой безобразной и позорной вакханалии оставался совершенно спокойным, не требуя никаких перемен, что ясно доказывает всю искусственность и фальшь настоящего движения, имеющего целью якобы народное благо, а в действительности лишь алчное стремление к власти честолюбивых его вожаков.
          Если бы Правительство так бы и поняло это брожение умов, сознало бы, что оно не имеет ни малейших корней и сочувствия в огромной массе населения, то ему было бы очень легко потушить вспыхнувшую смуту в самом ее зародыше твердыми и благоразумными мерами и бдительным надзором. Но, к сожалению, оно оказалось или недостаточно осведомленным, или же находилось само под влиянием лиц, стремившихся во что бы то ни стало к капитальной ломке существующего строя, но только начавшимся против него выходкам со стороны лиц и учреждений, к делу благоустройства Государства не призванных, Правительство не оказало ни малейшего противодействия; напротив того, оно как будто вовсе перестало существовать и дозволило совершенно свободно изливаться разбушевавшимся страстям реформаторов, кричавших тем громче, чем податливее становилось Правительство. Наконец, появился Указ 12 декабря, обещавший выполнить полную программу земских революционеров, до пресловутой мелкой земской единицы включительно.
          Если бы причина смуты лежала в нашем государственном неустройстве, то появление этого указа должно было бы вполне успокоить умы, по крайней мере, на время, потребное на совершение ряда коренных реформ, им возвещенных; но так как неудовлетворительность государственного положения была только предлогом для смуты, то она, увидя в этом акте Правительства его слабость и готовность к уступкам, повела себя еще наглее, и мы стали свидетелями событий, немыслимых и недопустимых ни в каком благоустроенном государстве, ни при каком правительстве, ни при каких наисвободнейших учреждениях страны. Начались никогда раньше у нас не имевшие места политические банкеты с произнесением речей самого крайнего и нелепого содержания, с составлением таких же резолюций; земские, городские и дворянские собрания, вопреки твердо заявленному намерению Верховной Власти произвести все реформы при непременном сохранении основных законов Империи, начали посылать адресы с требованием участия народных представителей в законодательстве, начались по подстрекательству злоумышленных людей бесчисленные забастовки рабочих, железнодорожных служащих, не объяснимые экономическими причинами, и, как венец и высшая степень происходящего безобразия, началась под руководством забывших долг, присягу, честь и совесть профессоров позорнейшая из забастовок – забастовка всех высших учебных заведений страны.
          При таком положении, казалось, простой здравый смысл должен был бы указать правителям, что, располагая сильным и преданным ему войском и имея на своей стороне буквально весь стомиллионный народ, за исключением кучки озорной интеллигенции и нескольких тысяч сбитых с толку рабочих и мальчиков, им следовало немедленно усмирить всех нарушителей спокойствия и нормального хода общественной жизни и строго наказать всех смутьянов, кто бы они ни были, и тем сильнее, чем выше их общественное положение. Но ничего подобного Правительство не сделало. Виднейший и влиятельнейший представитель его, председатель комитета министров4, спешил в это время провести реформу крестьянского быта, возбужденную без всякой существенной надобности, и притом такую, которая при своем осуществлении грозила полнейшим расстройством издавна установившегося крестьянского быта; вела, вопреки Высочайшей воле, к уничтожению общины и сословной обособленности крестьян. Министерство Внутренних Дел, за исключением нескольких предостережений, данных наиболее расходившимся органам печати, не проявило ни малейшего противодействия беззаконным сборищам и преступным подстрекательствам рабочих, плодом которых явилось позорное и трагическое происшествие 9 января5.
          Министерство Народного Просвещения как будто совсем прекратило свое существование, и во время студенческих волнений, возбужденных преступными и беззаконными поступками их профессоров, окончившихся по подстрекательству сих последних позорнейшей и бессмысленнейшей забастовкой учения, – ни единым звуком не проявило ни своей деятельности, ни даже своего существования, дав таким образом враждебным Государству элементам полный простор для политического развращения нашего юношества и не оказав никакой помощи и защиты его благоразумной части, не желавшей следовать за бунтующими профессорами и за совращенными ими товарищами.
          Разразилась ужаснейшая злодейская выходка крамолы 4-го февраля, жертвой которой пал один из достойнейших представителей Царского Дома – Великий Князь Сергий Александрович6. Верная часть общества надеялась, что Правительство проснется наконец от грома этой ужасной бомбы, выйдет из своего оцепенения и сознает, хотя бы по инстинкту самозащиты, всю ошибочность своего поведения и непригодность уступчивости там, где она никого не удовлетворяет и не умиротворяет и возбуждает лишь жажду новых требований. Но и пролитая невинная кровь одного из виднейших представителей царской Семьи не заставила Правительство изменить гибельное для России направление его внутренней политики, несмотря на то, что опыт приложения решительных мер к прекращению забастовочного движения на железных дорогах доказал всю их действительность, в немного дней прекратив стачки служащих на всем протяжении Империи, как только объявлено было военное положение. Совершенно такой же эффект произвели бы решительные меры, приложенные и ко всем остальным проявлениям беспорядков, вытекавших не из насущной нужды Государства или различных групп населения, а из тайных подстрекательств врагов внутренних и внешних и их сознательных или несознательных пособников, наполняющих правительственную и общественную бюрократию и большую часть органов печати, руководимой всегда нам враждебным еврейством. Все многочисленные попытки Правительства умиротворить смуту удовлетворением желаний так называемого общественного мнения кончились полнейшею неудачею; каждая уступка Правительства сопровождалась новыми, все более и более дерзкими выходками тайной и явной крамолы, и в самый день появления Рескрипта 18 февраля Московское «императорское» Общество Сельского Хозяйства выступило с прокламацией самого яркого противоправительственного содержания, начиная с осуждения сопротивления рабочему бунту 9 января и кончая требованием немедленного созыва учредительного собрания; рабочие волнения продолжаются, а в Курске собрание родителей и педагогов по предложению священника вотирует отмену посещения гимназистами церкви и чтения классной молитвы и предоставления гимназического зала для обсуждения гимназистами их нужд. А Правительство продолжает молчать и допускает до воспитания детей таких педагогов, таких священников, и не противится их развращающему влиянию. Почему же Правительство, несмотря на очевидное старание угодить всем требованиям так называемой либеральной партии, несмотря на предоставленную всем разрушительным элементам полную свободу выражать и в печати и словесно в публичных собраниях какие угодно идеи и проводить самые крайние взгляды по вопросам государственного устройства, все-таки не успело склонить на свою сторону сторонников государственной реформы? Ответ на это ясен: потому что Верховная Власть, идя навстречу всем требованиям либералов, если можно этим именем назвать мутящую спокойствие нашей страны партию, составляющуюся преимущественно из беспочвенной интеллигенции, политиканствующих за отсутствием серьезного дела земцев, из лиц разных свободных профессий с преобладающим влиянием еврейского элемента, к которым в последнее время примкнули, к величайшему прискорбию, молодые представители торгово-промышленного купечества, – вместе с тем упорно отстаивала незыблемость основных законов Империи, то есть давала все, что угодно, но только на почве сохранения Самодержавия. Между тем, вся цель агитации, ведомой вышеназванной группой лиц явно, а крамолой врагов наших тайно, именно и заключается в устранении Самодержавия и замене его представительным образом правления. Ни на какой компромисс в этом вопросе они не согласятся; одни потому, что это противоречит их честолюбивым стремлениям захватить власть, в качестве народных представителей, в свои руки, а другие потому, что их конечное стремление заключается в разрушении России, которое, как они справедливо ожидают, должно непременно последовать при разрушении Самодержавия, составляющего главный, если не единственный устой существования России как таковой; но если бы Самодержавие вело Россию к гибели, то наши многочисленные враги были бы первыми его сторонниками.
          Да и может ли быть какой-нибудь компромисс между Самодержавием и Представительством? Эти две правительственные идеи прямо противоположны и одна другую вполне исключает. Самодержавие есть сосредоточение народной воли в одном лице, все интересы которого неразрывно и органически связаны с интересами подчиненного ему народа и Государства; в нем, как в фокусе, отражаются все переживаемые страною радости и горе, успехи и неудачи, нужды и благосостояние. Такое единение интересов Царя и народа делает присущим Самодержавию высшее и необходимейшее качество всякого правления: беспристрастие и справедливость. Примкнуть к самодержавию выборных представителей народа с решающим голосом нельзя, не уничтожив принципа Самодержавия, придача же к нему особым законодательным актом постоянных народных представителей лишь с совещательным голосом наверное никого не удовлетворит, да и излишня потому, что Самодержец волен и без того приглашать всех, кого, как и когда заблагорассудит, к государственной работе. Вместе с тем проектируемое Рескриптом 18 февраля привлечение выборных от народа людей к законодательным работам опасно и тем, что может быть объясняемо, и, наверное, объясняется лицами известного направления как первый шаг отречения от Самодержавия, несмотря на последовавший 18 февраля Манифест, его подтверждающий7.
          Таким образом, Рескрипт 18 февраля едва ли поведет к умиротворению волнующихся умов: для части общества и всего народа, остающихся верными Самодержавию, акт этот излишен, а группу лиц, стремящихся к коренной перемене системы правления, он не удовлетворит, потому что конечная цель их – уничтожение Самодержавия и учреждение конституционного или представительного правления. Это доказывается содержанием многочисленных адресов от общественных учреждений, в которых тщательно избегалось даже самое упоминание слова «Самодержавие», а иногда и верноподданничества, а еще более из прений по поводу этих адресов, причем, однако, «Самодержавие» заменилось выражением «бюрократически-полицейский режим», коему противопоставлялся «закономерный, правовой порядок», который будто бы составляет неотъемлемое свойство правления при участии в законодательстве свободно избранных представителей народа. Смешение совершенно разнородных понятий Самодержавия с бюрократически-полицейским режимом делалось или умышленно, чтобы скомпрометировать первое; если же искренно, то доказывает, что лица, отождествляющие эти понятия, не имеют ясного о них представления. Противопоставлять и сравнивать можно лишь предметы и понятия однородные. Так, можно сравнивать Самодержавие с Представительством как два принципа, полагающиеся в основу правления; но бюрократически-полицейский режим есть не более, как орудие, и притом неизбежное, которым пользуется для осуществления своих предначертаний всякое правительство: и представительное и автократическое, и нет такого Государства, которое не пользовалось бы бюрократически-полицейским аппаратом за неимением никаких других способов управления. Этот аппарат может прекрасно действовать и в самодержавном государстве, и плохо в конституционном или республике, совершенно независимо от руководящей идеи, положенной в основу правления. Неоспоримо, что в России бюрократически-полицейский аппарат действует весьма неудовлетворительно, и именно его крайнее расстройство привело страну в настоящее смутное положение, способствовало массе политических преступлений и вконец расстроило все отрасли государственной жизни. Виновником всех наших неустройств является, таким образом, не образ правления, не принцип, положенный во главу угла, не Самодержавие, а исполнительный инструмент в лице нашего государственного и, кстати сказать, и общественного чиновничества. Исправится ли положение дела от перемены идеи самодержавия, пустившей глубочайшие корни в народном сознании, идеей представительства, основанной на ложном понятии о непременной справедливости большинства, так сказать на счетоводственной правде? Позволительно сильно в этом сомневаться, и, кроме того, едва ли это возможно без сильного потрясения, а может быть, и совершенного разрушения доселе столь прочного организма Империи, именно благодаря Самодержавию, связующему как крепчайшим цементом все многоразличные ее части. Наконец, имеет ли право сама Верховная Власть отказаться от Самодержавия, не составляющего личного приобретения ее или ее предков, но порученного народною волею основателю ныне царствующей династии? При таких условиях Самодержец может отказаться от своих прав только по желанию народа, но народ этого не требует и не желает, а та кучка земских и разночинных демагогов, которая ратует против самодержавия, ни в каком случае не может быть принята за выразительницу народных нужд и желаний; она идет походом против существующего порядка, отчасти в своекорыстном чаянии захватить власть в свои руки, отчасти под влиянием враждебных против России элементов, как внутренних, так и внешних, число которых, к величайшему прискорбию, очень значительно.
          Таким образом, сохранение Самодержавия является жизненным вопросом для России, и вот почему Манифест 18 февраля искренно порадовал всех истинно русских людей, бескорыстно любящих свою Родину, и поверг в смущение противников Самодержавия и, наоборот, Рескрипт 18 февраля заставил биться опасением за дальнейшую судьбу нашего Отечества сердца приверженцев Самодержавия, и возбудил ликование и преувеличенные, может быть, надежды в среде противников. Но не подлежит ни малейшему сомнению, что все административные аппараты, как государственные, так и общественные, находятся в крайне неудовлетворительном состоянии и требуют капитального исправления и даже переработки. Жестокая ошибка правительства за последнее время заключалась в том, что оно причины всеобщей расшатанности приписало, под влиянием земской и печатной пропаганды, а также и своих зараженных конституционными вожделениями членов, несовершенству действующих законоположений, тогда как истинная, несомненная и, можно сказать, единственная причина всех наших непорядков заключается в нарушении и неисполнении существующих законов всем административным персоналом, начиная с высших его представителей, чуть ли не ежедневно нарушающих своевольно основные законы Империи, не требующих и не наблюдающих за законностью действий второстепенных и мелких агентов правительства, которые, в свою очередь, безнаказанно не исполняют лежащих на них обязанностей. Мы далеки от мысли, что законы наши совершенны и не требуют исправлений и улучшений, но никакие реформы, в особенности не вызываемые жизненными потребностями населения, а проектируемые из ошибочного представления о народных нуждах, не внесут ни порядка, ни успокоения в общественную жизнь, если первее всего не будет приведен в полнейшую исправность наш испорченный бюрократически-полицейский режим.
          Главнейший и наиболее распространенный недостаток нашей административной машины заключается в том, что органы ее, как высшие, так и низшие, не только имеют противоправительственные взгляды и убеждения, не только позволяют себе выражать их открыто в беседах и печати, но и проводить в жизнь, пользуясь своим официальным положением. Такое отношение к правительству его агентов немыслимо ни в каком благоустроенном государстве, как бы ни была широка свобода его учреждений. Яркие примеры того, с какой ревнивой беспощадностью блюдут даже республиканские правители руководящие ими в данное время идеи, представляют С[еверная] Америка и Франция – передовые представительницы свободных учреждений, из которых в первой с переменой правящей партии меняются поголовно все правительственные агенты, а вторая не терпит ни малейшего противоречия господствующей в данное время государственной мысли и беспощадно изгоняет все, ей противоречащее (конгрегации, националисты, монархисты и т. д.). Между тем, в числе личного состава нашего Правительства, в особенности центральных его представителей, не только встречаются, но, можно с уверенностью сказать, преобладают конституционалисты, республиканцы, даже, может быть, анархисты, при весьма небольшом и невлиятельном числе сторонников исконных русских начал. Причины такой несообразности лежат в общем нездоровом направлении общественной мысли, развращаемой печатью, большею частью антинационального направления, склонностью всякого человека вообще, а русского в особенности, к угодливости преобладающему направлению, к исканию популярности среди полуневежественной толпы.
          Но главная причина лежит в попустительстве всех, кому следовало бы блюсти интересы страны и олицетворяющего ее правительства. Могут возразить, что нельзя человека заставить думать несогласно с его убеждениями потому только, что он чиновник. Совершенно справедливо, но такому человеку не должно быть места среди правительственных агентов, и если он не хочет и не может подчинить свои личные взгляды правительственным, он должен избрать себе и независимый род деятельности для свободного их выражения в границах общественного спокойствия и безопасности.
          Таким образом, искоренение противоправительственного направления среди своих агентов должно составлять первейшую и наиболее неотложную задачу Правительства. Немалую язву нашего правительственного аппарата составляет несоблюдение или обход существующих законов, практикуемые во всех слоях администрации, но наиболее вредными для Государства, конечно, являются те, которые совершаются высшими сановниками, злоупотребляющими возможностью проводить важнейшие мероприятия посредством всеподданнейших докладов, помимо Государственного Совета. Несомненно, что могут встретиться исключительные обстоятельства, вынуждающие немедленное принятие какой-нибудь экстренной меры, но такие случаи должны быть редким исключением, когда нет никакой возможности, по спешности дела, провести законопроект установленным порядком через Государственный Совет. Да и в таком случае предлагаемая министрам мера должна быть разрешаема лишь временно, на строго определенный срок, по истечении которого она или должна быть отменена. или должна получить окончательную санкцию Верховной Власти, пройдя через Государственный Совет и только в этом случае войти в число органических законов страны. Теперь же чрезвычайный и исключительный путь проведения законопроектов посредством всеподданнейших докладов стал явлением совершенно заурядным, и таким образом гг. министры обходят критику их предположений высшим правительственным учреждениям Империи, парализуя тем его важное государственное значение. Но этого мало, бывает и так, что мероприятие, вносимое министром в Государственный Совет, и им отвергнутое, испрашивается к осуществлению всеподданнейшим докладом, и в этом случае уже прямо умаляется и компрометируется значение Совета, а Верховная Власть вводится в заблуждение. Было бы желательно, чтобы авторитетный голос Государственного Совета, этого ближайшего и необходимейшего помощника Верховной Власти, не обходился министрами по их произволу, а получил бы вновь подобающее ему значение и чтобы учреждение это совершенствовалось и развивалось сообразно многосложным требованиям государственной жизни.
          Наряду с Государственным Советом следовало бы восстановить и значение Сената как учреждения, призванного быть блюстителем законности в Государстве. В настоящее время деятельность Сената почти вся исчерпывается кассационным рассмотрением судебных дел и опубликованием новых законов, деятельность же его как блюстителя законности почти ничем не выражается и совсем не ощутительна, а между тем, в этом заключается его главный смысл и назначение. Сенат должен иметь дискреционную власть по привлечению к ответственности по собственной инициативе и, в крупных случаях, с разрешения Верховной Власти, всех государственных и общественных деятелей за несоблюдение существующих законов, как бы ни было высоко их положение, то есть до министров включительно, причем звание сенатора не должно быть только номинальным, а каждый сенатор должен и заниматься сенатскими, а не иными делами, несовместимыми с этим высоким званием.
          Нисходя затем по иерархической лестнице к низшим степеням государственной и общественной деятельности, следует и от всех второстепенных лиц и учреждений требовать строгой ответственности и иметь постоянный и действительный контроль над ними, пресекая всякое беззаконие и злоупотребление в самом его начале.
          Немаловажный недостаток нашей администрации государственной и общественной заключается в непомерном обилии должностей и даже целых учреждений, совершенно излишних, стоящих Государству очень дорого, и за неимением прямого, серьезного и производительного для страны дела, деморализующихся в политиканстве и бесплодных и бесполезных для народа затеях. К таким должностям принадлежат, например, должности податных инспекторов, старших фабричных инспекторов – по Министерству Финансов, инспекторов земледелия, агрономов и др. – по Министерству Земледелия, которое и само-то в 10-летний период своего существования никакой ощутительной пользы стране не принесло. Из учреждений общественных надо признать не только бесполезным, но и в высшей степени для настоящего земского дела вредным учреждение Губернских Земских Собраний и Управ, с их огромными штатами бесполезных для населения служащих, парализующих все более и более деятельность Уездных Земств помощью бесконтрольного и безапелляционного взимания с них дани, для затей, ничего общего с пользою народной не имеющих. Вся ненужность, искусственность и бездеятельность Губернских Земств была ярко раскрыта прекрасной и крайне обстоятельной ревизией бывшего товарища Министра Внутренних Дел Зиновьева8, оставшейся, к сожалению, без последствий и пользы пропавшим, но полезным и серьезным трудом.
          Уничтожение всех таких паразитных должностей принесет огромную пользу Государству как в экономическом отношении, освободив значительные средства для производительных затрат, так и еще большую в нравственном, освободив массу людей из развращающего положения дармоедов народного достояния. Одно из самых больных мест нашего государственного организма составляет часть учебная. Крамола и враги наши, добивающиеся окончательного разложения России, уже давно обратили свои старания к развращению нашего юношества как в нравственном, так и в политическом отношении и, не встречая противодействия со стороны воспитателей и наставников, большею частью зараженных противогосударственными идеями, успешно привили ему все язвы, губительно подтачивающие молодые умы и делающие их неспособными к восприятию здравых понятий об их обязанностях к себе самим, Государству и обществу. Более 40 лет уже совершается это развращение, и результаты его поистине ужасны. Они с особенною яркостью выразились при настоящих печальных обстоятельствах. Общество наше, обработанное тайной и явной пропагандой разрушительных идей, оказалось лишенным не только любви к Родине, к ее исторически сложившейся жизни и учреждениям, но даже инстинкта самозащиты при грозящей опасности, присущего всякому животному. Псы, принадлежащие к одному двору, и те прекращают свои домашние ссоры и дружно бросаются на появившегося врага; наше общество оказалось в этом отношении ниже собачьего. Оно не только не сумело откинуть, хотя бы на время ужасной войны, составляющей для нашей Родины вопрос «быть или не быть», свои вожделения, подсказанные ему вражескими наветами, но именно при таких критических обстоятельствах и сочло благовременным налечь на ослабевшее правительство, терроризируя его и своими до наглости настойчивыми, неуместными и ненужными для страны требованиями, бунтуя народ и, наконец, прекратив все высшее образование в стране. Лютейший враг России не мог поступить с нею так, как поступила профессорская коллегия, которая, вопреки своей священной обязанности охранять вверенное ей юношество от всякого дурного влияния, мешающего их просвещению, шла во главе позорнейшей учебной забастовки, и, что всего невероятнее, совершила это преступление безнаказанно, погубив, может быть, навсегда для Отечества не одну тысячу молодых людей.
          Эти прискорбные факты ясно доказывают, что дело воспитания и образования юношества, по крайней мере, высшего, у нас совершенно разрушено до основания. Над разрушением этим трудились дружно и враги, и крамола, и наши собственные государственные деятели всех рангов и положений, потакая и потворствуя всем дурным страстям юношества из недостойного стремления к популярности между молодежью преимущественно, а частию и вследствие своих личных антиправительственных убеждений. Гг. студенты всех наименований, а университетские в особенности, уже давно перестали заниматься наукой, а, между тем, испытательные комиссии пропускают сотни безграмотных дипломированных невежд, неспособных ни к практической деятельности, ни к умственной, не обладающих умом, способным к самостоятельному логическому мышлению, но исполненных крайнего самомнения благодаря вооружению ложным аттестатом. Немного лет тому назад бывший министр юстиции Муравьев9 публично засвидетельствовал, что половина поступающих на службу кандидатов прав безграмотна. Значительный упадок образования замечается и в большинстве специальных и технических учебных заведений, и вследствие потери времени на политиканство, и вследствие слабой степени требовательности со стороны обучающих. Как на самый современный и при настоящих обстоятельствах самый прискорбный пример низкого уровня познаний, приобретаемых молодыми людьми в этих заведениях, можно указать на Морской корпус; достаточно будет осведомиться у адмирала Рожественского10 – он теперь прекрасно знает, насколько подготовлены наши моряки к своему делу.
          Наши начальные училища, давая учащимся очень незначительный запас знаний, совершенно не развивают в детях ни чувства долга, ни дисциплины, ни уменья владеть собою, ни сознания своих обязанностей, ни любви к Родине, отличаясь в особенности этим последним качеством от школ всего мира. Было бы несправедливо в таком ненормальном положении школы винить лишь непосредственно соприкасающийся с учащимися учительский персонал, хоть и он почти сплошь заражен тлетворным антинациональным и противоправительственным направлением. Главным виновником и ответчиком за такое гибельное состояние учебного и воспитательного дела является, конечно, центральное управление – министерство народного просвещения, которое обязано было давать тон и направление всей учебной деятельности Государства и не допускать в них ни малейшей фальши. Трудно перечислить весь вред, нанесенный агентами и учреждениями министерства нашей русской школе. У преподающих были отняты все способы воздействия на нерадивых и шалунов; строгость – другими словами неуклонное и настойчивое требование исполнения учащимся его обязанностей, – была совсем изгнана из употребления; как меры воздействия были преподаны (московский училищный совет) разных степеней выговоры и исключение, то есть самое недействительное для неразвитого ума и самое жестокое и бессмысленное средство без всяких промежуточных, наиболее действительных взысканий; при обсуждении преподавания пения училищные советы высказывались за вредное влияние на здоровье учеников изучения церковного хорового пения и за его посему устранение из певческой учебной программы; священники (Курск) находят излишним заставлять детей посещать церковь; в Тифлисе школьники забивают до смерти законоучителя («День», 26 февраля) за то, что он не угодил им своим преподаванием, и т. д. Одним словом, в угождении модным веяниям, внушаемым, разумеется, теми же старателями разрушения, русская школа доведена до самого хаотического состояния. Да и можно ли ожидать чего-нибудь иного от министерства и коллегии, коим вручены судьбы русского юношества, а следовательно, и все будущее России, члены которой выступают поборниками разрушения русского языка (профессор Брандт и Академия Наук)? Можно ли ожидать успехов просвещения в стране, в которой могут появляться для назидания будущих поколений такие нарочито тенденциозные ученые труды, как словарь Эфрона и Брокгауза11, цель которого заключается в возвеличении и увековечении всякой бездарной посредственности либерального и антирусского направления и в умолчании или умалении значения гениальнейших творческих имен, составляющих нашу истинную и законную гордость.
          Для исправления вконец испорченного дела народного воспитания и образования потребуется, может быть, очень долгое время и очень тяжелая борьба с гибельным направлением настоящего, борьба, которая может окончиться успешно только при пособии самого общества и бдительнейшем надзоре правительства; но чем раньше будет приступлено к этой трудной и ответственной работе, тем скорее можно ожидать успеха от появления в жизнь новых деятелей, воспитанных в любви к Родине и уважении к ее установлениям, в сознании своего гражданского и патриотического долга и в приверженности своей родной Церкви.
          Как немецкая школа вырабатывает прежде всего из школьника немца, французская – француза и т. д., так и русская школа должна прежде всего вырабатывать русского человека, а уже потом сторонника того или другого образа мыслей, тогда только Россия будет действительно сильна и в ней не будут возможны такие позорные явления, которые нам суждено переживать ныне. Не в меньшем расстройстве находится и удовлетворение религиозно-духовных потребностей населения. Язвы разложения, как это ясно доказывается явлениями последнего времени, глубоко проникли и в область Церкви, начиная с высших представителей церковной иерархии и кончая семинаристами.
          Нужны ли доказательства при неоспоримой очевидности фактов и наличности деяний, возможность которых еще очень недавно нельзя было себе представить. Высший петербургский клир, соблазненный примером светских правителей, пустился в легкомысленное реформаторское политиканство, признанное неуместным и несвоевременным с высоты трона; епископы начали сотрудничать в наиболее противоправительственных и атеистических органах (Исидор Балахнинский в «Русских Ведомостях»12), полемизируя с охранительною и православною печатью; состав низшего духовенства, соприкасающегося непосредственно с народом, потеряв прежнюю простоту существования, не только не повысился в степени своего духовного и интеллектуального развития, но значительно понизился, и по своим новым привычкам и требованиям все более и более отдаляется от тесной связи, существовавшей еще так недавно, с прихожанами. Много семинарий закрыто вследствие беспорядков, проявившихся несомненно под влиянием тех же враждебных элементов, которые уничтожили в России и светское образование. А между тем потребность религиозного удовлетворения еще очень велика в русском народе, и Церковь имеет огромное влияние на его жизнь и духовное настроение. Зная это могущественное влияние Церкви, разрушители наши употребляют все старания к его уничтожению и, к прискорбию всех верных православию, достигли уже, при отсутствии всякого противодействия свыше, устрашающих результатов. Пропаганда, не только тайная, но и явная, всякого неверия и безбожия усиливается с каждым днем, просачивается и в народ посредством соприкасающегося с ним так называемого интеллигентного слоя в виде многочисленных земских агентов – преимущественно учителей сельских школ, а также статистиков и иных, а между тем число достойных сельских пастырей все редеет. Встретить теперь среди сельского духовенства священника с надлежащим образовательным цензом, то есть богослова, – большая редкость. По большей части это батюшки, прошедшие 2-3 семинарских класса и по не успешности оставившие учение для диаконского служения и посвященные впоследствии в священнический сан. Возможна ли таким мало развитым и мало знающим приходским руководителям успешная борьба с хитрым и злобным врагом, не брезгующим никакими средствами для достижения цели? Но положение Церкви еще хуже: зачастую и этого невысокого качества контингента не хватает для замещения приходских вакансий, и тогда в такие опустелые приходы командируются иеромонахи, по большей части из крестьян и мещан, не получившие уже ровно никакого ни богословского, ни иного образования и совершенно чуждые населению и его духовным интересам. Причины такого недостатка в достойных для звания приходских настоятелей лицах многоразличны, а главнейшая заключается в том, что семинарист, окончивший успешно полный курс, имеющий возможность продолжать учение, стремится в университет преимущественно на факультеты юридический и медицинский, дающие наибольшие надежды на приобретение материального благосостояния при весьма неутомительном труде, тогда как положение приходского сельского священника обставлено в материальном отношении довольно ограниченно, а в отношении обязанностей очень сурово и требует большой трудовой закаленности даже в физическом отношении. Прежний суровый режим духовных заведений и приготовлял таких привычных к трудам и лишениям борцов, число которых теперь уже очень незначительно, а на их смену появился слой уже расслабленный и неприготовленный суровой школой к перенесению всех тягостей приходского священнослужения. Поэтому-то лучшие и способнейшие воспитанники духовных училищ и бегут в другие более привлекательные профессии, а на долю народного прихода остается наименее удовлетворительное. Отсюда видно, что даже и помимо злонамеренного разрушения духовного просвещения сами условия, в которых находится сельско-приходская деятельность по сравнению с другими, создают настоящее печальное положение Церкви и народных детей ее.
          Казалось бы, что при известности причин, вследствие которых наше сельско-церковное дело находится в неудовлетворительном положении, легко изыскать и средства к их устранению. Но это только так кажется, на самом деле решение вопроса церковного благоустройства представляет чрезвычайные трудности и сложности. На первый взгляд представляется, что так как недостаток в церковных пастырях, вполне удовлетворяющих своему назначению, вызывается неудовлетворительностью их профессиональной и материальной обстановки, то следует их улучшить настолько, чтобы положение приходского священника было обеспечено не менее, чем в других отраслях государственной или общественной деятельности. Но что легко поправимо в других случаях, то в данном представляется предметом весьма спорным.
          Главный, а в сравнительно еще недавнем времени почти единственный, источник материальных средств духовенства представляла плата за совершаемые им требы и потому степень обеспеченности его находилась в прямой зависимости от обширности прихода и щедрости прихожан и колебалась от нищенства почти до богатства. Такой способ приобретения средств существования в последнее время порицался весьма многими с одной стороны как якобы не соответствующий достоинству священнического сана, а с другой — ставящий духовенство в положение вымогателей и притеснителей прихожан, и предлагалось, уничтожив такие сборы, перевести все духовенство на жалование, которое и теперь выдается для восполнения скудости средств, собираемых в бедных приходах. Но такое разрешение материальной обеспеченности духовенства может привести, а, вернее, непременно приведет к превращению приходского священника в духовного чиновника, и утратится главный стимул непосредственной и сильной связи между служителями Церкви и прихожанами. При настоящем положении духовенство материально заинтересовано в точном и ревностном исполнении треб. Как врачу невыгодно отказываться от визита к больному, так и духовенству от приглашений нуждающихся в нем; другое дело, когда на его благосостояние не будет иметь ни малейшего влияния ревностное или небрежное отношение к нуждам прихожан. По человеческой слабости, всем свойственной, и ревность духовных лиц может ослабнуть при одинаковости положений заботливого и нерадивого. Что же касается до аргумента о несоответствии священнослужителю находиться в зависимости от доброй воли населения, то он едва ли справедлив. Не одно тысячелетие служители Церкви питаются от алтаря и ровно ничего зазорного в том нет, как не зазорно и доктору получать за свое знание и труд добровольное вознаграждение от пациента.
          Кто хорошо знаком с нашим деревенским бытом и отношениями, существующими между духовенством и прихожанами, знает, что такая материальная зависимость первого от последнего нимало не роняет его духовный авторитет, если он находится в нравственном отношении на высоте своего призвания. Но эта материальная связь теснейшим образом сближает население с духовенством, и надо очень и очень серьезно обдумать те, может быть, отрицательные последствия, к которым приведет разрыв этой связи, прежде чем решиться на оный. Практически вопрос о церковном благоустройстве должен разрешиться снабжением населения достаточным числом священнослужителей, которые по высоте своих качеств могли бы быть действительно достойными пастырями своих прихожан и их духовными руководителями. Для достижения сего необходимо:
         1) принять меры к удержанию на духовном поприще лучших учеников семинарий, ныне поголовно от него уклоняющихся;
          2) упорядочить положение всех духовных учебных заведений, восстановив в них строгий, можно сказать, даже аскетический порядок, приличествующий серьезности их назначения, и повысить уровень научных требований;
          3) улучшить материальное положение духовенства предоставлением ему обеспеченности дарового воспитания детей; обеспеченности престарелых пастырей и их вдов и сирот,
          и 4) реформировать высшее церковное управление, в смысле усиления в нем попечения и влияния в преследовании чисто церковных интересов. Из изложенного выше ясно, что причины всеобщего расстройства жизненного организма России заключаются не в непригодности для настоящего времени основных законов Империи вообще и Самодержавия в особенности, а от допущенного самим Правительством ложного направления деятельности как его государственных, так и общественных органов, на исправление и усовершенствование которых и должны быть направлены его мероприятия, каковые можно формулировать следующим образом:
          1) Принять решительные меры для немедленного восстановления порядка в Империи и защите всех верных граждан против насилия смуты, преимущественно рабочих и учащихся; решительно запретить земским и общественным собраниям, ученым и учебным корпорациям выходить из пределов обсуждения предметов, законом им предоставленным; запретить всякие сборища, собирающиеся под предлогом обсуждения несуществующих нужд и вносящих в общество волнение и смущение. Для успешнейшего воздействия на смущающих общественное спокойствие лучшим и действительнейшим средством было бы объявление военного положения во всех больших городах и промышленных центрах. Конечно, большинство печати и смутьянов подымут против этой меры вопли и крики, но громаднейшее большинство спокойного населения будет ею довольно и вздохнет спокойно при проявлении Правительством силы и решимости.
          2) Уволить от государственной службы всех чиновников, какой бы высокий пост они ни занимали, обнаруживающих противоправительственный образ мыслей, и профессоров, возбудивших забастовки, с лишением их всех по государственной службе преимуществ.
          3) Воспретить министрам незаконно пользоваться всеподданнейшими докладами для проведения их личных мероприятий помимо обсуждения их в Государственном Совете, обязать их каждый законопроект представлять на заключение Сената – не противоречит ли он существующим законам. В случае неизбежной необходимости немедленного проведения меры государственного значения доводить ее до сведения Верховной Власти не иначе как с вышеупомянутым заключением Сената и с обязательством в кратчайший срок внести ее на утверждение Государственного Совета.
          4) Усилить значение Государственного Совета как высшего и ближайшего помощника Верховной Власти в законодательных работах.
          5) Восстановить значение Сената как высшего блюстителя законности в Государстве; подчинить ему в этом отношении все должности и учреждения Империи, как государственные, так и общественные, и поручить ему постоянное и неослабное за ними наблюдение. Звание сенатора признать несовместимым ни с какою другою должностью по государственной службе.
          6) Учинить всеобщий пересмотр существующих должностей и учреждений, как государственных, так и общественных, с целью исключения всех излишних, не вызываемых действительными потребностями населения.
          7) Произвести коренную реорганизацию учебного дела с целью воспитания юношества, согласно неоднократно выраженной воле Государя, в духе Православия и любви к Отечеству, с возложением на профессоров и руководителей юношества полной, строгой и действительной ответственности за все непорядки и нарушение правил в учебных заведениях всех степеней.
          8) Переустроить высшее церковное управление в направлении, наиболее соответствующем духовным интересам Церкви и народа, восстановить порядок и серьезность занятий в духовных учебных заведениях и принять меры для образования достаточного количества достойных и сведущих пастырей для всех сельских церквей России.

    Кто пытается исказить волю Государя

         В № 300 Московского «Телефона Нового Времени»1 помещено под заглавием «Государственная Дума» изложение проекта будущего учреждения народных представителей, составленного будто бы под руководством Министра Внутренних Дел А. Г. Булыгина2 и уже рассматривающегося в Совете Министров. Неизвестно откуда почерпнула свои сведения газета г. Суворина3 и насколько достоверно это сообщение, но, во всяком случае, даже и в настоящее время самых чудовищных закононарушений со стороны всякого желающего трудно поверить, чтобы Министр Внутренних Дел позволил себе до неузнаваемости исказить волю своего Государя и вместо порученного ему осуществления предначертаний, ясно выраженных в Рескрипте 18 февраля, предпочел осуществить вожделения всех нездоровых общественных групп, страдающих неудержимым зудом жажды власти и без устали фантазирующих на тему «народное представительство», одаряя его, за счет Самодержавия, всеми возможными атрибутами. Может ли быть, чтобы и Министр Внутренних Дел столь же плохо понимал значение и смысл Рескрипта, как и гг. Струве4, Щепкины, Шиповы5 и К°, 22 предводителя и многие иные рьяные старатели? Судите сами: в Рескрипте сказано, что Государь решил привлечь «достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей», попросту сказать – выборных; а г. Министр, по словам газеты, составляет Государственную Думу из «представителей народа». Конечно, господам, стремящимся сокрушить Самодержавие, весьма естественно старание вдолбить обществу и по возможности и Правительству этот термин, и один из их плеяды – Г. Н. Хомяков выступил в «Русском Деле» с большим усердием, но весьма малым успехом, усиливаясь доказать, что поименованные в Рескрипте лица и представители народа – одно и то же, и что последнее выражение употребляется, видите ли, только для краткости, как ближе всего подходящее к понятию выборных, но г-ну Министру кажется невозможно не понимать разницы между значением выборного и представителя, и потому замена, при исполнении Рескрипта, одного понятия другим, не соответствующим, представляется ничем неоправдываемым нарушением точно выраженной воли Монарха в угоду небольшой, но страшно крикливой кучке очумелых от выпущенного в недобрый час г. Святополк-Мирским магического слова «доверие» голов, вообразивших, что после этого можно и должно растащить власть, что называется, «нашарап».
          Далее, в Рескрипте назначение выборных определяется участием в предварительной разработке и обсуждении законодательных предположений. Такое определение деятельности выборных указывает, что Рескрипт не предполагал составлять из них особого учреждения: они должны были «участвовать» в разработке, следовательно, войти уже в действующее правительственное учреждение и работать вместе с правительственными чинами. Каким процессом мышления из такого ясного назначения выборных людей можно, не кривя душой и не нарушая смысла Высочайшего предначертания, вырастить Государственную Думу? Но не в слове еще дело, хотя и это громкое название совсем не к месту. А вы посмотрите, чем только не наделял г. Министр (а может быть, только г. Суворин) эту фантастическую Думу. Она будет иметь не только законодательное право, но и право законодательной инициативы, самостоятельной разработки новых законов, независимо от Министерств, обсуждение Государственных росписей, смет Министерства Финансов, право рассмотрения отчетов и т. д.; тут и запросы министрам и интерпелляции целым ведомствам, и вход с заявлениями и 15 руб. в сутки, что в особенности недурно! Одним словом: добр и милостив наш Государь, но куда же ему до г. Булыгина! Да ведь и то сказать: чужого не жаль: роздал его поскорее, и дело с концом, и себе не убыток, а слава-то за давальцем.
          Но мы решительно отказываемся верить, чтобы Министр, облеченный доверием своего Государя, осмелился так жестоко исказить Его намерения и вести страну по тому же пути, на который ее хотят во что бы то ни стало стащить сознательные и бессознательные пособники разрушительной крамолы и врагов наших, и с нетерпением ждем опровержения. Такие сообщения, мутящие общество, подвергающие в недоумение всех здравомыслящих, компрометирующие значение Верховной Власти и клевещущие на ее ближайших исполнителей, не должны оставаться не опровергнутыми. Это необходимо, и г. Министр Внутренних Дел, конечно, поспешит успокоить всех сторонников точного исполнения воли Государя, а не удовлетворять вожделений 15-ти рублевых законодателей.
          23 мая 1906 г.

    Против мирного договора с Японией

         Православный Русский народ!
         Много, бесконечно много, перенесла и претерпела наша родная земля за последние полтора года. Нет того бедствия, которое на нее не обрушилось бы! В начале прошлого года напал на нее враг – японец, оказавшийся страшным по своей храбрости, стойкости и приготовленности, явному врагу стали помогать тайные – англичане и американцы, а весь свет радовался нашим неудачам и поражениям, очень естественным, если вспомнить, что Япония воевала рядом со своим домом, откуда могла доставлять и войска и запасы в два-три дня, а нам каждого солдата, каждый снаряд пришлось доставлять за десяток тысяч верст. В то же время другие скрытые враги воспользовались войной, чтобы при деятельнейшем пособии евреев и русских изменников возбудить смуту среди населения и рабочих, подстрекая первое к грабежам и насильственным захватам не принадлежащих им земель, а рабочих – к стачкам и предъявлению неисполнимых требований, бунтуя преимущественно занятых изготовлением разных военных принадлежностей и постройкой судов. Пользуясь послаблением Правительства и отделавшись убийством от стойкого защитника русских интересов генерала Бобрикова1, подняла дерзко голову финская крамола, зашевелились польские и еврейские мятежники, начались безобразия, беспорядки, убийства служащих всех степеней, от губернатора до городовых, в Выборге, Риге, Юрьеве, Варшаве, Лодзи, Белостоке, Минске, на Кавказе и во многих других местах.
          В Москве убили лучшего из Великих князей – Сергия Александровича, в Петербурге пал от бомбы презренного убийцы энергичный министр Плеве; застрелен в своем доме прекрасный, как человек и верный слуга Царю и Отечеству градоначальник П. П. Шувалов2; разразились Одесский грабеж, позорная измена в Черноморском флоте на броненосце «Потемкин»3, на котором взбунтовавшаяся команда умертвила всех офицеров и подняла, по еврейскому наущению, красный бунтарский флаг, – словом, невозможно перечислить всех ужасов, творящихся ежедневно на обширном пространстве нашего несчастного Отечества. В то же время большая часть печати и общества, состоящая из профессоров-забастовщиков, адвокатов, кормящихся народным достоянием земцев, разночинцев и инородцев, воспользовавшись смутой, стали настойчиво требовать перемены исконного нашего государственного строя на чуждый нам западный образец, доказывая, совершенно неправильно, будто бы только-де при такой перемене прекратятся беспорядки, вызванные будто бы несовершенством нынешнего Самодержавного правления.
          Напрасно благоразумное меньшинство, состоящее из людей, преданных заветам родной старины, убеждало, что не в Самодержавии кроется причина наших непорядков; что не время предпринимать капитальную ломку учреждений страны, когда все усилия Русских людей обязательно должны быть направлены к одной цели – к одолению напавшего на нее врага, что всякие внутренние перемены и улучшения следует делать после спокойного и глубокого их обсуждения, а не в горячке спеха и возбуждения страстей. Голоса эти совершенно пропадали в хаосе, поднятом проходимцами, обезумевшими от жадного стремления к власти, захватить которую в свои руки они считали всего возможнее в сумятице внешней войны и внутренних беспорядков, возбуждая их своими подстрекательствами, и вину сваливая на неспособность и злоупотребления Правительства.
          Но Правительство именно тем и грешило, что, принимая ошибочно этот гвалт немногих за выражение народных желаний, уступило наглым требованиям интриганов и предприняло ряд преобразований, для народа бесполезных, нужных только смутьянам, инородцам и крамоле, для их разрушительных целей.
          Все стали домогаться замены Самодержавия – представительным правлением, то есть чтобы правили Государством так называемые народные представители, но чтоб они выбирались непременно из тех нынешних земцев и думских заправил, которые и своего-то, маленького сравнительно, дела не могут вести как следует, и чтобы в числе представителей непременно были все инородцы, «чуждые нам по вере и крови», как выразился в речи Государю один из зловреднейших вожаков изменнического движения, разумея под этими «чуждыми» прежде всего, конечно, евреев, этих главных виновников настоящей крамолы, всех беспорядков и убийств. На ту же сторону передались и многие предводители дворянства, и осмелились самовольно, дворянством на то не уполномоченные, требовать облыжно от имени представляемого-де ими сословия, немедленных реформ, грозя в противном случае самыми страшными бедствиями. Оглушенное всем этим неистовым гамом требований и принимая их ошибочно за голос народной нужды, Правительство имело слабость вступить на путь уступок. Но, чем более оно уступало, тем более разгорались беспорядки всех видов, и теперь несчастная наша Родина кишмя кишит забастовками, убийством должностных лиц и всякими преступлениями и беззакониями, творимыми всеми преобразователями при деятельном участии евреев.
          Но всего этого мало: чтоб окончательно опозорить Правительство в глазах населения и окончательно угасить его преданность Верховной Власти, наши крамольники давно уже начали вопить о необходимости заключения мира с Японией на каких бы то ни было тяжких условиях. Каждый истинно Русский, дорожащий судьбою своего Отечества, понимает, что России, в настоящем положении войны, после ряда неудач на суше и на море, не может быть предложено мирных условий, не унижающих ее достоинства как великой державы, хотя и потерпевшей неудачи, но далеко еще не истощившей средств сопротивления и способной рядом настойчивых усилий вернуть все потерянное в минувший год кампании.
          Как трудна самим японцам, поддерживаемым даже целым светом, борьба с Россией, видно уже из того, что после нашего поражения под Мукденом4 они не только не могли воспользоваться своею победой для преследования и окончательного вытеснения нас из Маньчжурии, но даже в течение более четырех месяцев не могли настолько оправиться, чтобы предпринять новое нападение и помешать нам пополнить и приготовить вновь наши военные силы для нового отпора и, может быть, перехода в наступление. И вот теперь, когда наша армия не только пополнела, но достигла небывалой еще численности; когда она обильно снабжена всем необходимым; когда задача Японии становится труднее, чем когда-нибудь, – к голосу наших крамольников примыкает голос президента С[еверо]-Американских Штатов, приглашающий нас вступить в мирные переговоры с Японией. Чтобы правильно оценить побуждения, которыми мог руководиться президент Розвельт5, выступая с таким предположением, следует вспомнить, что он же имел дерзость выступить пред нашим Правительством в качестве защитника еврейских интересов во время Кишиневских беспорядков6, вызванных самими евреями, – а его правительство и соотечественники всячески помогали против нас японцам и относились к нам с таким же недоброжелательством, как англичане, если еще не хуже. Ведь не из жалости же к нам, не из опасения нашего окончательного разгрома выступит г. Розвельт со своим, нами непрошенным, посредничеством, – не для того, чтоб остановить дальнейшие успехи японцев, если б они были легки и возможны! Не будет ли вероятнее предположить, что для Японии, несмотря на одержанные победы, борьба с нами становится слишком тягостною даже при удаче; что она начинает сознавать, что борьба с Россией ей не под силу и что она пробует чрез своего друга и помощника, президента Розвельта, воспользоваться плодами своих военных успехов – заключением мира, для нее почетного, а для нас, может быть, и не отяготительного, но во всяком случае позорного, бедственные последствия которого невозможно и перечислить.
          Позорною же будет всякая, даже незначительнейшая, уступка Россией не только своей части земли или уплата денежного вознаграждения, но и удовлетворение всякого требования Японии, стесняющего действия России на Дальнем Востоке. А между тем, можем ли мы, при настоящем положении дела, ожидать, чтобы Япония не потребовала ни уступок земли, ни денежного вознаграждения, ни приобретения каких-либо прав в ущерб России? Ведь это совсем невероятно, и японские уполномоченные, – не в пример нам хорошие патриоты, – никогда не решатся не использовать своего выгодного против нас положения. И, в самом деле, что может выставить наш уполномоченный, – если бы таковым был даже наипреданнейший слуга Царя и Отечества, – для отпора притязаниям Японии? Уверение, что у нас осталось достаточно сил для дальнейшей борьбы? Но ведь это уверение не может служить достаточным доказательством, и против него может быть выдвинуто такое же уверение японцев.
          А между тем, мы глубоко убеждены, что обладаем еще огромными, неисчерпанными средствами для продолжения войны, и что окончательная победа должна быть на нашей стороне, хотя бы неудачи наши еще временно продолжались. Что же заставило наше Правительство пойти навстречу предложению нашего заведомого недоброжелателя, – предложению, до очевидности нам невыгодного? Неужели оно решилось подвергнуть нас несмываемому позору, – позору ненужному, невызываемому, насколько мы можем судить, непреодолимостью положения?
          Нам известно, что мы не тронули еще и пятой части запаса личного состава; в материальном отношении наша кормилица-деревня еще нимало не чувствует обременения военного времени: это скажут все живущие в народе и, что еще важнее, это говорит сам народ; армии наши по общим сведениям вполне благоустроены, обильно снабжены и одушевлены на сопротивление наступающему врагу. В чем же заключаются те неизвестные, прискорбные и непреоборимые обстоятельства, которые – при всех перечисленных благоприятных условиях для продолжения войны, – и даже преодоления ее именно в интересах возможности заключения прочного мира, а эта возможность явится после хотя бы одного нашего значительного успеха, ибо сравняет шансы обеих сторон и исключит возможность японских притязаний, – в чем же заключаются те обстоятельства, которые заставляют наше Правительство, на радость всех врагов наших, идти или на явную невозможность соглашения, или на ненужный нам позор? Ни одно русское сердце не может без тоски и тревоги смотреть на будущее своей Родины, порученное человеку, назначение которого приветствуется всеми нашими врагами не только в Европе и Америке, но и в Японии; человеку, который уже на дороге поспешил объявить себя сторонником мира, то есть того унижения, которое вечным пятном ляжет на наше Отечество, – и это заявление его, конечно, придает смелости и настойчивости притязаниям его противников. Люди православные! Что же делать нам, как избегнуть предстоящей страшнейшей опасности, опасности горшей военных неудач, нашей внутренней смуты и неурядицы, общественной бестолковости, правительственной слабости, – опасности мирного позора может быть, накануне оборота военного счастья на нашу сторону, о возможности чего свидетельствуют все наши военачальники?
          Остается нам одно средство: молить нашего Верховного Вождя, нашего доброго, любящего нас Монарха, не поступаться ни честью, ни достоянием нашей Родины, выразить Ему нашу беспредельную готовность пожертвовать всем для продолжения борьбы с врагом до успешного конца, и уверить Его в том, что это составляет пламенное, единодушное желание всего многомиллионного Русского народа на всем пространстве Его беспредельной Империи.
          Дерзайте же, люди Русские, несите ваши мольбы к подножию трона, к стопам нашего великодушного Царя, всегда готового отозваться на родные нужды, – и Его русское сердце услышит и поймет вас. Просите и дастся вам, толцыте и отверзится!7
          10 июля 1905 г.

    Грозящий позор

         Из всех многочисленных врагов наших никто не выказал столько явного недоброжелательства, как англичане и американцы. И вот теперь президент их Розвельт, которого правительство, как и народ, всеми возможными средствами помогали нашим противникам и ставили нам всевозможные затруднения, выступил посредником для мирных переговоров между нами и Японией. Зная недружелюбие к нам президента Американских штатов, высказанное еще ранее неуместным и бестактным вмешательством в пользу евреев во время беспорядков, ими же самими возбужденных, можем ли предположить, что его неожиданное вмешательство вызвано какими-либо добрыми чувствами к нам или соображениями человеколюбия? Первое совершенно невероятно, а если бы им руководило желание прекратить жестокости войны, то для этого не нужно было допускать полуторагодового кровопролития и во все это время поддерживать его своим пособничеством одной стороне и пристрастным отношением к другой. Как ни ужасна война, как ни желателен для всех нас мир, должно сознаться, однако, что для переговоров о нем нельзя было выбрать времени для нас более неблагоприятного. Ряд побед японцев дает им, по-видимому, право выступить с такими унизительными для нас требованиями, на которые не может согласиться Россия не только под опасением потерять свое значение мировой державы, но и под угрозою негодования всего народа на нанесенное ему оскорбление, когда он, полный еще сил для борьбы, будет отдан на милость временного победителя. С другой стороны, совершенно невероятно, чтобы японское правительство могло предложить нам приемлемые условия. Этого оно не может сделать под опасением возбудить всеобщее негодование японского народа. Возможно ли ожидать при таких условиях какого-либо удовлетворительного исхода переговоров при решительной невозможности – одной стороне отступиться от своих требований, основанных на военных успехах на суше и на море, а другой – согласиться на унизительное для великой державы условие, имея еще неистощимый запас сил и средств для дальнейшего ведения войны с противником, хотя может быть более искусным и энергичным, но слабейшим численно и в средствах материальных. Обращаясь затем к вопросу: кому именно более всего желателен мир, кто более всех озабочен его заключением, нельзя не заметить, что возбужденный нашими недоброжелателями, приветствуемый всеми другими нашими внешними врагами, о нем в то же время вопиет вся антипатриотическая часть общества, вся так называемая либеральная печать, вся петербургская и всероссийская интеллигенция и все примыкающее к ней чиновничество, содержимое Правительством, но действующее постоянно против него в согласии со всеми разрушительными элементами Государства. Но патриотическая часть общества, народ – весь, или, может быть, лишь за малыми исключениями, стоит за продолжение войны до благополучного конца, в котором он до сих пор не сомневается. Это могут засвидетельствовать все живущие в народе и постоянно с ним сообщающиеся.
          Казалось бы, что при таких условиях, при таком несомненном стремлении всех наших врагов побудить нас к заключению мира, Правительству нашему следовало бы отнестись к этому вопросу с крайней осторожностью, отнестись с естественным и вполне законным недоверием к филантропическим чувствам г. Розвельта, пробудившимся лишь после полуторагодовой Русско-японской бойни, и к воплям о мире своих доморощенных политиков правого и левого – в особенности последнего – флангов. Но вместо того Правительство наше, официально заявив, что почин г. Розвельта сделан им без всякого намека на склонность к мирным переговорам с нашей стороны, все-таки спешит на приглашение всем известного нашего недоброжелателя, и полномочным распорядителем судьбы России является С. Ю. Витте.
          Надо ли пояснять, что должен при этом чувствовать каждый любящий свою Родину русский? Какие надежды может он питать на государственного человека, деятельность которого, в особенности за последнее время, насквозь пропитана отрицательным отношением ко всем главным устоям нашего государственного здания и склонностью к его разрушению для торжества чуждых нам начал, главного заступника и ратоборца за всех «чуждых нам по крови и вере», как выразился другой их рыцарь – кн. С. Н. Трубецкой1, в ущерб коренному Русскому населению, всех кормящему своим на диво выносливым хребтом.
          Но если бы нашим уполномоченным было назначено лицо, вполне преданное интересам России, одушевленное пламенным желанием принести пользу своему Отечеству, что может оно сделать при существующем ныне положении? Флот наш уничтожен, Сахалин занят неприятелем, ряд побед японцев на суше вытеснил нас из южной Маньчжурии, еще одна победа, – а она возможна, хотя и не исключает вероятности нашего конечного торжества, и мы будем отброшены к собственной границе. Можно ли предположить, что при таком положении нам будут предложены приемлемые условия мира? Ведь это совершенно невероятно. Для чего же будут вестись эти совершенно бесцельные переговоры? Для какой надобности г. Такахира2 будет любезничать со столь приятным ему г. Витте? Каких удовольствий ожидает он от этого назначения, какового не выказывал, пока уполномоченным называли г. Муравьева? И если Витте оправдает надежды гг. Такахиры и Розвельта, то поздоровится ли от этого нашему Отечеству? Не думаю; и не думает этого вся истинная Россия. И вот почему мы осмеливаемся утверждать, что никогда еще Россия не была в таком опасном положении, в каком будет в день встречи гг. Витте и Такахиры в Портсмуте3 на такой дружественной для нас почве, каковою оказалась Америка и при посредстве такого доброжелателя, как Розвельт. С врагами-то мы, может быть, еще справились бы сами, но избавит ли нас Господь от прискорбия стать жертвами таких друзей, как Розвельт, и таких защитников, как г. Витте, если мы сами суем им пальцы в рот, – весьма сомнительно, да и не стоим мы того!
          10 июля 1905 г.

    На пути к разрушению России

         Едва ли можно найти в истории другой пример такого непрерывно-тревожного состояния, какое в настоящее время приходится переживать нашему Отечеству. Прекрасно подготовленные враги внешние и внутренние навалились на него одновременно и употребляют невероятные усилия. Не гнушаясь никакими бесчестными и злодейскими приемами, чтобы свалить Северного Колосса. Неудачное начало войны (ибо по ходу ее, следовало бы все до сих пор происходившее считать только началом) сопровождалось ужасающим развитием тайной крамолы, поощряемой полнейшею безнаказанностью. К ней примкнула вся так называемая интеллигенция, почерпающая свое мировоззрение из больших и малых уличных листков, ищущих популярности посредством проповеди радикальнейшей бессмыслицы, столь любезной большинству читателей, не снабженных развитым мыслительным аппаратом для критического к ней отношения.
          Забастовщики-профессора, уже давно развращающие наше юношество, – не встречающие ни нравственной поддержки в своих, тоже пораженных гангреной безнравственности и безверия семьях, ни защиты у надлежащей власти, – увенчали свою разлагающую работу конечным искоренением нашего высшего образования и, – вместе с другими паразитами, начиная с высших сановников и кончая сельскими учителями, – обратились на борьбу с нашим вековым самодержавным государственным строем для замены его лжепредставительным. А Правительство, вместо того чтобы с энергией и силой выступить на защиту основной государственной идеи, при которой только и возможно существование нашего необъятного Государства, старалось все время примирить непримиримое: сохранить Самодержавие и удовлетворить по возможности все вожделения реформаторов.
          Хоть несостоятельность такой политики с первых же шагов вполне ясно обнаружилась для всякого, не лишенного небольшой дозы здравого смысла, но Правительство с непостижимым упорством продолжает следовать по пути, ведущему только к одной цели, — к разрушению России. И результаты уже начинают обнаруживаться, один грознее другого.
          Но ни ежедневные убийства правительственных агентов всех рангов, ни одесский погром1 под руководством еврейской революции, ни стоны зарезанных на «Потемкине» офицеров, – ничто, кажется, уже не в состоянии пробудить энергию Правительства, вывести его из оцепенения и заставить принять решительные меры к защите своих агентов и своих еще верноподданных, составляющих пока неизмеримое большинство молчащего населения. Однако невзирая на полуторагодовую неудачную войну, несмотря на страшный взрыв внутренней смуты, несмотря на недоброжелательство к нам всего света и на явную помощь, оказываемую нашим внутренним и внешним врагам со стороны многих якобы дружественных нам держав, – Россия, то есть деревенская Россия, выносящая на своих богатырских плечах все тяготы военные и государственные и питающая бесчисленное количество старающихся погубить ее паразитов, – Россия почти еще и не почувствовала тяжести обрушившихся на нее бедствий. И если бы не газеты, приносящие нам в деревню ежедневно известия о происходящих ужасах, то мы, ее жители, могли бы быть в заблуждении, что все обстоит благополучно:
          до того мало отразились все события последнего года на нашей вседневной жизни и на нашем экономическом благосостоянии. Такой силы сопротивления, такой устойчивости никак уже не ожидали наши недоброжелатели, еще с весны запрудившие все гостиницы Москвы и Петербурга соглядатаями для наблюдения за революцией, долженствовавшею, по их расчетам, непременно разразиться после дворянских выборов, руководимых гг. Трубецкими и Гудовичами2, и доканать нас вместе с годичною неудачною войной. Но, к величайшему огорчению всех внешних подстрекателей и всей интеллигентной шелухи, облепившей могучее тело нашей Родины, никакой революции не состоялось, и неудовлетворенные соглядатаи разъехались, разнося по всему миру удивление о чисто варварской стойкости России и против военных несчастий, и против просвещенных стараний Трубецких, Петрункевичей3, Дорфов4 и множества других ревнителей ввести у нас счетоводное правление на западный образец, в чем им деятельно помогала вся «либеральная» печать, с одной стороны, и террористическая шайка – с другой. И наши внешние недруги поняли, что Россию, несмотря на весь ее внутренний разлад, не так-то легко сокрушить, и что потребуется еще много времени, много сил и много денежных затрат для содержания и японцев, и разбойников, убивающих лучших Царевых слуг, и на возбуждение измены, так хорошо подготовленной в Черноморском флоте и давшей такие плачевные для ее инициаторов результаты.
          И вот после таких очевидных проявлений громадной мощи России умные враги наши решили, что будет гораздо проще и дешевле доканать ее миром, – миром, который в настоящее время, – после всех военных неудач на суше и на море, не искупленных ни единым крупным успехом, – не может быть для нас ни почетным, ни прочным, и который, – как совершенно верно рассчитали все враги наши, – если только состоится, возбудит такой взрыв негодования, уже действительного, во всем населении России против Правительства, против которого ему не устоять при потере опоры в громадном большинстве населения. Почин предложения мира берет на себя г. Розвельт, своею политическою деятельностью давно уже доказавший личную нам враждебность. Достаточно вспомнить хотя бы его дерзкое и неуместное вмешательство в пользу евреев во время Кишиневских беспорядков, ими самими вызванных. Что же касается до населения Америки, то оно выказало такую к нам враждебность и такую склонность помогать японцам, что в этом едва ли не превзошло наших исконных врагов – англичан. Казалось бы, что к этакому предложению явного личного недоброжелателя нашего, главы народа, проявившего к нам крайнюю и притом беспричинную враждебность, следовало отнестись не только весьма осторожно, но даже недоверчиво, тщательно обсудить побуждения, которые заставили заботиться о водворении мира всех тех, кто достоверно желает нашего уничтожения; что следовало обратить особое внимание на то, что и внутри России о заключении мира особенно заботятся все революционные группы без исключения, начиная с авторов Государственной Думы и с предводителей и кончая земскими дармоедами, и обсудить: не есть ли это новая западня, расставленная для успешнейшей нашей пагубы? Так называемый простой народ, который на самом деле несравненно рассудительнее нашей интеллигентной толпы правителей и руководителей, отлично понимает положение и весь, почти без исключений, стоит против переговоров о мире и за продолжение войны. Вывожу это заключение из ежедневных бесед с крестьянами, среди которых живу постоянно. Еще на днях заезжал ко мне старшина нашей волости посоветоваться, как поступить ему с запросным листком г. Шарапова5 о продолжении войны: места мало, а подписаться за войну хотят почти все – и никто за мир. К сожалению, что чует и понимает крестьянство, того не разумеют наши руководители, и мы с величайшею тревогой и опасением худшего узнали о назначении уполномоченного, уже 6 июля отправившегося в Вашингтон...
          Бесполезно, да и невозможно скрывать, что вся Россия, – решительно все партии — от крайней левой до крайней правой, – относятся с полнейшим недоверием к способностям нынешних поставленных во власти правителей, – и положение, до которого они довели Россию в последние два года, вполне оправдывает это недоверие. Изо всех же государственных людей настоящего времени наибольшим недоверием в кругах патриотических пользуется именно С. Ю. Витте, покушавшийся еще так недавно в корень разрушить доселе крепкую организацию крестьянской обособленности, делающую это основание крепости России неуязвимым для всяких революционных влияний, и не успевший в этом только потому, что Государь вовремя закрыл руководимое им «Особое Совещание»6, служившее органом его разрушительных намерений.
          И такому-то государственному деятелю, по меньшей мере не понимающему нужд нашего народа, вручена вся будущая судьба его, его честь и достоинство! Нельзя не признать, что задача нашего уполномоченного была бы невыносимо тяжелая, если бы таковым был истинно Русский, любящий свою Родину человек. В самом деле: что может он противопоставить притязаниям Японии, основанным на ряде блестящих военных успехов? Возможность перехода военного счастья на нашу сторону? Но нельзя же гадательное противопоставлять реальному?
          И хоть мы, Русские, глубоко убеждены, что, несмотря на все наши неудачи в прошлом, несмотря на возможность продолжения их до известного предела в будущем, – мы все-таки в конце одолеем врага, если будем стойко и неуклонно стремиться к этой цели, но для переговоров о мире в настоящее время этот аргумент едва ли будет убедителен для противников. Для того чтобы выйти с успехом при таком положении, нашему уполномоченному, кроме необыкновенного дипломатического искусства, – ничем Сергеем Юльевичем Витте, да и никем из нашего дипломатического корпуса не доказанного, – надо иметь еще пламенную любовь к своей Родине, несокрушимую уверенность в ее силе, отличное знание духа, характера, потребностей и желаний народа, – народа, а не кучки лжеземцев, беспочвенной интеллигенции, инородцев и вообще всей мути и накипи, всплывшей за последний год на поверхность безбрежного океана Русской народности.
          Обладает ли г. Витте этими качествами? Вся государственная деятельность его этого не доказала, и опасения всего худшего болью сжимает сердце всякого истинно любящего свое Отечество и дорожащего его честью. А как подавляюще должно действовать все это на нашу несчастную армию, борющуюся на два фронта: оружием против японцев и духом – против подлых внушений разных негодяев, старающихся отвратить ее от исполнения ее долга!
          Ужасно! Недаром же г. Такахира так обрадовался назначению С. Ю. Витте. Но можем ли и мы радоваться тому, что так приятно для нашего противника, собирающегося драть с нас шкуру? Но помните, гг. правители, не выдержит народ позора, на который вы его ведете, – и придет час, и он теперь близок, когда вы не только пожнете, но и вкусите горькие плоды вашего пренебрежения к управляемому вами народу, вашего незнания, неумения и неспособностей, – и слезно раскаетесь в ваших грехах против него. Только поздно будет ваше раскаяние, и не спасет оно вас от гибели, а Государство, вам вверенное, – от разрушения, под обломками которого погибнет вековая работа Собирателей Земли Русской.
          Остерегитесь!
          12 июля 1905 г.

    Тяжкое наказание

         За нелепое столпотворение вавилоняне были наказаны смешением языков. Всю силу и тяжесть этого наказания мы можем оценить именно теперь, когда, предприняв, по подстрекательству всех наших зложелателей, государственное всероссийское столпотворение, мы подверглись этой тяжкой, горшей, чем всякая иная, каре.
          В самом деле, что может быть ужаснее положения, когда люди потеряли способность сознательности, когда, имея пред собою широкий торный путь, испытанный веками, они неудержимо влекутся, как бы под гипнозом злой воли, в пропасть? В этой пропасти должно погибнуть все нажитое целыми веками труда народного и попечения самобытного государственного гения, должно погибнуть – в угоду всем многочисленным нашим лиходеям и малому числу искренне заблуждающихся, при ревностном содействии того самого «приказного строя», к которому так презрительно относятся все те, в чье удовлетворение он старается теперь не оставить камня на камне в нашем прочном, исторически сложившемся государственном здании, чтобы на его развалинах создать нечто очень приятное для всех «чуждых нам по вере и крови», но о чем горько будут сожалеть и сами строители, и погубленное ими Государство.
          Впрочем, что же мудреного? Прошло много, даже слишком много времени с тех пор, как могучий вавилонянин, Великий Петр1, заложил первый камень той нелепой башни, которой ныне суждено рухнуть при таком языкосмешении, которое вряд ли было даже в ветхозаветное время. И все столпотворители спешат как можно скорее положить свои камни безо всякого соображения с законами равновесия и устойчивости, при деятельнейшей помощи и личном участии всех тех, которым предстоит первыми быть погребенными под обломками здания, неминуемо предопределенного к разрушению. И в самом деле, посудите сами, может ли существовать Государство, в котором Власть защищает преступников и бунтовщиков против народа, губернаторы обещают строго наказать солдат, защищавшихся от нападения революционной толпы евреев; где общественные деятели, кричащие о правопорядке и законности, наглейшим образом и беспрепятственно нарушают законные распоряжения Правительства; где люди, считающие себя передовыми борцами за благополучие Отечества, являясь к Государю в такие серьезные минуты, не находят ничего лучшего и полезнейшего для Государства, как ходатайствовать за права инородцев и иноверцев; где доводят внешние сношения до войны, к ней не приготовившись, а на позорные переговоры о мире идут, не истощив не только всех, но даже и небольшой части средств сопротивления; где генералы не знают, победили они или поражены; а другие наглейшим образом нарушают воинскую дисциплину на глазах всей армии и всего света и попадают за то не под суд, а в высшее государственное учреждение; где бьют беспощадно вернейших слуг Царя и Родины, а убийцы наказываются 100 марками штрафа; где правительство само деятельно помогает разрушителям доканать страдающее Государство, подчиняясь всем, до очевидности самым гибельным, требованиям худших и вреднейших общественных слоев; где ученые профессора под нелепым предлогом «взволнованности» губят высшее образование при полном сохранении содержания и служебных прав и преимуществ; где кучка сбитых с толку ребят препятствует огромной массе благоразумных юношей продолжать образование, и они не встречают помощи и защиты от Правительства; где власть вместо твердого руководства общественными делами рабски следует требованиям наглейших крикунов, алчущих вырвать в свои нечистые руки распоряжение Государством; где власть сама надевает себе петлю на шею; где бездарность, мошенничество и грабеж общественного и государственного достояния поощряются наградами и повышениями и царит беспримерная безнаказанность, возведенная в принцип; где презрительно попираются и отдаются на гонение и пропятие священнейшие народные верования; где, одним словом, не осталось ни одного явления, на котором с отрадой могли бы отдохнуть взор и успокоиться сердце нормального человека, – как может не разрушиться такое Государство?
          Где, в чем заключено то зернышко, из которого вновь могли бы возродиться порядок и благоустройство, которые могут только регламентироваться установлениями, но создаются долгим жизненным опытом? Этот долголетний жизненный опыт привел нас к такому государственному укладу, который наиболее соответствует народным понятиям и потребностям, а теперь, ─ по воле кучки демагогов и непонимающего своего назначения Правительства, запуганного и шайками убийц, с одной стороны, и записками, ─ увы! ─ предводителей дворянства с другой, ─ должен быть вконец разрушен для расчистки места лжепредставительству на западный манер.
          Но если даже на Западе, при несравненно большей общественной развитости, представительство давно обратилось в самую дикую олигархическую тиранию, то что же ожидает нас, не имеющих ни малейших зачатков истинной общественной просвещенности, ни дисциплины, ни навыка к общественным делам, что мы так ярко доказали донельзя скверным ведением городских и земских хозяйств? И вот, с одной стороны, не нынче завтра все эти неспособности, все это невежество, вместе со всеми «чуждыми нам по вере и крови», станут на место Царя — сделаются хозяевами несчастной земли Русской!.. С другой стороны, услужливый телеграф того и гляди возвестит нам мир… Каков может быть этот мир, — легко судить уже по тем образчикам, которые обнаружились поныне. Не нужно было обладать особою прозорливостью, чтобы рассудить, что означает при данных обстоятельствах самый факт посылки уполномоченного, да еще по приглашению если не злейшего, то уж во всяком случае недобросовестнейшего, врага нашего, в заведомо враждебную страну для переговоров с упоенными своими победами японцами! И первые же шаги, первая же встреча считающих себя победителями с уполномоченными мнимо побежденных показала, с каким нескрываемым высокомерием и даже пренебрежением отнеслись первые к последним.
          В то время как г. Витте почтительнейше подносил форменно скрепленные копии своих полномочий, надменный барон Комура2 удостоил лишь «словесно» сообщить нашему представителю, что и он имеет полномочия, а на просьбу доставить с них копию прислал никем не подписанный французский перевод своего мандата, который оказался совершенно несоответствующим тем обширнейшим полномочиям, которыми снабжен наш представитель.
          В первом же заседании Комура имел наглость заговорить по-японски на обращенную к нему речь Витте на французском языке. Затем Комура представил японские требования… Заметьте: не условия, а требования, малейшего из которых было достаточно для немедленного перерыва переговоров, до того эти требования унизительны для нашего государственного достоинства. Комура не согласился на участие в заседаниях г. Мартенса3 (положим, потеря для нас невелика), ─ и г. Витте уступил и благодушно проглотил оскорбление, нанесенное России.
          Словом, унижение и позор, совершенно не выкупающиеся теми шутовскими овациями, которыми, может быть, тешится самолюбие г. Витте, но которые далеко не утешают наболевшие и полные тоски и тревоги сердца истинно русских людей, с душевною болью представляющих себе, в какие ненадежные руки вручены честь и достоинство Родины! И если г. Витте после целого ряда надменных и прямо-таки презрительных выходов Комуры не прервал переговоров; если он не почувствовал оскорбления, наносимого в лице его нашим врагом Царю и России, то тревога русских людей, конечно, должна считаться не напрасною, и основательность ее подтверждается поведением г. Витте, которое столь недостойно представителя великой державы.
          Если б он явился от себя, то мог бы хоть на коленях стоять перед Комурой и лобызать кончики его сапог, но он забыл, что он уполномоченный Русского Царя, пока еще неограниченного Властителя 1/6 части мира, и что он не имел права сносить оскорбительное обращение Комуры, не имел права выслушивать его японщину, а должен был немедленно прервать переговоры с нахалом, не соблюдающим азбуки дипломатической вежливости. А нас извещают, что после всего этого, после невероятно дерзких требований, отношения между нашими дипломатами и японцами стали сердечными… Боже великий! Может ли далее простираться бессмыслие!
          Каких еще почестей суждено нам ожидать в будущем?
          Может ли быть большее и горшее смешение языков?
          6 августа 1905 г.

    Самоубийство «приказного строя»

         Ну вот и дожили, благодарение… чуть-чуть было не сказал по старой привычке — Богу, когда тут было бы воистину всуе упоминание Его имени, а вернее всего, надо сказать: благодаря «приказному строю» и дожили мы до его самоубийства и сошествия в собственноручно изготовленною могилу, куда вместе с ним будут сложены по его завещанию и все наши старые исторические предрассудки: одни, как, напр[имер], православие — немедленно, другие, пока еще оставленные для декорации, предоставляется положить во гроб народившейся в 6-й день августа в лето от Рождества Христова 1905, в самый день Преображения Господня Российской Государственной Думе1, и мы нимало не сомневаемся, что она ревностно и без промедления займется этим обрядом для окончательной расчистки места новым, достойнейшим правителям Отечества, 412 удостоенных доверия, хотя и чуждым нам по духу вообще, а по вере и крови в значительной своей части, но которые несомненно будут одушевлены пламенным желанием достойно завершить последнее творение столь им ненавистного, но так много потрудившегося для их создания «приказного строя».
          Воистину можно поздравить 26 представителей и князей Трубецких, Долгоруких, Петрункевичей и др. явных героев 6 июня2, а также и тайных, но не менее чем они, достойных руководителей веденной против «приказного строя» кампании, с полнейшею, небывалою победою, причем их армия не только не понесла никакого урона, но одними обманными криками от имени народа да страхом браунингов и бомб (и скверная же шутка эти бомбы!), причем для доказательства неотразимости этого аргумента было произведено несколько очень удачных опытов, заставила своего противника самого себя уничтожить, ─ факт, своим невероятием превосходящий утверждение Городничего о самосечении гоголевской унтер-офицерши, но тем не менее достоверный. Итак, «приказной строй» кончается, и отныне законодательствовать и благоустроять наше Отечество призваны все языцы Российские: и мудрые Натаны из Лодзи, и Ицки из Кишенева, и Мордохаи из Шклова, Бердичева и иных поселений черты оседлости, взрастившей этих «преданнейших» сынов Отечества, и такие патриоты русского дела, как ясновельможные паны и граждане Варшавы, Вильны и др[угих] польских городов, и инородцы Кавказа и остзейские бароны, и даже кочевники наших степей! Не правда ли, с этой стороны требования заботников об участии чуждых по вере и крови, красноречивым выразителем которых являлся кн. С. Н. Трубецкой, удовлетворены в полной мере и, сверх сего, «приказной строй» простер свою трогательную заботливость об этих чуждых до того, что позаботился, чтобы их чувства и взоры не беспокоить эмблемами, для многих бессодержательными, а для других даже неприятно напоминающими гнусность их преступления, содеянного над Тем, кого мы, православные, считаем воплотившимся Сыном Божиим. Как же иначе объяснить, что для будущих членов Государственной Думы отменена присяга на кресте и Евангелии, дающаяся всеми, поступающими даже на менее важные общественные службы?
          Впрочем, все это совершенно последовательно и логично. Можно только удивляться мудрой проницательности «приказного строя», чрезвычайно правильно предугадавшего духовные свойства будущих своих преемников, большинство которых будет, конечно, свободно от всяких этих религиозных предрассудков, ну, а для десятка-другого верующих стоит ли портить общую картину в новомоднейшем стиле и шокировать доверием народа облеченных представителей изо всех 12-ти колен Израиля, поклонников Магомета, Будды и других экзотических богов? И вот, в угоду всем этим, нам воистину чуждым, избранникам, и немногочисленные русские, еще погруженные в мрак религиозных заблуждений, освобождаются от привычной им формы торжественной клятвы в добросовестном исполнении налагаемых на них долгом обязанностей. А так как «приказный строй» все-таки сознавал, что компания в Думе соберется со всячинкой, и что верить на слово этим достойнейшим рискованно, то он и придумал вместо клятвы, святость и ненарушимость которой для многих весьма сомнительна, взять с них расписки. Не правда ли, как это гениально просто, практично и современно? Жаль, однако, что при этом сделано одно важное упущение – не назначено чувствительной неустойки за нарушение договора. Впрочем, очевидно, что расписка эта только переходная формальность, не имеющая никакого существенного значения. Ведь ясно, что главная цель «приказного строя» заключалась в том, чтобы, как говорится, ублаготворить полнейшим образом и во всех отношениях избранников населения. Им и неприкосновенность, и безнаказанность за долги, и пятачок на версту, и красненькую в день, причем не оговорено, что платится за участие в работах или в заседаниях Думы; нет, удостоенный доверия может хоть ни разу не посетить Думы, рта не разинуть во все 5 лет своего избрания, – а десять целковых все-таки пожалуйте!
          И неужели после всего этого гг. Трубецкие со всеми чуждыми не отнесутся с теплою благодарностью к самозаклавшемуся для вящей их славы «приказному строю»; неужели не воздвигнуть ему достойный мавзолей с соответствующей эпитафией, ему, единственному виновнику их возвеличения, ему, не только добровольно уступившему им место, но и подчинившему их державной отныне воле сотню миллионов русских людей, осужденных теперь в поте лица своего добывать для них десятирублевки? Это было бы черною неблагодарностью; но возможно ли ожидать таковую от облеченных доверием, да еще с распискою в кармане?
          Осмелимся, однако, обратить внимание удаляющегося в царство теней «приказного строя», чтобы он во время mise en scéne3 театра будущих подвигов Государственной Думы для сохранения последовательности не забыл удалить иконы, дабы видом их не оскорбить чуждых, да не вздумал бы по старой привычке открыть ее молебном. Прилично ли будет так насиловать свободу разнокалиберной совести собрания? Конечно, торжество какое-нибудь нужно при таком необыкновенном случае, но надо придумать что-нибудь более подходящее ко вкусам чуждых и их покровителей, напр[имер], сыграть марсельезу, пропеть хором одну из тех прекрасных кантат, за которые наш невежественный народ, плохо понимающий еще художественные красоты революционных гимнов, бил исполнителей в Нижнем, Балашове и др. местах, а в забористых речах уже, конечно, недостатка не будет. А что же молебен? Это выйдет – в бочку жидовского меда да ложку православного дегтя – все и испортишь. Итак, «приказный строй», облагодетельствовав Россию чуждой ей по вере и крови Думой, отходит в вечность, захватив с собою крест и Евангелие… Теперь для переполнения чаши нашего благополучия недостает лишь одного – «почетного» мира, но и этого, вероятно, уже не долго ждать при страданиях такого убежденного сторонника его, как г. Витте, уже любезно уступившего по 8 п[унктам] из 12-ти японских требований4, да, похоже, и по остальным уступить он не затруднится. Не подумайте, чтобы он согласился заплатить контрибуцию, о нет! Он не доведет нас до такого позора, но ведь надо же вознаградить японцев за уроки военного искусства и содержание пленных. Ну а корабли, рыбные ловли, Сахалин — ну будет ли ссориться из-за таких пустяков великодушнейший за наш счет С. Ю. Витте? И тогда, кажется, уже опорожнится весь рог изобилия, уготованный судьбою нашей счастливой стране.
          Что же остается делать нам, неисправимым приверженцам Православия и Самодержавия? Кажется, одно: отрастить пейсы и поклониться золотому тельцу.
          10 августа 1905 г.

    «Почетный» мир

         Мир заключен. Нет границ восторгам и торжеству всех врагов и противников наших. Нет пределов их ликованию. В Портсмуте сама земля не выдержала и затряслась от веселья. Король Эдуард1 всю ночь не спал от радости. Император Вильгельм2 спешит засвидетельствовать, что Розвельту обязано человечество за данное ему благо (интересно знать, чем обязывал он человечество, вооружая и помогая японцам против нас?); этот, в свою очередь, благодарит Императора за содействие его усилиям восстановить мир на Дальнем Востоке, у американских Шейлоков – Моргана3, Шпильмана и Бёкса уже сводит челюсти и течет слюна от сладостного предвкушения 4000 миллионов займа, предназначающегося, вероятно, чтобы достойно отпраздновать воистину колоссальный, чисто сказочный успех гг. Розвельта и Комуры, сумевших не сморгнуть глазом, бессовестно много запросить и, несмотря на громадную уступку, получить все-таки во сто крат более, чем следовало. Да, склонить врага к миру накануне его несомненного торжества, да еще заставить его заплатить за этот мир, нужный не ему, а гг. Розвельтам и Комурам, – это действительно такой невероятный успех, которого можно достигнуть, имея дело только с нашими, с позволения сказать, государственными людьми калибра гг. Витте, Розенов4, Мартенсов и вообще всей нашей правительственной компании, знающей Россию так же хорошо, как, напр[имер], планету Уран, и даже несколько менее. Ликуйте, кстати, уж и вы, великодушные дипломаты, не щадившие русских клочьев для затычки японских прорех, ликуйте, ибо за ваши доблестные подвиги во славу Комуры, Розвельта и Кº, за ваше великодушие к японцам на ваших достойных персях воссияют несомненно новые знаки отличия, и русские, и японские, и последние вы, бесспорно, заслужили более, чем первые. Но не успели вы еще обмакнуть перо в чернила для увековечения нашего позора, как уже японцы заключили против вашей Родины, если только можно считать вас русскими, оборонительный и наступательный союз с англичанами.
          Ибо против кого же другого Англия «гарантирует прочность новых японских приобретений»? Кто, кроме нас, может напасть на английские владения в Азии, в защите которых Япония обязалась оказывать Англии помощь? Это, кстати, дает очень определенное понятие о том, насколько, кроме «почетности » заключенного мира, достигнута и его «прочность».
          Только поразительною до наивности неосведомленностью наших уполномоченных можно объяснить их совершенно ненужные и неуместные уступки Японии, находившейся явно при последнем издыхании, несмотря на все ее победы, в то время, когда мы только что вполне развили свои силы и вправе были не только надеяться, но и быть уверенными в том, что успех непременно перейдет к нам. Ведь не из любезности же к Линевичу5 Ойяма6 полгода не двинулся против него для дальнейшего поражения и дал нам время не только пополнить, но и переполнить наши силы против эпохи Ляояна7 и Мукдена? Неужели гг. уполномоченные не дали себе труда поразмыслить о причинах такого странного бездействия победоносного врага нашего пред лицом «разгромленного» неприятеля? Неужели они не знали того, что известно каждому биржевому листку, – что Японию заставило искать мира ее полное финансовое истощение, ибо половина ее доходов идет на уплату процентов по государственным долгам? Вот почему вся заграничная печать, несмотря на громадные сделанные Японией нам уступки против запроса, сходится в том, что выгоды, приобретенные Японией, огромны; но ведь эти выгоды доставили им мы, к такой же, следовательно, огромной для нас невыгоде.
          Вот как оценивается за границей успех наших дипломатов, успех, над которым можно бы посмеяться, если бы не приходилось тяжко стонать от его последствий. И Розвельт действительно человек гениальный, будучи одним из главных и явных пособников японцев против нас, он сумел, как ловкий фокусник деревенского простофилю, околпачить наших премудрых уполномоченных, простодушно поверивших этой пошлой, сшитой белыми нитками комедии невероятно наглого запроса и столь же невероятно быстрого согласия получить гривенник за рубль за вещь, недостойную ни гроша. Мы присутствовали словно в цирке, где клоун за данную ему затрещину запрашивает в удовлетворение оскорбления тысячу рублей, а соглашается помириться за пятиалтынный, получив который, торжествует, что надул простодушного оскорбителя и оставил его в дураках. Жуть берет при одной мысли, в каких руках находится участь величайшего Государства! Какова, напр[имер], наивность этого барона Розена, старающегося войти в дружбу с Японией и открыто заявляющего от имени России, что она надеется «впоследствии заменить Англию в союзе с Японией». Не правда ли как уместно, как тактично это заявление барона от имени России?
          Итак, Розвельт – величайший человек в мире: весь мир восхваляет умеренность (!!) и великодушие японцев. О г. Витте – и говорить нечего: это главный герой всей Маньчжуриады с начала и до конца: выстроивший семь раз Китайскую дорогу для хунгузов8 чужих и преимущественно своих, Дальний – для японцев, Порт-Артур для погребения нашей чести и славы, и, в числе других маленьких уступок, преподнесший японцам рыбные ловли – насущный хлеб прибрежного сибирского населения, осужденного теперь на голодное вымирание за невозможностью конкурировать на море с японцами. Но ведь эти несчастные далеко, и их стоны не услышат в Петербурге, и они не обеспокоят сытое блаженство наших звездоносцев; значит, все довольны и счастливы: и Розвельт, и король Эдуард, и Вильгельм, и Комура, от удовольствия даже обернувшийся к г. Витте задом, и наш гениальный г. Витте и весь Петербург, питающийся от корыта 20 числа9, и все наши внутренние благодетели, стремящиеся к ниспровержению и без малого достигшие цели.
          Ну а что говорит русский мужик, что он чувствует, как он относится к сочиненному во славу Японии и Розвельту миру? «Кишки воротит от такого мира» – вот подлинное выражение впечатления крестьянина при первой вести о нашем окончательном и бесповоротном позоре. Это же испытывает и каждый дорожащий честью и будущностью своей страны русский.
          20 августа 1905 г.

    Кто правит Россией?
    I

         Еще недалеко то время, когда было бы совершенно неуместно задавать такой вопрос, но теперь он далеко не праздный, – напротив, до боли, до отчаяния народного, назревший требующий немедленного и окончательного решения. Все события последнего времени – с тех пор, как кресло министра внутреннего безделья занял либеральствующий манекен1, немедленно, – как и следовало ожидать от автомата, – спутавшего весь ход государственной машины, – все события, говорим мы, доказали, что Правительство наше быстро тает в кипятке никому не нужных, никого не удовлетворивших реформ, и уничтожается в практическом бездействии против подтачивающей государственный организм крамолы. Последние же действия тайных руководителей и распорядителей судьбами нашего Отечества доказали ясно, что явное, так называемое законное Правительство окончательно и позорно обессилело, не будучи в состоянии справиться с горстью неведомых деспотов, повелевших прекращение государственных сообщений и приведших это заранее всем известное намерение свое в исполнение2, причем наше мнимое Правительство, несмотря на всеоружие своих средств, не умело или не хотело принять надлежащих, действительных мер для прекращения такого неслыханного безобразия. А между тем этот огромнейший правительственный аппарат стóит сотни миллионов трудовых народных денег, поглощаемых трутнями 20-го числа без малейшей пользы для питающего их народа. Да чтó уже – пользы! С момента подлого убийства единственного государственного деятеля, достойного этого имени, вся громадная свора петербургского чиновничества потеряла решительно малейший намек на здравый смысл и, вместо того, чтобы заниматься тем, чем нужно, – соблюдением порядка, законности, укрощением не в меру расходившихся честолюбивых аппетитов разных авантюристов quasi-земств и городов и разных произвольных «союзов», – углубилась в дело, не нужное никому, кроме врагов России: в разрушение нашего исторически сложившегося государственного порядка, составлявшего нашу силу и нашу славу.
          Наши звездоносные крамольники из кожи лезли, чтобы казаться один либеральнее другого, все заигрывали с разрушителями и потакали самому дикому проявлению необузданного произвола всех групп населения, начиная от одержимых неутомимою похотью власти общественных коноводов, до стихийных бурь среди рабочего класса. Рабочие совращены были подлым подстрекательством своих и чужих возмутителей, а частью подкуплены для предъявления Правительству и работодателям совершенно неисполнимых безумных требований. Казалось совершенно невероятным, чтобы Правительство могло сдаться явным народным злодеям… Но и невероятнейшее совершилось… Манифест 17 октября3 окончательно похоронил историческую Россию, совлек с нее, – в угоду смуте, крамоле и тупоумному общественному стаду дипломированных невежд, – последние остатки самобытного ее обличия и вырядил в изношенную мишуру западного конституционализма, донельзя опротивевшего народам, осужденным на этот грубый, фальшивый режим арифметического деспотизма и счетоводной правды.
          Ровно двести лет назад (1705 г.) нам повелено было Великим Петром, – под страхом плетей, рвания ноздрей и других столь же гуманных, сколько и справедливых мер, – отказаться от присущего нам обличья и одеяния, обрить бороду и облачиться в куцый европейский кафтан. Ныне завершено наше обезличение – не только внешнее, но и государственное… Преступная агитация самозванных сообществ, не имеющая никаких отношений к народу, его жизни и нуждам, вынудила Власть к самоубийству и к убийству исторических начал нашего государственного бытия. И это жертвоприношение естественного уклада полуторастамиллионного народа сделано в угоду – кому? – людям, производящим в Государстве смуту, насилия, беспорядки, убийства и грабежи. Так и засвидетельствовано в Манифесте, начинающемся сожалением о происходящей смуте и кончающемся исполнением всех ее требований.
          Что же будет дальше? Умиротворится ли крамола и смута, достигши цели и добившись невероятных уступок по всем своим неоднократно провозглашенным требованиям? Достаточно ли будет ей, что желания ее почти слово в слово формулированы в Манифесте 17 октября, которым даются кому-то все свободы, все неприкосновенности, требовавшиеся всеми отраслями смуты, от профессиональных союзов до гимназических забастовок? Удовольствуется ли она отречением от Самодержавия обещанием всеобщего, равного, тайного и т. д. голосования и включением в состав избирателей всего бродячего элемента Государства, не имеющего ни оседлости, ни интересов с ним общих? Нет, очевидно, что не удовольствуется, потому что цель ее — не устранение, а разрушение России. Орудием этого разрушения служит почти вся наша печать, наша полуобразованная, политически неразвитая и лишенная малейших признаков патриотизма часть руководящего общества и развращенная многолетнею пропагандой политического яда наша неучащаяся молодежь, а вернейшим средством для достижения цели – ослабление Власти, чтó и достигнуто теперь в полной мере.
          А между тем, кажется, не было в многовековой истории нашей Родины момента, когда бы сильная Власть была так настоятельно нужна для спасения России от близкого погружения в кровавый хаос, в котором неизбежно погибнут и сами его творцы.

    II

         Когда граф С. Ю. Витте, создавший настоящее положение, был поставлен во главе нового порядка4, когда ему отданы были бразды правления, мы на первых порах почувствовали некоторое успокоение, несмотря на отрицательное отношение наше ко всей его государственной деятельности. Мы рассчитывали, – как и многие его сторонники и противники, – встретить в нем непреклонную силу с ясно выработанною программой и твердым намерением провести ее в жизнь. Мы надеялись, что, достигнув верха честолюбивых стремлений, он докажет, что достоин той высоты, на которую возвела его судьба, что он твердой рукой возьмется за руль и выведет наш государственный корабль из области урагана, хотя и не тем путем, который, казалось бы, уготован ему историей. Но и в этой надежде очень скоро пришлось разочароваться! Добившись своего и став у руля, граф Витте был обязан, вместе с вырванным у Власти Манифестом, обнародовать, для сведения будущих выборщиков и законодателей, и программу, которою он будет руководиться в своей новой роли главы кабинета, ответственного пред народом за свои действия. Иначе чем же отличается его теперешнее положение от положения самовластного сатрапа, которое он занимал в блаженной памяти Самодержавной России?
          Одарив нас 17 октября всевозможными свободами, зачем же лишает он нас возможности пользоваться одною из существеннейших – свободой обсуждения его политической программы и способов проведения ее в жизнь? А граф Витте, вместо того, чтобы властною рукой указать нам путь, по которому он поведет нас к успокоению и процветанию, вместо того, чтобы продиктовать обществу и печати свои к ним требования, необходимые для успешнейшего выполнения своей государственной задачи, мечется в очевидном творческом бессилии, ища опоры там, где он сам должен бы быть руководителем. На днях была опубликована, – и осталась, к сожалению, не опровергнутою, – беседа нашего полновластного министра с представителями прессы известного направления. Грустно было за Россию и стыдно за графа Витте читать, какую жалкую роль пришлось ему сыграть в этой беседе. Казалось, что это беседует не руководитель Государства с одним из органов воздействия на общество, а провинившийся приказчик перед рассерженными хозяевами, который, сознавая свою вину, молит о пощаде, об отсрочке и снисхождении, – и чем усерднее просит, тем бóльшие возбуждает требования. Какие-то Пропперы5, Нотовичи6, Ходские7 и другие такой же масти деятели явились не получить распоряжения государственного мужа для проведения его политических задач, а предъявить ему ряд нелепейших требований, противоречивых и потому неисполнимых.
          А граф? Дал ли он им надлежащую отповедь? Указал ли им их общественные обязанности? Предъявил ли необходимые требования? Увы, – нет! Он лепетал какие-то неопределенные фразы; он напоминал собою капризного ребенка, который, получив дорогую игрушку, не знает, как с ней обращаться, и мечется и к няне, и к горничной, и к лакеям, прося от них указаний, которых они, конечно, дать не могут. И гг. Пропперы ушли от графа не с властными указаниями, а в уверенности своей силы, и задав графу порядочную головомойку, благосклонно им перенесенную.
          Вот кто правит Россией. Куда же может управить ее такой жалкий вождь?
          Страшно и подумать!
          7 ноября 1905 г.

    Разрушительная вакханалия
    I

         Если бы нужны были еще доказательства того, какое гибельное для России учреждение создано в лице Государственной Думы, то каждое новое ее заседание, каждое предложение ее членов, каждая ее резолюция дают обильный к тому материал. Нельзя развернуть газету, чтобы не встретиться с каким-нибудь новым способом, измышленным этим удивительным собранием, для разрушения всех основ, на которых зиждется существование не только России, но и всякого Государства, каков бы ни был образ его правления. Одичалые члены этого собрания друг перед другом стараются побить рекорд в изыскании наидействительнейших способов разгромления России; в этом стремлении их не останавливает ничего, ни даже явная нелепость убийственного предложения.
          Так, телеграф от 18 мая угостил нас сразу такими известиями, которые способны повергнуть не только в уныние, но прямо в отчаяние самого крайнего оптимиста, при мысли о том, в какие руки отдана судьба Государства. В самом деле, в этот день Дума, – вопреки категорическому заявлению Правительства, что смертная казнь не может быть уничтожена при настоящем положении страны, – единогласно принимает предложение передать законопроект об отмене смертной казни в «комиссию пятнадцати», с тем чтобы она в пятидневный срок представила свой доклад. Ни минуты нельзя было сомневаться в том, каков будет по этому предмету доклад «комиссии» и как отнесется к нему Дума. К чему же эта отвратительная, совершенно излишняя комедия, которою забавляются достойнейшие избранники народа, играя жизнью верных слуг страны и безопасностью буквально всех мирных ее жителей? И это в то время, когда не проходит дня без убийства, насилий и ограблений. Можно ли себе представить, что это со стороны членов Думы только недомыслие, а не явное, нескрываемое стремление отдать Россию на безнаказанное растерзание всем лютым хищникам?
          Ибо какое же наказание, кроме лишения жизни, может удержать разнузданные порочные страсти, пользующиеся таким заботливым покровительством так называемых народных избранников? Каторжные работы? Да ведь это же какая-то мифология. Никто у нас и не знает, в чем, собственно, состоят эти работы для этих quasi-политических преступников. И хоть бы гг. члены Думы, хлопочущие об амнистии и уничтожении казни, посоветовали своим клиентам хоть на время прекратить их свирепую деятельность – хотя бы для бóльшей обеспеченности успеха их законопроекта! Но их уверенность в достижении цели так велика, что они и этого временного воздержания от убийств не считают необходимым, – и бедные жертвы служебного долга падают ежедневно десятками на всех ступенях и отраслях государственной деятельности, от губернаторов и до городовых, почтальонов и сидельцев монополии графа Витте, не только при равнодушии, но при нескрываемом сочувствии Таврических самозванцев.
          В тот же день, 18 мая, группа думцев, присвоившая себе наименование «трудовой», – хотя очень сомнительно, чтобы в нее попали действительно люди серьезного и производительного труда, а не демагоги разрушения и их скудоумные клевреты, – принесла положение просто изумительное по своей прямо баснословной нелепости и неисполнимости, а именно, что только земли надельные и частновладельческие, не превышающие трудовой нормы, остаются в пользовании их владельцев, а все прочие переходят в общественное заведование!
          Да ведь это прямо бред сумасшедших или наглое издевательство над всеми человеческими отношениями, сложившимися тысячелетиями, это – явное стремление разгромить всю земельную собственность, чтó поведет к неизбежному крушению Государства, водворив в нем такой хаос и такой дикий произвол, какого свет еще не видал от сотворения мира. Замечательно и характерно в особенности то, что эта думская «трудовая» группа пока не высказывается против собственности вообще: она не грозит ни капиталистам, ни фабрикантам, ни промышленникам, ни домовладельцам. Это не желание осуществить социалистическую доктрину, это не поход против собственности вообще, это – нападение только на одно частное землевладение. Почему же именно оно заслужило такую ненависть гг. трудовой группы? Да именно потому, что его уничтожение в России, стране по преимуществу земледельческой, есть вернейший путь к разрушению Государства.
          Нужды нет, что этот законопроект нелеп, неосуществим, ибо кто это и как может определить трудовую норму, как можно заставить все население сидеть на обработке этой земельной нормы, которая не может быть одинакова для юноши, старика и человека в расцвете лет; нужды нет, что эта дикая мысль порождает массу совершенно неразрешимых осложнений, что это будет неслыханным, чудовищным произволом и насилием, но она разрушит Россию, а этого только и добиваются умные внушители глупого стада «трудовой» партии, играющей бессознательно в руку ожесточеннейших врагов своей Родины, соблазнившись коварно поднесенным ей подлейшими змиями-искусителями фальшивым, отравленным разрушительным ядом, плодом соблазнительного якобы земельного уравнения. И весь этот горячечный бред неистовой злобы не встречает ни малейшего противодействия со стороны учреждений, обязанных охранять безопасность общественную и государственную. Напротив того, грозя строжайшими репрессиями проявлению своеволия в развращенном разрушительною пропагандой населении, наши громовержцы стараются всеми мерами угодить центральному сборищу руководителей и подстрекателей преступных движений, истинным виновникам всех постигших нас ужасных несчастий, вместо того, чтобы обезвредить их и пресечь приготовляющиеся злодейства в самом корне, теперь совершенно обнаружившемся.
          Второй год мы только и слышим, что вопли о всевозможных свободах и неприкосновенностях. В пагубный день 17 октября злой гений России вырвал, наконец, у Верховной Власти все требовавшееся вожаками крамолы: свободы не только даны, но и тотчас же стали практиковаться, – и в результате получился такой невыносимый гнет, такой небывалый произвол, такая беззащитность личности от убийственного прикосновения первого злоумышленника, каких не бывало в самые мрачные времена автократического или бюрократического произвола. Страшный гнет революционного террора весьма рельефно выступает в деятельности самой Думы, этой явной поборницы всяческих свобод, до свободы резать кого угодно под предлогом политики. Как ни ужасен состав Думы, сколь много ни проникло в нее ненавистников России и ее исторической самобытности, однако же нельзя допустить, чтобы в эту многосотенную толпу не попало случайно хоть несколько лиц, одаренных обыкновенным здравым смыслом, любящих искренно свою Родину, понимающих ее потребности и сознающих весь бесконечный вред для нее настоящего направления думской деятельности. И тем не менее, до сих пор в Думе не раздалось еще ни одного протестующего голоса против предложений, ввергающих Россию в хаос окончательного разрушения! Не было сделано никем даже и попытки в этом отношении, ни одна фамилия не выделилась проявлением хоть каких-нибудь добрых стремлений среди озлобленного воя свирепых волков, хотя и накинувших на себя овечьи шкуры, но не стесняющихся показывать свои смертоносные клыки и неукротимое желание растерзать отданную на их произвол, покинутую своими защитниками, жертву. Да, все безумнейшие, разрушительнейшие вопросы, возникающие в Таврическом застенке, разрешаются там Малютами1 – единогласно. Никто не осмеливается быть против.
          Вот одно существенное отличие нашего обезьяньего до мелочей парламента от всех существующих учреждений этого рода. Даже в радикальнейшей республике, Франции, которой мы стремимся рабски подражать во всех мелочах не только до смешного, но до пошло бессмысленного, – даже и там, среди республиканского парламента, свободно и громко высказываются и монархисты, и империалисты, и никто не стыдится и не боится своих убеждений, не соответствующих вкусам большинства. Не то у нас. Хамская наглость заправил большинства вселяет робкий страх в меньшинство, боящееся пуще черта упрека в отсутствии либерализма, в приверженности к бюрократически-полицейскому режиму, в принадлежности к реакции, – и эти жалкие люди, проклиная в душе безмыслие, глупость и зловредность так называемых передовых деятелей, увлекающих за собою Панургово стадо2 наших «интеллигентов », стараются изо всех сил казаться не менее передовыми, либеральными, готовыми земно поклониться всем кумирам модно-губительного невежества! И вот в нашем парламенте оказалась лишь одна партия: левая и левейшая, обстоятельство доселе еще не виданное в вековой практике выборных учреждений. И смешно, и страшно! Ведь если бы в Думе нашлись хоть 5—10 решительных, самостоятельных людей, которые имели бы смелость толково и ясно обличить всю нелепость, всю губительность предложений думских шакалов, – около них наверно сейчас же сгруппировались бы все честные люди с неповрежденным здравым смыслом, и многие бы прозрели и увидели бы во всей наготе умственное убожество тех гороховых шутов, которые теперь диктуют свои губительные повеления, безапелляционно принимаемые толпой, всегда увлекающеюся красноречием, приправленным ничем не стесняющеюся ложью и наглостью.
          Но и такого малого числа независимых храбрецов не нашлось в Государственной Думе.
          Да и в «Кабинете», обращающемся к населению с твердостью и определенностью, вполне подобающими уважающему свое положение и сознающему свои обязанности Правительству, по отношению к Думе не нашлось достаточно смелости, чтобы ясно и твердо указать ей те пределы, в которых она должна держаться уже в силу вызвавшего ее к бытию закона, и отнюдь не допускать ни малейшего расширения установленных им рамок. Это в особенности важно в первые дни существования учреждения, стремящегося, лишив законную Власть всякого значения, стать самому неограниченным в своем произволе над судьбами Империи. Да оно себе уже и присвоило свойство непогрешимости и титул державности.
         А Дума наша еще очень нуждается в уроках политического воспитания и не должна бы оставаться без внимания и строгого руководства блюстителей законности.
          А впрочем, может быть, по нашему обывательскому невежеству, мы заблуждаемся, и Дума, ведя нас на всех парах к государственной погибели, не выходит из пределов своих законных полномочий? Ну, в таком случае остается только…
          А, в самом деле, чтó же в этом случае останется? Вернее всего, что ни от Российской Империи, ни от нас, ее обывателей и верноподданных своих Самодержавных Государей, ничего не останется. Не останется даже и вечной памяти, которую постараются затереть гг. Ефроны и Брокгаузы и их продолжатели.
          28 мая 1906 г.

    Обращение к русским воинам

         Высоко стояла слава нашего родного воинства, много подвигов и побед записано за ним в военной истории; много также пришлось на его долю и тяжелых испытаний, но на то была Божия воля, и доблестное войско и после перенесенных бедствий не теряло той славы, которую впервые стяжало в день великой Полтавской битвы. Лютые враги нашей Родины, вот уже два года стремящиеся погубить наше Отечество, не могли, конечно, исполнить свой адский замысел, пока оно защищалось несокрушимым оплотом народной любви и миллионом штыков преданного войска, готового грудью стать против всякого врага Царя и Родины, как внутреннего, так и внешнего.
          И вот для совершения своего подлого дела умыслил враг в народе разлить яд зависти и алчности к чужому добру и в рядах ваших поколебать беззаветную преданность, с которою вы доселе исполняли свой долг, для чего стал распространять в народе подстрекательства к грабежу и погромам, а в войсках сеять подлые семена измены, не гнушаясь никакою ложью, никаким обманом, пользуясь и недавно неудачно окончившеюся войной, общим смутным состоянием и, наконец, пособничеством бунтовщиков, проникших в ваши ряды. К невыразимому прискорбию и ужасу нашему развратительные усилия свирепых врагов наших принесли прискорбные плоды, и подлая измена, как ядовитая змея, нашла путь в слабые, обманутые несбыточными прельщениями умы некоторых частей войска и, побудив их к открытому бунту, поставила дорогую Родину нашу на край погибели, а себя покрыла навеки несмываемым позором. Ужасом, стыдом и невыразимыми словами горем наполнились сердца истинных Русских людей при невероятных известиях о событиях в Севастополе, Кронштадте, Свеаборге, Ревеле1… Не хотелось верить, чтобы наш, русский матрос, русский воин был бы способен поднять преступную руку против своей же земли, хладнокровно резать своих лучших офицеров и командиров! Велики должны быть наши прегрешения, если Господь счел справедливым так ужасно наказать нас, что стыд и позор военной измены лег отныне надолго черным пятном на войско наше и на весь народ, из среды которого оно вышло.
          Дорогие, родные воины! Мы, смертельно скорбящие отцы и братья ваши, взываем к вам из глубины истерзанных горем сердец наших: не губите свою Родину, не поддавайтесь подлым наветам и подстрекательствам негодяев, втирающихся в среду вашу и развращающих ваш ум и сердце, заглушающих в вас чувства долга, дисциплины, верность присяге и любовь к своему Отечеству. Подумайте, к чему приведет измена войска? Ведь она грозит гибелью вашему Отечеству, то есть нам, вашим отцам, матерям, братьям и сестрам, всему, чтó носит Русское имя; она отдает нас, ваших соотечественников, в кабалу нашим внутренним непримиримым врагам, а землю нашу на расхищение иноземцам! Тяжесть пережитого нами в старину Монгольского ига бледнеет перед теми ужасами, которые обрушатся на страну вследствие вашей измены. Родные, дорогие воины! Пощадите же вашу многострадальную Родину, пощадите сердце вашего кроткого, доброго Царя, пощадите нас, взывающих к вам из глубины истерзанного горем сердца! Не верьте прельщениям и наговорам смутьянов, являющихся в рядах ваших под видом заботников о ваших интересах. Это подлые волки в овечьей шкуре, подсылаемые на гибель всего Русского. Извергайте их беспощадно из доблестной среды вашей. Помните, что вам вверена честь и слава Русского имени, что в ваших руках находится спокойствие и безопасность обширнейшего Русского Царства, стоившего потоков пота и крови вашим предкам! Берегите же это драгоценное наследие, не растрачивайте его в угоду врагам и не покрывайте и себя, и нас грязью позорной измены!
          Не обманите нашей надежды, что все доселе случившееся есть плод прискорбного увлечения, которое не повторится в будущем!
          11 августа 1906 г.

    Итоги смуты
    I

         По поводу блестяще удавшегося взрыва на Аптекарском острову1, растерзавшего многие десятки ни в чем не повинных жертв, глава нынешнего Правительства, г. Столыпин2, поспешил оповестить во всеобщее сведение, что это ужасное преступление не заставит Правительство переменить направление своей деятельности, каковое останется неизменно либеральным.
          Заметьте: он не счел нужным оповестить, что взрывы и убийства не могут поколебать его в стремлении работать на пользу и благо России, – он спешил кого-то успокоить и уверить в своих неизменно либеральных стремлениях. Но такое заверение страдает крайнею неопределенностью и едва ли было способно подействовать успокоительно на нервы обывателя, – рядового, обыкновенного обывателя, не стремящегося ни в Таврические, ни в Мариинские законодатели3. И очень естественно, почему. Ведь и авторы, и свершители Аптекарского жертвоприношения, наверно, причисляли себя к направлению либеральному. Ведь все убийства, грабежи, насилия и разгромы совершаются во имя свободы, именуются «освободительным движением», и сторонники и участники его искренно убеждены, что деятельность их – либерального направления. К либералам же, наверно, причисляют себя и составители Выборгского воззвания, равно как и все стрелки по губернаторам, полицмейстерам и городовым, все бомбометатели и бомбопроизводители, все карманоочистители, от обирающих выручки лавок Виттевской «винополии» до дающих сражения близ Фонарного переулка в резиденции и центре действия главы тоже либерального Правительства. Идет уже третий год, как под предлогом либерализма над обывателем чинятся всевозможные насилия, сделавшие жизнь его сущею каторгой, какой не подвергаются и закоренелые преступники, ибо что; может быть хуже жизни в постоянной неуверенности в завтрашнем дне, в постоянном ожидании какой-нибудь катастрофы, личной или имущественной? Мудрено ли после этого, если объявление г. министра, что он пойдет стезей либеральною, не только не привело нас в восторг, но, напротив, охладило надежды на защиту от либеральных насилий, в конец отравивших нам существование?
          Конечно, оставалась еще слабая надежда, что либерализм кабинета г. Столыпина будет иного характера, чем таковой вожаков «освободительного движения»; но ведь пуганая ворона куста боится, говорит пословица, и ворона-обыватель трепетала в жутком ожидании приложения либеральных экспериментов сверху, на его спину, уже исполосованную ударами либерального произвола снизу.
          И дождались…

    II

         Последнее десятилетие нашего государственного бытия, руководимого графом Витте, который, несомненно, был влиятельнейшим членом Правительства, ознаменовалось таким развитием бюрократического произвола и чиновничьих хищений и беззаконий, подобного которому не было даже в так называемое дореформенное время.
          Россия невозбранно расхищалась и развращалась системой всеподданнейших докладов, коими злоупотребляли безгранично гг. министры вообще, а влиятельнейший г. Витте, – тогда еще не сиявший графским титулом за позор России, – в особенности. Этот исключительный способ проведения законодательных мер стал обычным, и таким образом гг. министры устранили контроль и участие Государственного Совета в разработке важнейших мероприятий и, обманывая Верховную Власть, стали на ее место неограниченными вершителями судьбы Империи. Их самовластие, беззакония и неспособность справедливо возмутили всех, кому было доступно понимание ненормального хода нашей государственной машины, и дали в руки бесчисленных врагов наших, внутренних и внешних, сильное оружие, которое номинально было направлено против ненавистного всем «бюрократически-полицейского строя», а на самом деле против всего нашего государственного уклада, начиная с Самодержавия и кончая исторически сложившимся крестьянским бытом.
          Бюрократические верхи, тотчас же, разумеется, понявшие эту конечную цель вражеских стремлений, принявших заманчивое и соблазнительное название «освободительного движения», не только их не испугались и им не противодействовали, но вступили с ними в теснейший союз, – и наитипичнейший бюрократ, совесть которого обременена бóльшим количеством злоупотреблений властью и беззакониями, чем всех его товарищей, взятых вместе, тот же пресловутый г. Витте, стал во главе движения против использованного им в личную выгоду и славу старого режима. Теснейшая связь его с тем, чтó называется у нас революцией, теперь выяснилась для всех, и его отношения к Совету Рабочих Депутатов и Гапону, содержавшемуся им на казенные деньги, не оставляют в том никакого сомнения.

    III

         Рескрипт 18 февраля 1905 года4 дал полную возможность исправить обнаружившиеся недостатки нашей государственной машины, узнать и удовлетворить все истинные и неотложные потребности Русской жизни, Русского населения. Всем известно, какие последствия вызвал этот акт. Все бюрократы сверху и наше неискусно-политическое общество снизу, под одну и ту же тайную диктовку вражеских влияний, с усердием не по разуму, занялись поспешным реформированием нашей Родины на самый красный фасон, в результате каковой работы явилась сначала никого не удовлетворившая Государственная Дума 6 августа, а затем сварганенный тем же злым духом России, только что опозорившим ее Портсмутским миром, вынужденный наглейшим обманом Верховной Власти и неслыханными преступлениями, – закон 17 октября, не оставлявший камня на камне от многовековой работы созидания Руси и отдавший ее на неограниченный произвол кучке неистовых демагогов под видом «достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей».
          Все это делалось под предлогом борьбы с бюрократическим строем. Ну что же? Избавились ли мы от ненавистного всем «бюрократически-полицейского режима», от подлого «приказного строя»? Увы, кажется, – и не только кажется, но до осязательности очевидно, – что нет, и никогда еще бюрократический произвол и беззакония не неистовствовали так сильно, как с тех пор, когда новая серия бюрократов общественных вступила в состязание с чиновничьею, ради совместного разгрома России и захвата в свои руки верховной над нею власти. В этом хаосе погибло все, чем мог дорожить истинно Русский человек. Погибло Самодержавие, оставив после себя призрак, за который тщетно хватаются оставшиеся верными историческим заветам Родины; исковерканы основные законы, составлявшие незыблемое основание государственного устройства; погибло образование, позорно загубленное его руководителями; расшатана Православная Вера и отдана на поругание всех иноверий до еврейского включительно; погублена армия, безнаказанно и невозбранно растлеваемая явною и тайною, устною и письменною пропагандой; погибло всякое благоустройство государственное, личная и имущественная безопасность не только отдельных лиц, но и общественных и государственных учреждений, и, наконец, – как достойный венец такой дьявольски-разрушительной деятельности, – в последних днях сих разгромлен вековой уклад крестьянского быта, и крестьянину даровано право, – в котором ныне царствующее Правительство обещает всячески помогать ему, – стать как можно скорее безземельным батраком, пролетарием, вместо собственника неприкосновенного и неотчуждаемого земельного участка.
          Да, погибло все, что можно было погубить, но бюрократический режим остался во всей его неприкосновенности, и во всей его беззаконности и неограниченном произволе доламывает последние остатки русской самобытности на либеральный манер, ни разу не усомнившись в своей бюрократической непогрешимости, совершенно так же, как год тому назад беспощадно ломалось все, что лежало на пути графа Витте к президентству над Российскою республикой.

    IV

         В самом деле, какая же разница существует между эпохой дореформенной, временем владычества графа Витте и настоящими правителями? Нравственная, да, громадная. Никто не может заподозрить настоящих руководителей в таких личных стремлениях, которые обнаружились в авторе Сахалинского расчленения.
          Но разве по существу не продолжается тот же личный произвол, какой царствовал у нас год и два, и десять лет тому назад? Произвол не Самодержавия, но министров, справляющихся только со своими личными вкусами и воззрениями и знать не хотящих того, что; думает народ, что ему действительно нужно.
          И что дальше, то хуже. Прежде была хоть слабая узда, сдерживавшая особо неудобные фантазии наших временщиков в лице Государственного Совета. Когда явилась настоятельная надобность в усиленном контроле над бюрократией, то эта же бюрократия создала Государственную Думу, составленную из самых отъявленных врагов России, не только в массе попавших туда инородцев, но в их прихвостнях туземного происхождения. Конечно, такое антинародное учреждение, одушевленное лишь одним стремлением захватить министерские портфели, а с ними и власть, в свои руки, не могло быть ни контролирующим, ни регулирующим государственную деятельность аппаратом, – и Верховная Власть, несмотря на свое ангельское долготерпение, вынуждена была распустить это собрание алчущих власти бесноватых.
          Но для какой надобности прекратилась деятельность Государственного Совета на все время до созыва новой Думы, – решительно невозможно понять. Хотя туда и попали гг. Трубецкие, Таганцевы5 и им подобные, государственная мудрость и понимание русских интересов у коих весьма недалеки от таковых же Родичевых, Петрункевичей, Набоковых6 и им подобных, но была же там и группа настоящих Русских государственных людей, прекрасно осведомленных о пользе и нуждах России, которые могли и парализовать вредное направление гг. Таганцевых и просветить Правительство в его, быть может, совершенно добросовестных заблуждениях. Но за прегрешения Думы лишили и Государственный Совет права голоса в судьбах России, – и вот продолжается тот же ничем не сдерживаемый бюрократический произвол, хоть и в руках лиц, ничем не опороченных и воодушевленных, без сомнения, самыми искренними желаниями принести пользу своему Царю и Отечеству.
          Но недостаточно хотеть, надо еще уметь, знать и понимать.

    V

         Не входя в оценку всех ненужно-спешных реформ, все разоривших и пока ничего не создавших, мы только напомним нашему настоящему правителю, что он даже под бомбами решился следовать либеральному направлению.
          Как же он понял и проявил это направление? Проявил его чисто бюрократически, предпринимая коренную ломку народной жизни, не посоветовавшись не только с народом, но даже и с поддельными его представителями; а понял он либеральное направление совершенно так же, как и всею Россией проклинаемый его предместник: в разрушении крестьянского быта, в покровительстве инородческим стремлениям вообще и еврейским в особенности, и в неприкосновенной прелести невероятно-нелепой выборной системы, которая может провести в Государственную Думу лишь интриганов и мошенников, но отнюдь не людей достойнейших, доверием народа облеченных.
          Таким образом, мы присутствуем при изумительном зрелище:
          люди, лично безукоризненной репутации, исполняют йота в йоту программу государственного разложения, составленную нарочито для сего графом Витте при содействии всего враждебного истинно русским началам. В «Кабинете» настоящего, безукоризненного лично премьера действуют те же влияния, господствует то же направление, как и при премьере совершенно противоположных нравственных качеств. Совершенный последними узаконениями разгром крестьянского быта вообще и крестьянской общины в особенности соответствует как раз тем стремлениям, которые проявились весьма ярко в «Записке по крестьянскому быту» С. Ю. Витте7.
          Юдофильство этого господина находит также очень горячих сторонников в кабинете г. Столыпина и в его официозах, хотя им не может быть неизвестно отношение Русского народа к еврейскому вопросу. Ввиду всех действий настоящего кабинета мы имеем полное право сказать, что, хотя графа Витте устранили от участия в государственном разрушении лично, но вся его разрушительная программа пунктуально выполняется его преемниками. И если при г. Столыпине введены против разбойников военно-полевые суды8, то в такой бессистемности, непоследовательности, в такой гомеопатической дозе, которая нимало не убивала аллопатических размеров общегосударственного разбоя, не достигавшего таких грандиозных размеров, как теперь, даже и в правление гр. Витте.
          Таким образом, если этот злой гений России губил ее сознательно, с определенною, эгоистическою целью, то во имя чего же губят Русское Государство эти «честнейшие» люди? От явного врага и негодяя можно все-таки защититься. Не горше ли положение, когда Родину бессознательно разрушают безукоризненные руки, – а в этом теперь едва ли может быть хоть малейшее сомнение.
          24 ноября 1906 г.

    «Революционеры справа»
    I

         Количество и численность состава так называемых «правых » партий быстро увеличивается, деятельность их растет и оживляется, и из области отвлеченных стремлений переходит к практическим начинаниям, крупному развитию которых препятствует только неимение достаточных материальных средств для их осуществления. В среде самих сообществ не только не замечается ослабления тех чувств, которые вынудили Русских людей, дорожащих своею самобытностью, соединиться для ее защиты, но, напротив, эти чувства разгораются все ярче и ярче, и все плотнее и плотнее сплавляют в одно целое многочисленные патриотические организации, образовавшиеся первоначально совершенно независимо одна от другой, но потом слившиеся в едином стремлении спасти Родину от обезличения и разгрома политического и материального.
          Но по мере того, как разрасталось единение Русских людей для защиты дорогих им начал и русских государственных и народных интересов, разрасталось и количество многочисленных врагов его. Не говоря уже о всех «левых» партиях, от конституционалистов до анархистов включительно, окрестивших союзы Русских людей презрительною кличкой «черносотенцев », к ним в последнее время присоединились люди и органы, так сказать, благонамеренные, но которые, по меткому выражению знаменитого сатирика, и сами хорошенько не знают, чего они хотят: не то конституции, не то севрюжины под хреном. Подобно тому, как все якобы либеральные органы наименовали союзы Русских людей черносотенными для ложной характеристики к грубым насилиям, – так эти политические ублюдки, желая доказать вредоносность «правых» не меньшую, чем бомбометателей, определили это патриотическое движение «революцией справа». Наконец, в последнее время к числу порицателей деятельности «правых» (разумея под этим названием все русские партии, не отрекшиеся от Самодержавия и борющиеся против подчинения русских интересов инородческим) присоединился и такой почтенный русский орган, как Русское Дело (№ 47), и устами своего руководителя, предрекает им предстоящее неминуемое крушение по причине неимения «программы» и, называя их «самодержавниками вопреки Высочайшей воле», ставит их в положение бунтовщиков, стремящихся якобы к разрушению существующего с 17 октября прошлого года государственного строя.
          Обвинения, как видите, сыплются на «правых» весьма тяжкие, стремления (возвращение к старому испытанному порядку) приписываются крайне несимпатичные. Поэтому нам, то есть «правым», будет не бесполезно проверить самих себя и нашу действительность, – не кроются ли в ней действительно те ужасные преступления, в которых нас так решительно обвиняют не одни сторонники пролетариев всех стран, но и органы, казалось бы, достаточного политического развития и несомненно большого влияния на обширный круг читателей?

    II

         Итак, мы – «революционеры справа». Для проверки справедливости этого нарекания надо прежде всего определить, что разуметь под наименованием революции. По нашему мнению, это есть насильственное стремление к разрушению существующего государственного строя и к захвату власти в свои руки.
          Можно ли найти эти неизбежные революционные проявления в действиях «правых»?
          Едва ли наши обвинители будут в состоянии указать хоть на один пример насильственных действий «правых» против существующего порядка в Верховной Власти Государства. Если они полагают, что, высказываясь твердо и неизменно за Самодержавие, правые идут против Высочайше утвержденного 17 октября будто бы конституционного образа правления, то ведь в этом кроется очевидное недоразумение, и заблуждающеюся стороной являются отнюдь не «правые», а сами их обвинители, жертвы неопределенных и неудовлетворенных желаний.
          Чем могут хулители «правых» доказать, что Высочайшею волею введено у нас конституционное правление? Мы не знаем ни одного правительственного акта, в котором бы это упоминалось, и Манифестом 17 октября Государь даровал не конституцию, но самодержавно установил известный порядок будущего законодательства, который тою же Самодержавною Властию может быть и изменен, если окажется неудовлетворительным. Господам, столь твердо уверенным, что Россия превращена в конституционное Государство, мы только напомним (а С. Ф. Шарапов и сам это помнит, как видно из его статьи в № 47 Русского Дела), что гораздо позднее 17 октября Государь во всеуслышание произнесет: «Самодержавие Мое останется таким же, как было встарь».
          Против кого же революционируют «правые», оставаясь верными Самодержавию, не окургуженному какими-то ограничениями, а такому, каким оно было встарь? Уж если нас признавать разрушителями существующего порядка, то каковым же надо признать и Самого единомышленного с нами Государя Императора, но в таком союзе (если бы он существовал!) мы смело готовы бороться против всех бесчисленных врагов наших политических исповеданий, полные уверенности в несомненной победе, потому что с таким Царем и за такого Царя стоит весь Русский народ. Но, оставаясь верными принципу Самодержавия, союзы Русских людей не могли бы быть названы революционными даже и в том случае, если бы Государь отрекся от Самодержавия. Это Он совершил бы тогда революционный поступок, ибо нарушил бы народную волю, ясно и несомненно выраженную при избрании Его предка. Если бы Государь убедился, что Россия не может далее управляться Самодержавною Волей, Он должен был бы отдать решение этого вопроса народу, от которого получил Свое Самодержавие.
          И если бы это было сделано так, если бы была найдена правильная форма народного голосования, а не опрос либерально-паразитных учреждений, существующих под именем земских и городских самоуправлений, – то мы уверены, что народ не пожелал бы променять Самодержавного Царя на 500 безответственных представителей. И Государь должен был бы подчиниться такому народному решению, если бы даже оно противоречило Его личным убеждением, или же отказаться править вопреки им. Но Он Сам признает Свое Самодержавие оставшимся непоколебленным, Он Сам призвал Русских людей к объединению вокруг Своего Самодержавия, – во имя чего? Разве во имя конституции? Да ведь это же было бы верхом нелепости. Поэтому «правые», протестуя и борясь всеми доступными им законными способами против покушений разрушить Россию – такую Россию, какою она была встарь, усилиями революционеров сверху, переполняющих Петербургские правительственные учреждения, с пресловутым «Кабинетом» во главе, – совершают акт законной защиты своего Отечества от злонамерения и недомыслия. В этом нет ни малейших признаков революционности, и надеемся, что бешеная травля газетной злости не поколеблет убеждений ни одного из многомиллионных ныне защитников Русского дела, а тем более их стойких и энергических главарей.

    III

         Столь же мало справедливы и разумны осуждения «правых » партий в неимении определенной, разработанной программы. Если бы те миллионы людей, которые объединились теперь, движимые любовью к Родине, не имели этого всецело охватывающего их ум и сердца побуждения, тот никакая, хотя бы идеально разработанная, программа управления Россией соединить и сковать их в крепкое однородное тело не смогла бы. Их сплавила не программа, а идея, которая должна быть положена в основу правительственной программы. Эта идея, выражаемая тремя словами: Бог, Царь и Родина, понятна всякому истинно Русскому человеку и безо всяких разъяснений способна проникнуть в самую глубь его души и воспламенить ее даже на смертный подвиг. Строить хитрые программы управлений не может быть делом патриотических массовых организаций, нижè их главарей. Их дело – силой выражения своих чувств крепко стоять и оберегать основы Русской государственности, так несомнительно ясно выражающейся в приведенном трисловии: Бог – святыня Русской народной души, беззаветно верующей и получающей духовное удовлетворение и внешнее выражение в обрядах православного исповедания; Царь – олицетворение высшей справедливости и нелицеприятия, высший, свободный, неограниченный Судия и Властитель, Защитник обиженных и Каратель обидчиков; и Родина – необъятное пространство земли, приобретенное Русскою кровью и обильно политое трудовым народным потом не одного крестьянства, но всех Русских деятелей на всех ступенях государственной деятельности. Вот эти три начала, три корня своей государственности, настоящие Русские люди будут защищать до последнего издыхания, и никаких иных программ им не нужно, ибо нет такой программы, которая согласила бы всех без противоречий. Выработать ее в толпе нет возможности: это – дело избранных Высшею Властию выразителей народных нужд и желаний при разумном и неослабном контроле лучших Русских людей.
          Почтеннейший С. Ф. Шарапов, упрекающий «правых» в беспрограммности, лучше и ближе, чем кто-нибудь, должен знать, насколько бесполезна детальная программа для подъема народных чувств, раз они возникли не искусственно, а на основных отвечающих народному самосознанию. Посмотрите, миллионы Русских людей крепко сплотились не вокруг программы Грингмута1, или Дубровина2, Никольского3 и других стоящих в центре этого народного движения: они объединились на призыв постоять за Веру Православную, за Царя Самодержавного и за права свои – Русского народа. Всякое прибавление какой-нибудь подробности к этим основным заповедям русского катехизиса будет только разжижать стойкость, густоту и крепость цемента, связующего группы «правых» от Петербурга до берегов Черного моря и от Москвы до Иркутска.
          А вот у С. Ф. Шарапова имеется во всех деталях разработанное здание государственного благоустройства. Однако много ли сторонников собрал он вокруг своего домика, который он сам, конечно, считает верхом государственной премудрости? И можно сказать наверно, что такой решительный неуспех происходит не от недостатков его программы государственного управления, хотя и очень спорной, но от ее ненужности и неуместности в борьбе за Русскую землю в настоящей ее стадии.

    IV

         Здесь уместно будет упомянуть об одном шулерническом приеме, хотя очень грубом, но, к несчастию, практикующемся с большим успехом политическими мошенниками в среде политических простофилей, боящихся пуще огня показаться нелиберальными, каковою передержкой увлекаются часто и очень почтенные деятели.
          Начиная от Сахалинского сиятельства4 и кончая мелкими земскими сосунами обывательского достояния, и от Нововременских хамелеонов до исступленно-революционных листков все на разные лады и голоса старались внушить своим читателям и слушателям, что торжество «правых» будет торжеством произвола кнута (sic!)5, восстановлением «опричнины», бюрократически-полицейского режима, беззакония и прочих ужасов. Но ведь это же самая подлая ложь, самая чудовищная клевета и передержка! Только злонамеренная подлость могла людей, стоящих за старый государственный порядок, превратить в людей, ратующих за старые беспорядки и беззакония, от которых более всего страдали именно Русское население, Русские интересы. Ведь это обвинение есть самый бессовестный подлог, самая наглая, очевидная ложь, нарочито пущенная в обращение для того, чтобы отвратить Русских людей от коренных русских начал, скрепляющих целость Государства, и отдать его на съедение сторонникам чуждых нам форм и жадных стремлений инородцев всех мастей забрать в свои хищные когти не только экономические силы страны, но и политическое ею распоряжение. Нет такого образа правления, при котором были бы невозможны злоупотребления, и они существуют в конституционных и республиканских странах не в меньшей мере, чем в неограниченных монархиях. Все дело в людях: распорядителях, властителях и исполнителях.
          Какой режим обеспечивает лучше Государство от злоупотреблений, – это вопрос весьма спорный. Но беспристрастный наблюдатель может сказать только одно: что сильная власть всегда вела Государства к процветанию, а слабая – к падению. Самодержавие исторически доказало, что, несмотря на все злоупотребления администрации, эта форма правления наиболее сродни Русскому народному духу и понятию о власти. И Русское Государство процветало и крепло тогда, когда наши Цари наиболее проникались принципом Самодержавия и твердо проводили его в управление Государством; и наоборот, Государство слабело, расстраивалось и клонилось к распадению и гибели при ослаблении Самодержавной идеи. Кажется, доказательств не нужно ввиду воочию совершающегося и, хотя недавнего, но, увы, столь уже далекого от нас прошлого. Перестаньте же лгать на «правые» партии. Только заведомая клевета разрушителей и скорбные головы политических недоумков, которыми у нас не то что пруд, а хоть море пруди, могут приписывать «правым» революционные стремления и желание возврата бюрократически-Петербургских подлостей, которые не только не унялись, но еще пышнее расцвели под сению поспешно, но неразумно выпеченных реформ, убийственных для существования Русского Государства.
          Вам не смутить здравый смысл Русского народа, уже почуявшего беду и собирающегося для отпора злодейским рукам, дерзко протягивающимся к его святыням. Уже он услышал призыв своего Государя к объединению, повторенный передовыми бойцами за русские интересы. Искра их горячего слова уже проникла в миллионы русских сердец и, даст Бог, настанет день, когда в могучем пламени народного негодования погибнут без следа все его вóроги, как громящие Русь убийствами и грабежами, так и отравляющие ее смертоносным ядом противоестественных губительных реформ из комфортабельных министерских революционных кабинетов.
          3 декабря 1906 г.

    Тревожное будущее

         Увлеченные игрой в Государственную Думу с ее прези- диумами, рассадкой 137 партий, на которые дробятся «луч- шие» избранники «сих дел мастеров», поглощенные забота- ми и гаданиями о «блоках», из которых образуются центр и фланги третьей по счету законодательной игрушки, ни прави- тельственные, ни выборные, ни общественные малолетки не обращают ни малейшего внимания на новое грозное явление действительной жизни, которое, наверно, возбудило бы силь- ную тревогу в умах государственных людей, достойных этого наименования.
          Мы говорим о все возрастающем вздорожании пищевых продуктов вообще и зерновых в особенности. Устрашающее свойство этого явления заключается в том, что причина его не может быть объяснена всеобщим неурожаем хлебов в мире, ни истощением мировых запасов, и, хотя жатва настоящего года вообще дала результаты ниже прошлогодней, но эта раз- ница далеко не соответствует стремительному подъему цен на зерно. В частности же в России урожай нынешнего года дал продовольственных хлебов почти на 120 милл[ионов] пудов более прошлогоднего, а, между тем, именно у нас-то и замечается наиболее сильный рост цен на хлеб, готовый принять размеры непоправимого народного бедствия. Уже и сейчас, когда хлебные запасы далеко не истощены, крестья- не промышленной полосы России вынуждены покупать ржа- ную муку по ценам, коих она не достигала в минувший «го- лодный» год. Несмотря на то, что сбор ржи, по исчислению центрального статистического комитета, в нынешнем году более против прошлогоднего на 232 миллиона пудов; торгов- цы уездных городов, опасаясь (хотя совершенно напрасно) крупного падения цен, не запасаются более или менее зна- чительными партиями ржаной муки, которой поэтому часто недостает для удовлетворения спроса, и цена ее в один базар поднимается до совершенно невероятных размеров. Так, на- пример, нынешнюю осень в гор[оде] Алексине она не раз до- стигала до 1 р. 90 к. за пуд очень плохой муки. Что же ожидает нас впереди, весною и летом будущего 1908 года? Можно ли надеяться на улучшение? К несчастью, не только нет никаких оснований ждать улучшения, но будущее положение государственного продовольствия и сельского хо- зяйства представляется в самых мрачных красках.
          Как мы уже сказали, дороговизна хлебов едва ли проис- ходит только от его неурожая в странах, служащих главней- шими поставщиками на мировой рынок, – причины случайной и преходящей; но для России есть другая причина, гораздо бо- лее опасная, и не только не преходящая, но грозящая принять размеры, гибельные для Государства. Она заключается в аграрной, с позволения сказать, «по- литике» дирижеров Министерства Земледелия и прочих функ- ций, на него возложенных. Министерство это, как видно из ежедневных газетных сообщений, ревностно преследует на- меченную себе цель – уничтожение частного землевладения. Каждый день мы читаем о кончине культурного хозяйства на пространстве тысяч и десятков тысяч десятин при благосклон- ном содействии Крестьянского Банка, этого бюро похоронных процессий благоустроенных хозяйств, предающего их трупы Землеустроительным комиссиям на бесповоротное растерза- ние в отрубные кусочки, дабы и в будущем не оставалось на- дежды на воскрешение правильной на них культуры. У нас нет под руками цифр, но, сколько помнится, разрушители част- ного землевладения не раз возвещали о миллионах десятин, вырванных ими из рук, заботливо обрабатывавших их доселе усовершенствованными приемами и орудиями и преданных под царапание допотопной сохи и способов, практиковавших- ся в каменный период человеческих познаний.
          Вред государственному сельскому хозяйству, наноси- мый этою политикой, во много раз пагубнее неурожаев, по- громов, поджогов и всех грабительско-разбойничьих приемов «освободительного» движения. Как ни ужасны эти явления, но они все-таки временные. Как ни деликатно относится наше Правительство к преступным действиям злодеев, все же мож- но надеяться, что оно рано или поздно одумается, ну, хоть под влиянием свежесобранной Государственной Думы, в ко- торую вошло много людей честных и не лишенных здравого смысла, но надеяться на то, что Правительство откажется от политики разрушения частного землевладения, нет реши- тельно никаких оснований.
          Конечно, могут возразить, что Правительство никого не принуждает продавать свои земли, что Крестьянский Банк по- купает только то, чтó предлагается добровольно и что воль- но же землевладельцам бросать свои имения и бежать из них. Добровольно! Хороша добровольность под страхом грабежа, поджога, под ножом или дулом револьвера усовершенствован- ной системы убийц, против которых не принимается никаких действительных мер, которые бы хоть в малой степени соот- ветствовали ужасным размерам бушующего по всей России зла. Несмотря на учреждение стражников в каждом уезде, мы, злосчастные обитатели усадеб, остались все-таки вполне беззащитны и предоставлены на произвол всякого насилия. В самом деле, как может предохранить землевладельца от нападения злоумышленников хоть целый полк стражников, квартирующихся в уездном городе или при становых кварти- рах, хотя бы находящихся и в недальнем расстоянии от места преступления? Грабеж, насилие, убийство – дело нескольких минут, в течение которых может защитить только оборона, на- ходящаяся на месте, когда она может услышать тревогу или крик о помощи, но, находясь на расстоянии хотя бы таковом, на котором не слышен ясно звук выстрела, она уже бесполезна для предотвращения преступления и годится только в пого- ню за преступниками, в девяти случаях из десяти бесплодную. Учреждение стражников, таким образом, может прекратить только, так сказать, длительное преступление или нарушение прав собственника, как, например, самовольный захват земли крестьянами, лесные порубки и т. п., чисто «аграрные», менее всего беспокоившие землевладельцев даже в самый разгар этого «движения», когда не столько захватывались чужие земли и леса, сколько громились и уничтожались усадьбы, скот и хо- зяйственные запасы.
          Хотя нет того газетного листа, в котором читатель не встретил бы сообщения о грабежах, убийствах и пожарах, но это не составляет и десятой доли действительно совершаю- щихся преступлений, в особенности участившихся в минув- шую осень, когда в России систематически выжигались только что собранные запасы хлебов и корма. Редкую ночь нам, оби- тателям деревенских усадеб, не приходилось наблюдать заре- ва, а то так и нескольких сразу. Жгли не только так называемых «помещиков», жгли и крестьян, без выбора, кого попало, бедного или зажиточного, лишь бы спалить и без того скудный сбор, едва достаточный хоть на ползимы. Земские страховые суммы по большей части растраче- ны или разграблены, частные Страховые Общества отказываются совершенно принимать на страх продукты сельско- хозяйственного производства. Только в одном из Московских Страховых Обществ было зарегистрировано за минувшее лето более 600 сельских пожаров, и каждый день прибавляет десятки новых.
          О грабежах и убийствах тоже только малая часть сведе- ний попадает в печать. Сколько пострадало безвестно лавочни- ков, трактирщиков, священников и деревенской мелкоты, даже из землевладельцев; недостало бы никаких газетных листков для их полного перечисления! Как же вы хотите, чтобы люди не стремились отделаться от жизни в условиях такой полной беззащитности и при совершенной безнадежности улучшения в будущем? Поэтому совершенно естественно, что они пользуются первою же представившеюся возможностью отделать- ся от такого опасного вида собственности, каковым является в настоящее время земля, и спешат предложить ее редкому, по нынешним временам, покупателю – Крестьянскому Бан- ку. Таким образом, приобретены или переданы землеустрои- тельным комиссиям для превращения в отрубно-хуторскую окрошку уже сотни тысяч, а может быть, и миллионы десятин земли, и настолько же, следовательно, уменьшилась пло- щадь благоустроенных хозяйств, которые почти единственно доставляют на внутренний и международный рынок избыток сельскохозяйственных продуктов, продовольствующих наше неземледельческое население и балансирующих нашу внеш- нюю торговлю.
          Очевидно, что с дальнейшим переходом культурных имений в крестьянское землевладение, хотя бы и отруб- ное, количество зерна, поступающего на рынок, должно все уменьшаться, до тех пор, пока крестьянин из сельскохозяй- ственного дикаря не превратится в разумного, прилежного и знающего земледельца, чего в скором времени ждать невоз- можно. Вот в этом-то неминуемом прогрессивном уменьше- нии производительности возделываемой площади, которому так неразумно содействует «аграрная политика» правящего «Кабинета», и заключается главная и неустранимая причи- на непомерной повсеместной дороговизны хлеба. Рынок чует грядущее бедствие, предчувствует неминучие недоборы, не зависящие от одних только атмосферических причин, и пото- му крепко держится за имеющиеся запасы, в полной уверен- ности, что в будущем нет причин к понижению цен, а следо- вательно, и к убыткам.
          Положение еще не разбежавшихся землевладельцев край- не неуверенно, и потому почти повсеместно естественно при- остановился рост хозяйств и, наоборот, явилось стремление к сокращению, так сказать, к заблаговременному приготовлению к весьма вероятной ликвидации. Это в особенности наблюда- ется среди среднего и мелкого землевладения, не имеющего средств к самообороне, как это практикуется теперь в богатых экономиях, охраняемых собственною вооруженною стражей из кавказских разноплеменностей. Количество скота постепенно уменьшается, и там, где еще два года назад откармливались 200–300 голов, теперь держат 50–60, распродав что; было возможно. Отсюда – уменьшение удобрения, а следовательно, и урожайности, небывалая дороговизна мяса и почти полное исчезновение на провинциальных рынках молочных продуктов.
          Вот те цветочки, которые выросли на почве «аграрной политики» правительственных мудрецов, которые забыли, что в России имеется 2000 миллионов десятин, из коих лишь 1/ часть обработана, и, вместо забот о расширении культурной площа- ди, занимаются ее сокращением, в видах совершенно мнимого крестьянского благополучия. Каковы же будут ягодки? Осмеливаемся очень рекомендовать этот наиважнейший вопрос нашего существования особливому вниманию третьей по счету, но первой, надеемся, по благоразумию, Государственной Думы.
          10 ноября 1907 г.

    Третья Государственная Дума

         Члены Государственной Думы разъехались на вакации. Это удобное время сказать несколько слов о Думе третьего созыва1. Всем известно, как мало были похожи на серьезное за- конодательное собрание «достойнейшие» двух первых Дум; поэтому естественна та тревога, те сомнения, которые охва- тили обывателей в ожидании того, «что день грядущий нам готовит»2.
          Теперь ожидаемое осуществилось, и хотя прошло еще не много времени со дня открытия Думы и «доверием народа об- леченные» еще не успели фактически проявить свою «работо- способность», однако облик ее уже выяснился с полнотою, не оставляющею места никаким сомнениям.
          По внешнему виду она представляет совершенную противоположность двум своим предшественницам, начиная с одеяния и кончая поведением. Насколько в первых преобла- дали косоворотки и «пинжаки» с соответствующим невежеством и необузданностью выражений, настолько в последней преобладает сюртук и тщательная обработка языка. Насколь- ко уволенные Думы вели себя неприлично при вступлении в законодательный храм, коего они оказались неожиданными жрецами, настолько же корректно и безупречно было пове- дение нынешнего состава, и хотя в него попало немало особ из прежнего заремаренного, но часть их не сочла теперь воз- можным подражать свинье за столом, а часть наилевейшая демонстрировала лишь отсутствие в моменты особенно не- приятные ее «сознательности». Это с внешней стороны. Ка- ково же внутреннее содержание настоящего собрания, име- ются ли данные для суждения о его характере и не будет ли оно преждевременно? Едва ли. Прения об ответном адресе на приветствие Государя совершенно выяснили отношение Думы к самому существенному и главному вопросу – вопро- су о Самодержавии и конституции, который уже третий год повергает все Государство в неисчислимые беды. Все, чтó ни пережили мы за это время, все ужасы, преступления, бунты гражданские и военные, все это совершалось, совершается и будет совершаться под предлогом борьбы между этими дву- мя противоположными, взаимно одна другую исключающи- ми, системами государственного устройства.
          Я говорю: под предлогом, потому что, в сущности, заку- лисные вдохновители и руководители нашей так называемой революции имеют в виду вовсе не благоустройство России под тою или другою формой правления, а ее окончательный разгром и разрушение. И теперь можно сказать безошибоч- но, что если Первая и Вторая Думы состояли из исполните- лей велений революционных главарей, из рядовых деятелей мятежа против существующего государственного строя, то в Третью Думу проникли все полководцы революционных ар- мий со своими главными штабами. В самом деле, разве мож- но не признать революционною партию октябристов? Разве не заявили они с трибуны, во всеуслышание, что цель их – стремление к установлению конституционных начал государ- ственного правления? И это в то время, когда еще не высохли чернила, которыми они расписались в верности Верховной Власти Самодержавного Императора. Их поведение в прени- ях по тексту адреса ясно показало, что в их понятиях Самодержавие противоположно конституционализму, ими прово- димому; но ведь так недавно такое стремление было признано высшими властями в лице Петербургского градоначальника и Министра Внутренних Дел и представителями закона – в лице Сената, преступным, и мусульманской партии, имевшей те же цели и стремления, было отказано в регистрации. Таким образом, ясно, что партия, принявшая название 17 октября и стремящаяся к установлению в России конституции, стре- мится к ниспровержению существующего государственного строя, а потому, несомненно, должна быть причислена к со- обществам преступным. О кадетах и левейших и говорить нечего. В основном вопросе государственного устройства они оказались все одного мнения и составили большинство в 212 человек. Избранников же народных, действительно верных существующему государственному строю, установленному 17 октября 1905 г.3 Самодержавною Властию и признающих Верховную Власть Самодержавного Царя, оказалось, судя по количеству подписей под адресом фракции «правых», 115 человек. Хотя Правительство, как мы видели, в лице высших административных властей и блюстителей законов уже вы- сказалось о существующей форме Правления, но в первом же выступлении своем пред народными избранниками оно, как и следовало, и требовалось Думским разногласием, устами г. Председателя Совета Министров, ясно и категорически под- твердило, что Россия управляется на началах Самодержавия, «определившего пределы Высочайше дарованного» стране «представительного строя». К этому г. Столыпин добавил:
          «Проявление Царской Власти во все времена показывало так- же воочию народу, что историческая Самодержавная Власть и свободная воля Монарха являются драгоценнейшим до- стоянием русской государственности». Драгоценные слова! Как жаль, что г. Столыпин не высказал их раньше, по крайней мере, до выборов в Третью Государственную Думу. Может быть, тогда гг. октябристы постарались бы сообразоваться со взглядами Правительства по основному вопросу существую- щего государственного строя и поняли бы очевидное: что можно сидеть в Таврическом дворце по воле Самодержавного Царя и без всякой конституции, а ведь теперь – чем же они от- личаются от партий противогосударственных, как бы они ни назывались? Правда, они не наймут убийцу для уничтожения неприятного им члена существующего «режима», они, пожа- луй, не откажутся выразить им порицание, но они не только ничего не сделают для упрочения существующего строя, но будут содействовать и сочувствовать всему, чтó поведет к его ослаблению и крушению. Таким образом, теперь вполне определилась грань, отде- ляющая признающих существующий государственный строй и подчиняющихся действующим основным законам от стремя- щихся к государственному перевороту.
          К последним следует, несомненно, причислить не только партию, именующуюся Партией Народной Свободы4 и всех ле- вейших ее, но и Партию Октябристов, совершенно солидарных с ними в стремлении уничтожить историческое Самодержавие Русских Царей. Так как соединение всех этих групп с присое- динением к ним воздержавшихся от голосования крайних ле- вых и польского кóло5 составит значительное большинство, то и настоящая, Третья Дума должна быть признана революцион- ной. Именно революционной, а не оппозиционной. Это послед- нее наименование ей можно было бы присвоить, если бы она не одобряла законопроекты, вносимые Правительством на ее об- суждение и утверждение, при этом на стороне противников за- конопроектов могут оказаться и избранники правой фракции, но теперь, если настоящая Дума окажется и работоспособной, в чем почти нельзя сомневаться, и даже в большинстве одобри- тельно отнесется к представленным ей законопроектам, она, тем не менее, останется революционной по существу, так как устами лидеров партии, неправильно объявившей себя сторон- ницей акта 17 октября, а на самом деле являющейся его нару- шительницей, она заявила свои конституционные стремления, не вытекающие из упомянутого акта. Это не наше толкование; это без всякой сомнительности явствует из приведенной вы- держки речи г. Председателя Совета Министров; это резко подчеркнуто им и во второй его речи. «Нельзя к нашим рус- ским корням, к нашему русскому стволу прикреплять какой- то чужестранный цветок», – сказал этот сановник, а ведь на его речи, произнесенные в Думе 15 ноября6, нельзя смотреть иначе как на объявление правительственного взгляда на госу- дарственный строй, установленный 17 октября 1905 г., обяза- тельного для всех верноподданных.
          Повторяем: очень прискорбно, что Правительство ранее не определило с достаточною ясностью свои воззрения и тем ввело в заблуждение многих, примкнувших к Партии октябри- стов и добросовестно убежденных, что октябристским актом дана конституция. Может быть, и сами вожаки партии искрен- но убеждены в том, ибо очень трудно представить себе добро- порядочного г. Гучкова, или почтительнейшего экс-ктитора Московского Успенского собора – Ф. Н. Плевако (хотя он и ад- вокат) в роли революционеров, стремящихся к насильственно- му или хоть мошенническому государственному перевороту. Нам, правым, не раз приходилось и читать, и выслуши- вать упреки в том, что, проповедуя незыблемость Самодержа- вия после 17 октября, мы являемся нарушителями Высочайшей воли, установившей конституцию, и получили наименование «революционеров справа». Виновато, конечно, и Правитель- ство, которое не позаботилось с совершенною точностью вы- яснить значение Высочайших актов улучшения существовав- шего государственного строя и твердо установить, что они не упраздняют ни Самодержавия, ни Царской воли, ни значения Царского сана и вообще ни одного из наших исторических го- сударственных устоев.
          Это взаимное непонимание и привело к удивительно не- сообразным последствиям. Правительство, которое, конечно, должно обязательно стоять на почве 17 октября, вообразило, что партия, именующая себя этим числом, есть именно та, в которой оно найдет наибольшую солидарность во взглядах и наивернейших помощников по проведению их в жизнь Го- сударства. Партия 17 октября со своей стороны была добро- совестно убеждена в правильности своего конституционного понимания. И вдруг какой камуфлет! Оказалось, что им обоим только показалось! Теперь, после правительственной декларации, бесспорно, что всех вернее и согласнее с Прави- тельством поняли значение всех реформационных актов, на- чиная с 18 февраля 1905 г., правые, оклеветанные и снизу из революционного подполья разрушителями Государства, и в общественных кругах – охотниками за властью, и сверху – в заблуждении, что правые стремятся к возвращению старого «бюрократически-полицейского», совершенно исподличавше- гося режима и уничтожению всех дарованных Монаршею ми- лостию улучшений. Что «правые» подверглись самой гнусной и беспощадной клевете и всяческому поношению со стороны конституциональных и революционных партий – это весьма естественно. Но менее понятно, или даже совсем непонятно, как могло Правительство иметь такой неправильный взгляд на стремления и значение «правых» и считать их в числе про- тивников Высочайших предначертаний, и, вместо того, чтобы опереться на людей, исповедующих твердо, во всей их сово- купности, те исторические начала Русской Государственно- сти, которые, как оказалось из декларации правительства, составляют и его символ веры, искало опоры во враждебных лагерях, до кадет включительно? Предубеждение правитель- ственных руководителей против «правых» не ослабело и по- сле знаменательных слов Государя, что вернейшею опорой за- конности и порядка Он считает Союз Русского Народа, т. е. правейших из правых.
          Никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах, ни устно, ни печатно, «правые» не выражали неповиновения Монаршей воле и стремления разрушить его дело. Судить о пользе или вреде того или другого нововведения имеет право всякий, и отрицание положительных надежд, возлагавшихся на учреждение Государственной Думы по рецепту графа Витте, доселе не оправдавшихся, еще не составляет проступка против верно- подданничества. Напротив, именно долг верноподданного обя- зывает каждого высказываться по крайнему его разумению, а в поступках повиноваться установленным законам и властям.
          Так именно и поступали «правые». Считая Государственную Думу в ее настоящем виде учреждением до известной степени противоречащим сущности Русских Государственных начал и далеко не целесообразным, они, тем не менее, приложили все усилия, не противные чести и совести, чтобы провести в нее действительно лучших людей, любящих свою Родину и ей верных. Не их вина, что усилия их не имели никакого успеха в первый раз, очень малый во второй и недостаточный в настоя- щий, третий раз. Мы не знаем, насколько и в какой форме спо- собствовало Правительство избранию в Думу гг. октябристов, но несомненно, что его расположение к этой якобы вполне легальной партии, и особливо суровое отношение его столичных и провинциальных агентов именно к правым и их органам, не содействовало успеху этих последних и облегчало путь в Таврический дворец всем противникам существующего государ- ственного строя, в том числе и преимущественно октябрьским конституционалистам.
          Итак, теперь положение выяснилось, Верховная Власть и ее Правительство объявили, что существующий государ- ственный строй есть исторически Самодержавный, чуждый всяких чужеземных цветков, что обязанность Правительства, да и всякого Русского человека: «неуклонная приверженность к русским историческим началам», что «это, наконец, пре- данность не на жизнь, а на смерть Царю, олицетворяющему Россию». Слова в кавычках г. Столыпина, а курсив наш. По- хожи ли на нарисованный главою Совета Министров портрет гг. Гучков, Плевако и их сподвижники – судите сами. По нашему – сходства мало, а потому настоящая, Третья Дума, по своему составу, очевидно, революционная.
          Как наладится теперь дело при таком коренном разли- чии во взглядах на существующий государственный строй и вытекающих отсюда дальнейших стремлений – предугадать мудрено. Октябристы ли поправеют и откажутся от консти- туционных мечтаний, Правительство ли опять будет заиски- вать в левом большинстве Думы и изменит своему открове- нию – кто угадает?
          А все эти Петербургские chaines chassés croisés7 вытанцовываются на покрытом бесчисленными синяками горбе несчастного российского обывателя. О Господи, доколе?..
          19 декабря 1907 г.

    Позор выборгского воззвания.
    Речь в Московском Дворянском собрании января 1908 г. по поводу участия Ф. Ф. Кокошкина в выборгском воззвании

         Как счастлива была бы наша Родина, как счастливо было бы дворянство, если бы их честь и интересы находили много талантливых и горячих защитников, сколько их нашлось, к ве- личайшему нашему прискорбию, в этом зале Дворянского Со- брания1 на защиту участника позорного Выборгского деяния! Его поступок не только оправдывался и очищался от всякого налета бесчестности, но ставился ему в заслугу; его нравственный облик возносили так высоко, что авторитет Дворянского Собрания оказывался ничтожным в сравнении с непоколебимо утвержденной репутацией Кокошкина; одним словом, нам недвусмысленно было дано понять, что мы недо- стойны даже развязать ремень у сапога этого великого челове- ка, а не то что судить его.
          Ввиду такого неудержимого восхваления Выборгского деятеля невольно берет сомнение, уж не заблуждаемся ли мы? Не принимаем ли подвиги за бесчестный поступок? А потому да позволено будет и нам проследить поведение Выборгских героев за последний год, т. е. за время, последовавшее после экстренного Дворянского Собрания, на котором впервые было произнесено осуждение г. Кокошкину, а следовательно, и его сподвижникам.
          Что же случилось в это время, что дало бы нам материал для суждения о нравственном облике Выборгских деятелей? Прежде всего – произошел суд над ними. Один из защитников достоинств г. Кокошкина заявил, что он присутствовал на этом суде и вынес впечатления, благоприятные для судимых. Я на суде не был, но читал отчеты о происходившем на нем, и по ним составилось у меня несколько иное мнение. Мне казалось, что это судятся не Русские люди, а какая-то заезжая труппа актеров на манер мейнингенцев2, усердно разыгрываю- щая пошлую французскую мелодраму. Ну разве свойственно Русскому человеку ломаться, заранее сговорившись, в такие серьезные минуты, когда решается все будущее его?
          Нет, Русскому человеку свойственна простота, и он пре- зирает всякую ходульность, на которую взбирались с таким усердием Выборгские герои ради одобрения взиравшей на их ломание сочувственной галерки. Но для Русского ума, для Русского чувства это ломание было противно и не могло возбудить ни сочувствия, ни уважения к актерам. Затем смягчить сердца наши по отношению к преступникам могло бы их чистосердечное раскаяние. Но, кажется, что о нем и говорить нечего. Оно не проявлялось ни в малейшей степени ни до суда, ни в его течении, ни после оного. Не лишено было бы известной доли благородства и мужественное сознание в целях задуманного преступления, если бы подсудимые смело и откровенно заяви- ли, что – да, они ненавидят существующий государственный строй, что они решились не останавливаться ни перед какими средствами для его сокрушения и что они готовы понести за это кару, но не отступятся от своих убеждений. И в этом сознании преступления было бы некоторое величие непоколебимого му- жества. Проявили ли его составители Выборгского документа? Нет: ни оптом, ни в розницу, ни в одиночку. Напротив: они и их защитники оказались столь виртуозными в изобретении уловок для оправдания преступности, что далеко превзошли крючкотворство того поколения юристов, которое в дорефор- менную эпоху носило характерное наименование «крапивного семени». Они уверяли, что Выборгское воззвание было выпу- щено ими для спасения самого Правительства от взрыва на- родного негодования за разгон его представителей; они, види- те ли, своим воззванием отводили этот сокрушительный поток в русло «пассивного сопротивления». Но вы уже слышали, как активно, кроваво активно могло разразиться это пассивное со- противление, если бы Русский народ имел что-нибудь общее с этими двухвершковыми самозваными героями. Вот и все, на чем можно основать суждение о нравственном облике Выборг- ских деятелей вообще и г. Кокошкина в частности. Ни правди- вого объяснения, ни откровенного сознания.
          Обращаясь засим к г. Кокошкину, мы видим, что он отнесся с полнейшим пренебрежением к постановлению Дворян- ского Собрания и не воспользовался правом представить объ- яснения своего предосудительного поведения.
          Нас старались уверить в том, что г. Кокошкин не подал объяснения потому, что был оскорблен предъявленным ему обвинениям в бесчестии и что отвечать на таковые препят- ствовало ему чувство собственного достоинства. Едва ли мож- но признать это объяснение правдоподобным! Я полагаю, что причина молчания г. Кокошкина кроется не в этом, а в том, что для своего явно бесчестного поступка он не мог найти доста- точно убедительных мотивов оправдания, да еще письменно- го. Ведь еще словесно можно наговорить много громких, хотя, в сущности, пустых, фраз, которые могут произвести эффект и ввести в заблуждение доверчивого слушателя. Но дать пись- менное объяснение – это дело посерьезнее! Тут не отделаешься какой-нибудь ошеломляющей фразой, сказанной с известным пафосом; тут надобны логика, ясность и доказательность. Не подал он объяснения потому, что ничего удовлетворительного для себя объяснить не мог.
          Я должен еще обратить внимание гг. дворян, что вопрос о решении участи г. Кокошкина усложнился очень серьезным обстоятельством. Ведь год тому назад огромное большинство московских дворян, собравшихся на экстренное Собрание, уже высказали свое суждение и признали деяние г. Кокошкина бесчестным.
          Если теперь настоящее Собрание не подтвердит это ре- шение, – в каком положении окажутся те 192 дворянина, ко- торые высказались за удаление г. Кокошкина из среды Московского дворянства? Ведь оправдание деяния г. Кокошкина будет равносильно признанию, что эти 192 дворянина не уме- ют разбираться в вопросах чести их сословия, и тогда решится ли хоть один из них переступить в будущем порог этой залы; своим решением сохранить в дворянской среде г. Кокошкина вы нравственно исключите 192-х дворян, которые, конечно, не сочтут себя достойными восседать рядом с этим великим Вы- боргским деятелем.
          Господа, не завидно положение Российского Дворянства! Материальное благосостояние его тает; беззащитность от на- силий и аграрная «политика» вынуждают нас покидать наши родовые гнезда, политическое значение нашего когда-то пер- венствующего сословия сведено до нуля благодаря тому, что мы были устранены от всякого участия в важнейших государ- ственных событиях последних лет и нам не дали возможности высказаться по поводу совершавшегося государственного пре- образования. Осталось у нас одно достояние, хоть не высоко ценящееся на современном товарном рынке, но нам еще очень дорогое, – наша сословная родовая честь. И теперь собираются если не отнять, так хотя замарать ее. В доселе чистую, стре- мятся влить ложку дегтя и тем непоправимо ее испортить. И заметьте, что это делается вовсе не потому, что этою дворян- скою честью очень дорожит г. Кокошкин. Один из его аполо- гетов обмолвился, что, собственно, ему важно не то, останется ли он членом сословия или нет, на это ему – наплевать, а важно для него то, что исключение из сословия повлечет за собою по- терю некоторых прав и может отразиться на его материальном благосостоянии. Но если дело только в этом, то, господа, да- вайте сделаем складчину или ассигнуем из дворянских сборов достаточную сумму для возмещения этому господину матери- альных потерь! Я уверен, что все мы с большею готовностью и удовольствием откупимся от старания г. Кокошкина и его радетелей, во что бы то ни стало сохранить его место в нашей дворянской семье!
          Горячие защитники г. Кокошкина едва ли сознают, какая несоизмеримая разница между участью одного человека, запятнавшего себя позорным деянием, и охранением чести целого сословия, уже раз определенно высказывавшегося по его делу, и я осмелюсь напомнить господам дворянам, что, неся оправдание Кокошкину в его баллотировальный ящик, они тем самым превратят его в похоронную урну их дворянской чести!

    «Мы обязаны говорить Царю правду».
    Речь в Московском Дворянском собрании 1 февраля 1908 года

         Кн. П. Н. Трубецкой1 предлагает нам выразить поже- лание успеха в работе Государственному Совету и Думе, и трудно было бы возражать против такого предложения, если бы цель его ограничивалась высказанным. Но сами же ини- циаторы предложения пояснили, что оно должно служить дополнением и исправлением к только что принятому Мо- сковским дворянством Всеподданнейшему адресу2, и потому является демонстрацией против его содержания. Такое выяс- нение цели предложения кн. Трубецкого делает его совершен- но неприемлемым, ибо никаких дополнений и истолкований к адресу, одобренному большинством Собрания, допустить нельзя. Сторонники предложения наш отказ истолковывают как противление воле Государя, непризнание им образован- ных учреждений, что несогласно с выражаемыми нами чув- ствами верноподданничества. Но это клевета, которую пора разоблачить. Неправда, мы подчиняемся во всем воле Само- державного Государя, мы признаем все, что от нее исходит, а в том числе и учрежденную Им Государственную Думу, мы употребляем все усилия, чтобы послать туда действительно лучших людей, и не наша вина, если в том не успеваем. Но мы верноподданные, а не рабы. Никакое верноподданниче- ство не обязывает нас восторгаться мероприятиями, которые мы считаем ошибочными. Как ни велико наше уважение к Царю, как ни высоко чтим мы Его сан, но все-таки Царь не Бог, а человек, и может ошибаться, вводимый в обман свои- ми советниками. Как верноподданные, мы обязаны говорить Царю правду, как бы горька она ни была, указывать на ошиб- ки, а не покрывать их. И наши Цари всегда умели выслуши- вать правду, наши Монархи никогда не насиловали наших мнений, как их стремятся насиловать народившиеся полити- ческие партии. Протестанты против адреса Государю, приня- того Дворянским Собранием, подали свое отдельное мнение; если этого им мало, пусть пошлют приветствие в Думу от своего имени, но не навязывают того же всему Московскому дворянству.

    Корень бедствий

         Уже четыре года наша несчастная Родина изнывает под бременем тяжких бедствий. Начиная с небывало несчастной войны, закончившейся неудовлетворительным миром, ей суждено было испытать целый ряд внутренних потрясений, расшатавших доселе крепкий организм и грозящих само- му существованию Государства. Многочисленные вспышки гражданских и военных бунтов и возмущений, по подстрекательству врагов Государства разрушили массу благосостояний и пролили целые потоки крови. Хотя представители Прави- тельства и провозгласили, что теперь настало успокоение, но, к величайшему прискорбию, действительность не подтверж- дает это уверение. В самом деле, можно ли считать страну успокоенною в то время, когда по всему Государству рыщут грабители, и даже в столицах, бдительно оберегаемых поли- цейскими и военными силами, грабежи и убийства стали явле- ниями обыденными, и то и дело открываются покушения заговорщиков на государственный переворот и происходят целые битвы между преступниками и чинами общественной охраны; когда ежедневно льется кровь обывателей; когда разбой царит повсеместно?! Можно ли считать страну успокоенной, когда в минувшую осень вся она была объята пламенем пожаров, в которых намеренно и систематически уничтожались плоды трудов земледельческой России, единственной основы нашего экономического благосостояния?
          Но горше всякой внешней неудачи, горше разбоя и иму- щественного разорения разъедает Россию смута в умах, объ- явшая все влиятельные сферы, как служебные, так и обще- ственные, и парализующая всякую живую практическую государственную деятельность. С тех пор, как Манифестом 17 октября 1905 года Государю угодно было в заботах о бла- гоустроении Государства привлечь «достойнейших, доверием народа облеченных, избранных от населения людей» к уча- стию в законодательных трудах, в обществе произошел раскол и резкое разномыслие в понимании истинного значения даро- ванной реформы. Одна часть общественных деятелей поняла этот акт как отречение от Самодержавия и установление пред- ставительного образа правления, именуемого конституцион- ным, другая же, опираясь на точный смысл Основных Законов и Собственные слова и акты, исходившие с Высоты Престола, считает Самодержавие оставшимся незыблемым и после прав, дарованных населению 17 октября неограниченною Верхов- ною Властию Самодержавного Монарха. Отсюда возгорелась прискорбная вражда между частями населения, толкующими различно значение вышеупомянутого акта; рознь, столь же непримиримая, сколь противоположны и несовместимы идея Самодержавия с идеей конституционализма.
          Но можно ли винить строго общество в неумении уразуметь истинный смысл обновленного государственного строя, когда даже среди лиц высшего правительственного персонала существует в этом отношении коренное разномыслие, ибо в то время, как одни представители власти считают проповедь кон- ституционализма государственным преступлением, караемым законами Империи, другие не видят в этом никакого проступка, так как такая проповедь есть только укрепление установив- шегося 17 октября 1905 года образа правления?
          Не может также способствовать успокоению Государ- ства и не вызывать справедливого недоумения то различие, с которым агенты Правительства относятся к одним и тем же политическим деяниям. Так, пропаганда конституционализ- ма и разрушительных социальных теорий среди населения признается преступной и карается, а провозглашение того же с трибуны Государственной Думы происходит невозбранно и даже попечениями Правительства распространяется во все- общее сведение. В последнее время эта политическая смута получила но- вую пищу после того, как г. Председатель Совета Министров в заявлении своем пред Государственною Думой одновре- менно признал и существование представительного строя, и необходимость сохранения исторического Самодержавия, очевидно, стремясь, ради примирения разномыслящих обще- ственных групп, совместить эти совершенно несовместимые идеи, и, конечно, не удовлетворил ни ту, ни другую сторону. Сторонники конституционализма признают себя обмануты- ми, справедливо считая его несовместимым с сохранением Самодержавия; сторонники же исконного Самодержавия, считающегося ими единственно пригодным для Русского Государства, не могут удовольствоваться водворением в действительности конституционного образа правления с сохра- нением Самодержавия лишь как парадного титула Монарха, без его сущности.
          Эта раздвоенность и постоянные колебания между дву- мя совершенно несовместимыми правительственными нача- лами приводят к печальной уверенности, что Отечество наше не может достигнуть успокоения, пока будет продолжать- ся смута, порождаемая разнотолкованием существующего строя; не может быть благоустроено Государство без твердо определенного образа правления, коему все безусловно обя- заны подчинением. Колебания Правительства и отсутствие авторитетного, решительного указания, как должно и обязательно понимать нынешнее государственное устройство, имеют своим последствием то, что все разномыслящие общественные группы считают правильным каждая свое толкование и стремятся дать ему преобладание. Враждебные Государству элементы искусно пользуются этим ненормальным состоянием, возбуждают страсти и, под предлогом политических стремлений, развращают население несбыточными обещаниями и, наконец, что всего ужаснее, убивают все будущее страны, погубив в ней высшее и расстроив всякое образование и тем лишив Русское юношество необходимого знания и умственного развития.
          Несчастное Отечество наше измучилось в невыноси- мых страданиях, и только властное слово с Высоты Престола может умиротворить и успокоить его. Поэтому ближай- шая обязанность и непременный долг всех Русских людей, групп и партий, искренно и горячо любящих Родину и же- лающих восстановления в ней спокойствия, безопасности, порядка и благоустройства, заключается в обращении к Государю с настойчивой единодушной мольбой, чтобы Он произнес это слово, вывел бы Россию из состояния гибель- ной неопределенности, установил с бессомнительною ясностью и твердостью, не допускающею никаких сомнений и лжетолкований, как обязаны все русские подданные пони- мать существующее государственное устройство. Только по разрешении этого основного вопроса нашего государствен- ного существования, что всякое иное толкование сущности дарованных реформ будет преступно и неизбежно караемо, при каких бы обстоятельствах и кем бы оно ни проявлялось, можно надеяться на оздоровление нашего больного государ- ственного организма. Изъятие этой главнейшей причины нашего государственного нестроения развяжет руки Прави- тельству в его обязанности защищать всемерно спокойное существование населения и охранять его от всякого злоу- мышления, успокоить и умиротворить мятущееся много- миллионное население и возвратить нашему обширному Царству крепость и силу, а Царскому Престолу его историче- скую незыблемость и славу.

    «Недосиженные» законодатели

         Во время обсуждения в Государственной Думе предло- жения о вспомоществовании пострадавших от разбоев революционных партий граф Бобринский 2-й1 произнес обшир- ную речь, в которой, между прочим, выразил удовольствие от неудачности кампании, «которую повели против народного представительства реакционные слои нашего Государства», но теперь он, «слава Богу», видит, что русское население дожило до представительного строя, даже более того, «до конституци- онного строя», и с гордостью объявляет, что он дорос до этой высокой степени гражданского развития; он утешается созна- нием, что Дума в любой день «с громадным подъемом духа и с глубоким убеждением высказала бы порицание (однако до сих пор не высказала) тем ужасам, которые творятся революционе- рами в России». Эта тирада была покрыта громом аплодисментов. Поздравляем графа с успехом, однако мы полагаем, что едва ли есть основательные причины хвалиться тем, до чего мы, старики, дорастали почти полстолетия тому назад, еще будучи школярами.
          Политическое развращение наше началось ведь очень давно, и в начале шестидесятых годов прошлого века мы, чи- тая взасос «Колокол» Герцена2 и уча наизусть стихотворения его компаньона Огарева3, которые неукоснительно доставля- лись невидимыми благодетелями во все учебные заведения, не только дорастали до того, чего граф Бобринский достиг только чрез 50 лет, но и значительно его перерастали в направлении гражданской свободы, прав человечества и вообще всех тех атрибутов, которые были необходимы для приведения нашего Отечества в то благополучное состояние, которым так гордит- ся и восторгается его сиятельство.
          Да, бесспорно, что граф Бобринский дорос теперь до того, до чего мы, недосиженные школяры, дорастали в том возрас- те, когда у нас еще молоко на губах не обсохло. Как хотите, а с нашей точки зрения успех не батюшки мои какой. Было бы для России много полезнее, если бы гг. члены Государствен- ной Думы дорастали до понимания Русской Государственно- сти, ее особенностей, до понимания истинных политических обязанностей Русского Народа, своих истинных обязанностей как людей русских, а не пошлых обезьян, рабски копирующих происходящее по соседству. Вот когда гр. Бобринский 2-й с товарищами дорастут до такой степени своего умственного и политического развития, то тогда и мы будем им рукоплескать. Только дорастут ли? Увы! Едва ли, если они в Таврический дворец вошли такими же «недосиженными» птенцами, какими мы были полвека назад.
          9 февраля 1908 г.

    Безнадежность настоящего

         Если судить о положении России по поведению Петер- бургских владык, над ее судьбами и новоявленных законода- тельных учреждений, то можно подумать, что в нашем лю- безном Отечестве царствуют невозмутимый мир и тишина, что жизнь его течет совершенно спокойно и правильно, и потому от попечителей наших не только не требуется особо напряженной деятельности, но они могут позволить себе ро- скошь траты времени на пустяки, не имеющие никакого се- рьезного значения, как, напр[имер], запросы о мнимом про- вокаторстве сыскной полиции, якобы случившемся три года назад, или обсуждения вопроса о досрочном освобождении наших «освободителей», столь своевременно возбужденном удивительно догадливым главою судебного ведомства. Но можем ли мы, злополучные пациенты наших чиновничьих докторов, разделять их благодушные взгляды и верить в про- возглашенное Петербургскими владыками «успокоение»? Ведь достаточно ежедневно проглядывать какой-нибудь газетный лист, чтобы усомниться в правдивости уверений о наступлении спокойствия. Неужели они, стражи нашего спокойствия, не знают того, что ежедневно объявляется во всеобщее сведение? Не проходит дня, в который бы мы не прочли, что там убили столько-то стражников и полицей- ских, там-то пристрелили местного председателя Союза Рус- ского Народа, там – зарезали целую семью в поисках за ее сбережениями, ограбили почту, казначейство и т. д. с непре- рывным постоянством таких воистину «успокоительных» сообщений! И при этом – обратите внимание: вы никогда не прочтете, что поврежден или убит октябрист, кадет или кто- нибудь из социал-разновидностей, а непременно или поли- цейский чин, или «черносотенец», да еще не рядовой, а стоя- щий во главе местного союза или влиятельный его член. И при таком-то положении, когда в государстве жизнь и досто- яние обывателей оказывается отданной на произвол любого злоумышленника, когда не только в деревнях, но и в городах, не исключая столиц, ежедневно совершаются жесточайшие преступления и открываются приготовления к разрушению «существующего строя», – этот самый «строй», допускающий прямо-таки неслыханное надругательство над всеми началами законности, порядка и безопасности, признается нашими диво-властями нормальным, и, следовательно, судя по отсутствию с их стороны проявления какой-либо особой, видимой заботливости к укрощению злодеяний, мы, обыва- тели, и впредь осуждены пребывать среди такого в ужас при- водящего спокойствия.
          Но что говорить о чиновниках. Им, их современному незнанию истинных государственных нужд, уже не говоря о беззакониях и злоупотреблениях, мы обязаны всеми об- рушившимися на нас несчастиями. Но вот, в помощь им и для их вразумления, создалось учреждение из людей, «доверием народа облеченных», которые сначала сами себя, а потом и наши мудрые правители назвали «народными представителя- ми». Они, как таковые, должны бы, казалось, знать истинное положение страны, проявить энергическую заботу о прекра- щении ее страданий и потребовать от исполнительной власти
          не кукольной, а действительной борьбы со всеми «разруши- телями строя», начиная с украшенных княжескими и граф- скими коронами. Но идет уже пятый месяц существования третьей, не в пример двум первым, благоприличной Думы, а в ее деятельности нет и намека на что-нибудь подобное. Це- лые водопады речей низвергаются по вопросам о выеденном яйце, масса времени тратится на пустяки, но ни одного штри- ха творческой деятельности, ни одного намека на понимание действительного состояния Государства и его нужд, ни одной искры патриотического чувства, которое осветило бы им ис- тинный смысл их назначения. Мы, обыватели, не обеспечены ни на один день безопасного существования, мы, землевла- дельцы, можем оставаться в наших усадьбах только с ног до головы вооруженные, в опасении наезда экспроприаторов, а наши, с вашего позволения, «представители» ужасно озабо- чены, напр[имер], проведением закона о «неприкосновенно- сти личности». Чьей? Нашей, обывательской? Да разве она раньше, до «освободительного» насилия не была неприкос- новенна? Разве нам, обывателям, нужен этот специальный закон? Ни капельки он нам не нужен. Он нужен именно для того, чтобы затруднить охраняющую нашу безопасность власть в борьбе ее с нарушителями оной и сделать возможно неприкосновенной личность всех нарушителей спокойствия общественного и государственного. Разве нам, мирным жи- телям, нужен закон о досрочном освобождении? Разве не бессмыслица заниматься такими вопросами в то время, ког- да преступность возросла до небывалых размеров, когда с опаской надо проходить мимо каждого 16 —18-летнего парня хоть и в рваном «пинжаке», но зачастую с дорогим браунин- гом или маузером за пазухой и обильным запасом обойм и зарядов? Да разве вообще можно проводить какие бы то ни было реформы и обновления в государстве, в котором совер- шенно отсутствует общественная безопасность и не предпри- нимается никаких мер к ее ограждению? Ведь безопасность личная и имущественная есть право и необходимое условие и главнейшая цель существования Государства. Где ее нет – не может быть никакого благоустройства, и вотще будут изда- ваться законы, в особенности такие, которые ограждают пра- ва и личность разбойников и революционеров. Могут сказать: да ведь их и теперь не только сажают в тюрьмы и ссылают на каторги, но и вешают, чего же, мол, вы хотите больше? Да, отвечу, мы хотим больше. Мы хотим таких мер, которые бы сделали невозможным повальное развитие преступлений, и всякого охотника до чужого – будь то власть или собствен- ность – заставили бы сильно призадуматься, прежде чем ре- шиться на преступление. Не наше дело советовать властям и «представителям», какие следует принять меры вместо не имеющих ни нравственного, ни устрашающего влияния наших тюрем-гостиниц, каторги-прогулки и случайной ви- селицы для одного из тысячи убийц. Они, облеченные вла- стью, обязаны знать, что нужно предпринять и чем укротить злоумышленников, а если не знают, то недостойны занимать свое положение. Но нет и не может быть сомнения в том, что средства для успешной борьбы с разбоем-крамолой – их те- перь невозможно различить – существуют и были бы давно применены, если бы все правящие и законодательствующие сферы серьезно и единодушно обратили все свои усилия на действительное, а не провозглашенное для внешнего употре- бления, успокоение страны.
          К сожалению и горю нашему вся деятельность петербургской бюрократии и законодательных учреждений не дает никакой надежды, что они, наконец, сжалятся над на- шей несчастной Родиной и начнут служить ей и ее интересам, а не вожделениям «левых», инородцев и иноверцев, чем ярко оттеняется вся их деятельность. В самом деле, в то вре- мя, когда для нас, русских, не сделано ровно ничего, какие мероприятия проводятся правителями и одобряются Думою и ее комиссиями? Введение польского языка в русских се- минариях Холмской и Бельской, свобода пропаганды иноверия между православными, досрочное освобождение наших убийц и разорителей и т. п.; а с другой стороны – отказ в кре- дите на возрождение нашего флота под предлогом недоброкачественности настоящей морской администрации. Да ведь под этим предлогом следовало бы отказать в кредитах по всем без исключения ведомствам. Которое же из них столь совершенно, что заслуживает полного доверия гг. «предста- вителей»? По справедливости можно сказать, что едва ли остальные отрасли государственной администрации лучше не одобряемой морской.
          Если следует отказать ей, то почему не отказать Военному Министерству, доведшему нас до Ляояна, Мукдена, Порт-Артура? Или Министерству Финансов, много лет разо- ряющему страну своею неумелостью? Или Министерству Путей Сообщения, геометрические подвиги инженеров кото- рого по части лихоимства сделались притчей во языцах? Или Министерству Внутренних Дел, своею деятельностью поставившего на карту самое существование Государства? Поче- му же достойно бóльшего доверия Министерство Иностран- ных Дел, 50 лет ведущее внешнюю политику столь успешно, что мы то и дело попадаем как кур во щи – от Парижского конгресса1 к Берлинскому сраму2 и дошли, наконец, до Пор- тсмутского ненужного, ничем не оправдываемого позора? Кстати, о выступлении в Думе настоящего руководителя на- шей иностранной политикой. Как я думаю, смеялись в душе присутствовавшие при декларации японские посланник и его секретарь, когда г. Министр Иностранных Дел объяснял, что Портсмутским договором и последующими его развитиями Россия не потерпела никакого ущерба в том, что она имеет право считать своим «историческим» достоянием, к каково- му г. Министр не причисляет южную часть о. Сахалин. Что такую несообразность мог сказать чиновник, старающийся обелить деятельность своего министерства, это не удиви- тельно. Но как это среди сотен русских людей, при этом при- сутствовавших, не нашлось ни одного, кто бы напомнил г. Извольскому, что ему, дипломату, следовало твердо знать, что за южную часть Сахалина мы в свое время отдали япон- цам целый архипелаг Курильских островов, которые, однако, к нам не возвратились.
          Или г. Министр и эти острова не считает нашим исто- рическим достоянием? И вот, вместо того, чтобы напомнить забывчивому чиновнику урок из недавней истории, лидер на- шего октябристского несчастия, как и подобает купцу, успеш- но выторговал у г. Извольского 10 т[ысяч] рублей, а для удо- вольствия гг. японцев любезно обещал, что Россия не будет искать возмещения своих потерь на Дальнем Востоке. Какое презрение к артистам этого позорного думского представле- ния должны были чувствовать присутствовавшие сыны Стра- ны Восходящего Солнца. Патриотичные до фанатизма и пре- данные беззаветно интересам своей страны и своему микадо! Стыдно и грустно! Но кроме, очевидно, непатриотичного направления дея- тельности 3-й Думы она даже, так сказать, свежеиспеченная, проявляет характерную черту, свойственную всем без исклю- чения русским общественным и отчасти государственным учреждениям, – это пренебрежение своим долгом, происходя- щим от лени и отсутствия сознания обязанностей, связанных со званием «доверием народа облеченного». Многочисленные и многочленные комиссии то и дело не собираются на назна- ченное заседание и лишь малая часть членов, недостаточная для пресловутого «кворума», является аккуратно, чтобы безна- дежно разойтись. Гг. члены Госуд[арственной] Думы, получая поденное вознаграждение, не стесняются уезжать не только по своим надобностям в провинцию, но путешествуют на щедро платимые им народные деньги за границу и для собственного увеселения, и даже для приготовления оков против вызвавше- го их к жизни «существующего строя». Можно ли представить себе положение более бессмысленное, более нелепое? Однако именно таким повальным, ужасающим бессмыслием сверх вся- кой меры переполнена ныне обновленная, но несомненно увя- дающая Россия. Пора, очень пора вспрыснуть ее живой водой, но таковой не найти в Петербургском бюрократическом гнилом болоте, ни в изменнической мути Государственной Думы.
          Колосово, 10 марта 1908 г.

    Реформаторская мания

         Комиссия Государственной Думы по государственной обороне отвергла кредит на постройку броненосцев, находя невозможным разрешить его впредь до реформы Морского Министерства. Не подлежит сомнению, что морское дело наше находится в руках, не заслуживающих ни малейшего доверия, горестные доказательства чему у всех еще в памяти. Этим рукам, конечно, нельзя доверить ни попечения о государственной безопасности, ни охранения народной чести, ни полтинника народных денег. Чтобы убедиться в этом, до- статочно прочесть разоблачение творившихся в Морском Ми- нистерстве злоупотреблений, печатавшихся в «Новом Времени» за подписью «Брута»1 и оставшихся не опровергнутыми. И все-таки едва ли можно согласиться с правильностью отказа Думской комиссии, или, вернее, его мотивировкой – «впредь до реформы».
          Причем, реформы в постройке броненосцев? На успешное исполнение этого дела не может иметь влияния никакая орга- низация морских управлений и канцелярий. Как бы ни была совершенна эта организация, но если в ней бесконтрольно и безнаказанно будут распоряжаться те же люди, которые до- вели наш флот до позорнейшего разгрома, если броненосцы будут строиться такими же казнокрадами и изменниками, то толка, конечно, не будет никакого. Никакие реформы не преобразят мошенников, беспечных лентяев и воров в честных, исполнительных деятелей. Такие люди воспитываются не реформами, а серьезной, строгой и разумной школой учебной и служебной, а у нас, увы, нет ни той, ни другой. И никакая ре- форма при существующей у нас всеобщей бесконтрольности и безнаказанности за самые вопиющие должностные преступления не воспрепятствует адмиралам пировать в то время, как вверенные им броненосцы взрываются неприятелем, заводам – укреплять бронь деревянными заклепками, заряжать снаряды песком, морским агентам грабить при заграничных и отечественных заказах и покупках. Все такие вопиющие преступления совершились на наших глазах; а где же виновные? Казнены? На каторге? Лишены чести? О нет: все, кроме очень немногих, может быть, наименее виновных, целехоньки, все носят обесчещенные ими мундиры со множеством украшений, долженствующих лжесвидетельствовать об их небывалых заслугах. Несчастие наше в том и заключается, что всякое беззаконие, всякое обнаруживавшееся злоупотребление личного состава бюрократии вместо требования ответственности и наказания виновных возбуждает вопли о реформах.
          Оттого у нас ничего и не ладится, оттого и стоим мы на мертвой точке, что вместо того, чтобы хорошенько стегнуть ленивую лошадь, мы рассуждаем, не успешнее ли она повезет, если мы ее запряжем хвостом наперед. Вот если бы комиссия обороны обусловила утверждение кредита не только на новые броненосцы, но и вообще морского бюджета отдачею под суд адмиралов, пировавших в Порт-Артуре в ночь на 26 января 1904 г.2, и всех строителей и приемщиков негодных кораблей и снарядов, она поступила бы совершенно правильно. А то вве- рить существующему морскому персоналу постройку броне- носцев нельзя, а все остальное можно! Это непоследовательно и не логично. А реформы нам уже набили оскомину, а толку от них не только никакого не видно, но каждая новая все больше и больше расшатывает целость и силу Государства и приближает его к конечной гибели.
          Непомерно виновно Морское Министерство. Но разве другие святее его? Ведь отчаяние охватывает, как вспомнить, какие чудеса творятся в каждом из них. Разве, напр[имер], не столько же преступно Министерство Иностранных Дел в его прямо поразительном неумении и беззаботности в защите русских интересов? Или Военное, результаты деятельности которого так рельефно выступили в последнюю войну. Или Просвещения, в три года уничтожившее всякое просвещение, развратившее все учащееся поколение и собирающееся строить новые университеты, когда его попечениями и все старые превращены в очаги революции и всякого разврата? Почему же ему не отказывают в кредите? А ведь устройство под ви- дом университетов лишних притонов развращения юношества куда вреднее постройки не только 4-х, но хоть и 44-х скверных броненосцев.
          Реформы-то, может быть, и нужны, но, прежде всего, нужно очистить и Морское, да и все остальные ведомства от всяческой подлости, в них засевшей и взявшей засилье. И для этого вовсе не потребуется ни реформ, ни поголовного изгнания нынешнего персонала. Ударьте по коноводам, да так, чтобы им небо с овчинку показалось. Поверьте, что, видя невозможность дальнейшей безнаказанности, моментально исправятся все зауряд-мошенники, убедившись, что быть таковыми не выгодно.
          А пока можно будет изменять, продавать и обкрадывать свою Родину въявь, оставаясь сиятельными, высоко и просто превосходительными и упиваться многотысячными казенны- ми содержаниями, до тех пор не помогут никакие реформы, под непомерной грудой которых мы и сейчас задыхаемся.
          20 марта 1908 г.

    Горе от безмыслия

         Ma se a conoscer la prima radice Del nostro dolor tu hai cotanto affetto, Faro come colui che piange e dice1.
         Выдающаяся, отличительная черта переживаемого нами времени заключается в том, что свершающиеся явления оказы- ваются ни в малейшей степени несоизмеримы с тем, что еще не- много лет назад, в доосвободительную эпоху, называлась здра- вым смыслом. Руководители Российской Империи решительно отказались сообразовать свои поступки с этим, вероятно, в их суждении, устарелым пережитком.
         Это очевидно.
          Проследите только мысленно весь ход событий за последние четыре года, и вы убедитесь, что очень хитер будет тот, кто найдет в хаотическом нагромождении государственных ломок и сооружений, за это время совершенных, хоть небольшую долю разумной последовательности, обдуманности, соответствия с потребностями страны и населения, словом, именно тех признаков, кои- ми в человеческих поступках обнаруживается здравый смысл. Идет жесточайшая война, требующая напряжения всех сил Государства, – и это самое время признается как раз удобным для капитальнейшей ломки всего внутреннего строя Государ- ства. Начинаются бунты, забастовки, – объявляется дарование всех свобод, начиная от свободы грабежа, насилий и убийств беззащитных обывателей и до свободы неверия в Бога и издевательства над православною «господствующею» (!) Церковью. Профессора и по их подстрекательству ребята объявляют забастовку – дается автономия, превращаются храмы науки в вертепы разврата и приготовления разбойников, грабителей и убийц. В Белостоке, Киеве, Нежине, Одессе и многих других городах неистовствуют евреи, оскорбляя все святое для русского человека, который, видя попустительство и бездействие властей, выходит, наконец, из терпения и громит оскорбителей, – на скамье подсудимых и наказанными оказываются не те евреи и русские негодяи, которые рвали и оскверняли царские портреты и навешивали на собак кресты и национальные флаги, а те русские люди, которые пошли с голыми руками против оскорбителей, вооруженных усовершенствованными револьверами. За убийство сотен русских не привлечен к ответу ни один убийца-еврей, а за каждую распоротую еврейскую перину русский человек осужден и в тюрьму, и в арестантские роты.
          Для укрощения злоупотреблений и беззаконий бюрократии эта самая бюрократия сочинила Государственную Думу и дважды собрала в нее государственных крамольников и нян- чилась с ними, допуская тяжкие оскорбления не только по своему адресу, но и Священной для народа Особы Государя и его войска, а в третий раз… Если в первые две Думы враги России явились явно вооруженные для ее убийства, то в третью они пожаловали, по большей части скрыв свои разбойничьи ножи при самом входе в Таврический дворец, тогда же обнаружили свой истинный характер; однако власть упорно не желает замечать волчьих клыков под ягнячьей шкурой. Государственные преступники, которых не осмелился оправдать даже сердечно сочувствующий им суд; люди, лишенные чести, изгнанные, как таковые, из своих сословий, состоят и по днесь наставниками и руководителями несчастного русского юношества и беспре- пятственно, на глазах властей, в городе, числящемся на положении усиленной или, может быть, еще более строгой охраны, вливают подлый яд своей ненависти к родным русским нача- лам государственности в восприимчивые юные умы.
          При открытии ныне действующей Государственной Думы г. председатель Совета Министров2 объявил, что Рос- сия управляется историческим Самодержавием и даже по- яснил, что не следует к родному русскому корню прививать чужеземные побеги, а современные сочинители учебников, находящиеся на государственной службе, как, напр[имер], В. Я. Крюковский, – член судебной палаты, и Н. Н. Тавстолес, товарищ председателя окружного суда, с благословения Ученого Комитета Министерства Народного Просвещения поучают наше юношество, что Россия – монархия конституционная, ограниченная народным представительством, и что Самодержавия более не существует.
          И это происходит одновременно с тем, как Государь лич- но и всенародно заявляет, что Его Самодержавие осталось та- ким же, каким было встарь, и издает известный акт 3 июня, основанный именно на Его Самодержавных правах.
          Глава правительствующего кабинета в той же речи, в ко- торой заявил о незыблемости исторического Самодержавия, объявил также, что не потерпит на службе чиновников, име- ющих политические убеждения, не соответствующие суще- ствующему государственному строю. О, судя по тому, что вышеназванные авторы выпускают свой учебник 3-м изданием, одобренным Комитетом Народного Просвещения, составляю- щим отрасль правящего «Кабинета», можно с достоверностью заключить, что они беспрепятственно продолжают службу и распространяют среди юношества, на казенный счет, преврат- ные понятия о существующем государственном устройстве. Между тем, очевидно, что взгляды на этот предмет г. Столы- пина и самого Государя совершенно противоположны про- поведуемым гг. Крюковским, Тавстолесом и им подобными, и, согласно логичному и здравомысленному суждению, они должны бы быть признаны тяжкими государственными пре- ступниками, ибо последствия их проповеди могут повести к великим бедствиям Государства и к пагубе юношей, ими подло обманываемых. Почему же допускают эту преступную пропа- ганду, почему ни один член пресловутой Думы не обратится к Правительству с запросом по этому вопиющему беззаконию, этому наглейшему надругательству над действительностью, этим преступнейшим ее искажением чиновниками коронной службы? Ведь это же важнее всякого бюджета, броненосцев, японских миссий или посольств! Или, может быть, авторы учебников правы, а заблуждается г. Столыпин? Может быть, это он неправильно понимает наше государственное устрой- ство, которое, по правде сказать, вернее следует назвать госу- дарственным расстройством? Как ни верти, но несомненно, что тут совершается тяжкое государственное преступление с чьей-нибудь стороны, везде, при всяком государственном строе, жестоко и беспощадно караемое, где только сохрани- лась хоть капля чувства долга и здравого смысла. И если у нас возможна безнаказанность за такие поступки, то это ясно свидетельствует, что кормчие перестали руководствоваться логичною последовательностью в управлении его рулем и не думают устранять опасных преград, ясно видимых не только для государственного, но и для каждого обывательского ума.
          Можно было бы привести еще множество примеров, сви- детельствующих о неоспоримом безумии мечущихся во все стороны, но преимущественно влево как бюрократических ре- форматоров, так и всех соприкасающихся с их деяниями. В ка- кой стране, скажите, возможен был бы, напр[имер], хоть такой субъект, как «народный представитель» Белоголовый или Белокопытый, – хорошенько не помню, но это все равно, который с Думской трибуны изрекает, что школа должна приготовлять, по его мнению, не грамотных и знающих людей, а способных на «классвую борьбу»? В каком наилиберальнейшем парла- менте можно услышать такую подлую и пошлую нелепость? Ни француз, ни немец, ни англичанин, да, думаю, даже и ту- рок, будь он хоть архисоциалист, не додумается ни до чего по- добного. А у нас вырабатывают законопроекты такие копытно- головые метафизики, которые, засадивши и себя, и нас в яму, вместо того чтобы просто ухватиться за протягиваемую им не потерявшими головы веревку, роются все глубже и глубже, в безумной уверенности найти более широкий и надежный путь в глубине засасывающей нас трясины. Бедная, бедная Россия, кто-то спасет тебя, да есть ли надежда на спасение?
          8 апреля 1908 г.

    Государственное пустословие

         Вместилище гремучих слов И мыслей, ставших общим местом, От красноречья пресным тестом, Все уши вымазать готов.
          (Экспромт неизвестного автора.)
          Еще один фальшфейер правительственной пиротехники. Пред восторженными счастливцами Таврического дворца 5-го мая с шумом и блеском лопнул бурак с начинкой из финлянд- ских тяжких пред Россией преступлений1. Но смолк треск зву- ка, погас блеск яркой начинки, и только едкий дым и смрад еще долго будет отравлять обоняние не присутствовавшего на фейерверке обывателя, но за который ему же придется распла- чиваться и кисою, и кровью.
          Хорошо, очень хорошо говорит глава «Кабинета»2. Красота его элоквенции действует на слушателя столь обаятельно, что, за поражающей слух и зрение формой совершенно стуше- вывается сущность сказанного, и в восторге он забывает все сомнения, которые могли бы возникнуть при спокойном раз- мышлении о том, что именно ему поведано в ответ на запрос по поведению гг. финляндцев, и не представляет ли сообщение г. Председателя Совета Министров весьма богатого материала для вопросов, весьма любопытных всем дорожащим русскою кровью и спокойствием Государства.
          До сих пор все, что творилось зловредного в Финляндии, нам было известно только из частных газетных сообщений. Поведение тамошних генерал-губернаторов, начиная с кн. Оболенского3, вывезенного оттуда чуть не на тачке, и Герар- да4, вполне ушедшего под властную руку Лео Мехемена и за то осыпанного цветами при отшествии, могло быть освещено прессою неправильно, преступные стремления финляндских местных воротил и общества могли быть значительно преу- величены. Но вот 5 мая из уст, уже неоспоримо авторитет- ных, исходит подтверждение всех самых худших и преступ- нейших деяний, исходивших из Финляндии. Г. Столыпин подтвердил не только то, что мы уже знали неофициальным образом, но и открыл нам, что все важнейшие террористиче- ские акты и покушения последних лет были организованы на территории Финляндии. Прочтите перечень всех злодейств, там приготовлявшихся, и у вас мурашки побегут по спине от ужаса. Уже не говоря о «Воймах»5, «красных гвардиях», ввозе оружия целыми кораблями, надругательстве над Госу- дарственной Русской Властью, — все выдающиеся «освобо- дительные» выступления оказываются финляндского проис- хождения. Ограбление в Фонарном переулке, покушение на адмирала Дубасова, убийство доблестного Мина, генерала фон дер Лауница, главного военного прокурора Павлова, тюремных начальников Иванова, Гудима, Бородулина, Мак- симовского; покушение на военного министра, юстиции, на Великого Князя Николая Николаевича6 и многое множество иных преступлений исходили из этой провинции, находя- щейся в «державном обладании» Российской Империи.
          И такая похвальная деятельность лояльной Финляндии началась не со вчерашнего дня, а длится уже многие годы. Но если все это справедливо, то неизбежно возникает вопрос: по- чему же Русское Правительство до сих пор, даже до настоящей минуты, решительно ничего не предприняло, чтобы оградить Русское Государство от прямо бешеной злобы финляндских разбойников, почему оно, имея на то все способы, не оградило лучших Русских людей от подлых убийц, высылавшихся Фин- ляндией, и допустило пролиться потокам драгоценной крови вернейших слуг Государства? Чего оно ожидало и ожидает до сих пор? Не того ли, что пресытится кровожадный чухонский Молох7 и сам издохнет, обожравшись русской крови?
          Конечно, сладкогласный соловей, ныне держащий браз- ды, не ответственен за все творившееся в недоброй памяти правительствования С. Ю., ныне графа, Витте, и других пред- местников своих, но ведь он сам уже стоит у власти 3-й год, и все выше перечисленное совершилось именно в это время. Почему же г. Столыпин допустил все эти злодейства? Кто и что препятствовало ему защитить честь и жизнь страны и ее подданных от неистовства ничтожной окраины, возомнившей себя ни с того ни с сего самостоятельным Государством? И ни один из очарованных правительственным оратором счастли- вых избранников Таврического дворца не догадался задать ему этот вопрос, единственный нас, обывателей, интересующий. Но если не принималось по тем или другим причинам до сих пор никаких мер для обуздания финляндских преступлений, то, может быть, глава Кабинета успокоил собрание заявлени- ем, что равнодушие и бездействие Правительства далее про- должаться не будут, и оно, наконец, сильною рукою решило положить предел беззакониям и злодействам этой не по до- стоинству привилегированной окраины России? Увы, ничего подобного. Вместо принятия энергических мер укрощения преступности оратор приходит к заключению, что «разрешить вопрос о причине ненормальных отношений, создавшихся между Государством и завоеванной силою его оружия про- винцией, механически нельзя». Вот-те здравствуй! Над нами злодействуют во всю мочь, нас режут, грабят, взрывают, вы- сылают целые полчища организованных разбойничьих шаек, а мы не можем схватить преступную руку, нас поражающую, потому, видите ли, что «целая область нашего законодатель- ства, касающаяся наших взаимных отношений к Финляндии, совершенно не урегулирована». Не знаю, какое впечатление эта аргументация оставляла в слушателях, имевших счастие лично наслаждаться красноречием оратора, но вне личного его воздействия она не только не убедительна, но поражает своею странностью в устах государственного человека. Взаимные отношения России и Финляндии урегулированы весьма точно и недвусмысленно. Они определяются совершенно ясною фор- мулою, положенной в основание этих отношений, а именно: державное обладание. Мы сомневаемся, могут ли целые сотни законодательных статей точнее определить взаимоотношения России и Финляндии, чем эти два слова, которые, кажется, не требуют разъяснений, до того они ясны. Не знаем, как пони- мает это выражение г. Председатель Совета Министров, но по нашему мнению, когда Государство приобретает область на правах державного обладания, это значит, что правительство приобретающего Государства имеет право дать этой области такое устройство, какое оно найдет наиполезнейшим прежде всего для Государства. Если интересы Государства и области совпадают, тем лучше для последней, если же они противопо- ложны, то может ли быть хоть малейшее сомнение в том, чьи вожделения должны быть принесены в жертву?
          Финляндия завоевана Россией и перешла к ней от Шве- ции без всяких условий сохранения в ней того или иного по- рядка местного управления. Если финляндцы получали затем, по необычайной к ним милости Русских Царей, особые права и льготы, то это вовсе не лишало Русское Правительство права изменять управление областью согласно интересам Государ- ства. Более 50 лет после завоевания Финляндия жила мирно и спокойно, не обнаруживая никаких сепаратических стремле- ний. Они именно начались и развились с тех пор, как Русское Правительство стало изливать на эту окраину бесчисленные жалости.
          Но теперь, когда обнаружилось, что эти милости при- несли только один вред Государству, так ярко обрисованный г. Столыпиным в его великолепной речи 5 марта, оно не только имеет право, но обязано устранить все то, что дало возможность финнам преступно вредить Государству. А когда жертвами пре- ступных покушений падают русские люди, честно служащие своей Родине, то возможность этих злодейств, приуготовляю- щихся в Финляндии, должна быть устранена немедленно, каки- ми бы то ни было мерами: механическими ли, физическими ли, хотя бы для этого потребовалось перевернуть вверх дном весь край Чуди белоглазой со всеми ее Сеймами, Воймами, гвардия- ми и Михелинами8, а не ждать, когда то еще наша громадная законодательная машина, наполовину засоренная враждебны- ми Русскому Царству «достойнейшими», удосужится вырабо- тать действительно полезный и достигающий цель закон. Пока солнце встанет, – роса глаза выест, говорит мудрая пословица. Так и тут: пока будем ждать закона, финляндцы постараются перебить всех вредных для их желаний русских людей, разве- сти у нас снова разбойную революцию, взрывать казначейства, жечь заводы орудийные и судостроительные и т. д.
          Много, очень много хороших слов произнес г. Столыпин в своих ораторских дебютах пред Думами. Второй Думе он мо- лодецки крикнул: не запугаете! И три месяца допустил неверо- ятно неистовствовать ее бешеный состав, проявив храбрость к разгону ее только тогда, когда она занялась, наконец, уже яв- ной уголовщиной. В 3-й Думе обещал нам тоже очень много приятного и, между прочим, настоятельно нужного очищения чиновничьих мест от лиц вредного противоправительственно- го направления, но мы до сих пор не слыхали ни одного случая исполнения этого обещания, как будто все превосходительные революционеры разом превратились в преданнейших верно- подданных. Но всех его хороших слов и благих намерений не перечтешь. Они значительно удлиняют адскую мостовую. Но где же их последствия? Ведь легко сказать, что Россия успо- коена, но обывателю не легче от того, что в этом уверены на берегах Невы, если возможность визитов рукоподнимателей ничем не затруднена. Это хорошо и успокоительно, может быть, для заграницы, живущей вне воздействия рыцарей экс- проприации, но обитателю весей Российских надо для успо- коения что-нибудь более существенное, чем красивое слово с трибуны Таврического зала… В конце своей финляндской речи г. Столыпин выразил уверенность, что они отвергнут запрос. И не напрасно. Они его отвергли, отвергли с восторгом; они «с полным удовлетво- рением выслушали разъяснение Председателя Совета Мини- стров». А дальше что? Ну конечно, ждать «урегулирования на- ших взаимных отношений к Финляндии» и вшить новый лист в синодик Русских людей, погибших от неурегулирования, для записи неминуемых новых жертв.
          Да, хорошо говорит «Кабинет» вообще и глава его в осо- бенности. Но было бы еще лучше к потоку хороших слов при- бавить хоть капельку настоящего дела. А то в этом отноше- нии наше Правительство очень напоминает одну из героинь романа Диккенса или Теккерея9, хорошенько не помню, кото- рая каждый день фатально начинала с того, что на пять минут опаздывала и потом так уж никуда и не могла поспеть. Так и наш «Кабинет» блестяще и много ораторствует, а поспеть ни- куда не может. Вот хоть и в финляндских озорствах: механи- ческое воздействие, и самое чувствительное и действительное, под руками: взял, да и треснул так, чтобы разом дурь из головы вылетела. Так нет, как можно, это уж очень просто для наших мудрецов. Надо «урегулировать». А что пока будут регулиро- вать, будет также продолжать литься кровь и разоряться до- стояние Русских людей – это что за беда; ничего, потерпят, Русский человек вынослив. Вот Германия – так та недавно в Познани10 показала весьма ярко, что значит «державное обла- дание» и как им надо пользоваться против враждебных Госу- дарству подданных. Обезьянничать в гадостях и пошлостях мы мастера, а перенять полезное – как можно, Боже сохрани! Эх вы, коротенькие!
          12 мая 1908 г.

    Витте — злой гений России

         Знать истинные достоинства государственных деятелей, которым вручена судьба страны, не только любопытно, но и очень полезно для каждого ее обитателя, который по недоста- точной осведомленности легко может впасть в ошибку и непра- вильно судить достойного хвалы или превознести таковой не- достойного. За всякое просвещение в этом предмете со стороны сведущих лиц обыватель должен быть им несказанно благода- рен, и вот почему мы с большим интересом и вниманием проч- ли в «Новом Времени» характеристику графа Витте, имевшего несомненно доминирующее значение в ходе государственных дел за последние пятнадцать лет, характеристику, сделанную таким тонким наблюдателем и, бесспорно, талантливейшим из современных публицистов, г. Меньшиковым, и притом на основании личных сношений с названным государственным человеком. Г. Меньшиков не нахвалится умом и талантами гр. Витте: от него «разит умом», «он не только прекрасный фи- нансист, но превосходный железнодорожник и дипломат». За- тем следует перечисление заслуг гр. Витте, в числе которых с удивлением и удовольствием встречаем такие, о которых мы, простые обыватели, имели совершенно обратное представле- ние. Так, нам г. Меньшиков открывает, что это гр. Витте, а не Дурново, в ноябре 1905 г. «арестовал революционное прави- тельство» (а мы-то были до тех пор убеждены, что оно именно им и было создано в учреждении Совета Рабочих Депутатов с Носарями1 и Гапонами во главе, и что он не только сносился с ними, как равный с равными, но и содержал их на казенный счет); что это он, а не Дубасов, подавил бунт в Москве2 и т. п. Одним словом, поверив оценке г. Меньшикова, мы, считавшие до сих пор гр. Витте злым гением России, приведшим ее на край гибели, должны бы раскаяться в нашей несправедливости и желать вместе с г. Меньшиковым возвращения вновь этого щедро одаренного человека к государственному правлению.
          Но при всей склонности изменить сложившееся о лично- сти гр. Витте мнение в направлении убеждений нововремен- ского публициста, мы не можем отрешиться от того общего впечатления, что Отечество наше в настоящее время находится в состоянии неописуемого расстройства, и что в течение мно- гих лет перед этим руководящую роль по всем отраслям го- сударственного управления играл всевластный «прекрасный финансист, железнодорожник и дипломат» – гр. Витте. Состав- лять свое мнение о нем и определять, чем от него «разит», до- ступно по личным впечатлениям, конечно, только избранным, а нам, обывателям, которым ни лицезреть, ни собеседовать с великими людьми не полагается, остается иметь наше о них суждение только по результатам их деятельности. Если бы карьеру гр. Витте можно было считать окончен- ною, то, как ни огромно, как ни фатально было его влияние на ход государственных дел, оценку его деятельности можно было бы представить будущим историкам нашего печально- го времени; но так как он, очевидно, стремится снова принять деятельное участие и иметь преобладающее влияние в управ- лении Россией, так как в этом стремлении он находит сильную поддержку в обладателе огромного литературного таланта на страницах наиболее влиятельного и распространенного органа печати, то выяснение истинного значения этой личности по ре- зультатам его прошедшей деятельности является настоятельно необходимым для разрешения вопроса о том, желать или опа- саться обывателю появления его вновь у кормила правления? Только поэтому мы и берем на себя труд хотя бегло проследить и дать себе отчет в том, какие блага или несчастья принесло нам долголетнее засилие гр. Витте во главе правительствен- ного ареопага.
          Мы не знаем, да и для цели нашей не представляет ин- тереса, насколько искусно было руководительство гр. Витте, когда он стоял во главе правления Общества Юго-Западных дорог3. Как ни крупно это дело, но оно требовало для своего ве- дения хорошего хозяина, а не выдающегося государственного человека с «большою» головою и «размахом» Петра Великого.
          Хотя нельзя отрицать государственного значения железнодо- рожного хозяйства, но рачительно вести его может человек, даже вовсе не одаренный государственным умом, как не тре- буется такового для ведения торгово-промышленных пред- приятий вообще, как бы крупны они ни были. Пропустим также чиновничью эпоху гр. Витте, когда И. А. Вышнеградский4 поставил его во главе железнодорожного отдела Министерства Финансов5. Собственно государствен- ная деятельность гр. Витте начинается с назначения его Ми- нистром Путей Сообщения. Хотя таковым он пробыл, можно сказать, без году неделю, но и это короткое свое управление ознаменовал подвигом, о котором не упустил циркулярно про- греметь на всю Россию. Ему удалось тотчас же поймать где- то в Могилеве, кажется, двух шоссейных инженеров-воришек. Дело, казалось бы, самое обыкновенное. Мудрено ли поймать в клоповнике, кишащем этими неприятными насекомыми, два их экземпляра? Мудрено ли в ведомстве самых фантастиче- ских хищений, производившихся от привычки к безнаказан- ности без всяких мер предосторожности, уловить двух мелких казнокрадов, и стоило ли этим хвастаться? Ну, поймал клопа – и под ноготь его. А между тем, новый Министр не упустил торжественно оповестить о своем подвиге urbi et orbi6, что-де я не потерплю и расказню. Конечно, воров не следует терпеть не только гениальному, но и самому заурядному министру, и предавать их заслуженной казни повелевает долг и присяга; но зачем же шуметь об этом на всю Россию? Зачем уподобляться тому гоголевскому учителю, который, рассказывая о подвигах Александра Македонского, непременно ломал стулья? Как хо- тите, но этот крик, поднятый на всю Россию, очень смахивал на желание обратить всеобщее внимание на выдающийся под- виг честности нового министра. Но желание построить свою репутацию на трупах двух мелких плутов можно ли считать подвигом серьезного государственного ума?
          Ловить воров – нужно, но кричать об этом как будто из- лишне. Конечно, если бы гр. Витте удалось искоренить во- ровство в этом ведомстве, представляющем наиболее случаев неотразимого соблазна, вся обывательская Россия, т. е. стра- дающая от чиновничьих грабежей, была бы ему крайне при- знательна. Но, к сожалению, деятельность его на поприще ис- правления инженерской нравственности вскоре пресеклась, со вручением ему управления российскими финансами7. Тут г. Меньшиков хотя и признается, что он не финансист, не смеет «ничего утверждать категорически, но золотая валюта» ему «кажется большою заслугою гр. Витте». Несмотря, однако, на это признание в своей некомпетентности, г. Меньшиков не- сколькими строками ниже уже решительно утверждает, что «огромную работу по введению золотой валюты он ставит гр. Витте в историческую заслугу». Он полагает, что мы погибли бы окончательно, застань нас Японская война с бумажным ру- блем; введение золотой валюты он ставит в непосредственную связь с тем, что «японцы не в силах были взять с нас денежной контрибуции».
          Финансовая реформа, произведенная гр. Витте, состав- ляет действительно главнейший момент его деятельности как Министра Финансов. Реформа эта в свое время была встречена единодушным хвалебным отзывом почти всей русской печати, мало того: критическое отношение к ней, как мне известно по собственному опыту, не принималось ни одной редакцией, и все пели хвалы гениальному министру. Поэтому необходимо обстоятельно обсудить и оценить этот «гвоздь» финансового спектакля, поставленного гр. Витте, дабы решить, насколько он оправдывает сравнение г. Меньшикова с солнцем, которое хотя и имеет пятна, но коего поразительный блеск делает их невидимыми.
          Но прежде, чем коснуться самой прославленной реформы, напомним в двух словах способ ее осуществления. Внесенная в Государственный Совет, она была разбита там вдребезги так, что гениальный автор ее не допустил даже состояться по ней, по мнению Совета, но предпочел осуществить ее, минуя его критику, тем путем, которым недобросовестными министрами компрометировалось и подтачивалось Самодержавие – путем всеподданнейшего доклада, который в данном случае было бы вернее назвать обманом Монаршего доверия. Необходимо так- же помнить, что финансовая реформа преподносилась гр. Витте под титлом «Восстановление металлического обращения». Но можно ли финансовой операции, произведенной гр. Витте, дать это название?
          Не надо быть особо тонким финансистом, чтобы усмо- треть, что финансовая реформа гр. Витте никакого металличе- ского обращения не восстановляла, а что это было объявление государственной несостоятельности, официальное признание в невозможности оплатить государственные долговые обяза- тельства полною их номинальною стоимостью. Если бы такую финансовую операцию, которую проделал Министр Финансов Витте, совершило бы частное лицо, то оно, несомненно, было бы признано несостоятельным должником, и не только просто несостоятельным, но и злостным банкротом.
          На самом деле, что такое представляет кредитный билет? Несомненно, долговое беспроцентное обязательство Государ- ства. Что такое курс? Степень доверия к состоятельности Го- сударства в исполнении его обязательств. Чем менее доверия к искусству распорядителей государственным хозяйством, тем ниже падает курс его векселей, совершенно так же, как и во всяком частном предприятии. Что такое фиксация курса, про- изведенная в августе 1894 г., которая, собственно, и составляла практическую сущность реформы? Это признание должника, что он по своим долговым обязательствам, выпущенным в форме кредитных рублей, в состоянии заплатить только по 66 2 коп. за рубль. Если это объявляет купец, он признается несостоятельным, почему же для Министра Финансов это признание долж- но носить громкое название восстановления металлического обращения? И в то же время, когда гр. Витте объявил курс кредитного рубля в 2/ его номинальной стоимости, он оповещал, что в кладовых Государственного Банка у него такое огромное количество золота, какого нет в Английском и Французском Банках, вместе взятых. Теперь представьте себе, если бы частный человек объявил, что у него хотя и есть налицо капитал, не только достаточный для оплаты его долговых обязательств, но далеко их превосходящий, но он все-таки более 66 коп. по ним не заплатит, – как вы думаете, что бы с ним сделали? Да на основании наших законов признали бы злостным банкротом и переправили бы в места более или менее уединенные и удален- ные. Конечно, г. Министр Финансов мог вполне рассчитывать на безнаказанность и потому мог смело объявить платеж не только в 66 к. за рубль, а хоть по гривеннику, но в чем же тут гениальность?
          Г. Меньшиков удивляется огромной работе гр. Витте по введению золотой валюты и ставит ее в историческую заслугу. Нам, простым обывателям, совершенно неизвестно, сколько стоп бумаги надо было исписать в канцеляриях Министерства Финансов, для того чтобы прийти к такому далеко несложно- му результату, но, имея огромный капитал, объявить: плачу по полтине за рубль, и больше не надейтесь – кажется, уже не батюшки мои какая головоломная задача. Вот если бы г. Вит- те действительно восстановил металлическое обращение, т. е. привел бы наши финансы в такое блестящее состояние, что за кредитный рубль предлагалась бы полная его стоимость, – это была бы действительно государственная заслуга, и для ее до- стижения немало потребовалось бы труда даже и для очень большой головы. Но он не только к этой цели не стремился, но, приготовляясь к пресловутому восстановлению металли- ческого обращения, по терминологии г. Витте, а попросту к объявлению банкротства (или девальвации – что одно и то же), финансовое ведомство само старалось уронить курс кредитного рубля, само стремилось к обесценению своих обязательств, вероятно, с целию их дешевейшего выкупа. Это было позорно и недостойно великого Государства.
          Если гр. Витте и пришлось перенести огромный труд и поломать голову над тем, как совершить задуманную операцию, то только потому, чтобы скрыть ее настоящее значение и оправдать ее официальное наименование. Для этой цели предпринимались различные меры, но все они провалились самым позорным образом. У всех еще в памяти, что, когда был объявлен обязательный курс в 7 р. 50 коп. за полуимпериал8, то никто, решительно никто, ни частные лица, ни торговые и промышленные учреждения не желали брать золота. Тогда были изобретены какие-то, кажется, депозитные квитанции и разрешены сделки на золотую валюту. Это было не столько гениально, сколько комично. Никто и раньше не запрещал, да и не мог запретить частным лицам рассчитываться между собою не только на золото, но и на какую угодно монету, хоть на ланы или меджидии9. Имея в то время довольно тесные сношения с коммерческим миром, я многих допрашивал, какие удобства они извлекут из благосклонного разрешения определять свои взаимные обязательства на золотую единицу, и никто не мог дать удовлетворительного ответа. Впрочем, никто, кажется, ни этим разрешением, ни предлагавшимися металлическими кви- танциями не воспользовался, и образцы оных, провисев малое время около касс Государственных Банковых учреждений, были тихим манером сняты и преданы забвению.
          Не усматривает ли апологет гр. Витте особый труд и выдающееся проявление гениальности в перечеканке наших старых золотых монет с надписью, истинно свидетельствовав- шею о количестве рублей, в них заключающихся, на другие с фантастическим изображением 7 р. 50 коп. и 15 руб. на золотых империалах и полуимпериалах 5 и 10 р. достоинства, вскоре замененных меньшими кружками, но с такою же, теперь уже фальшивой, надписью? Все это метание от одной неудачной меры к другой, кончившееся насильственным нагружением населения золотом, от которого все, решительно все, открещивались, свидетельствует только об упорном желании поставить на своем, хотя бы Тит-Титычевыми приемами10: но для этого требуется вовсе не гениальность, а совсем другие свойства.
          Обратимся теперь к курсу, по которому угодно было рас- считать своих кредиторов тогдашнему управляющему делами должника-Государства. Первоначально было обещано владель- цев кредитных билетов рассчитывать, сколько помнится, счи- тая полуимпериал в 7 руб. 40 или с чем-то копеек кредитных, но вскоре же вышло повеление считать золотой рубль в пол- тора кредитных или полуимпериал в 7 руб. 50 коп., под очень странным предлогом – удобства расчетов. Для большей вразу- мительности тогда же на золотых монетах была уничтожена надпись, правильно определявшая выражаемое ими количе- ство рублей, и заменена фантастическими надписями: 7 руб. 50 коп. и 15 руб., не настоящих, имеющих определенное соотно- шение с денежными единицами других государств, а каких-то иных, совершенно произвольных, выбранных гр. Витте из бес- численного числа, по картинному выражению г. Меньшикова, «танцующих» рублей. И это очень нехитрое превращение на- шего стокопеечного рубля в 66 2/ -копеечный огрызок, с обе- щанием никогда не восстановлять его определенную законом стоимость, названо вместо девальвации, каковой оно было на самом деле, громким именем восстановления металлического обращения!
          И против такой явной подмены, такого очевидного об- мана, никто не пикнул в свое время, а наша пресса, столь же осведомленная в финансах, сколь петух в значении жемчуга, превознесла «гениального» реформатора превыше облака хо- дячего, и всякое покушение на критику решительно отметалось.
          Почему же, однако, восстановитель металлического обра- щения изо всех «танцующих» кредитных рублей выбрал тот, который выписывал в 7 руб. 50 коп. за полуимпериал, равный 5 руб. металлическим? Да очень просто, почему. Потому что ниже этого курса не было никаких оснований ожидать паде- ния ценности кредитного рубля, даже при ревностных усилиях Министра Финансов. В течение всего 1894 года, до объявления принудительного курса, он не падал ниже 7 руб. 46 коп., а в июле, накануне установления такового, курс держался 7 руб. 37—38 коп. Уронить курс, т. е. обесценить свои обязательства, очень легко и доступно каждому, не подверженному особой щепетильности в денежных расчетах. Какая трудность объявить, что я по своим обязательствам не плачу более полтины или четвертака, или хоть пятачка за рубль, при полной уверенности в безнаказанности такой операции? Другое дело – заслужить доверие к состоятельности и добросовестности в расчетах по своим долгам. Это достигается отнюдь не теми приемами, которые практиковались изобретателем золотых кружков с фальшивыми надписями.
          Что объявленный принудительный курс в 7 руб. 50 коп. за 5 руб. металлических был, так сказать, нижайший, легко убеж- дает просмотр курсовых колебаний рубля за время, начиная с отставки Министра Финансов Н. Х. Бунге11 до прекращения свободной его котировки. Вспоминается последний всепод- даннейший доклад этого честнейшего человека, хотя, может быть, и очень неискусного министра, доклад, рисовавший в самых мрачных, безнадежных красках состояние наших фи- нансов, когда курс кредитного рубля упал к началу 1888 года до 9 руб. 10 коп. (около 226 фр[анков] за 100 руб., что по нынешнему способу обозначения соответствует 44 руб. 25 коп. за 100 фр[анков]), без всякой надежды на повышение; даже был мо- мент – в феврале 1888 года, когда курс упал до 10 руб. (50 руб. за 100 фр.). Но вот вступает в управление Министерством И. А. Вышнеградский, человек, о честности которого рассказывали очень забавные анекдоты, но, несомненно, смелый, знающий и искусный финансовый делец. Первый же бюджетный год он вместо сорокамиллионного дефицита, по самым умеренным расчетам сметы Н. Х. Бунге, кончает с огромным превышением дохода над расходом. Курс поднимается до 7 руб. 24 коп. (в сен- тябре 1888 г.) и продолжает расти, с небольшими колебаниями в течение всего 1889 г. И наконец, в сентябре 1890 г. достигает 6 руб. 08 коп. (30 руб. 40 коп. за 100 фр[анков] по нынешнему обозначению), высоты, на которой он не был с 1876 года. Но с этого момента случилось что-то совсем невероятное и для непосвященных неожиданное. Курс без всяких причин начал постепенно падать, а вся пресса, до сего времени совершен- но справедливо стонавшая о низком курсе кредитного рубля и хлопотавшая вместе с Правительством о его подъеме, вдруг стала нас поучать, что низкий курс рубля очень выгоден для Государства, что он способствует процветанию сельского хозяйства, поднимая стоимость его продуктов, а также развитию отечественной промышленности, поставляя преграду доступу иностранных товаров, оплачиваемых золотою пошлиною. Что, дескать, подъем курса грозит гибелью России, обесценивая ее сельскохозяйственные произведения и недостаточно ограждая фабрично-заводскую промышленность от иностранной конку- ренции при высоком курсе кредитного рубля. И многие, очень многие в это уверовали. Получился удивительный сумбур фи- нансовых понятий. Всякое, не только Государство, но частное лицо, или предприятие, если оно дорожит своей репутацией коммерческой честности, стремится к точному исполнению своих долговых обязательств. Чем оно честнее и солиднее, тем больше к нему доверия, тем выше курс его обязательств. Для солидной фирмы позорно, если ее векселя принимаются к учету только с огромною скидкою или вовсе не принимаются. А у нас само финансовое ведомство (если верить в то время никем не опровергнутым печатным сообщениям) старается уронить курс своих кредитных обязательств и нас, обывателей, из всех сил старается убедить, что такая финансовая политика приго- жа великому Государству и удивительно выгодна его обита- телям. Как же быть и кому же верить? Тем ли финансистам, которые, начиная еще с шестидесятых годов прошлого столе- тия и до воцарения дельцов новой формации, считая падение курса доказательством плохого состояния государственно- го хозяйства и выражения недоверия к его состоятельности, стремились, надо правду сказать, – более или менее неудачно, к подъему курса и доверия, или же проповедникам благоде- тельности для России низкого курса и фальшивой монеты? Странное дело: почему только для одной России должны годиться совершенно исключительные понятия о правильном денежном обращении и финансовой честности? Сравните: раз- ве наш «переход на золотую валюту» похож хоть издали на денежное обращение западноевропейских стран, не исключая даже Австрии, а может быть, и Турции? Начать с того, что пре- словутой финансовой реформой гр. Витте уничтожена наша монетная единица – рубль.
          Что такое рубль?
          Прежде мы знали, что это монета, имеющая такой-то вес и такие-то качества; что рубль этот соответствовал 4 франкам, стольким-то гульденам, маркам, пенсам и т. п. Этот рубль был постоянный, не «тан- цующий», независимый от курсов; «танцевал» вексель – кре- дитный билет, выданный под этот рубль. Где же он, этот по- стоянный рубль, наша точная монетная единица, необходимая для правильного финансового хозяйства? Тю-тю! Его нет! Его заменила фантастическая, случайно выхваченная из курсового вихря величина в 66 2/ коп., т.е. 266,6 сант[имов]12 и т. д. Почему эта величина сделана нашей постоянной денежной едини- цей, какие права и задатки имеет она на долговечность? Разве она находится вне влияния курса? Поглядите на современные биржевые бюллетени, и вы убедитесь, что уже теперь Виттев- ский рубль потерял устойчивость, ради достижения которой исковеркано все, до здравых понятий о финансовой честности включительно. Колебания нашего обгрызанного рубля незна- чительны только потому, что наш великий финансист оценил его сам ниже самых беззастенчивых спекулянтов на пониже- ние. В странах с действительным металлическим обращением нет ничего подобного. Там, в каких бы знаках вы ни получили должное, написанное на них количество франков, лир, фунтов, марок, вы получите полноценною монетою, и никому в голо- ву не придет нагружаться «металлом», наивно думая, что в этом-то и состоит «металлическое» обращение, как это было у нас, когда государственным банковым учреждениям дан был строжайший приказ отнюдь не давать получателям бумажки, несмотря на их слезные о том мольбы, а нагружать их насиль- но золотом, дабы оно было в «обращении». Ну а теперь? Куда полетела вся эта золотая затея, ради постановки которой при- несены огромные жертвы и разорена Россия?
          Мало-помалу опять выплыли на свет Божий предававши- еся беспощадному гонению кредитные билеты, нет, не билеты, а грязные, отвратительные, разнокалиберные тряпки, и, таким образом, от всей гениальной финансовой реформы не осталось даже внешнего ее проявления. Остались только самозванцы – лжезолотые, обманно именующие себя 5-ти и 10-рублевыми.
          Нас старались, как выше замечено, убедить в благотвор- ности для русских производителей низкого курса нашей мо- нетной единицы, и в особенности для сельского хозяйства, которое по мнению наших заботливых попечителей должно совсем погибнуть при подъеме курса, доказывая это, по- видимому, очень убедительным соображением, что чем ниже курс, тем более кредитных рублей выручит сельский хозяин за свои продукты, проданные за границу на золотую валюту, и наоборот: при подъеме курса он получит так мало кредит- ных рублей, что не окупит расходов производства. Но так ли это в самом деле? Осмеливаюсь утверждать, что это совер- шенно не так, и стоимость сельскохозяйственных продуктов для самих производителей определяется совсем не берлин- скими и иными биржами, а состоянием внутреннего рынка, на котором обращается хлеба и других произведений сель- ского хозяйства, по крайней мере, в 5 раз больше, чем весь заграничный отпуск. Очень часто случается, что наш хлеб на внутренних биржах котируется дороже, чем в Берлине, что ясно доказывает полнейшую независимость цен внутреннего потребления, единственно интересных производителю. При- поминается, что именно такое соотношение между ценами зерна на Берлинской бирже и отметками наших внутренних центров хлебной торговли было во время переговоров о пер- вом торговом трактате с Германией, заключенном, вопреки настояниям всех патриотических органов печати, на услови- ях, столь искусных, что все пенки и сливки договора доста- лись Германии, а мы только облизывались и завидовали нем- цам, обладающим дипломатами и финансистами, умеющими так хорошо защищать интересы своего Государства. Для кого же был в таком случае выгоден низкий курс рубля при вывозе продуктов нашего сельского хозяйства? Да, конечно, для тех, кто вывозил, для экспортных контор. Вот им – так действи- тельно был выгоден в высшей степени низкий курс рубля. Получая плату по низкому курсу, они получили огромные барыши, увеличиваемые еще обязательной порчей хлеба, но от этого цена на внутренних рынках не поднималась ни на одну копейку и нимало не отражалась на благополучии сель- ского хозяина, хотя, к сожалению, и поныне очень многие из них веруют в благодетельность для них низкого курса, даже не зная хлебных котировок заграничных бирж. Порча хлеба, практикуемая в самых обширных размерах еврейскими скуп- щиками и экспортерами, приносит действительно огромный вред нашему сельскому хозяйству. Еще известный англий- ский писатель Маккензи Уоллес в своей замечательной книге о России13, которую он основательно изучил, выражал удив- ление – каким образом еврей, покупая у землевладельца пше- ницу по 10 руб. четверть за наличный расчет, мог продавать ее в Одессе, с доставкою и погрузкою на корабли, за 9 руб. в 3-месячный расчет? Для нас, сельских хозяев, это неуди- вительно, зная, какую массу всякой дряни всыпают эти по- средники в прекрасно отделанный землевладельцами товар. Таким образом, высокий курс нимало не грозит нашему сель- скому хозяйству, а низкий обогащает инородческие и, пре- имущественно, еврейские экспортные конторы. В их пользу и ронялся курс нашими недальновидными и неостроумными финансовыми попечителями.
          Вот и вся финансовая гениальная политика гр. Витте, политика обмера и обвеса, как в мелочной лавочке, при «вос- становлении металлического обращения» и бесшабашно- безумного швыряния сотен миллионов на разрушительную «винополию» – по выражению ее наиболее ревностных потребителей, на разведение огромнейшего штата совершенно ненужных чиновников с генеральскими окладами, как, напри- мер, податных, ничего не делающих и никакой пользы не приносящих инспекторов, на целую армию лиц, прикосновенных к пьяному производству, и непременно с высшим «образовани- ем», хотя бы для полоскания бутылок, на Дальние и ближние сумасбродства и утверждение своего первенствующего поло- жения. Конечно, о вкусах не спорят, но нам, обывателям, такой гениальности хоть бы и не надо!
          «Довести нас до полного поражения (японцами) помешало не столько железо г. Куропаткина, сколько золото гр. Витте», умозаключает г. Меньшиков. Это очень легко сказать, но едва ли возможно доказать. К величайшему несчастию наше- му и величайшей радости врагов и своих подлых изменников и предателей, война окончилась не на полях Маньчжурии, где она была бы непременно выиграна нами, несмотря на ряд тяжких поражений вначале. Япония уже истощила все свои силы и энергию, когда Россия еще только начала собираться с силами. Не в Шахе, Ляояне и Мукдене нанесено было нам непо- правимое поражение, а в Портсмуте да в бюрократических сферах Петербурга, действовавших по указке всех подготови- телей нашего разрушения, и гр. Витте не только не противодей- ствовал этим противогосударственным, антинациональным покушениям, но был типичнейшим их выразителем. Поэтому оправдание его позорного для России поведения в Портсмуте тем, что он не мог бороться с Петербургом, который, говорит г. Меньшиков: «В то время, как армия Линевича собиралась уме- реть за Россию (и не одна армия, но и вся Россия, весь народ, добавлю я от себя, за исключением кучки честолюбивых пред- ставителей фальшиво-либерального общества, разъеденного еврейской мыслью, глубоко равнодушного к величию своего Государства – определение г. Меньшикова), «Петербург празд- новал трусу, кричал о сдаче и о заключении мира во что бы то ни стало». И гр. Витте поддался этой дряблой подлости. На наш взгляд, человек, одаренный выдающимися способностями и сильною волею, не подчиняется влиянию бездарной и подлой среды, а борется с нею и или побеждает, или падает в непо- сильной борьбе. Но гр. Витте не победил праздновавших трусу и не пал в борьбе с ними, а по их указке отправился на пор- тсмутское позорище. Что ж, разве проницательный гр. Витте не знал, что вся Россия готова умереть за славу своей Отчизны, и что трусит и подличает один Петербург?
          Государственный деятель, достойный этого наименования, обязан знать мнение и желание страны, а граф или проглядел настроение страны, что не свидетельствует в пользу его «большой» головы, или же пренебрег им, что еще непростительнее. Гр. Витте сам говорил г. Меньшикову, что «заключить мир его побудила глу- бокая уверенность в том, что дальше воевать было нельзя». Не знаем, на чем основывалась эта уверенность, но всем русским людям, и не только частным обывателям, но и военачальникам маньчжурских армий было ясно, что продолжать войну долж- но. Об этом молил Линевич, этого желал народ. Я подчеркиваю это как постоянный житель деревни, находящийся много лет в тесных и постоянных сношениях с населением. Крестьяне удивлялись, как это можно мириться без победы над врагом, и допрашивали о причинах. На ответ, что, говорят, денег нет на войну, возражали: «Как денег нет; почему же с нас на войну ничего не взяли?» Нет, действительно, выдающийся государ- ственный человек при том безгранично влиятельном положе- нии, которое занимал гр. Витте, если бы и поехал в Портсмут, то, зная действительное положение своей страны, понял бы, что не Комуре и Тахакире следовало диктовать условия мира, а ему, гр. Витте, представителю величайшего Государства, не только не истощенного, но едва затронутого войною. Какие уважительные и неотвратимые причины могли принудить нас к заключению мира «во что бы то ни стало», кроме совершенно неуважительной подлой трусости Петербурга? Развивавшаяся смута? Но она именно развивалась петербургскими чиновни- ками и земскими блюдолизами, унять которых уже вовсе не стоило большого труда при проявлении хоть малой доли здра- вого смысла и доброй воли. Финансовое истощение? Но сам же г. Меньшиков указывает на доминирующую роль золота, собранного в кладовых Государственного Банка. Да и можно ли верить в истощение страны, население которой после бес- примерной по своим колоссальным размерам войны способно выносить 2 ½-миллиардный бюджет, которым удовлетворяются не только все насущные государственные потребности, но тратятся миллионы, и совершенно бесполезно, ради снискания доброго расположения никому, кроме петербургской бюрократии, ненужного, курьезного собрания «достойнейших»… глодать вместе с нею средства государственного казначейства. Сожаления достоин государственный человек, не знающий средств управляемой им страны и умеющий их черпать за громадные проценты и на тяжких условиях только из еврей- ских капиталов. Правда, какой-то, не упомню, великий человек сказал, что для войны нужны три вещи: деньги, деньги и деньги, но мне кажется, что великий человек жестоко соврал. Для войны прежде всего нужны: доблесть участников войны, любовь к Отечеству и готовность населения ко всем необходимым жертвам.
          Все это имелось налицо, несомненно. То, что некоторые из военачальников оказались не на высоте своего положения, что неизбежно случается при всякой войне, дела не меняет. Граф Витте не сумел использовать эти благоприятные данные и поддался влиянию ничтожных пигмеев бюрократических и общественных петербургских сфер и стал в Портсмуте их достойным представителем, но отнюдь не представителем интересов великой России. Что же еще могло побудить гра- фа к опозорению России в Портсмуте? То, что он, как в вин- ной монополии, в еврейском вопросе, так и «в Портсмутском мире действовал не как хозяин, а как лицо, связанное опреде- ленными полномочиями», оправдывает его г. Меньшиков? Но крупный ум, сильная воля, а главное, чувство чести застави- ло бы человека, одаренного этими качествами, уклониться от полномочий, противоречащих его убеждениям и позорящих и губящих его Отечество. Только ограниченность, малодушие и своекорыстие могут побудить человека поступать вопреки убеждениям своего ума и велениям долга и совести, и г. Мень- шиков едва ли оказывает большую услугу гр. Витте, оправ- дывая, например, учреждение монополии влиянием Каткова, Вышнеградского и покойного Государя. На покойников, конеч- но, все можно валить, но их заблуждения не могут служить оправданием политики гр. Витте и уже во всяком случае не свидетельствуют о самостоятельности его государственного ума и способности к независимой инициативе. Исполнителем «пятого акта» Русско-Японской трагедии «вольной волею или нехотя», не знаем, но явился гр. Витте, и, надо отдать ему спра- ведливость, исполнил его отлично – в японских интересах.
          Контрибуции он, конечно, не заплатил, этого слова в договоре нет, но он заплатил полу-Сахалином, железной дорогой, Дальним14, рыбными промыслами и др[угими] условиями, много большими всякой прямой контрибуции. Если после инсцени- рованного такого пятого акта, хуже которого трудно себе даже вообразить, Отечество наше не погибло окончательно, то это уже не его вина!
          Личность и деятельность каждого государственного че- ловека оценивается по результатам, к которым она привела. Каковы же плоды многолетнего засилия графа Витте в руководстве государственными делами России? Его финансовая политика разоряет Россию и теперь; в Портсмуте он ее опозо- рил; монополией – споил; расположением бездельного чиновничества – развратил; в союзе с Гапонами и Советами Рабочих Депутатов – достиг почти разложения России и, вырвав обманно акт 17 октября – осчастливил нас, по выражению самого г. Меньшикова, плохой конституцией, которую правильнее было бы назвать всеобщей деструкцией.
          Повторяю: если бы гр. Витте, как уповали все истинно русские люди, был человек конченный, то можно было бы постараться забыть об этом фатальном деятеле. Но так как он и теперь всеми силами стремится играть выдающуюся роль, так как он, очевидно, вновь протягивает свои руки, натворившие так много бед России, к захвату власти и находит поддержку и защиту талантливейшего пера нашей публицистики, то мы сочли необходимым, со своей стороны, напомнить русским людям ту роль, которая принадлежала гр. Витте во всех зло- ключениях нашего Отечества, как она представляется с точки зрения обывателя, не находившегося под обаянием его лично- сти, а на своем горбе испытывающего последствия его долго- летнего верховодства судьбами Богом наказываемого нашего несчастного Отечества. От гр. Витте «разит» не только умом, но в гораздо большей степени еще кое-чем другим, далеко не столь благоуханным.
          4 сентября 1908 г.

    Царство свободы… произвола

         Необыкновенная возня, поднятая, так сказать, «освобо- дительною» частью общества вокруг юбилея гр. Л. Н. Толстого1, желавшей в своих интересах раздуть празднование 80-й годовщины этого старца во всероссийское торжество, с одной стороны, и энергический отпор, оказанный этому стремлению «черносотенными» слоями – с другой, вызвала такие явления, которые способны возбудить крайние опасения за ожидающее нас будущее. Эти явления еще один лишний раз показали, в какое хаотическое состояние приведено Государство всеми хлопотавшими вокруг него за последние несчастные три года. Не только рядовой обыватель, но даже «достойнейшие» его избранники, даже сами браздодержащие творцы настоящего положения не знают, что, собственно, они натворили и во что претворили вверенное их попечению Государство. Всем еще памятно, как в недоброй памяти октябрьские дни представи- тели власти вели себя разнообразно: одни преклоняли главы пред красными флагами – эмблемами низвержения монархии; другие спешили спасать еврейские перины и сажать в тюрьмы избиваемых бундами2 православных людей, и лишь немногие стали на защиту русского населения и русских исторических начал, яростно разрушаемых потоком инородческого озлобле- ния и туземных старателей, частью сознательных изменников, а больше по скудоумию и опасению прослыть сторонниками «бюрократически-полицейского» режима. Все помнят, конеч- но, и тот думский день, в который один из представителей Верховной Власти, министр Коковцев3, заявил, что у нас «нет парламента», на что тотчас же последовала реплика г. Милю- кова4, заявившего в опровержение г. Коковцева, что у нас «есть конституция». Это заявление на следующий день было под- держано и в очень хлесткой речи развито гр. Уваровым, ссылавшимся на г. Председателя Совета Министров5, который де настоящую форму правления наименовал в своей речи «представительным строем».
          Но кто из них прав – г. Коковцев или г. Столыпин – так и осталось невыясненным для обывателя. Но, судя по тому, что и г. Коковцев доселе состоит в «Кабинете», не получив внушения за неправильное определение формы госу- дарственного правления, и г. Столыпин правит браздами, и гг. конституционалисты не получили урока истинного познания Основных Законов, следует предположить, что у нас вольно каждому разрешать вопрос государственного правления по своему вкусу, и не только разрешать, но и действовать сообраз- но своим личным наклонностям. Да ведь и то сказать: главный смысл Манифеста 17 октября, очевидно, заключался в дарова- нии всевозможных свобод, письменных и словесных, личных и имущественных, светских и духовных. Всем разрешалось решительно все, при условии полнейшей неприкосновенно- сти. Ограничивалась этим документом только одна верхов- ная, законодательная власть, но не чиновники, ей служащие. Эти, напротив, приобрели такую полноту свободы действий, о какой и мечтать не смели при «произволе» «бюрократически- полицейского» режима. Произвол и попустительство, практи- куемые сверху, не могли, конечно, остаться без подражателей в слоях исполнительного чиновничества, в чем нам, обывате- лям, приходится убеждаться чуть не ежедневно. Но с особен- ною яркостью проявилось это по поводу толстовского юбилея в аресте номера «Русского Знамени»6 за статью, изобличающую юбиляра в противогосударственных и противоправославных лжеучениях, и привлечении редактора газеты А. И. Дубровина к уголовной ответственности по статьям, грозящим лишением разных прав и жестоким наказанием. Если бы дело ограничи- лось только этим, то мы могли бы недоумевать и удивляться такому проявлению энергического заступничества предержа- щих властей и ополчению их против нарушителя «неприкос- новенности» Л. Н. Толстого, коею он действительно пользу- ется, не в пример прочим, еще задолго до ее провозглашения в документе 17-го октября. Мы могли бы скорбеть об участи главы «Союза Русского Народа» или радоваться постигшей его каре, сообразно тому, преклоняемся ли мы пред деятельностью гр. Толстого или проклинаем его вместе со Св. Синодом, но во всяком случае мы знали бы определенно, как относится к нему Правительство и что ожидает его хулителей.
          Но оказалось, что «Русское Знамя» только перепечатало уже давно появившееся разоблачение пагубных учений юби- ляра в брошюре г. Айвазова7, изданной книгоиздательством «Верность» с разрешения цензуры, на что доктор Дубровин и обратил внимание своих карателей. Но тут-то и начинает- ся нечто уже совершенно невероятное, немыслимое не только в «конституционном» на европейский манер Государстве, но недопустимое даже среди диких кочевников, если бы у них из- давались газеты и существовала цензура. На представление г. Дубровина петербургские цензурные блюстители отвечали с остроумной находчивостью, что брошюра г. Айвазова раз- решена московскими их сослуживцами, и это разрешение их карательному праву препятствовать не может. Из такого по- ложения, хотя и весьма курьезного, всякий балующийся пером все же может вывести определенное заключение и весьма по- лезное для себя соображение: если хочешь безнаказанно изо- бличить учение Л. Толстого – ступай в Москву, но горе тебе за таковое предприятие в Петербурге!
          Скажем, и к этому еще можно приспособиться. Но в поис- ках аргументов для своей защиты г. Дубровин обнаруживает, что еще ранее «Русского Знамени» изобличающие гр. Толстого извлечения из брошюры г. Айвазова были напечатаны во мно- гих изданиях периодической печати Петербурга, не возбудив против себя гнева местных цензоров…
          Тут уже самый остроумный человек станет в тупик! Что должен подумать обыватель, чтобы не прийти к заключениям, очень нелестным для гг. петербургских блюстителей целому- дрия печатного слова? Ссылка их на разномыслие с московски- ми сотоварищами оказалась неудачною диверсиею, и во всей его наготе и неприглядности обнаружился личный произвол против органа, нарочито заслужившего их неблагосклонность. Правда, по обнаружении, что в преступлении против гр. Тол- стого ранее «Русского Знамени» повинны многие иные органы, эти последние приказано было тоже изъять из обращения, эта мера была принята и против первоисточника зла, брошюры г. Айвазова, но ведь ясно, что это сделано только потому, что желательно было покарать ненавистное петербургским чинов- никам «Русское Знамя», и если бы не оно, то изобличение Тол- стого всеми остальными газетами осталось безнаказанным. Теперь финал: прокурорский надзор не усмотрел в деянии г. Дубровина состава преступления и освободил его от суда, а подлежащий номер «Русского Знамени» от конфискации.
          Что же свидетельствует все вышеописанное происше- ствие? Может ли случиться что-нибудь столь дикое, столь без- законное, явно пристрастное в Государстве, претендующем на «благоустройство»? Может ли произвол достигнуть большей беспредельности? Ведь ничего даже похожего мы не пере- живали в дни «приказного строя», что теперь стало явлением заурядным. Конечно, были всяческие беспорядки, беззакония, злоупотребления, стеснения «свобод», но, по крайней мере, обыватель знал довольно определенно границы, за пределы которых выходить не безопасно; ныне же, когда при водворе- нии разноименных свобод и неприкосновенностей, свободно и неприкосновенно бушует сверху донизу беспредельный про- извол, жизнь становится прямо невозможной. Все отрицатель- ное, все разрушительное, ведущее к гибели наше Отечество, пользуется действительно полною неприкосновенностью, свободою злодеяний и благорасположением гг. «кормчих», но каждое покушение на защиту русской государственности, народной религии и интересов возбуждает против себя гоне- ние, и дерзновенные, как, напр[имер], наиболее ненавидимый реформаторскими сферами г. Дубровин, становятся то и дело очень даже «прикосновенными» для желающих их упечь ad majorem constitutiae gloriam8.
          В одной из блистательных речей г. Столыпин между дру- гими благополучиями посулился, что отныне не будет места на службе негодным чиновникам. Может быть, и даже наверное, он изъяснился в выражениях более красноречивых, но смысл был именно такой. Такому обещанию не могла не порадоваться обывательская душа, к какому бы политическому согласию она ни принадлежала. Увы! – очевидно, что это благое намере- ние, как и многие другие, пошло на замощение адских путей сообщения. Действительно, очистить чиновничьи авгиевы ко- нюшни не так-то легко, как это обещать. Чиновничий произвол, открытый и остающийся безнаказанным, – это безошибочный указатель полнейшего расстройства государственной машины. А ведь у нас проявлений этого произвола, самого возмутитель- ного, можно насчитать сотни, но трудно припомнить хоть один случай кары, к каковой, конечно, нельзя относить увольнение с регалиями и пенсионами. Закона ныне как будто совсем не существует, и никто им не руководствуется, а поступает согласно своим «убеждениям», хотя бы они шли вразрез с существую- щим государственным строем и Основными Законами.
          Припомните, например, разногласие г. петербургского градоначальника с членами председательствуемого им комите- та по вопросу утверждения устава мусульманского союза или общества с целью пропаганды конституционных начал. Г. гра- доначальник нашел эту цель незаконной, члены его комитета были противного мнения. Ведь ясно, что кто-нибудь из них не понимал существующего, законом установленного, государ- ственного строя и потому не мог занимать места среди админи- страции. Генерал Драчевский9 и поднесь градоначальствует – значит, он прав. Но мы не слыхали, чтобы члены комитета, не понимающие законов, были отстранены от их лжетолкования. Слышно было, что в Сенате, куда перенесено было это дело, решение в пользу взглядов г. градоначальника состоялось не единогласно, следовательно, и в числе сенаторов, высших блю- стителей законов, оказались лица, понимающие их превратно, но они тоже не были удалены с несоответствующих их поня- тиям влиятельных позиций. Наверно и теперь произвол петер- бургских цензоров, проявивших возмутительное беззаконие по личному нерасположению к ненавистному для всякого чинов- ного «освободителя» основателю «Союза Русского Народа», остается безнаказанным. А ведь в случае успеха их злокознен- ности г. Дубровину грозило тяжкое и позорное наказание.
          Хаос, чудовищный произвол и полнейшее презрение к за- конам, покрываемые совершенной безнаказанностью, властно водворились во всей стране. И что всего ужаснее, что никого из правящих и властвующих это нимало не беспокоит. Даже и монархические, и патриотические организации поражают сво- ею безучастностью к такому гибельному положению, грозяще- му окончательным разложением Царства.
          Так, главу и творца «Союза Русского Народа», насчитывающего теперь многие сотни, а может быть, и тысячи отделов, петербургские чинов- ники собираются упрятать куда Макар телят не гонял – и они не кричат от негодования, не посыпались к Царю сотнями че- лобитными на беззаконных обидчиков. И не примкнули к ним все остальные союзы и партии людей права и правды, забыв хоть на время личные счеты, соперничества и подобные раз- ногласия? Увы, да! Они не откликнулись, их не пробрало даже это наглое покушение не мытьем, так катанием стереть с лица земли виднейшего представителя правых убеждений и упова- ний. Они все забыли, что каков бы ни был г. Дубровин лично, он воплощает в себе те идеалы, которым они все служат, и со- крушение Дубровина будет тяжким ударом для дела Русского народа, Русского Государства. Враги его и в косоворотках, и в золоченых мундирах сознают это очень хорошо. Отсюда их неустанное преследование Дубровина и «Рус[ского] Знамени». Произвол чиновничий во много раз хуже самого отчаянного казнокрадства. Бороться с ним следует всем русским партиям неустанно, иначе он погубит Россию.
          13 сентября 1908 г.

    Воркующий «режим»

         Мировая сцена политической драмы, как это явствует из целого ряда совершившихся и совершающихся событий, попа- ла в руки каких-то невидимых режиссеров, но, тем не менее, столь искусных и могущественных, что ставящиеся ими пьесы разыгрываются труппой вольных и невольных актеров с ан- самблем и успехом, способным удовлетворить самого требова- тельного антрепренера.
          Первое действие мировой трагедии под заглавием «Раз- гром России» было тщательно подготовлено, роли отлично разучены и удачно розданы лучшим актерам труппы, и пред- ставление прошло с таким блестящим успехом, которого не могло ожидать самое пылкое воображение. Оказалось, что наше огромное царство, казавшееся столь крепко спаянным, можно разобрать голыми руками, не только не встречая от- пора от охранителей, но получая от них всякое содействие, и моральное, и материальное вплоть до субсидирования раз- рушительных дружин из средств государственного казначей- ства. Едва успела появиться хартия 17-го октября с букетом всевозможных свобод, как Российская Империя покрылась от Ледовитого океана до Черного моря и во всю свою долготу от крайнего Востока до пределов царств Западной Европы ми- риадами «самоопределившихся» республик, с президентами из статистиков, агрономов, ветеринаров, адвокатов, большею частью сомнительного происхождения. Но, хотя эти вновь воз- никшие «Государства» встречены были с горячим сочувствием в наиболее «сознательных» слоях отечественной «передовой» интеллигенции, однако как и всякая, хотя бы самая блестя- щая феерия, республиканско-российский апофеоз исчез столь же внезапно, как и появился, потому что «бюрократически- полицейский» режим оказался еще не до смерти забитым и последними своими судорогами разрушил так прекрасно за- думанное и так искусно исполненное дело. Над разбойно- освободительной сценой опустился занавес, и «режим» объя- вил «успокоение», которое было всего более необходимо ему, совершенно истощенному последним усилием в борьбе с той возмутительно-предательской подлостью, которая называлась у нас «революцией».
          Но вот революция отдохнула, оправилась и разлилась во всей стране по-прежнему, приняв только несколько иной колорит, и воцарилась во всех отраслях государственной жизни. А «режим», сознавая свое неизлечимое бессилие, нашел в изобретенной им формуле «успокоение» надежное оправдание своему бездействию и непротивлению злу. «Режим», утративши всякую способность к проявлению силы, составляющей непременный атрибут истинной власти, выка- зывает самую очевидную, безнадежную растерянность пред наглейшими проявлениями беззакония. На грабежи, органи- зованные, можно сказать, образцово, на стоны убиваемых, на дикий рев юношей, заявляющих, что они могут успешно учиться только в обществе евреев и девиц вольного слушания, на подлейшее подстрекательство жрецов науки к учебной за- бастовке, наконец, на невероятнейшие нарушения междуна- родных трактатов, когда из-под носа у нашей «дальновидной, искусной и хорошо осведомленной» дипломатии крадут це- лые провинции, – наш блаженный «режим» способен отзы- ваться лишь голубиным воркованием. Уж о внутренних гра- бежах почт, поездов, пароходов, транспортов золота говорить нечего: эти уже вошли как бы в обиход повседневной жизни и освятились безнаказанностью. Но публика освободитель- ного разгрома до того обнаглела, что всякое умереннейшее напоминание о законе приводит ее в неистовое беснование, и «режим», в испуге от своей собственной смелости, начинает нежно ворковать ради умиротворения прогрессивно оболванивающего нас направления.
          Припомните хоть течение вопроса о вольнослушатель- ницах. На вполне законное требование Министра Народно- го Просвещения поднялись вопли и изрыгались проклятия всеми, начиная с октябрей1 и влево. И вместо того, чтобы поддержать во всей его полноте законнейшее постановле- ние г. Шварца2, «режим» тотчас же заворковал отступление, фактически узаконивая беззаконное вторжение прекрасного пола туда, где ему быть не полагается. «Режим» не только до- пустил вторгнувшихся докончить начатое ими университет- ское «образование», но для сего открыл пред ними настежь и самое запретное помещение, в чем не представлялось ни ма- лейшей надобности. Почему для продолжения учебных заня- тий не назначены были аудитории разных высших женских курсов в свободное от чтений в них лекций время? Разве эти девицы потеряли бы что-нибудь в своем рвении к знанию, если бы та же наука теми же просветителями была сообщена им в зданиях, предназначенных для женского просвещения? Очевидно, что «режим» струсил пред напором вольнослуша- тельниц и их рыцарей и сдался на капитуляцию, прикрыв- шись лишь фиговым листком вечерних занятий в свободное время. Нетрудно было предвидеть, что и эта слабая и чисто фиктивная преграда для встречи обоих, жаждущих… науки, полов вызовет не менее неистовые протесты, как и первое законное распоряжение, ибо дело было не просто в допуще- нии девиц к науке, а в допущении совместном. Да, впрочем, даже и не в этом, а просто нужен был предлог разгромить кое-как налаживавшееся учение. Потому что цель тех неви- димых, тайных, но могущественных влияний, которым под- далось все, мнящее себя «передовым», «интеллигентным», которым, – увы! – поддался, может быть, и сам того не за- мечая, «режим», набитый сверху донизу этим «передовым» элементом, пуще огня боящимся быть заподозренным в «от- сталости», – цель этих таинственных влияний заключается в разрушении России. А так как никакое Государство не может существовать без образованного класса, и не имея такового, неизбежно по- падает под власть ино- и даже чужеземную, то в этих видах и употребляются все усилия, увенчивающиеся, к прискорбию, полным успехом, оставив великое Государство с одними тщес- лавными, самодовольными недоучками, непригодными ни к какой практической деятельности, кроме организации воору- женных грабежей, приготовлений и метаний бомб, с головами, начиненными ненавистью неудачников и завистью к каждому куску во рту ближнего.
          Как же защищает «режим» наше несчастное молодое поколение, в духовном и умственном развитии которого вся наша надежда на будущее спасение России? Не представляется ни малейшего сомнения, что подстрекателями настоящих университетских забастовок явились профессора, первые поста- новившие, без всякого уважительного повода и не имея на то законного права, прекращение занятий вопреки мольбам боль- шинства благоразумных юношей, не желавших терять время и средства в преступном баклушничестве. А наш «режим», вместо того, чтобы обрушиться на главных, для всех не слепо- рожденных явных и единственных виновников прекращения учения, им же поручает судьбу дела, которое они сознательно губят. Свирепым, безжалостным разбойником, убивающим просвещение русского ума, лишающим русских юношей ум- ственной пищи, которой они алчут, «режим» вверяет их судь- бу, да еще с успокоительным заверением, что не употребит никакого воздействия насилием, а будет сидеть в стороне да любоваться, как «ученые» душегубы, автономно поправшие высшее образование, превратятся в мудрецов, истинных слу- жителей науки и просветителей юношества…
          А каково дипломатическое искусство нашего «режима»? Какова его осведомленность? Какова степень уважения, ко- торым он пользуется среди государственных людей Европы? Ведь так одурачить, так провести доверчивого простака, как провел Эренталь3 нашего «глубокомысленного» предводителя русского дипломатического корпуса, кажется, не было примера во всей всемирной истории. От сладких речей Титтони4, Пишо- нов5, Грэев6, Эренталей; от торжественных почетных приемов, сердечно-дружественных рукопожатий, уверений и льстивых удивлений необыкновенному дипломатическому искусству главы нашей дипломатии у нее «в зобу дыханье сперло» и по- мутилось в глазах так, что он и не заметил, как Эренталь тут же стащил, вопреки или помимо всяких соглашений с ним, две балканские провинции. Очень было бы любопытно видеть вы- ражение лица г. Извольского7 в тот момент, когда он узнал о подвиге своего дружественного австрийского коллеги; жаль, если фотография не увековечила его в назидание и в пример будущим дипломатам…
          Как же отозвался на этот международный грабеж дипломатический представитель нашего «режима»? Да в совершенном согласии с общим его духом. Вместо заявления смелого, решительного протеста против наглого международного пра- вонарушения, он начал лепетать что-то о конференции, рас- терянно озираясь, – то на старого коварного друга – Францию, то на вновь, – не в добрый час! – приобретенного – Англию, встречаемый везде как попавший впросак простофиля… Кон- ференция? Из кого? Из того же Эренталя, грабившего с благо- склонного попустительства Германской империи и ее верного слуги (увы, у нас таких нет!) гр[афа] Бюлова8, который на кон- ференции уже, конечно, не окажется на стороне г. Извольского.
          Да, впрочем, сознает ли этот делильщик Земли Русской на до- стояние историческое и забеглое, вполне ясно то, что требуется интересами его страны?
          Все происходящее в России ясно показывает, что власть утратила способность понимания истинных народных потреб- ностей и под видом удовлетворения таковых принимает меры, нашептываемые нашими лютыми врагами и зараженными ими влиятельными сферами; оттого-то и не выходит ничего хорошего из реформаторских метаний, а государственное рас- стройство делает ужасающие успехи.
          Вот и живи с таким «усовершенствованным» режимом, бессильным унять шайку недостойных профессоров, избавить несчастное юношество от их пагубного влияния, обывателей и свою казну – от ограбления и свое международное положение – от позорного осмеяния. Поневоле захочется… впрочем, напрасно хотел, когда нет никакой возможности достигнуть желаемого. Одно несомненно: все русские, персидские и турецкие революции, японская война, забастовки, грабежи и убийства, нелепые, безжизненные реформы, не отвечающие ни характеру, ни потребностям народов, среди которых на- саждаются, внезапная противоестественная дружба русского «режима» (отнюдь не народа) с Англией, одновременное вы- ступление Болгарии, Греции и Австрии в ролях нарушителей трактатов, вопросов о вольнослушательницах и старостах – все это последовательные явления одной трагической пьесы, пятый акт которой должен завершиться окончательною гибелью России. Ибо пока Россия жива, никто не может завладеть миром. Охотников же к тому несколько, и все наши друзья.
          А мы воркуем!..
          4 октября 1908 г.

    Спасайте будущее!

         Итак, российские обыватели оповещены о благополучном окончании сочинения четвертого, или двадцать четвертого – не все ли равно? – теперь должно быть уже самого великолеп- ного университетского устава. Ну а дальше что? Ведь надо об- ладать прямо сверхъестественною наивностью, чтобы верить в чудодейственную силу горы исписанной бумаги и думать, что как только появится «новый» устав, утвержденный кем и как следует, то сейчас же одичалые юноши и юницы перестанут безобразничать и начнут учиться, а профессора прекратят под- стрекательство и трусливое заискивание милостивого распо- ложения забастовочных коалиционеров южного типа и начнут преподавание студентам наук вместо ныне преподаваемого не- повиновения распоряжениям высшего начальства.
          Разбирать и критиковать новоявленный устав – вещь совершенно бесполезная. Как бы совершенен он ни был, всегда найдутся и хвалители, и хулители: на всех не угодишь. Но можно наперед, даже не читая его, с уверенностью сказать, что самого нужного, самого главного в нем нет, а именно статей, требующих безусловного исполнения наставниками и уча- щимися их обязанностей: первых – учить, вторых – учиться, и притом требования не шуточного, а настоящего, сопрово- ждаемого указанием наказания вполне определенного, за на- рушение этой единственной цели учреждения университетов. А то не угодно ли полюбоваться на настоящее безобразие.
          По очевидному попустительству, сочувствию и пособни- честву профессорской коллегии совершается малою частью злонамеренного студенчества отвратительнейшее, гнуснейшее преступление – забастовка учения. Желающие учиться молодые люди не встречают поддержки в университетском на- чальстве, преследуются и даже избиваются озверелыми неуча- ми, и тлетворная зараза быстро охватывает все или почти все так называемые «высшие» учебные заведения. Как же посту- пает наш всесильный «режим»? Обрушился ли он всею силою власти и закона на недостойных гасителей русского просвеще- ния? Заступился ли за благоразумную часть молодежи и дал ли ей возможность беспрепятственного учения? Выгнал ли с позором, вполне заслуженным, не желающих учить и учить- ся? Очистил ли университеты от смутьянов — профессоров и студентов? Нет, ничего подобного! Он, наш реформированный обновленный «режим», продолжает бесплодно препираться с неповинующейся ему профессорской коллегией. Эта послед- няя самовольно закрывает университет: «режим» приказыва- ет: открой! Профессорский совет отвечает: не могу, бунтуют.
          «Режим» на это: уйми, это твоя обязанность…
          И так далее в этом явно бесцельном и бесплодном роде. А потребовал бы «режим» хоть раз приложить к преступни- кам дореформенное средство. Не исполняет университетское начальство и профессора своих обязанностей, допуская до за- бастовок со всеми их безобразиями – вон со службы, но только без мундира и, главное, пенсиона. Не желают молодые люди южного, да хоть и северного, типа учиться – пожалуйте вон, да не на срок, а навсегда, без всякого возврата и снисхождения. «Режиму» нашему следовало бы помнить, что в высших учебных заведениях приготовляется вся будущая умственная сила Государства, что погибель науки есть погибель умственно- го развития подрастающих поколений, идущих на смену нынеш- ним деятелям. Какие же деятели получаются из полуграмотных невежд, вместо предлагаемого им учения проводящих лучшие годы в бессмысленных забастовках, повинуясь какой-то таинственной вражеской воле, сознательно уничтожающей наше просвещение при пособничестве, – страшно сказать! – жрецов науки, очумелой части «либерально-освободительного» общества и при безнадежной слабости и нерешительности власти.
          Еще почти три года тому назад я писал, что наша главная язва заключается в гибели, грозящей нашему образованию. С этим несчастием не может сравниться ни проигранная война, ни разбои, бунты и насилия, ни позорный мир, ни даже вся сумма бессистемных внутренних реформ последнего времени. Прекращение деятельности просветительных учреждений – это духовное убийство страны, это позорнейшее, подлейшее, непростительное преступление.
          Бесконечно преступны совершающие его, однако вино- вна и та власть, на обязанности которой лежит охранение это- го важнейшего нерва государственного существования. Чет- вертый год длятся явные усилия уничтожить нашу высшую школу, и она превратилась в буйное сборище молодых людей, развращенных физически и нравственно, не уважающих ника- ких авторитетов, не поддающихся никаким влияниям, кроме революционно-разбойных. Господа, да ведь это наши дети! И если их покинула защитой власть, если об их жалкой, позор- ной и печальной судьбе и ухом не ведут зовущие себя «пред- ставителями» народа, то неужели будете и вы – отцы их, рус- ские люди, так же безучастно относиться к одичанию ваших детей и к гибели вашей Родины? Спасайте же их и спешите, а то будет поздно. Еще немного лет такого учебного хаоса, и Россия останется без умственных сил, развитых наукой и об- ладающих знаниями. Это-то и нужно нашим врагам.
          Не смогли разгромить Россию бунтами и насилиями, они раздавят ее развратом и невежеством. Но как спасать, что предпринять, когда правительствен- ные попечители не сознают или не хотят сознать страшной опасности, не хотят видеть гибели десятков тысяч молодых умов, в которых гасится все человеческое? Когда чиновники и партикулярные реформаторы пере- краивали Россию на новый фасон, то нас, обывателей, уверяли, что это делается главным образом для того, чтобы уничтожать бюрократическое «средостение» между народом и Престолом. Что же, люди Русские, попробуйте! Настало самое время испытать, действительно ли исчезло ненавистное средостение,
          действительно ли кровная нужда народная беспрепятственно дойдет до Царя, представителя высшей справедливости, пе- чальника о народных скорбях. Вы, все «правые» союзы, обще- ства и партии, считающие себя защитниками «народности», ратуйте же за нее, пока она еще не окончательно задохлась в диком невежестве!
          Идите к Царю, плачьте о гибнущих детях ваших, молите Его о спасении их, ибо только Он может спасти их Своим по- велением – не щадить разрушителей просвещения.
          Еще два слова. Все происходящее в университетах при- крывалось словом «автономия». Студенты безобразничали во имя автономии; профессора сначала подстрекали, а потом уго- варивали ради охранения той же автономии. Я понимаю авто- номное учреждение, содержащееся на автономные же средства, но какою же автономией, доходящей до экстерриториальности, может пользоваться Императорский университет, содержа- щийся на государственные средства? Это что-то совсем дикое, что-то ни с чем не сообразное…
          30 октября 1908 г.

    Безвыходное положение

         Среди многочисленных обвинений, направленных против Государственной Думы и более или менее справедливых, чаще всего раздается одно, совершенно несправедливое, – это обвинение в излишней болтливости в ущерб производительной работе. Нам кажется наоборот: Дума слишком умеренно пользуется своим правом и вместе с тем обязанностью по во- просам, на ее обсуждение представляемым.
          Многие органы периодической печати с укором вопили о том, что по законопроекту на основании указа 9-го ноября пожелали высказаться – шутка сказать! – 200 с лишком чело- век. Казалось бы, что надо удивляться, что по закону, последствия которого, несомненно, будут иметь огромное влияние на благосостояние Государства, закону достоинства крайне спорного, пожелало высказаться не так много, а так мало, что большая часть достойнейших оказалась не имеющей ничего высказать, когда дело идет о коренной ломке народной жизни, по мнению одних – ко благу, по убеждению других – к гибели.
          Вы только подумайте, для чего учреждена Дума? Для того, чтобы своими советами помогать Правительству в управлении Государством, что может она исполнить не ина- че, как высказывая свое мнение по делам, в нее вносимым, и если по такому важнейшему акту, как указ 9-го ноября, по- желало высказать свое мнение менее половины всех достой- нейших избранников народа, то спрашивается: зачем было собирать такую многочисленную ораву Молчалиных? Ведь все они, эти зовущие себя представителями народа, оплачи- ваемые «по 17-ти с полтиной с рыла» (выражение г-на Пуришкевича1), только тогда имеют смысл и значение, тогда только оправдывают почетное название «достойнейших»,
          «неприкосновеннейших», когда каждый из них представ- ляет самостоятельную ценность мудрости, опыта и знания, а не подголосок более сметливого или юркого соседа. Если бы все члены Думы стояли действительно на высоте своего положения, то было бы не удивительно, а, напротив, совер- шенно естественно и согласно с идеей, вызвавшей к жизни этого рода собрания, если бы по каждому вопросу являлась надобность и желание высказаться у всех членов «высокого» собрания. На это возразят, что, если бы действительно слу- чилось нечто подобное, то никакая производительная работа в Думе или парламенте, палате, вообще, в таком собрании, была бы невозможна. Это, конечно, совершенно верно. Но что же это доказывает? Разумеется, не то, что надо зажимать рот «доверием народа облеченным». Нельзя не удивляться установившимся в Государственной Думе произволу и деспотии над почтенными представителями, заключающимися в том, что, как только им надоест или наскучит слушать «достойнейшего», так сейчас предлагается: прекратить запись ораторов, ограничить время речей десятью минутами. Позволь- те, да может быть, следующий-то, не поспевший записаться, оратор и скажет самое дельное, или говорящий имеет так много сказать, что никак не уместится в десяти минутах, – что же, останавливать его на полуслове? Как согласить такое насилие с высочайшим значением народного представителя? Мы еще со Святополк-Мирского «доверия», можно сказать, с неистовою настойчивостью требуем себе всяческих свобод, между которыми на первом плане поставили свободу слова, и вдруг этой-то самой дорогой нашему нраву свободой пре- небрегает излюбленнейший, достойнейший наш представитель, невзирая на его совершенную неприкосновенность для Правительства и полнейшую безответственность за качество произносимого, если только того пожелает случайное большинство его сотоварищей. Согласитесь, что это вопиющая несообразность. Представьте себе положение жертвы такого деспотизма большинства, не успевавшего, по врожденной медлительности или нерешительности, попадать в русло словоизлияний. Каково будет его положение перед избирателями, когда они его будут упрекать в безучастии в решении Думой интересующих их вопросов? Что он им ответит?
          Я-де и хотел сказать, да мне не позволили. Положение совершенно глупое. Конечно, это происшествие вполне фантастическое и на самом деле произойти не может, потому что избранник и попасть-то не может в сонмище тех избирателей, пред которыми он ответственен. Это уж так предусмотрительно устроено. Но ведь факт остается фактом: безгранич- ная свобода слова для всех и безапелляционный намордник на «доверием народа облеченного» по воле таковых же, когда им надоест слушать словесную канитель! При свободе слова, да еще в заведении, которое и учреждено для разговоров и в иностранных землях так и называется «говорильней», ограничение права народных избранников высказываться вполне по рассматриваемым вопросам представляется совершенной аномалией. Не только членам такого высокого собрания, но даже членам любого комитета или акционерного собрания никто не может препятствовать высказываться. Но, с другой стороны, много ли производительных результатов получит Государство от нашего представительного учреждения, если дать полную волю словолитию представителей?
          Таким образом, с одной стороны, совершенно не соот- ветствует достоинству представителя ограничение его существенного права и назначения кем бы то ни было, в том числе и его сотоварищами, а с другой – предоставление им использо- вать свое красноречие в неограниченной мере приводит к бесконечному топтанию на одном месте.
          Отсюда ясна как день полнейшая несостоятельность идеи, положенной в основание таких многолюдных и постоянных учреждений народного якобы представительства, какими они являются под разными наименованиями во всех консти- туционных Государствах, и в нашем осуществились в Думах «народного гнева», мести и… скудоумия.
          4 января 1909 г.

    Государственные преступники в Думе

         Уже два, или около того, года, как в России официально объявлено «успокоение», и «широкие массы» обывателей и общественное мнение, за небольшими исключениями, поверили этому заявлению. Истерзанные небывалыми ужасами и сверхъестественными преступлениями нервы русских людей до того нуждались в отдыхе и настолько притупились к ежедневным известиям о пролитии крови, что правительственное свидетельство об успокоении было принято в массе с полным доверием, несмотря на то, что убийствами, грабежами и на- силиями страницы повременных изданий пестрят и поныне не меньше, чем в доуспокоительный период. Так же успешно убиваются люди «на партийной почве», так же грабятся почты, лавки, артельщики, угоняются с товаром целые вагоны, а на процветающем, по словам сотрудников гр. Воронцова-Дашкова1, под его мудрым управлением Кавказе чуть ли не ежедневно похищают живых людей ради получения выкупа и так же, как и в «революционный» период, и теперь эти со- общения в большинстве случаев сопровождаются заключе- нием, что преступники скрылись. Но если измученная обыва- тельская душа потеряла способность к острому восприятию впечатлений от преступных известий, если глазу столичных жителей примелькались виды вооруженной скорострелками охраны во всех банках и банкирских конторах, если он уже не удивляется при виде среди бела дня многочисленных воин- ских экскортов, сопровождающих каждый денежный сундук Государственного Банка, если деревенский обыватель уже привык ежедневно слышать о грабежах, конокрадстве, под- жогах и других насилиях, то умы охранителей Государства не должны бы, казалось, притуплятся от долговременного повторения одних и тех же преступных явлений и обязаны бороться с ними с неослабевающею энергиею. Оно, вероятно, так и есть. Но если борьба Правительства с преступностью еще не привела к ее искоренению, или, по крайней мере, не свела ее со степени необычайной, – что свидетельствуется необходимостью необычайных предосторожностей, – до ее нормального уровня, то, очевидно, что, объявляя «успокое- ние», Правительство имело в виду не уменьшение преступ- ности, не искоренение тех особых приемов ее, которые стали практиковаться с «освободительного» движения, а что-то другое. Этим другим могло быть, кажется, только одно: по- давление революции, т.е. преступного стремления к насиль- ственному ниспровержению существующего государствен- ного строя.
          Но можно ли считать, что и с этой стороны наступило успокоение, т. е. что все преступные замыслы обнаружены, преступники в руках Правительства и поставлены в неспособ- ность исполнения своих разрушительных намерений? Если до сих пор еще можно было льстить себе надеждою успокоения в этом смысле, хотя состав Государственной Думы наводил на большие сомнения, то теперь, после обнаружившихся при прениях по запросу об Азефе2 отношениях между охраните- лями Государства и его разрушителями, должен исчезнуть всякий намек на обеспеченность нашу от революционных по- трясений и в настоящем, и в будущем. Теперь уже не остается никакого сомнения, что при существующем «режиме» можно быть одновременно и заведомым для властей тяжким госу- дарственным преступником и неприкосновенным законода- телем. Так, из уст самого главы правительствующего Каби- нета3 мы узнали, что на конференции революционеров, т. е. преступного общества с целью ниспровержения в России су- ществующего строя, собравшейся в Париже в сентябре 1904 года4, участвовал между другими и г. Милюков, ныне глава одной из значительных партий Государственной Думы. Но этого мало: в 1906 г. высшие представители Правительства ведут с этим заведомым государственным преступником пе- реговоры о способах спасения России от революции, и только благодаря неуступчивости г. Милюкова по всем пунктам его революционной программы, власть над Россией не переходит в руки его и его достойных сотоварищей. Что эти переговоры Правительства с государственным преступником имели ме- сто, в этом нет ни малейшего сомнения. Можно сомневаться только в их содержании, которое каждая сторона объясняет по-своему. Г. Милюков говорит, что ему предлагали соста- вить министерство, а представитель Правительства дает по- нять, что предводитель «кадет» сам набивался в министры. Разница, конечно, большая, но не в ней главная суть дела, а в том, чтó могло вообще побудить высшие правительственные сферы вступить в переговоры о судьбе Государства с глава- рем бунтарей? Ответ на это может быть только один: могла побудить лишь убежденность в непреоборимом могуществе того движения, представителем которого являлся г. Милю- ков, что этот господин со своей почтенной компанией Пе- трункевичей, Родичевых, Долгоруких и иных кандидатов в министры и выше являются выразителями народных потреб- ностей и желаний, тогда как, в сущности, за этими господами стояли только кучка честолюбивых земцев, сбитая с толку несчастная учащаяся молодежь, отданная в руки Занчевским5 и Васьковским6, да вечно фрондирующие на казенный счет большие и малые петербургские чиновники.
          В этих переговорах выразилась во всем ее ужасе по- разительная неосведомленность Правительства о действи- тельном положении Государства, народном настроении и его потребностях. И это положение, несомненно, продолжается и до сих пор. Гг. министры заискивают и сейчас доброго рас- положения лидеров думских партий, не имеющих никаких корней, ни связи с народной жизнью, и сейчас ездят на поклон к Гучковым и Милюковым, а те в то же время ездят по Па- рижам, Константинополям, Нью-Йоркам и Гельсингфорсам, уже, конечно, не для укрепления существующего Самодер- жавного строя. Невольно, но естественно напрашивается во- прос: какую же пользу приносят Правительству все стоящие громадных денег его тайные и явные Азефы; как эти бдитель- ные агенты не раскрыли глаза Правительству на ничтожество политического заговора, явным коноводом которого состоит Милюков, – ничтожество, так рельефно обнаруживавшееся после разгона первой Думы, что стало бы понятно каждому политическому младенцу? Говоря о ничтожестве заговора, мы разумеем, конечно, не внешние его проявления, которые были ужасны, стоили потоков крови лучших русских людей и привели Государство на край политической и экономической гибели, но то, что этот заговор не составляет последствия не- довольства народных масс, которые были и посейчас остают- ся совершенно равнодушными к политической реформе 17-го октября, которая, по признанию самого Милюкова, вызвана не народными потребностями, а вырвана у власти революци- онным движением, на что опровержение со стороны Прави- тельства не последовало.
          Таким образом, преступление г. Лопухина и запрос о «провокаторстве» Азефа послужили к обнаружению следующих несомненных фактов: 1) что г. Милюков и его сообщники, как сидящие в Государственной Думе, так и разгуливающие на свободе, принадлежат к преступной организации, стремящейся к ниспровержению существующего государственного строя; 2) что представители высшей власти, зная это, тем не менее, вели с Милюковым переговоры первейшей государственной важности, вполне неправильно оценивая значение этого деятеля и не понимая ничтожества сил движения, его партией руководимого; 3) что акт 17-го октября, коим созданы настоящие законодательные учреждения, составляет уступку кучке революционеров, по большей части на казенный же счет содержавшихся и ныне содержимых. Таковы факты. Но, если предводимая г. Милюковым партия «кадет» есть сообщество преступное, какового взгляда держится и Правительство, не разрешая ее регистрации, то тем бесспорнее незаконны и пре- ступны левейшие думские партии, открыто исповедующие с думской трибуны свои не оппозиционные, а противогосу- дарственные доктрины. Таким образом, значительное коли- чество достойнейших, доверием народа якобы облеченных, ныне присвоивших себе, без протеста откуда следовало, наи- менование народных представителей, состоит из несомнен- ных преступников, подлежащих наказанию по совершенно определенным статьям уголовных законов. Каким же образом возможно править страною с таким удивительным, наверное, ни в одном государстве не существовавшим законодательным органом? Не потому ли является он таким пустоцветом, не давшим Государству успокоения и оживления ни в одной от- расли его существования? Ведь в Государственной Думе не только «кадеты» и левейшие стремятся к ниспровержению строя, но и центр, именующий себя «партией 17-го октября», тоже стремится к ниспровержению порядка актом, от этого числа установленным, ибо устами своих ораторов многократ- но заявлял, что цель партии, установление конституции, и при открытии 3-й Думы демонстративно вычеркнул слово «Самодержавие» в ответном Государю адресе. Таким образом, ясно, что огромное большинство членов настоящей Госу- дарственной Думы стремится к нарушению существующего государственного порядка, определяемого Основными Законами, – Самодержавным.
          Каково же отношение Правительства к своей обязан- ности – охранять государственный строй и блюсти за неу- коснительным исполнением законов, его определяющих? Судя по тому, что в Думе не только безнаказанно, но и без всяких возражений остаются все «конституционные» выход- ки Гучковых, Бобринских, Мейендорфов7 и многих других, что первое из названных лиц person gratissima8 у правящего «Кабинета», – следует заключить, что Кабинет не понимает совершенной противоположности идей Самодержавия и кон- ституции и полагает возможным их совмещение при действу- ющих Основных Законах.
          Нет ничего хуже неопределенности, порождающей не- избежно сомнение, смуту и лжетолкование. Во всяком деле требуется ясность положения и определенность цели, а тем не- обходимее это в основном вопросе государственного устрой- ства. Какого порядка, какого благоустройства можно ждать в Государстве без твердо определенного образа правления? Пра- вительству неоднократно представлялись случаи разрешить этот вопрос по возникавшим о нем препирательствам, но оно упорно обходило его молчанием и оставляло всех в сомнении и заблуждении. Нам скажут, что ведь г. Столыпин в заявлении своем при открытии настоящей Думы объяснил, что у нас Са- модержавие на исторических началах, без прививки чужеземных ветвей, но с «представительным» строем.
          Но что разумел глава Правительства под «представительным строем», и каким образом он вытекал из исторических русских начал, – он не объяснил. Между тем, представители думской, несомненно, правительственной партии, опираясь на его заявление, определили, что существующее государствен- ное устройство есть «конституция», и возражений со стороны Правительства не последовало. Представьте же себе теперь по- ложение верноподданного обывателя: в Основных Законах на- чертано, что Россия управляется Самодержавным Государем, а в одной из статей Ему присвоен титул неограниченного; сам Государь объявляет явившейся к нему народной депутации, что Самодержавие осталось, как встарь; поставленный Им глава Его «Кабинета» провозглашает «представительный строй», министр финансов восклицает: «Слава Богу, – у нас консти- туции нет», ему возражают: «Слава Богу, у нас есть консти- туция!» Теперь мы узнаем, что чуть-чуть не попали под пяту «кадетского» режима… Где же гарантия в том, что завтра не вздумается править Государством по программе Булатов9, Гегечкори10 и прочих наших неистовых монтаньяров11?
          Нельзя оставлять Государство в таком неопределенном положении, которое скорее всякого бунта, скорее всякой рево- люции приведет его к разложению. Если у нас Самодержавие, как встарь, то объявите же открыто и громко во всеобщее све- дение, что «конституции» у нас нет и не будет, а под предста- вительным строем разумеется не конституция, а то-то и то-то. Если же думающие, что Основными Законами утверждено у нас Самодержавие – ошибаются, и настоящий строй есть кон- ституция, то и это надо тоже заявить авторитетно и громко, дабы каждый знал, кто прав и кто заблуждается. До полного и не допускающего никакого разнотолкования решения вопроса о существующей форме правления невозможно установление спокойного и правильного течения государственной жизни и исчезновения смуты и тревоги в общественных сферах и на- родных массах.
          Лопухино-Азефовский случай12, осветивший до некоторой степени отношения между Правительством и революцией, и очень ярко – прискорбную неосведомленность первого о положении Государства, превратил прежние смут- ные сомнения обывателя в очень определенную тревогу об участи, которой он может ожидать при обнаруживших- ся условиях, и вновь выдвигает настоятельную необходи- мость оставить гибельную игру в политические прятки и ответить вполне вразумительно и точно, какой же у нас об- раз правления: Самодержавный или конституционный? Одновременно же и то, и другое существовать не могут. Это очевидная нелепость.
          23 февраля 1909 г.

    Думская Азефовщина

         Чуть не каждое заседание нашей Думы, называемой Го- сударственной, разрешается скандалом, совершенно не при- личествующим тому значению, которое дано этому учреж- дению и высоте, на которую оно поставлено. До сих пор, однако, действующими лицами в недостойных выходках были по большей части необузданные члены левого флан- га или вообще, так сказать, рядовые различных партий «на- родного представительства». Но вот, в заседании 25 февраля дух скандала добрался и до председательской кафедры, и ее обладатель разразился против г. Маркова 2-го1 такою выход- кой, которая заставляет сомневаться в уравновешенности его духовных качеств, столь необходимых в его положении. Впрочем, г. Н. А. Хомяков2 настолько приучил нас видеть в нем ненавистника правой стороны председательствуемого им учреждения, что одна лишняя выходка его раздражения, хотя бы и такой феноменальной нелепости, как последняя, не заслуживала бы особенного внимания, но причины, ее вызвавшие, дают повод к размышлениям, и притом весьма тревожного свойства.
          Когда выяснились результаты выборов в третью Гос[ударственную] Думу, и оказалось, что вместо неистовых разбойников, наполнявших сплошь первую и в подавляющем большинстве вторую Думу, теперь значительно преобладают «правые» и называющие себя «октябристами», то мы имели полное основание предположить, что в этой третьей Думе с преобладающим законопослушным составом будет спокойно и серьезно исполняться государственное дело, ей порученное. Большинство так и думало, и лишь немногочисленные скеп- тики опасались, что эта последняя Дума будет даже горше двух первых.
          Теперь с достаточной и прискорбной очевидно- стью выяснилось, что правы были скептики. В самом деле, вдумайтесь во всю деятельность третьей Думы, и вы должны будете с ними согласиться. В рабочей производительности действующая Дума, с государственной точки зрения, недале- ко ушла от своих предшественниц, судя по совершенному от- сутствию влияния ее деятельности на положение Государства и народную жизнь, в выходках же против «существующего государственного строя» и его руководителей она так далеко превзошла Думы Муромцевскую3 и Головинскую4, что даль- ше остается ей только разве объявить себя учредительным собранием или призывать к оружию против «узурпаторов» власти. Если в первых Думах амнистий и уничтожения каз- ней требовали военачальники «революции», то в настоящей снятия всяких исключительных положений, сдерживающих злонамеренную волю, добивается правительственная (?) пар- тия октябристов; если раньше русское воинство оскорбляет Зурабьянцами, то теперь оно оскорбляется гг. Гучковыми5, в полном единодушии с представителем военного управления; если прежде кричали: «Вон! в отставку!» и оскорбляли выс- ших чиновников, то теперь оскорбляется Верховная Власть, по мнению «правых» Думы, выраженному в речи г. Мар- кова 2-го, – ораторами октябристов и кадет, по мнению же председателя этого удивительного собрания – членом Думы Марковым и, следовательно, всем правым крылом ее. Кто из них справедлив в этом обвинении своих политических про- тивников – вопрос другой, но факт оскорбления Верховной Власти остается бесспорным. Но замечательнее всего то равнодушие, то совершенно невозмутимое безучастие, которое во всех подобных случаях нарушения Думою пределов своих законных прав сохраняли представители власти. Такое отношение Правительства к Думе, очевидно стремящейся рас- ширить свое влияние на дела Государства до превращения в чисто конституционное учреждение, о чем неоднократно заявлялось октябристами, считающимися правительственной партией, и лидер которой, г. Гучков, действительно persona grattissima главы правящего Кабинета может быть объяснено только тем, что Правительство само желает посредством и при услугах «октябрей» перейти к конституции. Это предположение находит подтверждение в поведении, которого неукоснительно держалось Правительство с самого откры- тия третьей Думы, не только не останавливая ее выходок, направленных против Самодержавия, но предупредительно предлагая на ее усмотрение и критику дела ведомств, изъ- ятых из ведения Думы, и притом без всякой существенной в том надобности и плодотворных последствий. Смысл на- стоящего положения и стремлений Правительства только и можно логически объяснить тем, что правительственная думская партия октябристов, нападая на правительственную политику, действует так по указанию самого Правительства, поставившего себе целию ввести конституцию, но не решаю- щегося на этот шаг без настоятельной поддержки «народного представительства», фальсифицирующего в этом отношении якобы народные желания.
          Как иначе объяснить то, что, чем больше лидеры и ора- торы этой партии (о левейших не стоит и говорить) напада- ют на Правительство и существующий строй, тем любезнее и предупредительнее с ними «Кабинет» и премьер. Ведь с самого Азефовского нелепого запроса г. Гучков и К° не пе- реставая скалят зубы, оскорбляя войско, добиваясь снятия усиленной охраны мирных жителей, зная очень хорошо, что никакого «успокоения» нет, что ежедневно льется русская кровь и грабится народное достояние, и, наконец, обвиняя самую Верховную Власть, и притом нагло облыжно, в неис- полнении каких-то обещаний и даже обязательств, данных актом 17 октября. Эта последняя выходка, для исполнения которой ради сильнейшего впечатления был выпущен на три- буну член президиума, и имевшая, очевидно, характер чи- стой провокации, чтобы дать Правительству предлог якобы вынужденной уступки желаниям народа, возмутила честных русских людей правой стороны Думы и вызвала с их стороны такой энергический отпор, какого не ожидали ни думские исполнители представления, инсценированного закулисными руководителями, ни эти последние. Но протест «правых», как бы справедлив и энергичен он ни был, едва ли помешал бы режиссерам нашей государственной трагедии использовать провокаторские выступления в желаемом смысле, если бы не подпортил дело усердием не по разуму не особенно сообразительный председатель «высокого собрания», потеряв- ший всякое самообладание от нарушения г. Марковым своим неуместным вмешательством желанного впечатления от так хорошо задуманного и так гладко и успешно проводимого предприятия. Выходка г. Хомякова напомнила собою тех не- находчивых школьников, которые на оскорбительные слова и упреки своих сверстников только и могут отвечать, повто- ряя их слова: сам такой! Но не совсем-то легко вывернуться из голословного, без малейшего признака какой-нибудь обо- снованности обвинения: сам оскорбитель Его Величества, и в особенности когда этот оскорбитель говорил от имени це- лой партии. Г. Марков, высказывая обвинение барона Мей- ендорфа и Родичева6 в оскорблении Величества, его мотиви- ровал. Можно было оспаривать правильность его выводов, но, предъявляя ему контробвинение, г. Хомяков обязан был тоже доказать, что он имеет к тому достаточные основания. Чем кончится это столкновение не Маркова с Хомяковым, а верных Основным Законам Государства правых членов Госу- дарственной Думы, со всеми, стремящимися к их нарушению и установлению конституционной формы правления, мы не знаем, но смеем думать, что если рулевые нашего Государ- ственного Корабля искренно убеждены в благотворности та- кой реформы, то им следовало идти к ней честно, открыто, а не просовывать ее исподтишка из-за спин Гучковых, Мей- ендорфов, Родичевых и им подобных фальсификаторов на- родных нужд и желаний, уклонившихся всецело «в словеса лукавствия».
          Был ли Азеф провокатором, и пользовалось ли им, как таковым, Правительство, – осталось совершенно недоказанным, но что вожаки Думского центра исполняют роль провокаторов конституции – это несомненно.
          4 марта 1908 г.

    Потемки

         В последние годы, и что дальше, то чаще, происходят со- бытия, которые, очевидно, могут иметь серьезное влияние на участь Государства, но для рядового обывателя остается со- вершенно неизвестным отношение к ним правящей власти и потому естественно и неизбежно в умах населения зарождается сомнение и тревога за будущее. В недавно еще прошед- шее дореформенное время, когда царил режим, окрещенный передовыми ненавистниками его презрительной кличкой «бюрократически-полицейский», когда обыватель был совер- шенно устранен от участия в направлении государственной деятельности, и в это глухое время Правительство, при возник- новении таких явлений, которые могли волновать обществен- ное мнение, спешило дать им истинное освещение и выяснить свое к ним отношение посредством так называемых «прави- тельственных сообщений». Это был прекрасный способ для осведомления общества об истинном свойстве данного собы- тия, для пресечения всяких злостных и невольных кривотол- кований и для доказательства того, что правительство зорко следит за всем происходящим, и от внимания его не ускользает ничто, могущее нарушить спокойствие государственной жиз- ни. Казалось бы, что теперь, когда Высочайшею Волею насе- ление приобрело право участия в государственных делах, оно более чем когда-нибудь нуждается в точной осведомленности об истинном значении происходящих событий, возбуждаю- щих его недоумение, и об отношениях к ним правящего Каби- нета, а между тем, именно теперь население лишено автори- тетных правительственных разъяснений и осуждено блуждать в совершенных потемках, будучи не в силах объяснить себе причины непонятного безучастия и молчания Правительства и определить, какого поведения ему, обывателю, держаться, что- бы оно не оказалось в противоречии с целями и намерениями государственных кормчих.
          Из великого множества событий, отношения к которым правительства остались неразъясненными, но которые имели неоспоримо огромное значение, остановимся хоть на тех, ко- торые имели место в самое последнее время. В ночь на 4 июня чуть не совершилось величайшее для России и ужаснейшее преступление – потопление Императорской яхты «Штандарт» и с нею всей Царской Семьи, предотвращенное только исклю- чительной бдительностью охранных судов.
          Все объяснения причастных к этому делу лиц, как то: ка- питана, финского лоцмана, и, главное, начальника лоцманов, генерала русской службы Шемана1, очевидно, неправдоподоб- ны, не способны ни в малейшей мере успокоить встревоженные до ужаса чувства всего русского верноподданного населения, остающегося и ныне при убеждении, что это была не случай- ность, а наглое покушение, что подтверждается сообщения- ми о сновавших в ту же ночь моторных лодках около стоянки Царской эскадры. Если опасения и тревога русских людей не основательны, то Правительство обязано было успокоить их точным объяснением происшедшего события и доказать бес- сомнительую невинность вышеназванных лиц и в особенности русского генерала Шемана, ибо оставление его на службе по- сле неопровергнутого обвинения в том, что русскому морскому ведомству были сообщены неверные карты шхер, без обозна- чения на них того камня, на который лучший финский лоцман посадил в прошлом году Царскую яхту, когда на финляндских картах этот камень обозначен, и после происшествия в ночь на 4 июня, возмущает совесть и возбуждает негодование русских людей против виновников такой безнаказанности. И вот в этих потрясающих случаях Правительство оставило нас без объяснения причин своего бездействия против их виновников.
          Государь Император Высочайше повелеть соизволил об- разовать комиссию из русских и финских сановников для уста- новления правильных отношений финляндской окраины к России, причем в представители от Финляндии повелено избрать знающих русский язык, на каковом должны были происходить суждения комиссии. В прямое нарушение этого Высочайшего повеления в финские члены комиссии избраны якобы не знающие русского языка; на первом же заседании архиепископ Иогансен2 осмеливается произнести речь на финском языке, возмутительную по содержанию, как она передана в переводе; председатель комиссии, тайный советник Харитонов3, который во исполнение Высочайшего повеления был обязан остановить наглого его нарушителя, не допустить его до попрания Высо- чайше выраженной воли, не только допускает совершиться этому государственному преступлению, но санкционирует его своим распоряжением о переводе Иогансеновской преступной болтовни и распускает комиссию на несколько месяцев для выработки гг. финнами письменных, опять-таки в нарушение Высочайшего повеления, ответов. Русский человек совершен- но ошеломлен и наглостью финских членов комиссии и про- тивозаконным попустительством русского ее председателя, и, наконец, окончательно сбит с толка полнейшею неотзывчи- востью Правительства на такое возмутительное надругатель- ство над Высочайшей Волей и, естественно, полон недоумения и негодования на происходящее. Но Правительство и в этом случае не сочло своею обязанностью успокоить русских вер- ноподданных объяснением причин отсутствия надлежащего воздействия на виновников нарушения точно выраженного Высочайшего распоряжения и оставляет нас по необъяснимым соображениям в смущении и неизвестности.
          По закрытии заседаний Гос[ударственной] Думы несколько ее членов, политическое направление которых харак- теризуется присутствием среди них гг. Милюкова, Маклакова4 и подобных, предпринимают поездку в Англию как частные лица, что усердно подчеркивается известного сорта печатью при снаряжении этой экспедиции.
          Но, прибыв к цели путешествия, эта кампания, вопреки заверениям, преобразовывается в представителей русского народа и, как таковая, чествуется не только различного рода иностранными официальными группами, но и российским Императорским посольством, участвующим в банкетах с про- изнесением речей, далеко не соответствующих существующему в России государственному строю, установленному русскими Основными Законами и против таких речей не про- тестующим. Наконец, эта самозванная, никем не уполномо- ченная и никого, кроме самих себя не представляющая группа, добивается при благосклонном содействии и участии русского посла гр. Бенкендорфа5 аудиенции у короля Эдуарда, и Его Ве- личество удостаивает представляющихся рукопожатий и ми- лостивой беседы. Согласитесь, что частные туристы едва ли удостоились бы такой чести, хотя бы носили фамилии и по- громче Маклаковых и Милюковых. Очевидно, что король при- нимал их не как случайных заезжих, а как лиц, облеченных известным государственным значением. Кто же ввел его в это заблуждение, кто поддержал перед королем самозванство Хо- мякова и Кº? И как же это наше посольство не вывело короля из заблуждения, а поставило его и себя своим соучастием в чествовании самозванцев в очень странное, чтобы не сказать более, положение?
          Ведь в числе представлявшихся ему, Эдуард VII жал руки не только самозванцам, но в лице г. Милюкова офици- ально уличенному государственному преступнику, неизвестно почему остающемуся без наказания, когда его содеятели ча- стию вздернуты на виселицу, частию сосланы на каторгу, а частию бежали и поныне продолжают ту же революционную деятельность, в которой принимал личное участие и г. Милю- ков. Ведь об участии Милюкова в заговоре разрушения су- ществующего в России государственного строя посредством террора и цареубийства мы знаем не по слухам и сплетням, а из такого авторитетного источника, как г. Председатель Сове- та Министров, поведавший это в речи своей, произнесенной в Госуд[арственной] Думе по запросу о пресловутом Азефе. Мо- жет быть, г. Столыпин с тех пор получил сведения, реабилити- рующие г. Милюкова и снимающие с него тяжкие обвинения в преступлениях, караемых во всех Государствах смертною казнью и бесчестящих виновного в них человека, но если это так, то обеление г. Милюкова должно было совершиться так же торжественно и гласно, как было произнесено обвинение.
          Однако этого не случилось, и уличение его в преступлении главою правящего Кабинета остается в силе и по настоящее время. Как же могло случиться, что представитель России не предостерег короля Англии от приема и рукопожатий с заве- домым преступником? Неужели он не считал себя на это обя- занным? Но каково же нам, верноподданным русским людям, чтущим Царский сан как святыню, сознавать, что завтра цар- ствующий наш Государь будет пожимать ту руку, которая вчера с не меньшим радушием пожимала руку заговорщика против Его державных прав и, может быть, против его жизни! Хотя г. Милюков и заявил в Англии, что он представляет «оппозицию Его Величества», однако немного дней спустя он шествовал триумфатором по Латинскому кварталу, чествуемый как глав- ный поборник дела Русской революции и не протестовал на возгласы «Да здравствует Русская республика!» Вся остальная компания участников поездки, очевидно, солидарна с ним и, следовательно, враждебна существующему государственному порядку. Как же объяснить крайние любезности, расточаемые этим господам нашими посольствами? И они, что ли, входят в оппозицию Его Величества? Все это такие явления, которые ставят решительно в тупик рядового обывателя и порождают такую смуту и волнение в умах, которые могут разрешиться большею катастрофой. А Правительство упорно молчит и не считает себя обязанным просветить обывателя, объяснить ему настоящий смысл происходящего и свое к нему отношение.
          Не говоря уже о двух первых бешеных Думах, и в заседаниях третьей, ныне существующей, неоднократно про- исходили случаи, требовавшие настоятельно авторитетного разъяснения власти, в устранении обнаружившихся заблуж- дений, как, напр[имер], диаметрально противоположные тол- кования формы правления, установленной с 17 октября 1905 года. Обыватель так и остался в неизвестности, кто был прав: министр ли финансов, заявивший, что у нас парламента нет, или его оппоненты – Милюков и гр. Уваров6, возражавшие, что у нас введена конституция, конечно, в смысле ограни- ченной монархии, и ссылавшиеся при этом на авторитет г.
          Председателя Совета Министров. За кем же следовать обы- вателю, кому верить, кого считать справедливым, и какой го- сударственный строй признавать законным? Как решить ему эти вопросы, не слыша разрешения их со стороны высшего, безапелляционного авторитета?
          Государь Император 27 минувшего июня справедливо из- волил выразить7, что для достижения благоденствия в России необходимо, «чтобы все верные подданные помогали своему Государю». Не может быть никакого сомнения, что мы, вер- ноподданные, готовы не только помогать нашему Государю в Его попечениях о благе Родины, но готовы и души свои поло- жить за Него и Родину. Но для того чтобы помогать с успехом и пользою, надо знать и понимать цели и намерения Правитель- ства, которое должно быть, в свою очередь, точным исполни- телем Царских предначертаний. А между тем, Правительство упорно молчит, упорно не обнаруживает своего взгляда на явления, известные своим несоответствием с существующи- ми законами и Высочайшими распоряжениями, и оставляют обывателя в полнейшей темноте и недоумении. При таком положении обыватель вместо помощи может невольно пойти вразрез с намерениями и целями Правительства. Не обыватель должен показывать путь Правительству, а наоборот. Дело обы- вателя – следовать за Правительством, а для сего необходимо, чтобы путь и цели Правительства были ясны и не оставляли бы в умах никакого сомнения.
          А теперь, при возникновении явных попыток к перемещению центра тяжести политического влияния и власти в неподобающие руки и при полном отсутствии самомалейших признаков правительственного воздействия за или против этой узурпации, мы, верноподданные русские люди, оказываемся в самом безотрадном, беспомощном, растерянном положении и не знаем, кто же, наконец, является точным выразителем пра- вительственных намерений: Милюков, Гучков, Хомяков и Кº или Марков, Пуришкевич и др. с Союзом Русского Народа? Для благоденствия всякой страны необходимо, чтобы ее правительство было сильно, властно, строго законно, и чтобы деятельность его постоянно чувствовалась населением, чтобы оно не сомневалось ни одной минуты в попечении правительства о его благополучии. Только при таком положении обыватель будет спокоен, способен к производительной и творческой деятельности и может оказать существенную помощь правительству. Будем же надеяться, что Правительство перестанет таить свои от- ношения к событиям, возбуждающим нашу тревогу, посвятит нас в свои цели и стремления и объяснит истинный смысл и причины всего, что представляется нам, непосвященным, ныне странным, вредным для русских интересов и даже преступным.
          12 июля 1909 г.

    Думские вольнослушатели

         На днях промелькнуло в газетах незначительное, по- видимому, извещение, которое, однако, возбуждает большое недоумение и наводит на размышления, свойства далеко не успокоительного. Именно, телеграф нас уведомил, что член Государственной Думы, г. Новиков, поступил вольнослушате- лем в Петербургский университет по юридическому факуль- тету. Против похвального стремления г. Новикова дополнить свое образование, конечно, слова нельзя сказать. Однако, как возможно совместить занятия по званию «народного предста- вителя» с прохождением серьезного учебного курса высшего образования? Мы полагали, что как то, так и другое занятие настолько поглощают время и внимание, что не оставляют до- суга для систематического изучения какого-либо посторонне- го предмета. И вдруг оказывается, что член Гос[ударственной] Думы настолько свободен во времени, и голова его так мало обременена заботами о государственных делах, что он без ущерба для своих прямых обязанностей может проходить выс- ший курс юридических наук и, заметьте, не штудируя его у себя дома в свободное от государственных занятий, неопре- деленное время, а в качестве «вольного слушателя», посещая для успеха учения университет в определенные по расписа- нию часы. Заподозревать г. Новикова в том, что он манкиру- ет своими прямыми обязанностями, – «доверием народа об- леченного», или в том, что он поступил в университет не для серьезного занятия наукой, а с целями, для которых наука служит только предлогом, мы не имеем права. Следовательно, остается предположить одно из двух: или то, что, состоя чле- ном Гос[ударственной] Думы, можно добросовестно ничего не делать или, вернее, не иметь обязательного дела, занимающе- го время, очень дорого оплачиваемое Правительством, или то, что наука в университетах столь ничтожна, что для нее доста- точно крупиц досуга, оставляемых думскими заседаниями, и головы, утомленной заботою о благосостоянии Государства. Но это последнее предположение едва ли допустимо. Не для пустой же игры существуют университеты в течение многих столетий; они оправдали себя, дав многие сотни знаменитей- ших ученых по всем отраслям человеческих знаний.
          Правда, что еще недавно было время, когда «взволнован- ные» профессора прекратили свое служение в наших храмах науки, но ведь это время прошло; нас не перестают уверять во всеобщем «успокоении», в том, что и в высших учебных заведениях занятия вошли в нормальный порядок. И если мы встречаем теперь в течение учебного курса гг. студентов и на железных дорогах, контролирующих билеты, и в канцеляри- ях, в качестве вольнонаемных чиновников, и вообще в деятель- ности, совершенно исключающей возможность учиться, – то в этом виноваты те, кто допускает такое невероятное пере- полнение университетов, что их здания могут вместить едва четвертую часть студентов, и начальство университетское оказалось бы в очень курьезном положении, если бы на всех студентов напало такое рвение к учению, что они всем ком- плектом устремились бы в аудитории. Наконец, сам аспирант научных знаний сознает себя неподготовленным к самостоя- тельному изучению избранной им специальности без помощи профессорских лекций, в неоспоримую пользу которых он не- сомненно верует, чем только и можно объяснить его поступле- ние в университет.
          Итак, если исключить сомнение в том, что г. Новиков определился вольным слушателем для серьезного занятия наукою, и подозрение в том, что он делает это в ущерб своим обязанностям «народного представителя», то остается заклю- чить, что в Государственной Думе существенного дела, кото- рое обязательно захватывало бы весь ее состав, столь дорого обходящийся стране, замечательно мало, и мнение о неработо- способности Думы получает в этом незначительном факте ве- ское подтверждение. При этом очевидно также, что эта неспо- собность Думы к плодотворной и успешной работе происходит вовсе не от случайного ее личного состава; она, несомненно, коренится в ее организации, в условиях ее бесконтрольности и полнейшей безответственности перед Властью, перед свои- ми избирателями, рассыпающимися в прах тотчас по отходе от избирательной урны. В эпоху первой Думы тоже носились слухи, что некоторые «достойнейшие», убедясь в совершенной бесплодности их присутствия на бесноватых заседаниях, ста- ли приискивать себе посторонних занятий для полезного упо- требления свободного времени и пополнения присвоенного им казенного жалованья, в то время составлявшего еще только 10 руб. в сутки. Так, рассказывалось про одного простолюдина, что он нанялся в дворники. И в этом нет ничего ни смешно- го, ни удивительного, а есть только очевидное доказательство кричащей ошибочности в организации нового законодательно- го учреждения. Опыт двух первых и трех сезонов настоящей Думы ясно показал, что верховодят в них делами несколько случайных людей, имена которых только и повторяются в от- четах о думских заседаниях, а подавляющая по численности масса играет роль статистов, повинующихся, часто бессозна- тельно, своим режиссерам. Тут от одной тоски, безделья ста- нешь искать хоть какого-нибудь разумного занятия сверх вставанья и сидения или выхода в те или другие двери по команде своего главаря.
          Но такое положение учреждения, влиянию которого под- чинена судьба Государства, не может считаться удовлетво- рительным и настоятельно требует упорядочения не в каких- нибудь подробностях, а в основных условиях его организации. И сделать это может не Дума, вожакам которой очень выгодно настоящее положение, а только Верховная воля Самодержав- ного Царя.
          Иначе Государственная Дума, сколько бы раз ее ни меняли, всегда будет наполняться политическими интригами и «вольнослушателями».
          3 ноября 1909 г.

    Уравнение прав

         Заседания Государственной Думы, посвященные обсуж- дению законов условного осуждения и судебной реформе, об- наружили глубокую пропасть, разделяющую правящие классы и так называемую интеллигенцию – от народа. Казалось бы, что, когда эти разнобережные группы сошлись вместе в Тав- рическом дворце, и когда правители и интеллигенты получили возможность услышать непосредственно народные желания, высказанные устами народных представителей – избранных в Думу крестьян, то они убедятся в неправильности своих пред- ставлений о народных нуждах и ложного, вследствие этого, направления их реформаторских проектов. Не тут-то было. Несмотря на единодушный протест всей крестьянской дум- ской группы против закона, снимающего последнюю узду со злонамеренной воли, свирепствующей именно по деревням над беззащитными их обывателями, и в особенности против уни- чтожения близкого крестьянину, удобного и дешевого волост- ного суда, правящие слои не подумали считаться с ярко выра- женным крестьянским мнением о предложенных реформах.
          Если не было оснований ожидать большой пользы от учреждения, наименованного Государственной Думой, при обстоятельствах, вызвавших ее существование, то все-таки можно было надеяться хоть на то, что интеллигенция, сошед- шись в ней лицом к лицу с крестьянином, то есть с настоящею Россией, познает, наконец, истинные потребности страны и от- кажется от трафаретно-либеральной программы ее усовершен- ствования, а Правительство станет прислушиваться не к под- дельному, а к непосредственному народному голосу, который для того и призвало в законодательное учреждение. Но, видно, не судьба сбыться и этим скромным ожиданиям. На мнения крестьян, когда они касаются самых больных язв народной жизни, не обращается внимания.
          Но ведь не одни только крестьянские представители сви- детельствуют о несоответствии условного осуждения с насто- ящим упадком нравственности и возрастанием преступности. Каждый газетный лист приносит известия о десятках самых зверских преступлений не только об убитых, но о замученных, изнасилованных и о других проявлениях самого утонченного варварства. Спросите деревенских священников: спят ли они хоть одну ночь спокойно? Пересчитайте ограбления храмов с убийством сторожей и членов причта. И в такое-то время не- истовой разнузданности злой воли, в эпоху невероятного озве- рения, предлагается смягчение репрессий, замена их примене- ния только угрозой.
          У нас провозглашено «успокоение». Не знаем, в чем усмотрены признаки успокоения. В том ли, что теперь дав- но не бросали бомб в губернаторов и других сановников неосвободительного типа, что не объявляются республики по уездным городам и не строятся в Москве и Петербурге баррикады? В этом смысле действительно наступило успо- коение. Но в смысле уменьшения преступных покушений на спокойствие, благосостояние и жизнь частных обывателей не только не наступило успокоения, но волна преступности взрастает в самых тревожных размерах, и не только в без- защитных деревнях, но и в столицах, оберегаемых целым рядом попечительских учреждений и полчищами полицей- ского персонала. Ослабление карательного воздействия при таком упадке общественной нравственности сводит почти на нет охрану мирных жителей и действует соблазнительно на порочные склонности людей, неустойчивых в нравственном отношении.
          Г. министр юстиции, защищая правительственный про- ект ссылками на заграницу, определил, что условное осужде- ние есть наказание. С этим невозможно согласиться.
          Условное осуждение можно назвать разве только угрозой наказания, и притом такою, про которую преступнику наперед известно, что она не будет исполнена. Угроза действительна и уместна до преступления, в целях обуздания порочных на- клонностей, но угроза после преступления не имеет значения. Конечно, есть случаи, когда преступления совершаются в обстановке, вызывающей снисходительное отношение к пре- ступнику, и трудно возражать против применения снисхожде- ния хотя бы в самых широких пределах, что так часто встреча- ется в практике суда присяжных. Но условное осуждение у нас явится только изворотом для косвенного оправдания, успокаи- вающим судящую совесть.
          Еще более резкий разлад между идеями, идущими сверху, и народными потребностями сказался в проекте судебной ре- формы. Тут все думские крестьяне без различия партий, в которые они попали, может быть, совершенно случайно, под личным влиянием кого-нибудь из партийных ловцов, выска- зались против уничтожения волостных судов, и нашли в этом сочувствие и поддержку только в так называемых «крайних правых», что доказывает, что только эта небольшая группа правильно понимает нужды населения. Доводы защитников законопроекта оказались до крайности слабы. Кроме бездока- зательных дифирамбов в восхваление мирового института и огульного осуждения волостного суда, тоже без подкрепления какими-нибудь фактическими или статистическими данными, ничего существенного сказано не было.
          Что в волостном суде много вопиющих недостатков, это- го никто не отрицает, не исключая и убежденных его защитни- ков. Но ведь если уничтожить все, в чем откроются недостатки, то пришлось бы уничтожить решительно все ныне существу- ющие учреждения и не трудиться бесплодно над созданием будущих, потому что совершенства без недостатков создать невозможно. Уничтожать надо вредные по идее учреждения, а не те, в которых проявляются злоупотребления исполнителей, всегда доступные искоренению, но, конечно, не посредством «условных осуждений».
          Г. министр построил свою защиту судебной реформы на мысли, что, дескать, пора крестьянство уравнять в правах с другими сословиями. Удивительно странное толкование да- ется у нас понятию об уравнении прав, когда дело идет о кре- стьянах. Крестьяне уравниваются в правах – и отнимается у них привилегия обеспеченности от взыскания и отчуждения земли и известной части движимого имущества, уравнение делает дальнейший прогресс – и земля общин принудительно отчуждается в личную собственность домохозяина, а семья его лишается всякого права собственности на землю, урав- нение делает новый шаг, и крестьянин лишается привилегии своего собственного, выборного, сословного суда. Словом, все уравнение крестьян состоит до сих пор в постепенном от- сечении всех преимуществ, которые они имели пред другими сословиями.
          Г. министр высказал убеждение «в невозможности ожи- вить волостной суд какими бы то ни было частными поправка- ми и усовершенствованиями». А кто пробовал делать это? Мы, деревенские жители, что-то не замечали попечений Правительства в этом направлении. Недостатки волостных су- дов совершенно те же самые, какими заражены у нас и все без исключения остальные административно-судебные учрежде- ния, и происходят от тех же причин – отсутствия контроля и ответственности, и в своих грехах многие учреждения далеко превзойдут волостные суды. «Нельзя далее оставлять меч и весы правосудия в немощных руках волостных судей», – го- ворит г. министр. Но почему руки мирового судьи, человека, совершенно чуждого крестьянской жизни и ее неоспоримых особенностей, будут более мощны?
          Одно лучшее знание статей подлежащих уставов едва ли способно придать им эту мощь. Откуда явятся эти православ- ные чудотворцы? Попадут ли в мировые судьи местные зем- левладельцы? Но количество хоть несколько просвещенных жителей деревни уменьшается с каждым днем, и в настоящее время нередко встретить уезды, в которых нельзя найти канди- дата на должность земского начальника, не то что, напр[имер], предводителя дворянства. Кандидата из крестьян, если будет требоваться образовательный ценз, тоже найти невозможно, а без ценза меч правосудия перейдет в еще более немощные руки. Таким образом, очевидно, что большинство мировых су- дей должно составиться из людей пришлых, совершенно не- знакомых с условиями местной жизни. Решительно нельзя по- нять, чем будут они лучше волостных судей, при всех других своих недостатках все-таки отлично ознакомленных и с мест- ными обстоятельствами и, главное, с нравственным обликом судящихся. Участвуя много лет в качестве почетного мирово- го судьи в судебных заседаниях уездного съезда, я с глубоким убеждением могу сказать, что значительное большинство во- лостных решений постановляется правильно, а ведь в съезд поступают почти все дела волостных судов по апелляционным жалобам. Вот было бы очень любопытно и для дела доказа- тельно предъявить сравнительный процент отмененных по апелляциям решений волостных и кружных судов. Это дало бы хоть какой-нибудь фактический материал для суждения о исправимой или неисправимой негодности волостного суда.
          Если земские начальники признаны негодными для усовершенствованного правосудия, а других местных кандидатов, знакомых населению, не имеется, то, как выше сказано, миро- выми судьями должны явиться пришлые люди. Но как же, не зная их, будет выбирать население? Каким порядком будет от- правляться правосудие, если население забракует всех ему не- знакомых кандидатов? Это вопрос очень серьезный. Будут ли назначать тогда судей административным порядком? Чем же это будет лучше нынешнего положения, и почему такой судья будет «ближе к населению», чем свой выбранный крестьянин, и почему в этом порядке усматривается «уравнение прав»? Уравнение! – Уравняйте сначала жизнь всех классов населения во всех ее проявлениях, уравняйте их духовное развитие, и тогда предъявляйте к ним уравнительные требования и прила- гайте одинаковые меры. А все, что прилагается к крестьянской жизни в эпоху настоящих реформ, есть не уравнение прав, а лишение крестьян тех особых прав и преимуществ, которые им даровали предшествующие законодатели.
          4 ноября 1909 г.

    Особенность наших реформ

         Цель всякого усовершенствования заключается: во- первых, в облегчении способов достижения желаемых резуль- татов, во-вторых, – в упрощении процедуры производства и, в-третьих, в сокращении непроизводительных, накладных расходов сравнительно с получаемою выгодой или совершен- ством результатов. Если такое соответствие между прежним положением дела и новым, получившимся после применения способов усовершенствования, существует, то цель может считаться достигнутою и предпринятое преобразование – действительно полезным.
          Обращаясь к многочисленным преобразованиям послед- них лет и прилагая к ним предыдущее рассуждение, долж- но сознаться, что они, по меньшей мере, главнейшие из них, привели к результатам как раз противоположным. Начиная с реформ сравнительно мелких и кончая переустройством выс- ших законодательных учреждений, все они не повели к усо- вершенствованию правительственного механизма ни в каком направлении. Новое законодательное учреждение не ускорило, а удлинило законосоставительство, усложнило его процедуру и потребовало миллионы лишнего расхода как из средств Го- сударственного Казначейства, так и из общественных касс при выборах. Достаточно напомнить, что выбор на место каждого выбывающего из Думы члена обходится в десятки тысяч ру- блей, а общие поглощают миллионы. Говорить о землеустрои- тельной реформе мы воздержимся потому, что это дело долго- срочное, и те или другие результаты его скажутся только чрез много лет; пока же видим только, что оно вызвало огромные жертвы со стороны Государства. Обсуждающаяся в настоящее время местная реформа обещает последствия прямо противо- положные желаемым.
          Уезды, согласно проекту, предполагается прямо затопить чиновниками, которым мы, постоянные их обыватели, реши- тельно не усматриваем поля деятельности, т. е., конечно, ре- альной и полезной населению. Шутка сказать: к нынешнему составу уездных властей прибавляются начальник уезда, два помощника и несколько комиссаров или участковых началь- ников, при всех будут канцелярии, делопроизводители, писцы, служители, и все это бюрократическое наводнение будет по- глощать десятки, а может быть, и сотни миллионов из Госу- дарственного Казначейства. Но нужно ли все это? Осмелимся сказать, что нет. Не начальство нам нужно; его у нас вполне до- статочно. Нужны служащие работники, а не увеличение ком- пании уездных клубов. Вот если бы правительственный проект местной реформы увеличил число становых, дал бы им такое содержание, на которое пошли бы порядочные люди, усилил бы и улучшил штат урядников, хотя бы взамен решительно ни- кому ненужных, живущих в уездных городах, стражников, то мы бы, деревенские жители, сказали Правительству большое спасибо. А увеличивать общество чиновников в уездных горо- дах для местных жителей никакой пользы не принесет. Если не нравится название «исправник», переименуйте его в уездного начальника, дайте ему особого правителя канцелярии, како- вую должность теперь несет его помощник, а этого последнего из неподвижно сидящего в городе преобразуйте в подвижной, постоянно ревизующий низший полицейский персонал, ор- ган. Конечно, первенствующая роль в уезде должна остаться за уездным предводителем дворянства, пока эта должность не будет отменена по тем или другим причинам.
          Не только нет надобности увеличивать число уездных должностей, а можно даже сделать сокращение, упразднив совершенно бесполезную должность податных инспекторов, учрежденную как раз в то время, когда началось сокращение личного податного обложения, и которое в настоящее время дошло до крайне незначительной суммы в нашем необъятном бюджете. Таким образом, и тут проявилась резкая неэкономичность наших реформ: подати свели почти на нет, а для их взимания учредили новую должность, поглощающую огром- ные суммы.
          Обсуждающаяся ныне в Г[осударственной] Думе судебная реформа так мало отвечает жизненным потребностям на- селения, что обличает очень смутное понятие реформаторов о деревенской жизни. Нельзя уже исходить из общих мест о том, что в волостных судах царят подкуп и беззаконие и что воро- чает там всем писарь. А раз судьи крестьяне, значит, суд сверх сего и невежественный. А о земских начальниках зазорно даже и говорить мало-мальски уважающему себя «либералу». Но кем же заменить «архаический» суд народный? Местных кан- дидатов в мировые судьи за безлюдьем провинции нет, оста- ются, следовательно, только чающие подолгу штатных мест кандидаты на судебные должности. Ну, этих хватит не только на 4, а хоть на 40 тысяч вакансий. Конечно, юридически они будут как в лесу, а дела провинции им будут столь же непо- нятны, как тарабарская грамота, так что в этом отношении они окажутся, наверное, невежественнее судей-крестьян. И опять с этою реформой отправление народного правосудия удорожит- ся на десятки миллионов.
          Готовится и земская реформа. И все, что слышится о ней, подтверждает отрицательные качества, присущие всем нашим преобразованиям. Тут тоже вместо упрощения дела и стрем- ления к сокращению расходов в земском, исключительно хо- зяйственном деле, предполагается надстройка этажей и снизу, ввиду «мелкой земской единицы», и сверху в виде «областного земства». Конечно, это поведет к удвоению непроизводитель- ных расходов на содержание служебного персонала этих новых канцелярско-земских отростков и даст огромный изли- шек заработка классу наемного труда, но какая польза будет от этого для земского дела – постигнуть невозможно. Земский плательщик и сейчас кряхтит под бременем земских налогов, а в случае насаждения лишних земских «единиц» эти налоги должны не менее, как удвоиться, если не более. Ведь для каж- дой мелкой земской единицы потребуется помещение, админи- страция, канцелярия, отопление, освещение, ремонт и т. д., что ляжет на небольшой район и малое количество плательщиков тяжким, а может быть, совершенно невыносимым бременем.
          Все кричат в один голос, все согласным хором твердят о том, что деревня оскудела, обнищала, и в это-то время приго- товляют для нее реформации, которые потребуют не удвоения, а может быть, учетверения расходов, словом, поступают так, как будто бы деревня ломится от скопления неисчерпаемых богатств и может свободно прокормить беспредельное число государственных и земских чиновничьих ртов.
          И вот под непрерывным потоком реформ с такими по- следствиями жизнь вместо облегчения становится все сложнее, тяжелее. Ее ткань напрягается все более и более и грозит не выдержать, наконец, беспрерывной и нерасчетливой нагрузки и в один непредвиденный день прорвется под ее непомерною тяжестью, и что тогда наступит?
          3 янв[аря] 1910 г.

    Цепь разрушения
    I

         Государственная Дума должна быть русскою по духу – так угодно было выразиться Государю Императору, издавая Манифест 3-го июня 1907 года. Другого желания, конечно, и не могло быть у Русского Царя, потому что только такая Дума и могла принести пользу своим участием в благоустроении Государства. Под влиянием исправлений, введенных в выборный порядок, а отчасти и вследствие начавшегося по- ворота общественного мнения, утомленного однообразно оглушительными завываниями первых двух Дум, собралась, наконец, ныне сущая, в которую озверелые ненавистники всякой власти, всякого порядка, вошли сравнительно в значи- тельном меньшинстве. Но достигнута ли цель, поставленная Высочайшим желанием, представляет ли настоящая Дума учреждение русское по духу, господствует ли он в ней и в чем проявляется?
          Для того чтобы ответить положительно или отрицатель- но на этот вопрос, необходимо прежде всего уяснить себе, как и что следует разуметь под выражением «русский дух» в при- менении к известному учреждению. Под духом учреждения надо понимать те стремления, которые, при всех разнообраз- ных взглядах и мнениях отдельных его членов, равно одушев- ляют всех их. Они могут расходиться в способах наилучшего достижения намеченной учреждению цели, но не во взглядах на конечный результат преподанной им задачи. Одушевляет ли нашу Государственную Думу такое общее стремление к дости- жению одной определенной ей цели благоустройства страны? Очевидно, нет и быть не может, потому что в ней участвуют значительное число инородцев, кажется, около 10%, Русскому Государству заведомо враждебных; уверенных, что именно в его крушении они достигнут желаемых целей.
          Вся левая сторона Думы отнюдь не может быть названа оппозиционной: она, несомненно, революционна и притом не столько против существующего государственного строя, ко- торый, кстати сказать, еще находится в не определившемся состоянии, сколько против интересов Русского народа при их столкновении с инородческими и иноверческими. Таким об- разом, и в этой части Думы русского духа найти невозможно. Остается затем все-таки большинство, распадающееся на не- сколько групп, между которыми недавно образовалась даже специальная русская национальная «фракция», или, в пере- воде на русский язык, – осколок; русский народный осколок.
          Попробуем разобраться, проникнуто ли русским духом это большинство Думы, имеющее решающее влияние в судьбах страны и народа.
          Народный дух выражается в его преданиях, в заветах его исторической жизни: религиозных, политических и бытовых. Народность духа известного учреждения должна выражаться в уважении к этим преданиям, к заветам старины, взрощен- ным на почве последовательного наслоения многочисленных поколений, ибо они, эти заветы, суть те корни, посредством которых питается самобытность и самостоятельность народа. Народ, лишенный своих заветов, неизбежно обезличивается и распадается. Всякое государственное строительство должно иметь это в виду при всяких преобразованиях, ибо только те из них будут благотворны, которые, стремясь к усовершенствова- нию государственного благополучия, не противоречат народ- ным традициям, но находят в них именно оправдание своей необходимости.
          Если бы решающее большинство Г[осударственной] Думы было проникнуто русским духом, т. е. пониманием русских государственных потребностей, то оно обратило бы всю свою деятельность, все свои заботы на исцеление бесчис- ленных ран, нанесенных Родине и внешними, и внутренними врагами, на упрочение ее положения установлением порядка и безопасности, на развитие ее сил для отражения готовящихся на нее вражеских нападений. Нет никакого сомнения, что если бы Г[осударственная] Дума направила свою деятельность в эту сторону, то она встретила бы полное сочувствие в населении и готовность Правительства осуществить ее указания, пото- му что желание Правительства угодить Думе очевидно; оно старается подделаться под тон Думы и теперь, стремясь заслу- жить ее благоволение проведением законопроектов, наиболее ей симпатичных. Не совпадают ли вкусы Г[осударственной] Думы с настоятельными нуждами страны, занимает ли Думу то, что в настоящем положении для страны существенно необходимо? Увы, ни в малейшей степени. Со стремительною поспешностью вносятся и рассматриваются законопроекты, ведущие прямо к гибельным последствиям, как, напр[имер], меры, об- легчающие наказания преступников, под видом условного осуждения, досрочки и освобождения и неприкосновенности личности, и это в то время, когда преступность возросла в ужасающих размерах, а огрубение, жестокость и цинизм дошли до озверения. Интеллигентной частью Думы вместе с оппозицией не против Правительства, а против существова- ния Русского Государства, с помощью инородцев и вопреки единодушному протесту думских крестьян и немногочислен- ных «правых», проводится так называемая «судебная рефор- ма», лишающая крестьян огромной привилегии иметь свой сословный, выборный суд, ему близкий и дешевый; реформа, наносящая лишний удар народному быту, составляющему основу существования Государства, тщательно оберегаемую везде, где существует патриотическое, понимающее свои обя- занности, Правительство.
          Не то у нас. Разукрашенная либеральнейшими фразами, под прикрытием пресловутой, хотя и пустозвонной, формулы «свободы, равенства и братства», составляющей священней- шую заповедь для наших слепых, умственно недоношенных вожаков, действующих бессознательно под влиянием внуше- ния таинственной, враждебной силы, проводятся мероприя- тия одно губительнее другого, разрушающие наши традиции религиозные, государственные и народные. И надо поздра- вить наших таинственных врагов (теперь, впрочем, уже и не таящихся) с баснословным успехом. На что во Франции им потребовалось почти полтораста лет, то они совершили у нас в какие-нибудь четыре года. Да что года! При первой же вспышке нелепого, беспричинного бунта началось самое наглое, невыносимое оскорбление наших государственных и религиозных традиций, и наша интеллигенция, начиная с 12-летних подростков, дико одобрительно гоготала при виде, как ее прошлое рвали, топтали в грязи и всячески поносили. Наше Правительство оказалось тоже настолько обработан- ным в антитрадиционном смысле, что равнодушно допускало совершаться этому преступлению и даже сажало в тюрьмы тех смельчаков, которые во время этой разрушительной ор- гии выступали с голыми руками против браунингов господ освободителей.
          Нельзя забыть и того обстоятельства, что неистовства эти начались вслед за актом 17 октября, удовлетворявшим все требования прогрессивной интеллигенции, когда следовало бы не оскорблять, а благодарить Власть, объявившую даро- вание свобод и призвавшую «народ» (!) к участию в государ- ственных делах.
          Вся наша государственная деятельность последних лет носит резкую антинациональную окраску. За все это время невозможно назвать ни одного акта, который бы отвечал тре- бованиям народного духа, который не разрушал бы его тра- диций. Если и были таковые, то они оставались словами без практического применения, и даже еще хуже: действия Прави- тельства оказывались в очевидном противоречии со словесны- ми заявлениями. Грустно, да и излишне приводить примеры: всякий следивший за событиями может воскресить в своей па- мяти многочисленные случаи противоречия между словами и поступками руководителей Государства.
          Переустроители Государства на началах, не имеющих никакой связи с русским историческим и бытовым прошлым, в своем старании уничтожить самое воспоминание о нем не упускают из вида даже чисто внешних, казалось бы, ничтож- ных мелочей. В правительственных актах последнего времени замечается очевидно намеренное стремление заменить даже наименования, которые могли бы напоминать народу о про- шлом. Так, в проекте положения о помощи населению при не- урожаях, который, как это явствует из его содержания, имеет в виду и издается исключительно для крестьян, слово «кре- стьянин» не упоминается ни единого раза и заменено опреде- лением, занимающим ровно три печатных строчки, а именно: «Член сельского общества, занимающийся хлебопашеством на земле в таком количестве, которое может быть обработано силами каждого домохозяина и его семьи». В законопроектах по местным реформам вводится новое выражение: «селенное общество», предназначенное заменить привычное для ушей населения «сельское» и связанное с этими словами представ- ление о старой бытовой жизни его. Такие приемы свидетель- ствуют о том, как тщательно обдуман план разрыва Русского народа с его прошлым, на почве которого выросли его слава и могущество. Авторы его прекрасно понимали огромное зна- чение слов, определяющих предмет или понятие. Обратите внимание: все вредные для Государства явления последнего времени обозначены симпатичными определениями: «осво- бодительное движение», «партия народной свободы», «со- знательный» и т. п., что немало способствовало к увлечению слабых умов в преступные против Родины деяния. Так и в стремлении бесследно вытравить народные предания даль- новидные реформаторы сообразили, конечно, что не следует оставлять тех наименований, которые будут напоминать на- роду его прошлое, и необходимо заменить их другими, ниче- го его уму, чувству и воспоминанию не говорящими. А тут еще «крестьянин» очень напоминает именующемуся так, что он и «христианин», что далеко не в интересах насадителей той очень странной «свободы совести», которая с первых же шагов применения преобразовалась в свободу надругательства и унижения православной «господствующей» (!!) Церкви, что невозбранно продолжается и по днесь.
          Но вытравливание народных традиций, нашей духовной и государственной самобытности, которому ревностно следуют наши государственные деятели и учреждения, не составляет само по себе конечной цели тех таинственных врагов, которые внушают нашим руководящим сферам такое необхо- димое и верное средство для полного крушения Государства. Как древо не может расти и жить без корней, связывающих его с землей, соками которой оно питается, так и народ не может существовать без традиций, связывающих его с прошлым.
          В традициях заключается источник его жизни; отсече- ние их, как отсечение корней у дерева повлечет за собою неминуемую смерть народной души, обезличит национальность, уничтожит самый смысл его существования и сделает его не- минуемою добычею всякого захватчика. Народ, лишенный традиций, потерявший всякую связь со своим прошлым, во имя чего будет проявлять в потребные минуты героизм, что будет он защищать, когда у него не будет ничего, привязываю- щего к своему родному, прошлому? Ему останется только одно стремление – цепляться всеми силами за свое материальное благосостояние, а с одним этим животным интересом никакому народу, а в особенности великому, претендующему на мировое значение, устоять невозможно.
          В последнее время начало как будто просыпаться у нас национальное самосознание; явилась в кругах, еще не утра- тивших патриотических чувств, потребность хранить и за- щитить свое, как говорят теперь, – «национальное дело». Но так как национальное лицо есть плод, взрощенный истори- ческим накоплением всей суммы бытовых проявлений на- рода, то можно надеяться, что пробудившаяся потребность отстоять права русской национальности, попираемой всякой иноплеменностью и общественным, а, главнее всего, прави- тельственным космополитизмом, направит деятельность па- триотических групп на защиту народных традиций, попирае- мых безжалостно решительно всеми правительственными мероприятиями последнего пятилетия, представляющими непрерывную цепь разрушения русских народных традиций. Правда, что дело сокрушения основ народной жизни сделало чудовищные успехи, бороться против его виновников очень трудно, потому что они составляют властное и господствую- щее большинство в административных и законодательных учреждениях, но, может быть, Провидение еще не совсем от- вернулось от нашей несчастной Родины, и если патриотиче- ские деятели верно поймут свою задачу, если во главе Пра- вительства окажется, наконец, лицо, понимающее свой долг правильно, то многое еще может быть исправлено, и быстро идущий разгром России остановлен. Надо надеяться; жить без надежды нельзя.
          20 декабря 1909 г.
    II

          «Да, Петербург меня не побаловал ни физически, ни нравственно», – отвечал Калинович. «Кого же он балует, помилуйте! Город без свежего глотка воздуха, без религии, без истории и без народности!» – произнес Белавин.
          (Писемский1, «Тысяча душ», III).
          «Что русскому здорово, то немцу смерть», – гласила ста- рая поговорка, характеризуя в этом сопоставлении неизмери- мую могучесть русского организма в сравнении с немецким, под которым, конечно, подразумевался вообще иноплемен- ный. По нынешним же временам, по всем деяниям наших го- сударственных попечителей, много вернее было бы приложе- ние этой поговорки в обратном смысле: что всякому (народу) полезно, то русскому смерть. И правда – все, что признается для других народов качествами положительными, – в русских порицается и по возможности искореняется. Возьмем хотя па- триотизм. Мы признаем это чувство похвальным и естествен- ным для всех народов, но осуждаем его проявление в русском. Припомните только, с каким озлобленным презрением отвер- гал его чуть не в первом же заседании первой русской Государственной Думы так называемый представитель Русского народа, один из коноводов партии «народной свободы», и как рукоплескала вся русская аудитория его надругательству над русским патриотизмом, и с каким равнодушным безмолвием отнеслись к этому глумлению присутствовавшие власть иму- щие. Свобода, автономия, самоопределение громко и настоятельно требовались для всех инородцев, населяющих наше несчастное Отечество, и нельзя сказать, чтобы Правительство не прислушивалось благосклонно к этим требованиям и не старалось по мере возможности удовлетворить их, а в то же время вырабатывало законопроекты, отнимающие у Русско- го народа автономию, которой он пользовался последние 50 лет в своих сословных учреждениях, уничтожая его самоо- пределение, выразившееся в его исторически сложившемся быте. В самом деле, в то время, когда инородцы стремятся к объединению для более успешного преследования своих се- паратных интересов, ничего общего с интересами Русского Государства не имеющих, русский корень государственной жизни – община – рассекается на отруба и хутора исключи- тельно в интересах экономических, в интересах народного обогащения, весьма, впрочем, проблематического. Не станем, однако, спорить об экономических преимуществах личного землевладения, допустим его бесспорность. Но разве общи- на представляла собою только известный невыгодный способ землепользования? Разве в этом заключалось ее главное зна- чение в государственно-народном укладе?
          Ведь настоящий убыточный вид общинного землепользования существует всего полвека, тогда как община пережила не менее полутыся- чи лет, видоизменяясь сообразно силе обстоятельств времени, но оставаясь непоколебимой в своей основе. Не лучшее ли это доказательство того, что община была не просто вид прину- дительного землепользования, но исторически сложившаяся сообразно народному характеру бытовая ячейка, послужив- шая фундаментом всему государственному устройству? Если община в последнее время ослабла и стала проявлять отрица- тельные стороны, прежде не замечавшиеся, то еще большой вопрос: она ли виновата в этом или внутренняя политика Пра- вительства, постепенно расшатавшая ее устои? В противность всеобще признанному положению, что сила заключается в единении, а следовательно, и в прочно организованных груп- пах населения, наши руководители стремятся во что бы то ни стало разрушить искони сложившийся в общину русский на- родный быт, не жалея для скорейшего достижения ее развала сотен миллионов народных денег и не стесняясь взводить на нее такие пороки и преступления, до политической неблаго- надежности включительно, в которых она ни сном, ни духом неповинна. И замечательно, что в это время, когда русскую общину разрушают, обвиняя ее, кроме невозможности прибыльного землепользования, и в социалистических стремле- ниях, и в гнете личности, и в деспотизме семьи, связываю- щей свободную волю главы домохозяйства, в это же самое время вдохновители нашей революции, передовые не бойцы, нет, а подстрекатели нашего quasi-либерального общества и увлекающейся молодежи на борьбу с ненавистным режимом за всяческие свободы, равноправия и неприкосновенности – евреи на съезде в Ковне2 решают для успешнейшего дости- жения своих вожделений – владычества над нами, русскими гоями, объединиться в общину, в которой принудительно обя- заны участвовать все евреи без исключения. Для нас пропо- ведуются всяческие свободы, до свободы саморазрушения и самоистребления, для нас община, как обязательный союз, представляется невыносимым гнетом свободной, преимуще- ственно пьяной деревенской личности, и в то же время самые передовые проповедники свобод, – евреи для своего народа стремятся сковать, да и как можно покрепче, те кандалы, ко- торые так усердно стараются сбить с ног русского общинника. И главным поборником этого еврейского объединения явился юрисконсульт Министерства Внутренних Дел, там, конечно, советовавший разгром русской общины. Наши правитель- ственные и общественные юдофилы считают евреев народом, не в пример другим, одаренным всевозможными талантами. Можно ли поэтому заподозрить, что вожаки евреев настоль- ко глупы и недальновидны, что, проповедуя принудительное объединение своего народа в общины, уготовляют ему ги- бель, разорение и иные напасти как неизбежные последствия общинного устройства? Конечно, нет. Почему же то, что вы- дающиеся руководители еврейства признают желательным и полезным для преуспеяния своего народа, то истребляется в русском как пагубное во всех отношениях?
          Нам скажут, что еврейская община совсем другое дело: в ней не будет вопроса о землепользовании, как в русской. Но, повторяем, надо обладать поистине прискорбно-ограниченной государственной близорукостью, чтобы судить общину толь- ко с точки зрения земельных ее отношений, забывая, что это только одна, и притом далеко не главная сторона ее государственного значения.
          Уже полвека назад Правительство признало крестьян- ство настолько зрелым, что, освободив его от неестественной личной принадлежности поместному дворянству, предоста- вило ему, крестьянству, такое широкое право самоопределе- ния, каким не пользовалось никакое другое сословие. Кре- стьянство пользовалось полнейшим самоуправлением внутри своей сословной замкнутости, недоступной вторжению чуж- дых крестьянству элементов; с другой стороны, ему не пре- доставлено было права извержения из своей среды порочных членов; ему предоставлена была гарантия неприкосновен- ности надельной земли и неотчуждаемости известной части инвентаря и имущества и, наконец, оно пользовалось сво- им неистовым завыванием всех настроенных по российско- либеральному камертону, ваявших засилие общественных шарлатанов. Правительство обильно расточает всякие непри- косновенности и свободы, до свободы и безнаказанности го- сударственных преступлений включительно, ярким приме- ром чего может служить присутствие таковых преступников в числе «достойнейших» Государственной Думы, уличенных самим Председателем Совета Министров. У Русского наро- да, Русского крестьянства, отнимается решительно все, в чем выражалась его самостоятельность. И этот разгром народной жизни, как будто в насмешку, с неслыханным лицемерием и беззастенчивою, очевидною ложью назван уравнением кре- стьянства в правах с другими сословиями. Но если отня- тие всех признаков сословного самоуправления составляет «уравнение в правах», почему же допускается существование жидовского кагала, который теперь стремятся переименовать во всероссийскую еврейскую общину с обязательным уча- стием в ней всех иудеев и с дискреционным правом управле- ния и самообложения?
          В ответ на упреки в уничтожении существующих кре- стьянских самоуправляющихся учреждений могут указать на вопиющие злоупотребления, в них совершающиеся. Но разве злоупотребления людей определяют негодность учрежде- ний? Если держаться такого взгляда и быть последователь- ным, то следовало бы предать немедленному уничтожению все решительно правительственные и общественные учреж- дения нашего Отечества, ибо в каждом можно указать та- кие вопиющие преступления, пред которыми все злодеяния крестьянского самоуправления и самосуда покажутся не стоящими внимания легкими недостатками. Взять хоть для примера всю гапониаду, устроенную несомненно под эгидою учреждений Министерства Внутренних Дел и при благо- склонном руководстве тогдашнего «премьера», ближайшим последствием которой была кровавая расправа с обморочен- ными несчастными рабочими, а в дальнейшем – разлитие «революционной» волны по всему Государству. Теперь ведь известно, что Гапон был агент Правительства, от которого получал значительное содержание, что накануне 9 января3 он объездил всех начальствующих в Петербурге лиц, и по- тому они не могли не знать о готовящемся выступлении об- манутых революционными пропагандистами рабочих масс и все-таки ничего не предприняли для предупреждения ката- строфы, жертвой которой оказались сотни жителей, повин- ных только в заблуждении. Однако ведь никому в голову не придет предложить уничтожение Министерства Внутренних Дел, поста главы «Кабинета», градоначальства и вообще всех учреждений, допустивших совершиться пролитию потоков крови в прискорбный день 9 января 1905 года. А за распитие в волостных судах полбутылки водки предается уничтоже- нию крестьянский сословный выборный суд! А спросить: кто виноват во всех безобразиях крестьянских общественных сходок, волостного суда и других отрицательных проявлений народного самоуправления?
          Ответ очень прост: отсутствие всякого надзора, всякого попечения и контроля со стороны высших правительственных инстанций. Никакое самое великолепное по мысли учрежде- ние не будет действовать правильно, если над ним не будет неослабного контроля и угрозы возмездия. А кто же смотрел ну хоть за волостными судами? Земские начальники? Нет, по- тому что и за их деятельностью тоже мало наблюдала высшая власть. И потому прекрасные по мысли и крайне полезные учреждения превратились во вместилище всякого безобразия. До чего легко было бы упорядочить существующие волостные суды, можно судить хоть по следующему факту. Волость, в ко- торой я живу, исстари отличалась самой дурной репутацией в окрестности. Ее правление, сходы и суд не обходились без пьянства в степени, выдающейся даже в среде, привыкшей к этому неизбежному явлению деревенской жизни. Но вот явился попечительный, добросовестный земский начальник и в очень короткое время вывел пьянство в крестьянском са- моуправлении. К несчастию, он умер, место его занял более слабый человек, и пошло опять безобразие. В волостной суд наш крестьянину совершенно невозможно было показаться без полбутылки для угощения судей, но с недавнего времени по- ступил на должность волостного писаря не пьющий и строгий человек – и водка моментально исчезла из числа вещественных принадлежностей волостного суда.
          Несовершенства надо преследовать прежде всего в лю- дях, а не в учреждениях. При хороших людях всякий «режим» будет хорош, а дурные изгадят всякий, как бы он ни был со- вершенен.
          Уж наше ли время не обильно преобразованиями? Все перевернуто вверх дном, начиная с высших государственных учреждений и добираясь теперь до крестьянской общины и волостного суда. А много ли вышло из этой кутерьмы толка? Легче ли и лучше ли стало жить обывателю? Нам, простым смертным, правительствующие олимпийцы, конечно, не по- верят, а вот посадить бы их на полгодика в деревню, в нашу обывательскую шкуру, не охраняемую от произвола деревен- ского хулиганства никакою реальною силою, тогда бы они, может быть, восчувствовали, что либеральные фантазии, внушенные таинственною враждебностью нашему интелли- гентскому «простофильству» и сочтенные с поразительною наивностью «бюрократическим режимом» за выражение требований русского населения – одно, а действительная жизнь, действительные русские народные потребности – это совсем, совсем другое.
          Но пока эти фантазии воплощались только в учрежде- ниях, призванных (и то неудачно) удовлетворить честолюбие особенно назойливых коноводов разных общественных групп, начиная с фирмы октябристов и до анархистов включительно, пока реально это выражалось в бесполезной трате лишнего де- сятка миллионов рублей голодающего населения, до тех пор еще можно было надеяться, что Русское Царство устоит на старинном прочном фундаменте русского народного быта. Но дальновидные враги России поняли это очень хорошо и внушили нашим кормчим разрушить самое основание народной жизни, вместе с которым неизбежно рушится и Русское Госу- дарство. Это в настоящее время и приводится в исполнение «либеральным» Кабинетом при благосклонном содействии таврических представителей кого угодно, но уж отнюдь не Русского народа.
          4 февраля 1910 г.

    Общественное помешательство

         Минувшие святки ознаменовались многочисленными съездами по разнообразным вопросам общественного и науч- ного значения. Это был в некотором роде «сбор всех частей» наших умственных сил, наших руководящих деятелей. Невоз- можно было не питать особого интереса к этим собраниям по- тому, что их результаты давали точную мерку для суждения о том, какие успехи сделало общественное самосознание под влиянием потрясающих событий, пережитых Россией в по- следнее пятилетие, насколько правильно уверение в «успокое- нии», которое главнее всего должно выражаться в отрезвлении общественной мысли от увлечения, так сказать, освободитель- ным политиканством. Степень прогресса в этом отношении определяла вместе с тем и большую или меньшую вероятность надежд на улучшение положения Государства и его оздоровле- ния во всех отношениях.
          Увы! К величайшему прискорбию должно сознаться, что только что закончившиеся съезды оказались довольно точными копиями неистово нелепых съездов эпохи 1904—1905 го- дов, хотя и окрашенные, конечно, по не зависящим от участ- ников причинам, более бледными красками. Как тогда съезды «Императорского» сельскохозяйственного общества, кре- стьянские, Пироговские и иные трактовали не о своих специ- альных нуждах и предметах, а о ниспровержении самодержа- вия и о созыве учредительного собрания на основании всеми облюбованной четыреххвостки1, так и теперь все собрались не для обсуждения предметов, выставленных в их заглавиях, а под их предлогом для того, чтобы пред судом «общественного мнения» засвидетельствовать свою безукоризненную либе- ральность, по установленному для сего раз навсегда трафаре- ту. Каждый из съездов приходит к неизбежному заключению, что все зло заключается в существующем «режиме» и что для искоренения его надо непременно осуществить тот или дру- гой либерально-прогрессивный шаблон. Так, антиалкоголики, отвергая значение духовно-нравственного воспитания, видят спасение от беспробудного пьянства в воспитании «свободной личности», в полной свободе рабочих организаций и, вместе с психиатрами, в установлении «женского равноправия». Съезд естествоиспытателей, кроме либеральнейших рецептов ради успехов оценочной статистики, отличился уже совершенно ди- кой выходкой гг. земских агрономов против неутомимого про- водника новых идей в метеорологии и сельскохозяйственной культуре – Демчинского2, не допустив его гамом и шумом до сообщения своего доклада. Можно, конечно, не соглашаться с идеями, проводимыми г. Демчинским, но нельзя не уважать человека, ищущего усовершенствования в основном промыс- ле Государства, составляющем его богатство. Оспаривать его следует логическими доказательствами его заблуждения, а не диким ревом научного невежества.
          Отличился также и съезд ветеринаров, усмотревший печальное состояние скотоводства в России в неудовлетво- рительности «правового» и материального положения жре- цов этой науки. Боже праведный, каких же это еще особых ветеринарных «правов» недостает этим господам, без кото- рых они не могут успешно лечить заболевшую скотину? И почему они при получении недостающих «прав» сделаются более способными и знающими свое дело? Эти тоже вопиют о допущении женщин к коновальному мастерству уж, конеч- но, не в интересах скотоводства, а для того, чтобы пустить лишний «передовой» узор в свою коновальную деятельность. В деловом же отношении всего курьезнее тот вывод, к кото- рому должен придти всякий беспристрастный чтец отчетов по ветеринарному съезду. Один из докладчиков сообщил, что скотоводство в России падает и что количество скота уменьшается, и приписал это тому, что на всю Россию име- ется только 4.000 (это мало!) ветеринаров. Но докладчику на эту аргументацию можно было бы указать, что раньше вете- ринаров было значительно меньше, а скота было больше, и количество его стало убывать одновременно с увеличением численности ветеринаров. Логическое заключение из сопо- ставления этих цифр говорит не в пользу увеличения коли- чества ветеринаров, а как раз наоборот. Беда-то не в малом количестве ветеринаров, а в малом вооружении их необходи- мыми знаниями. Вот в чем беда. Хорошим ветеринаром быть много труднее, чем хорошим врачом, которому сам пациент помогает в определении своего недуга, а у скота не спросишь, а надо самому угадать. А между тем, в ветеринары идут толь- ко менее одаренные люди, по очень естественной причине: человека лечить выгоднее, и потому все более способные не идут в целители скотов.
          Обзор деятельности только что закончившихся съез- дов ясно доказывает далеко не нормальное состояние умов руководящего слоя общества, ни в малейшей степени не освободившегося до сих пор от угара разрушительного по- литиканства, обуявшего его с момента провозглашения под треск и шипение японских шимоз реформаторской «весны», политой обильно не благодатными оживляющими дождями, но кровью десятков тысяч лучших русских людей, погибших или совсем безвинно или за стойкую защиту вверенных им интересов Русской государственности. Но ведь этот слой общества, с явно болезненным состоянием умственного ап- парата, служит единственным запасом, из которого извлека- ется штат «достойнейших, доверием народа облеченных», из него же пополняются и все правительственные учреждения, что же мудреного, если ход правительственной машины не столь удовлетворителен, как это было бы желательно для блага Государства.
          Такое уродливое состояние общественной мысли, кото- рое проявилось в последних «съездах», представляет бесспор- но большую опасность, против которой Правительству над- лежало бы бороться со всею энергией и всеми силами, в его распоряжении находящимися. К нашему несчастию, мы, обы- ватели, не ощущаем деятельности Правительства в потребном направлении, и это не может не вселять в нас тревоги за буду- щее. Нас тревожит эта видимая безучастность Правительства тем более, что оно, под влиянием нам неизвестных впечатле- ний, поверив в «успокоение», ослабило свою бдительность за разрушительными элементами, которыми, однако, очевидно, переполнены все отрасли государственной и общественной жизни. Только что закрывшиеся съезды это неоспоримо дока- зали. Во что обратилась русская деревня и, главным образом, ее молодежь – свидетельствует фотография, воспроизведенная г. Родионовым в «Нашем преступлении»3.
          Чем же все это кончится? Предвидеть немудрено, если только сопоставить такое хаотическое состояние умов и ужа- сающий упадок нравственных начал с попечительною забот- ливостью об интересах преступников, выразившеюся в спеш- ном проведении законов, ослабляющих их наказуемость, при полном забвении интересов лиц пострадавших.
          20 января 1910 г.

    Усовершенствованный способ решения государственных вопросов

         Можно ли, любя свое Отечество, или хотя опасаясь только за свою личную участь, оставаться равнодушно-безучастным, когда важнейшие государственные вопросы, от которых зави- сит будущее Государства, его существование и благополучие, разрешаются в зависимости от того, сколько «достойнейших», созванных в Таврический дворец, выйдут в ту или другую дверь? Неужели такой способ решения участи Государства можно признать разумным, лучшим против существовавшего до «обновления» государственного строя?
          Где же тут разум, где здравый смысл? Нормально ли такое положение, что невозможно даже на день вперед определить, куда повернут народные представители внутреннюю политику Государства, да и внешнюю, которая, хотя пока еще не подчине- на их компетенции, но в лице г. министра иностранных дел сама пламенно стремится к единению с Государственною Думой! И ведь добро бы все члены ее обязательно участвовали в заседа- ниях законоиздательства. Тогда, по крайней мере, можно было бы с большею вероятностью определить заранее, как будет раз- решен данный вопрос, зная направление большинства. А теперь оказывается, что в заседаниях Думы участвует зачастую менее половины народных избранников, и участь государственных дел находится в зависимости от того, придет ли в Думу больше Марковых и Пуришкевичей или Гучковых, Милюковых и Була- тов, чего, конечно, никто — ни министры, ни сами «достойней- шие» — предвидеть не могут. Следовательно, важнейшие госу- дарственные вопросы решаются втемную, случайно.
          Теперь почти уже все политические разновидности дер- жатся мнения о необходимости народного представительства. Но, ради Бога, разве можно назвать народным представитель- ством то, что получилось в учреждении Государственной Думы? Разве может течение в ней государственных дел удовлетворить хотя самым скромным требованиям заинтере- сованного населения? Вместо учреждения, регулирующего действия исполнительных органов и развивающего законода- тельство сообразно с возникающими в Государстве потреб- ностями, получилось собрание людей, свободных от всякого подчинения существующим законам, безнаказанно нарушаю- щих их явно, открыто, не исполняющих своих прямых обязан- ностей, оплачиваемых, однако, весьма жирно из народного ко- шелька, и занимающихся не тем, чем можно, а чем и сколько хочется и не обращающих ни малейшего внимания на то, как страдают от их поведения интересы Государства и населения. Говорят, что самое главное дело и самое существенное право народного представительства заключается в рассмотрении и исправлении государственного бюджета. Законом установлен для окончания этого дела определенный срок, но наша Дума и знать не хочет ни постановления закона, ни тех неудобств для ведения государственного хозяйства, которые возникают от неутверждения бюджета, ни громадных убытков, которые несет по милости ее небрежности население.
          Было бы слишком долго, да и бесполезно перечислять все погрешности, все беззакония, совершенные даже и этою третьею, сравнительно со своими неистовыми предшествен- ницами – скромною Государственной Думой: они у всех на виду и всем известны. Вопрос в том: можно ли без коренного изменения положения о Думе ожидать упорядочения ее рабо- ты и поведения? Мы склонны думать, что нельзя, потому что именно узаконения, устанавливающие порядок деятельности Государственной Думы, дают возможность развиться в выс- шей степени всем отрицательным сторонам несовершенной человеческой природы избранников.
          Действующее положение о Думе, может быть, было бы пригодно, если бы в избранники попали действительно лучшие, доверием народа облеченные, люди. Но ведь этого нет и быть никогда не может. Надо помнить, что выборы по большей части являются результатом интриги, подкупов, обмана, стремления к удовлетворению личных интересов, честолюбия, корыстолюбия, и только в исключительных случаях выдвигают действительно лучшего из выбирающей среды. Ввиду этого неизбежного не- совершенства выборной коллегии государственное дело, ей поручаемое, должно быть ограждено весьма твердо и определенно от проявления всех дурных наклонностей ее членов.
          Хотя недостатки действующего относительно Думы за- конодательства очевидны для всех, но заменить его другим, более совершенным – конечно, крайне затруднительно. Со- ставители действующего закона поместили статью, крайне за- трудняющую исправление обнаружившихся несовершенств, а именно, что отныне ни один закон не может быть издан по- мимо Государственных Думы и Совета. А так как настоящее положение очень выгодно для господствующего большинства Думы, то всякое изменение, связывающее его произвол, конеч- но, не удостоится ее одобрения.
          Но ведь Русской народ весь, кроме только петербургско- го чиновничества, не признает и никогда не признáет власти над собой какого бы то ни было учреждения. Он понимает и признает только одну власть: Власть неограниченного Само- державного Царя, что бы ни выдумывали для ее умаления и уничтожения либеральные сановники и их канцелярские клев- реты. Русский народ беспрекословно подчинится всякому ве- лению, исходящему от Царя его. Как мало значит во мнении народа собрание его так называемых представителей, – дока- зал беспрепятственный разгон обеих первых Дум, на который с таким страхом и трепетом решились петербургские власти.
          Но прежде чем принимать радикальные меры к учреждению собрания действительных народных представителей с точно очерченным кругом прав и обязанностей, даже и при на- стоящем положении во власти Правительства имеются способы заставить Думу работать производительно, а в противном случае обойтись и без ее содействия. Не следует только остав- лять безнаказанным ни одного совершаемого ею беззакония, как бы мало оно ни было. Например, – настоящая Дума соста- вила наказ, не соответствующий существующим законам, и, вопреки постановлению о том Сената, руководствуется своим внезаконным творением. Неужели это презрение к существующим законам может быть терпимо?
          С думской трибуны поносятся повеления Царя, как без- законные, и это остается без протеста с председательского кресла. Можно ли терпеть такого члена Думы, оскорбляюще- го Величество, и председателя, допускающего это без замеча- ния? Бюджет, – этот главный нерв Государственной жизни и серьезнейшая задача Г[осударственной] Думы – должен быть рассмотрен и утвержден к 1 декабря, а к нему Дума еще и не прикасалась. Неужели же такая прямо-таки невероятная без- деятельность может быть терпима?
          Если бы Правительство с самого начала строго наблю- дало, чтобы Дума занималась не сенсационными запросами, а доверенным ей громадной важности государственным делом, если бы оно не смотрело пассивно на ее выходки, если бы оно не питало ложных страхов разогнать хоть десяток непригод- ных Дум и коренным образом исправило бы очевидные недо- статки закона о Государственной Думе, – то, несомненно, и гг. народные избранники не позволили бы себе такой распущен- ности, такого произвола в обращении с правительственными законопроектами, такого оскорбления Верховной Власти, бла- гоговейно чтимой всею Россией несмотря на длящуюся «рево- люцию», такого, наконец, пренебрежения к интересам послав- шего их населения, какие теперь составляют отличительные признаки собрания «достойнейших».
          Хотя к государственному переустройству следует приступать всегда с величайшею осторожностью, тщательно изучив народные потребности и зрело обдумав способы их удовлет- ворения, но ошибки здесь, как и во всяком другом творчестве, возможны, понятны и более или менее извинительны. Не из- винительно упрямое упорство в совершенных ошибках, ког- да они обнаруживаются с несомненною ясностью. Ошибка в фальшь не ставится, когда она чистосердечно сознается, но упорство в ней, когда она обнаружилась, – недопустимо.
          12 февраля 1910 г.

    Грозная опасность

         Для всякого непредубежденного ума совершенно очевидно, что Россия служит предметом нападения многочисленных враждебных ей сил, стремящихся в конечной своей цели к ее полному разгрому и распадению. В этой борьбе против нее объединились самые разнообразные союзники, отличающиеся друг от друга тем, что одни ведут Государство к разрушению сознательно, а другие под гипнозом внушения, что они содействуют «прогрессивному» движению, названному для отвода глаз и обмана слабоумных «освободительным».
          Кто эти враги? Мы не станем перечислять их: это было бы слишком длинно, да и бесполезно. Они многочисленны и вездесущи. Они свили себе прочные гнезда и в сферах высше- го управления страною, они завладели почти всею печатью, а следовательно, и возможностью развращения общественной мысли, они деятельно раздувают вражду к Русскому Государ- ству во всем многочисленном ее инородческом населении, не имевшем до сих пор никаких причин к неудовольствию, они захватили, наконец, нашу школу и употребляют все возмож- ные усилия для уничтожения образования. Изо всех способов нападения наших врагов – вот это последнее составляет явле- ние наиболее грозное, наиболее опасное. Началось оно давно, еще с конца пятидесятых годов прошлого века*. Враг подка- пывается под наши учебные заведения сначала тайно, маски- руя свои разрушительные цели разными, как будто бы убеди- тельными и симпатичными, но на деле лживыми и вредными предлогами. Так постепенно возникло гонение на балльную систему отличия успешных и прилежных от неуспешных и ленивых; поднялся поход против экзаменов, этих необходи- мых проверочных испытаний учащихся и учащих; наконец, в восьмидесятых годах было изобретено «переутомление», и под этим нагло-лживым предлогом, которому, однако, не- известно – искренно или нет, поверило учебное начальство, уровень учения сразу рухнул, а последние преобразования высшей школы, поведение ее наставников и непрерывные подстрекательства русских врагов к учебным забастовкам убили и ту малую крупицу научной ценности ее, которая еще оставалась от доосвободительного периода.
    _________
    * Пожалуй, даже ранее. Магницкий еще в 1831 г. предупреждал в своем до- кладе Николая Павловича (Николая I. – Д. С.) о натиске масонов на высшие школы (прим. К. Н. Пасхалова).
          Никакие бунты, восстания, революции не гибельны для Государства так, как разгром школы. Те бедствия преходящие, не лишающие Государство образованного слоя, этой, так ска- зать, умственной аристократии, без которой немыслимо само- стоятельное его существование. Но разгром школы оставляет Государство в совершенно беспомощном положении суще- ства – без головы, а следовательно, без рассудка и воли, неспо- собным к сопротивлению внушениям, чуждым его интересам и поддающимся всяким вредным влияниям.
          Упадок уровня умственного развития нашего и теперь уже достиг ужасающей степени. Разве не ему обязаны мы беспрерывным рядом неудач решительно во всем, что бы не предприняли? Ведь невозможно указать ни в одной области государственно-общественной деятельности, несмотря на ли- хорадочное ее развитие в последние 6—7 лет, ни на одно меро- приятие, которое принесло бы ожидавшиеся от него благотвор- ные последствия. Начиная с убогого состояния нашей внешней политики, то и дело натыкавшей нас то на позор, то на опас- ность войны, совершенно нам не нужной и не вызывавшейся никакими государственными соображениями, и кончая ни- чтожнейшими местными мероприятиями, ни одно не оправда- лось на деле надлежащим успехом. Разумная и полезная мысль неизбежно искажалась при практическом осуществлении, но еще чаще вводились в жизнь с головокружительною поспеш- ностью вреднейшие предприятия, внушенные правящим сфе- рам какими-то враждебными влияниями. Пройдите мыслен- но весь бесконечный ряд реформаторской горячки и укажите хоть на одно возникшее из него отрадное явление. В области государственного строя можно ли назвать создавшееся ныне положение удовлетворительным? Разве можно сказать, что Манифест 17 октября стремился к учреждению таких Госу- дарственных Дум, как настоящая и две ее предшественницы? В области народного благоустройства разве можно было ожи- дать полного разгрома сложившегося быта, быстро растущего обезземеления крестьянской массы под влиянием закона, за- ботящегося якобы о расширении крестьянского землепользо- вания и землеустройства и, под предлогом уравнений крестьян в правах, отнятия у него преимуществ широкого сословного самоуправления и суда? Наконец, в области народного просве- щения сумело ли Правительство принять такие действитель- ные меры, которые заставили бы молодежь учиться, а профес- соров учить, а не подстрекать к забастовкам и насилиям над теми, кто не хочет к ним примыкать? Ведь страшно вспомнить: настоящего серьезного и правильного хода занятий в высших учебных заведениях Россия не знает уже полвека!
          В шестидесятых и семидесятых годах студенческие волнения происходили сравнительно редко и оканчивались более или менее скоро, и в промежутке между ними еще оставалось довольно времени для занятий науками, но потом, когда они участились и, наконец, преобразовались в забастовки, по мыс- ли и под влиянием петербургских профессоров, объявивших в 1905 г. невозможность чтения лекций под глупым предлогом «взволнованности», и, когда вместо энергического воздействия на этих губителей просвещения дарована была «автономия»1, тотчас же вылившаяся в форму университетской республики с демократо-социало-революционерами в профессорских мун- дирах и студенческих тужурках во главе, то об учении никто уже и не думал, и вместо науки в высшей школе воцарился революционный хаос и насилие во всех видах, от ломания дверей и до подлейшей «химической» обструкции включительно.
          Действия просветительного нашего начальства во все время этого критического положения высшей образовательной школы представляли ясную картину или преступного попу- стительства, или полной растерянности и непоследовательности. В то время, когда и существующие университеты только бунтуют и бастуют и когда для них не хватает действительно ученых профессоров для замещения всех кафедр, предприни- мается и осуществляется открытие новых университетов для столь же полезной без- или, верней, зло-деятельности. В то же время число студентов в университетах увеличивается при по- мощи легко выдаваемых аттестатов зрелости и их массовой подделки до совершенно непозволительно бессмысленного количества. В столичные университеты вместо 2—3 тысяч человек, которых способны вместить их здания и аудитории, нагоняется по 10 с лишком тысяч.
          Зачем, спрашивается, допускается такое безобразие? Ведь для подлежащего начальства не может быть неизвестным, что из этой толпы только четвертая часть может пользовать- ся наукой, а три четверти невольно осуждены бить баклуши, и за невозможностью учиться только мешают и другим вос- пользоваться светом знания и сознательно или бессознатель- но помогают врагам России в угашении ее ума, что уже так прискорбно отозвалось на всем ходе государственной жизни и деятельности. Могут возразить: что же делать, когда так много жаждущих высшего образования? Но, во-первых, никто не сомневается в том, что 9/ идут в университеты не для науки, а для получения чиновных и служебных прав, которые они дают, а во-вторых, комплект лиц высшего образования должен обусловливаться не количеством желающих получить его на счет Государства, а потребностями сего последнего.
          А допущение к общению с юношеством наставников, за- ведомо вреднейшего антирусского и антигосударственного об- раза мыслей, преступников, осужденных в тюрьмы, лиц, при- знанных своим сословием лишенными чести, разве это похоже на попечение о предохранении юношества от пагубных на него влияний, от развращения его нравственного и политическо- го. Может ли быть это терпимо там, где сохранился разум и здравый смысл? А у нас это считается вполне нормальным, и наше молодое поколение, на глазах у всех, многие годы обра- батывается врагами существующего государственного строя на казенный счет. И это не невероятная сказка, не выдумка, не ложь, а сама, хотя нелепая, но ужасная действительность. Еще 20 лет назад бывший министр юстиции Н. В. Муравьев2 засвидетельствовал, что половина юристов, выпускаемых уни- верситетами, безграмотна. Можно себе представить, каковы же теперь кандидаты в блюстители правосудия, прошедшие исключительно науку сходок, референдумов, забастовок и хи- мических обструкций!
          Государству необходимы люди с вполне развитым умом, способные не поддаваться внушениям модных теорий, а дей- ствовать самостоятельно, в полном знании и сознании дей- ствительных интересов Русского народа. Для развития же ума на должную высоту совершенно недостаточны те клочки зна- ний, которые все в уменьшающемся количестве предлагаются в университетах. Для этого нужен долгий, систематический труд, многолетнее постоянное упражнение ума, а где, в каком русском учебном заведении можно найти это?
          Последние события доказали ясно это стремление вра- гов России угасить ее ум, прекратить всякую возможность его развития. Все средства, все предлоги для этой цели хороши: и случай телесного наказания каких-то политических каторжни- ков, и смерть предводителя выборжцев Муромцева, и смерть поносителя Православной Церкви, но и противника бомбистов Л. Н. Толстого, и постановления Совета Министров и т. д. до бесконечности.
          А время уходит; неучащуюся толпу, на которую напирают новые толпы «зрелых» из гимназий, надо куда-нибудь рас- совать, и вот часть этих невежд выбрасывается вон и посту- пает в пушечное мясо революционных полководцев, а другая большая, столь же невежественная, но постоявшая перед эк- заменаторским столом, получает за это право нацепить синий крест в ромбе и управлять Россией.
          Вот и управили! Бунты и разгромы вредят материальному состоянию Государства, которое может быть легко восстановлено; революции, даже в случае успеха, меняют один государственный строй на другой, но если в народе жив его ум, то это не грозит его само- стоятельному существованию. Но горе стране, допустившей уничтожение высшего умственного развития: она неизбежно должна лишиться самостоятельности и сделаться вражеской добычей. Враги России это поняли и, пользуясь «непротивле- нием» власть имущих, бьют нас все сильнее и сильнее по голо- ве и, по-видимому, добили уже до бессознательности. Не пора ли опомниться и вырвать наши просветительные учреждения из вражеского захвата, который уже успел ослабить умствен- ную развитость многих поколений? Нельзя достаточно громко и упорно призывать Правительство к защите учащейся моло- дежи от губительного влияния разрушительных сил, нашед- ших себе пособников в массе недостойного профессорского персонала и сочувствие в мало осмысленных общественных группах.
          Опасность грозна, и, чтобы побороть ее, нельзя останав- ливаться ни перед какими мерами, как бы круты и даже же- стоки они ни казались расслабленным умственно и развращен- ным нравственно адвокатам и торговцам.
          Пора, пора во что бы то ни стало спасать от конечной ги- бели рассадники государственного ума, от окончательного по- гружения в беспросветный мрак невежества.
          8 апреля 1911 г.

    Позор

         При наступлении каждого Нового года человечество при- выкло возлагать на него надежды на «новое счастье». Посмо- трим же, имеем ли мы, Русские, какие-либо основания на то, что наступивший год будет для нас лучше предшествующих, в которых, к нашему величайшему прискорбию, не обнаружи- лось ни счастья вообще, ни нового, в частности.
          Каждая эпоха имеет свои характерные особенности, отличающие ее от других. Переживала Россия эпохи славы, могущества, эпохи завоеваний, процветания и т. д. Каким же характерным признаком определяется последняя эпоха, на- чалом которой можно считать 1904 год? Увы, едва ли можно подыскать ей более соответствующее определение, как назвав ее эпохой позора. Да, семь лет ужасного, удручающего и все увеличивающегося позора решительно во всех проявлениях государственной жизни, начиная от крупных событий в обла- сти внешних сношений и кончая мелкими разбойными набега- ми неуловимых убийц и грабителей. Начиная с Портсмутского мира, равного которому по позору не найти в истории всего че- ловечества – не по тяжести условий, а потому, что выгодами его воспользовалась, хотя и одержавшая ряд военных успехов, но вконец изнемогшая под тяжестью их сторона, чего намеренно или ненамеренно не усмотрел уполномоченный на переговоры сановник1, и с легкой его руки последовал ряд событий, одно позорнее другого. Вся революция с Гапонами и Носарями, суб- сидируемыми представителями власти, с губернаторами, пре- клоняющимися пред толпами с красными флагами и поруган- ными Царскими портретами; все три Государственные Думы с каторжниками, предателями, заговорщиками, изменниками и бесчестными авантюристами в своем составе; феноменальная не то что неспособность, а окончательная негодность нашей дипломатии, допустившей поглощение двух славянских про- винций Австрией2, пасующей безнадежно не только перед Ан- глией, Германией и другими великими европейскими держава- ми, но даже перед Персией, в которой допустила неслыханные оскорбления русских представителей до безнаказанного убий- ства одного из них; сношения официальные с нашим беглым разбойником Ефремом, предательство расположенного к нам шаха и т. д. без конца, опозорение русского престижа в Азии и, в частности, на Кавказе, бессилием и неспособностью сладить с каким-то разбойником Зелим-ханом3, безучастие представи- телей иностранного ведомства к оскорблениям нашего Госуда- ря, как это случилось в 1910 году в Английском парламенте и в последнее время в Дрездене, наконец, позорнейшая неудача почти всех преобразовательных мероприятий в переустройстве народной жизни, несмотря на колоссальные затраты на расположение чиновников, их осуществляющих, – вот очень неполное, краткое напоминание о том, почему пережитому нами последнему семилетию всего более приличествует наи- менование «позорного».
          Существует поверье в семилетнюю периодичность про- должительности и смены событий. До наступления начавше- гося года мы пережили семь лет, имевших, несомненно, общий несчастный для нас характер, и, пожалуй, можно было бы наде- яться, что злая судьба истощила сыпавшиеся на нас бесконеч- но удары и даст нам вздохнуть от лавины перенесенных несча- стий. Но, как кажется, надежде этой не суждено оправдаться, и в первый же месяц нового года нам грозит продолжение позора пережитого времени. Предстоящий позор заключается в при- езде группы англичан, которых собираются встретить чуть ли не с царскими почестями и придать этой помпе официальный, государственный характер…
          Для того чтобы понять всю позорность такого поведе- ния русских общественных деятелей, затевающих эту шуми- ху, нужно вспомнить, как отнесся английский парламент при обсуждении кредита на расходы по приему нашего Государя, когда Он предпринял в 1910 году посещение Англии. Один из членов палаты запротестовал против достойного приема Го- сударя страны, в которой действуют-де законы и существует порядок, не нравящийся этому социал-демократическому ора- тору. Министр иностранных дел, – и ныне таковым пребы- вающий, – лорд Грей, вместо того, чтобы предложить спике- ру унять невежу – оскорбителя Монарха, делающего Англии великую честь своим посещением, позволил себе доказывать, что социал-нахал ошибается, что наш Император достоин вежливого приема, потому что он, мол, даровал своему Госу- дарству конституцию, о чем его оповестили только что быв- шие на поклоне в Англии русские «представители»… Это Н. Хомяков, в компании с Гучковым, Милюковым и десятком других, которые поехали холопствовать в Англию, вовсе ни- кем не уполномоченные, и встретившие там радушнейший прием, без всякого протеста ни от социалов, ни от либералов, ни от консерваторов; пред этими самозванцами почему-то счел нужным низкопоклонничать даже наш лондонский посол, под- тверждая своим участием сказку о русской конституции. Но г. Грею удалось убедить господ комонеров, что нашего Государя следует принять с вежливостью, подобающею Его сану, и па- лата двумя третями голосов согласилась отпустить для сего потребную сумму. Но, заметьте, целая треть представителей Англии, т. е. по конституционным понятиям, целая треть на- селения ее протестовала против этого приема.
          Посудите теперь, может ли Русский человек, в котором сохранилась хоть капля любви к своей Родине, хотя бы микро- скопическая доза национального самолюбия и гордости, при- глашать и чествовать людей, публично обсуждавших, достоин ли наш Царь вежливого, подобающего Его положению приема и между которыми могут находиться и голосовавшие против? Да ведь это позорнейший из позоров!
          И этим мы начинаем Новый год. Нечего сказать, утеши- тельное предзнаменование для будущего. Но наша обществен- ная чувствительность к наносимым пощечинам до того при- тупилась, что мы без взрыва возмущения терпим тягчайшие оскорбления.
          Какое сравнение с немцами! Недавно личный друг Вильгельма, лорд Лонсдэль, вздумал напечатать свою беседу с ним, в которой тот будто бы высказался за сохранение мира во что бы то ни стало. Так, как немцы обиделись за своего кайзера и запротестовали! А мы? Да мы и думать забыли, что англи- чане – наши вековые враги, участники и творцы всех наших несчастий, что если они теперь заискивают в нас, то только потому, что им мы нужны как таран против Германии, но и тут они нисколько не стесняются с нами, уверившись в нашем умственном убожестве и неисправимом холопстве.
          Пусть эти англичане, приглашенные гг. Н. Хомяковыми и Кº, и будут их гостями, пусть их принимают и в Москве Гучков и их поклонники лично от себя, но гостями Русского Государства или общественных учреждений они ни в каком случае быть не могут. Мы приглашаем всех, в ком бьется русское сердце, кто имеет хоть какую-нибудь возможность и вли- яние, – громко и энергично протестовать против готовящегося позора…
          8 января 1912 г.

    Съезд разрушителей народного образования

         В то время, как наши высшие государственные учреж- дения ревностно хлопочут о насаждении всеобщего и даже обязательного обучения, не жалея никаких расходов для дстижения намеченной цели, московские просветители русских отроков выбиваются из сил, чтобы свести школьное обучение на нет.
          Чтобы удостовериться в том, что таково именно направ- ление деятельности лиц и органов, ведающих в Москве делом народного просвещения, достаточно ознакомиться хотя бы только с резолюциями, вынесенными съездом деятелей по на- родному образованию в Московском городском управлении. Так, в числе резолюций съезда, в котором принимали участие более тысячи учителей и учительниц городских училищ, было признано, что задавать уроки на дом не следует; не следует также ставить отметки за ответы и прибегать к наказаниям.
          До сих пор все, что теперь отрицается современными про- светителями, составляло основу школьного дела во всем мире. Задавание уроков на дом в общественных школах счи- талось необходимым для приучения обучающегося к само- деятельности, проконтролировать которую в многолюдном классе над каждым учащимся нет физической возможности. Та или другая система наказаний является необходимой до тех пор, пока учащиеся не превратятся в беспорочных ангелов, и таковая практикуется в училищах всех, гораздо более нас про- свещенных, стран. Россия и теперь представляет исключение, изъяв из числа школьных наказаний всякое физическое воздей- ствие, упразднив не только розгу, но даже и ставление на ко- лена. При такой уже существующей «гуманности» становится мало понятным, какие еще наказания стремится упразднить съезд? Лет 10 тому назад, посетив городское училище, в кото- ром состою попечителем, я застал одну из учительниц, очень расстроенную только что выслушанным строгим выговором г. директора народных училищ за превышение, так сказать, вла- сти, заключающееся в том, что она одного шалуна поставила на коленки. Тут я впервые узнал, что это, на мой взгляд, самое рациональное и безвредное наказание подверглось исключе- нию. Недоумевая, какие же способы остались в распоряжении учащих для поддержания дисциплины и укрощения ее нару- шителей в классе, наполненном детворой, не получившей ни малейшего домашнего воспитания, я обратился формально в Московский городской училищный совет и получил письмен- ное подтверждение о том, что действительно коленопреклоне- ние изъято из числа школьных наказаний, а в распоряжении учащих имеется нижеследующие: при первом проступке – вы- говор наедине, в случае повторения – выговор при всем классе, а в важных случаях – исключение из училища.
          Я не стану критиковать, насколько педагогичны такая система, род и последовательность взысканий, дозволенных к употреблению, но невозможно не согласиться с тем, что нельзя же выговоры не только при классе, а хотя бы на площади при всем народе считать «наказанием». Исключение же из учили- ща – это тоже не наказание, а умственное убийство. Но нельзя не отметить тут одной непоследовательности: поставить ша- луна на колена – этого нельзя, это слишком «жестоко», а вы- швырнуть его вон, не принявши никаких мер к исправлению, кроме выговоров, и лишить навсегда умственного развития – это можно, это не жестоко. Отметки знаний тоже ненавистны современным педа- гогам. В сообщении о вынесенных съездом резолюциях не сказано, чем в этом вопросе руководствовались противники общепринятой системы оценки успехов учащихся. Если бы пребывание учащихся в училищах не оканчивалось выда- чей им свидетельства об успешном окончании курса, свиде- тельств, дающих некоторые права, если бы, просидев, сколь- ко кому угодно, на школьной скамье, ученики расходились из своих школ без всякой отлички от не обучавшихся, тогда, конечно, к чему отметки? Пусть каждый вкушает преподавае- мые знания в меру своего усердия или лени. Но спрашивается: можно ли ожидать хороших плодов от таких приемов народно- го образования? Спора нет, что уничтожение уроков, отметок, наказаний чрезвычайно облегчает и упрощает работу учащего персонала, но нельзя же свести к этому задачи школы.
          К этому ряду разрушительных резолюций следует при- бавить еще упразднение действующего ныне института лич- ных попечительниц и замену их коллегиальными попечи- тельствами. Хотя в сообщении не изложены мотивы такой реформы попечительства, но угадать их не трудно.
          В настоящее время, как ни умалено значение и роль попе- чителей городских училищ, однако, они представляют собою в некотором роде начальство, независимое ни от какой колле- гии, и многие серьезные вопросы, как, напр[имер], назначение учащего персонала, решают единолично, по соглашению с училищным отделом городской управы. Замена личного по- печительства коллегией поведет к тому, что учащие получат право участия во всех вопросах, касающихся существования училища, которое принадлежало попечителю, т. е. сделает их полными его хозяевами, ибо понятно, что предполагаемая по- печительская коллегия будет включать в себя весь персонал учащих, которой попечитель будет только членом; может быть, председательствующим с голосом перевеса, но уже не доверенным представителем городского управления для над- зора за исполнением обязанностей всех служащих в училище. Хорошо это или дурно, полезно или вредно для училищного благоустройства – это вопрос спорный, но что этим значитель- но расширяется влияние учащих, это очевидно.
          Стремление съезда гг. учащих к возможно большему расширению своего влияния на училищное дело подтверждается и положительною частью его резолюций, в числе которых находим «представительство учащих в думской училищной комиссии с правом решающего голоса и участие в заседаниях училищного совета представителей от учительского персо- нала». Чтобы судить о том, сколь серьезны и велики эти пре- тензии, надо знать, что до сих пор даже попечители и попе- чительницы совершенно не участвуют в училищном совете, а в училищной комиссии имеют только совещательный голос, если не состоят в то же время гласными Городской Думы, т. е. решительный голос в училищном деле, как и в других го- родских делах, принадлежал только избранным представите- лям города – гласным, что совершенно правильно и последо- вательно. Но городское управление само дало повод к этому стремлению служащего персонала захватить в свои руки рас- порядительную власть, наводнив им училищную комиссию при обсуждении новой программы 4-летнего курса начальных училищ и способа производства экзаменов.
          О крупных недостатках этой программы я внес в город- ское управление подробную записку, на которую, однако, не было обращено ни малейшего внимания; что же касается до экзаменов, то почтенное собрание постаралось лишить их вся- кого серьезного значения, как «устаревший пережиток», что и было одобрено всеми многочисленными участниками за ис- ключением одного голоса – автора этих строк.
          В числе резолюций съезда положительного содержания в особенности характерны две: отмена ограничительного ка- талога ученических библиотек и совместное обучение детей мужского и женского пола. Каковы будут последствия отмены охраны от заражения детского ума всесторонне развратительными изданиями, пере- полняющими книжный рынок, – пояснения не требует. Что же касается резолюции о совместном обучении обоих полов, то в последствиях сего тоже сомневаться нельзя. В 1866 году я был избран в попечители одного из существовавших тогда в Москве смешанных городских начальных училищ, и уже чрез короткое время обнаружились такие отношения между совместно обучающимися, что я в видах пресечения поводов к разврату счел своим долгом горячо настаивать на упразднении смешанных училищ, что вскоре и было исполнено тогдашним городским управлением, еще недоразвившимся до высоты ны- нешних жрецов народного образования. Тогда еще признава- лось нужным охранять нравственность детей от невольного искушения, признавался необходимым контроль над успехами учения как учащихся, так и учащих, считалось неоспоримым, что распорядительные права могут принадлежать только хо- зяевам дела – представителям города.
          Теперь, благодаря попустительству самих же городских избранников, все, казалось бы, незыблемые основы народного образования, подтачиваемые у нас постепенно разрушитель- ными новшествами, считающимися почему-то «либеральны- ми» и под этим штемпелем имеющими обеспеченный успех, уже явно, без всякой церемонии отвергаются тысячной толпой съезда «учащих», без признака протеста ни со стороны нашего «цивилизованного» общества, ни со стороны представителей городского управления. По крайней мере, г. городской голова, закрывая этот удивительный съезд деятелей, – вернее, разру- шителей, – народного образования, очевидно, не был уверен в явной неприемлемости ни отрицательных, ни положитель- ных резолюций съезда, что и выразилось в его заключитель- ной речи, в которой он лишь робко намекнул, что постановле- ния съезда не имеют обязательного характера для городского управления. Пока и то слава Богу!
          В последнее время пред нашими глазами прошла целая эпидемия съездов, имевших почти сплошь отрицательное для благополучия страны значение. Но ни один из них не может и приблизительно сравниться в зловещем значении с обсуждае- мым. Бесспорно, что общественное развитие находится в пря- мой зависимости от состояния его образовательных учрежде- ний. И вот теперь мы видим, каких деятелей на этом поприще дала наша школа.
          Если школа дает нам таких нигде в другом Государстве немыслимых деятелей по народному образованию, то она же дает нам деятелей и на всех остальных поприщах обществен- ных и государственных. Немудрено поэтому, что все в послед- нее время идет у нас вкривь и вкось, и ни одно мероприятие не дает тех последствий, которых ожидают его творцы.
          Результат получается неизбежно один и тот же, будь то внутри или вне Государства: неудача, позор и срам. Без знаний, без развития ума до способности самостоятельного суждения деятели не застрахованы от влияния враждебных внушений, под видом пользы подстрекающих к гибельным мероприятиям. Так и в данном случае: съезд принимает ряд решений, ведущих к окончательному разгрому начальной школы. Во всяком дру- гом Государстве и здравомыслящем обществе такие «деятели» были бы немедленно устранены от какого бы то ни было со- прикосновения со школою. А у нас их резолюции, по мнению г. городского головы, «могут быть приняты во внимание»!
          Можно ли при таком безнадежном состоянии русского общественного организма ждать какого бы то ни было оздо- ровления?!
          20 февраля 1912 г.

    РУСОФОБИЯ И ГОНЕНИЯ НА ЦЕРКОВЬ
    Что делается в Холмской епархии

         Только что вернулся из Холмской епархии, где был лич- ным свидетелем начавшейся гибели едва восстановленного многолетними трудами Православия.
          Не успел появиться Указ 17 апреля1, как началась кипучая деятельность по совращению православного населения края в католицизм. Ксендзы, землевладельцы, ординаты крупных магнатов, наконец, само католическое польское население – на- бросились на несчастных, никем не огражденных, никем не за- щищаемых православных, – и число не «перешедших» в като- личество, но совращенных, считается уже десятками тысяч…
          И если Правительство не примет самых энергических мер против такого применения так называемой свободы сове- сти, то пройдет немного времени, и в крае погаснет последняя искра Православия, а с ним исчезнет и Русское население, ибо переход в католичество значит в то же время и ополчение. Могут сказать, что в этом виновато само местное право- славное духовенство, не умевшее укрепить население в духе Православия, и что население это только свободно пользуется Высочайше дарованным правом перемены религии.
          Но такое заключение будет совершенно неправильно. В то время как православное духовенство влияет на свою паству лишь силой убеждения, не встречая ниоткуда ни нравствен- ной, ни материальной поддержки, католическое – прибега- ет без разбора к улещениям и обманам, пользуется сильною поддержкою всего польского землевладельческого класса, на- конец, натравливает своих прихожан на их православных од- носельчан, – и те, нафанатизованные ксендзами, вынуждают православных угрозами и насилиями перейти в католичество.
          В семьях с членами разных исповеданий – настоящий ад. По подстрекательству ксендзов, католички-жены бросают своих мужей, если те упорствуют оставаться в Православии; мужья побоями и истязаниями вынуждают жен переходить в католичество… Отнимают детей от родителей, стращают де- вушек, что они останутся без женихов, а парни без невест… Изловленных в костеле заставляют произносить страшные клятвы отречения от Церкви с обещаниями никогда вновь не переступать ее порога… Уверяют население, что перехода в католичество требует Сам Царь, Который и Сам со всею Цар- скою Семьей уже перешел-де в него.
          В то же время польские землевладельцы, управители и арендаторы объявили, что все, кто перейдет в католичество и не будет говорить по-польски, увольняются или немедленно, или по истечении срока договоров, лишая таким образом пра- вославное население заработка насущного хлеба.
          Одним словом, нет той гадости, нет той подлости, на ко- торую не решится воинствующий католицизм против бедных, кротких, добродушнейших православных, населяющих этот благословенный Богом, но омраченный католическо-польскою ненавистью, край. Как же устоять слабому простому человеку, брошенному беспомощно в пасть всем этим хищным волкам? Чтó можно требовать от нашего местного православного сельского духо- венства, живущего одиноко среди враждебных ему элементов, не получающего никакой поддержки от непосредственно со- прикасающейся с ним гражданской власти, которая сама рас- терялась и решительно не знает, чтó ей делать, и чего она мо- жет, и чего не может требовать. При всяком ее вмешательстве выставляется неотразимый аргумент — «свобода», та свобода, от которой гибнет все Рус- ское в древнерусской Червонной Руси.
          Дерзость поляков дошла до того, что они осмеливаются требовать возвращения католическим монастырям отобран- ных у них после бунта 1863 года2 упраздненных католических монастырских зданий, в которых уже основались русские ду- ховные общины.
          И Русские власти принимают такие наглые заявления «к рассмотрению»!
          Вот как отблагодарила польская справа3 за величайшую милость Государя, размеры которой, по собственному призна- нию поляков, превзошли самые смелые их ожидания.
          Да что – благодарить! В числе разнообразных револю- ционных прокламаций, в изобилии распространяемых среди сельского населения, есть одна – именно предупреждающая, что свобода дана католической пропаганде Государем не до- бровольно, а вынуждена польскими патриотами и победами японцев, а потому за эту свободу надо благодарить этих по- следних, а никак не Царя, и надо желать японцам дальнейших успехов, чтобы Царь, оправившись победой, не отнял назад вынужденного у Него силой…
    * * *

         Между 6–10 мая я сопутствовал преосвященному Евло- гию, Люблинскому епископу, при объезде им части своей епар- хии. Боже мой, какое это было грустное путешествие! Народ, – кроткий, добрый, преданный вере отцов своих, – со слезами встречал любимого владыку, моля его о защите и поддержке. Но что существенного мог обещать им их пастырь, вооружен- ный лишь силой молитвы и убеждения, как только претерпеть и надеяться на милость Божию, – что все прекратится, коль скоро Царь узнает, как злоупотребили Его милостью заклятые враги Его, России и Православной Церкви? – Но пока Он это узнает, – говорил народ, – мы погибнем беззащитные. Нам грозят отовсюду: паны и управители гонят нас – либо в костел, либо со двора долой – хоть умирай с голо- ду. Односельчане-католики ломают наши изгороди, вытравля- ют огороды и посевы, не дают спать по ночам, колотя в стены наших хат, смертельно пугая наших жен и детей, наконец, – грозят прямо убийством.
          Многие заявляли, что, будучи насильно вовлечены в ко- стел, они дали ксендзу клятву с подпиской, что отвергаются Православия навсегда, и что эта клятва препятствует им те- перь вернуться к вере отцов их!
          Владыка объяснял им, что такие обманами и насилиями взятые клятвы недействительны, что он объявляет всенародно и уполномочивает священников всех кающихся в совершенном грехе измены веры разрешать и возвращать в лоно Церкви.
          Еще в селениях, где большинство жителей православ- ные, они держатся довольно стойко; но там, где их меньшин- ство, – положение просто отчаянное, и если Правительство не прекратит эту «свободу» всяческих насилий и издевательств над православною паствою древлеправославного Холма, то не пройдет и года, как его население превратится в католиков и в поляков.
    * * *

          Дерзость католического клира превышает всякий предел терпимости. В городе Замостье, Люблинской губернии, существует один из древнейших храмов имени Св. Николая Чудотворца, при котором состоит Замостское Свято-Никольское Право- славное Братство, основанное в 1606 году и восстановленное в 1876 году. Издавна, в день Святителя Николая, 9 мая, соверша- ется там в честь угодника православное торжество, на которое собирается крестным ходом все окрестное православное насе- ление со своим духовенством, при участии местного епископа, ежегодно посещающего в этот день город Замостье. И вот в нынешнем году – с явною целью затмить в гла- зах народа наше скромное православное торжество и пока- зать ему свое превосходство над бедною Православною Цер- ковью, – католический Люблинский епископ Ячевский, уже много лет не бывший в Замостье и вообще в объезде епархии, назначил свое прибытие в этот город как раз на 9 мая, оставив безо всякого внимания деликатный намек местной Русской власти о крайнем неудобстве одновременного пребывания в городе двух епископов при настоящем тревожном и возбуж- денном состоянии.
          С тревогой в душе совершил свой путь в Замостье досточ- тимый владыка Евлогий, опасаясь, конечно, не за себя лично, но за попрание, умаление и, может быть, оскорбление в глазах народа достоинства своего сана и первенствующего в местной Церкви значения.
          Но Господь судил иное. Благодаря горячему участию командующего дивизией генерал-лейтенанта Поздеева, офи- церов 10-го Донского казачьего полка, с командиром его, полковником Грековым во главе, стараниями маленького местного русского кружка и братчиков, – наш любимый все- ми епископ был встречен в Замостье с таким торжественным почетом, с такою трогательною заботливостью и вниманием, что наше православное торжество далеко превзошло и все наши ожидания, и все, что готовилось под всевластным рас- поряжением пана Замойского и всей окрестной шляхты для епископа Ячевского.
          Дороже всего было то, что все военное население приго- товило такой торжественный прием своему епископу с искрен- ним, сердечным, любовным участием. Особенною, можно сказать, пламенною горячностью в выражении своих православных чувств отличалось общество офицеров 10-го Донского полка с их славным командиром. Они показали себя истинно Русскими, православными воинами, озаботясь окружить епископа непрерывным внима- нием и заботливостью не только во все время пребывания его в Замостье, но, встретив его еще в селе Горышеве, – где вла- дыка освящал новостроящийся храм, – провожая его офицер- ским эскортом до Замостья, где для встречи были выстроены казаки и все пехотные полки с их начальством во главе, и проводив точно так же в сопровождении всех офицеров пол- ка верхами, и всего остального общества в экипажах, далеко за пределы города.
          Спасибо, великое спасибо должна сказать им вся Россия, что они на нашей неприятельской окраине показали гг. Ячев- ским и Замойским, что еще есть в России грозная сила, готовая защитить свою Веру, Царя и Отечество, вопреки даже стремле- ниям петербургских чиновников.
          Узнав, что я – москвич, казачество горячо просило меня передать их сердечный привет родной матушке-Москве и ска- зать, что неизменно преданными остались дети Дона своей Вере, Царю и Родине, и что как их отцы, так и они готовы на защиту их сложить свои головы.
          Это поручение я сим и исполняю.
    * * *

          Может в наших скептических умах возникнуть вопрос: насколько виновато в таком грустном положении Православия, в каком оно очутилось, местное православное духовенство? Конечно, оценить его достоинства и раскрыть недостатки невозможно человеку, пробывшему среди него всего несколько дней. Но и в это короткое время обозначилось с достаточною ясностью, что Холмское духовенство, в общем, значительно выше против уровня сельского духовенства наших внутрен- них губерний. Среди него (Холмского) есть много пламенных, прекрасных проповедников, как, например, отец Северьян Мо- гильицкий, настоятель Горышевской церкви, или отец Тимо- фей Трач, настоятель Щебрешинского прихода. Этот последний во время крестного хода 9 мая в поле сказал такое горячее, трогательное слово, что все присутство- вавшие, военные и статские, весь народ – плакали чуть не на- взрыд.
          Между прочим, тут же случился характерный эпизод. Когда после отца Трача взошел на возвышение епископ и, со своей стороны, сказал прекрасную речь о совершаю- щихся печальных событиях, к его ногам припала женщина с воплями о спасении.
          По расспросе ее, она оказалась жительницей села Горы- шева, в 12 верстах от Замостья. Муж ее, перейдя в католиче- ство, побоями и насилием заставил и ее прийти в костел и дать клятву отречения от Православия. Но бедная женщина с тех пор не знала минуты покоя.
          Муж ее, опасаясь предстоящего приезда в Горышево епи- скопа Евлогия4 и его влияния, запер жену на замок на все вре- мя пребывания епископа в Горышеве, и выпустил только на другой день после его отъезда.
          Но как только женщина освободилась, она бросилась в Замостье и пала при всем народе к ногам владыки, прося его заступления и наставления. Епископ тут же разрешил ее клят- ву как незаконную, взятую обманом и насилием, что и объяс- нил всему народу.
          Но в результате положение Православия в древней земле Даниила Галицкого плачевно, по его беззащитности. Из рели- гии господствующей оно низведено там в религию гонимую, – гонимую безнаказанно, гонимую злейшими ее врагами.
          Какими стонами, слезами, насилиями и бедствиями рас- плачивается православное население Холма за свободу, даро- ванную иноверцам! Господи! Что же это такое? Доколе будет продолжаться это положение, избивающее и сокрушающее все драгоценные заветы, тысячу лет сбиравшиеся и оставленные нам трудами десятков поколений Русских царей и людей?..

    Записка о положении православных в Холмской епархии после указа 17 апреля 1905 г.

         Высочайший указ 17 апреля, установивший полную сво- боду вероисповедания, отразился самыми неожиданными, тяжелыми и невыразимо прискорбными последствиями для православного населения Холмской епархии, расположенной в Люблинской и Седлецкой губерниях. Тотчас по его опублико- вании во всеобщее сведение начался массовый переход право- славных русских в католичество.
          При всей прискорбности этого явления, против него ни- чего нельзя было бы сказать, если бы оно обусловливалось ис- ключительно искренним убеждением переходящих в превос- ходстве католичества и было бы делом свободного решения их совести. Но, к сожалению, вероисповедные чувства не играли при перемене религии никакой роли, исключая редкие, еди- ничные случаи.
          Православное население Холма совращается от веры от- цов своих всякими способами, не разбирая их нравственного качества, как то: улещениями, обманами, угрозами и даже насилиями. Ксендзы всеми средствами заманивают право- славных в костелы, где берут с несчастных, доверчивых и малоразвитых поселян страшные клятвы, что они никогда более не возвратятся к схизме; в селениях со смешанным на- селением, в особенности в городах и посадах, где преоблада- ет польский элемент, подстрекают этих последних против их православных односельчан и они, нафанатизированные, по- нуждают, под угрозами имущественного разорения, насилий и даже смерти, бросать свою веру и идти в костелы. Ложь и обманы доходят до совершенно невероятных размеров, рас- пространяется масса прокламаций, из которых одни уверяют, что это царь желает, чтобы все его подданные были католики, что он сам с семьей перешел в католичество и желает быть только крулем польским; другие – предостерегают поляков от благодарности Государю, убеждая, что он вовсе того не за- служивает; что если и надо кого благодарить, то это японцев, победивших Русских, и что если царь оправится победою, то все опять отнимет, а потому надо желать победы японцам. Словом сказать, нет той лжи, нет той гнусности, которая не была бы пущена в ход для искоренения Православия, только что восстановленного в этом издревле православном уголке Червонной Руси.
          Деятельными помощниками ксендзам служат все поль- ские землевладельцы, управляющие, арендаторы. Особенно вредными, по общему признанию местной администрации, очагами революционной противорусской пропаганды служат майоратные имения, розданные после бунта 1863 года рус- ским чиновникам всяких рангов, в которых владельцы никог- да не живут, а сдают в аренды полякам. Все эти лица, или весьма многие из них, уже объявили своим православным служащим и рабочим ультиматум: или в костел или долой со двора немедленно или по окончании договоров, а между тем эти люди, безземельные, уволенные со службы лишаются всяких средств существования.
          Вот в каком невыносимо тяжелом положении очутилось Холмское православное население после Указа 17 апреля. Нельзя требовать геройства от простого, слабого человека вви- ду грозящих ему со всех сторон опасностей брошенного совер- шенно беспомощно и беззащитно среди угроз бушующего сво- еволия, и потому уже десятки тысяч православных перешли в католичество, не по религиозным убеждениям, а вследствие невероятных насилий. В особенности тягостно положение се- мей с членами обоих исповеданий.
          В них водворился настоящий ад. Ксендзы побуждают ка- толических членов семьи, или даже ставят им в непременную обязанность привлечь в костел их православных родственни- ков, и вот – жена изводит мужа, муж бьет жену, дети покидают родителей, родители выгоняют детей, словом сказать, употре- бляются все виды семейных насилий, делающих жизнь семьи совершенно невыносимою. Что же может сделать против этого неистового нападе- ния, не гнушающегося никакими беззаконными средствами, местное православное духовенство, вооруженное лишь словом убеждения?
          Что может сделать оно, одинокое, как и страдающий рус- ский народ, не имеющее поддержки ни в высшей власти края, ни в местных ее агентах, решительно отстраняемых католи- ческим духовенством от всякого вмешательства неотразимым аргументом «свободой», узаконенным 17-го апреля высшим хранителем Православия? И при этом магическом слове отсту- пает недоумевающая власть, и польско-католическое озорство царствует беспрепятственно и безнаказанно.
          Если Правительство не примет немедленно, не теряя ни часа, мер для охранения гибнущего православия в Холмской епархии, то оно вскоре, очень вскоре, совершенно исчезнет, а с ним вместе исчезнет и русский народ, ибо здесь переход в католичество знаменует не только перемену религии, но и перемену национальности. Ренегаты очень скоро забыва- ют свой родной язык и увеличивают собою крайне и всегда враждебный нам польский элемент. Уже и теперь слышны требования о перемене речи, об употреблении польского язы- ка в делах гмин1, поданы заявления о возвращении зданий, конфискованных и упраздненных католических монастырей и выдворении из них основавшихся русских религиозных об- щин, а русские власти принимают такие дерзкие требования к рассмотрению.
          Все вышеизложенное, коему нижеподписавшийся был очевидцем и личным свидетелем, могут подтвердить все Холмское православное духовенство с достойнейшим епи- скопом Евлогием во главе, все местные, соприкасающиеся с народом власти и, наконец, весь страдающий русский народ, стоны и слезы которого раздаются по всей Холмской Руси от Седлец и до Карпат.
          Для поддержания и охранения Православия в Холмской епархии от быстрого и полного исчезновения необходимо, следовательно, принять немедленные, решительные и дей- ствительные меры, не только в приказах, но и в практиче- ском их применении, каковые могли бы заключаться в сле- дующем:
          1. Всенародное объявление в селениях на сходах, в церк- вах, костелах, гминах – решительного запрещения ксендзам совращения православных в католичество. Желающие добро- вольно, по собственному побуждению переменить религию должны прежде всего заявить о том своему священнику и местной власти и соблюсти тот порядок, который узаконен для инославных исповеданий. За совращение же подвергать виновных и ксендзов строжайшей и действительной ответ- ственности.
          2. Действительная и непрестанная защита православно- го населения от всяких насилий со стороны католиков одно- сельчан и других, с возложением на все католическое насе- ление за круговою порукою вознаграждения в двойном или более размере за всякий причиненный православному вред или убыток.
          3. Устройство всех уволенных только за веру на казен- ных землях, с выдачею им по мере надобности пособий на льготных условиях. В случае перехода или заявления о пере- ходе получившего участок земли в католичество или иное исповедание – немедленное отобрание земли и взыскание пособия.
          4. Строгий, постоянный и бдительный надзор за поряд- ком и спокойствием в селениях смешанного населения и реши- тельного недопущения католической пропаганды.
          5. Открытие сети православных обществ взаимопомощи, мелкого кредита, благотворительных, просветительных и дру- гих, с целию поддержки и развития солидарности интересов с православно-русским населением. Переходящий в католиче- ство или иное исповедание обязан предварительно ликвидиро- вать свои отношения к таким учреждениям.
          6. Выкуп при содействии Крестьянского поземельного банка, по средней нормальной оценке, всех майоратных вла- дений, в которых владельцы, получившие их после бунта 1863 года, не живут постоянно, и переселение на них православных крестьян из внутренних густонаселенных губерний. Перехо- дящих из православия в иное исповедание лишать земельного надела и выселять в инославные общины.
          и 7. Выделение Холмской Руси в отдельное, самостоя- тельное от Варшавского епископство.
          Несамостоятельность епископа, живущего в Холме, крайне неудобна как в церковно-административном отноше- нии, так, и еще более, в смысле духовного влияния на паству. Пост этот, можно сказать, боевой, часто требует быстрого приведения в исполнение принятых решений, а духовный авторитет правящего епископа должен стоять высоко во мне- нии прихожан, что не всегда достижимо при его зависимом в настоящее время положении.
          Алексин, Тульской губ.
          16 мая 1905 г.

    Быть или не быть православно-русскому Холму

         Лица, участвующие в вершении судеб нашего Отече- ства, утверждают, что злополучный, но огромной важности вопрос об освобождении русского Холма из польской пау- тины сдвинулся с мертвой точки, на которой стоял со вре- мени последнего своего возбуждения в 1905 г., и будто бы в скором времени будет внесен на уважение разума и сове- сти Государственной Думы. Кому известно положение рус- ской православной Холмщины, в которое она поставлена чудовищным, прямо невероятным злоупотреблением воин- ствующим польским католицизмом, Законом 17 апреля 1905 г. тому совершенно ясно, что если для охранения русского православного населения Забужья1 и раньше установления свободы совести предполагалось выделение его из состава польских губерний, то с 17 апреля 1905 г. это стало вопросом жизни или смерти для местного русского дела. Неустанные ходатайства о том холмских деятелей во главе с достойней- шим епископом Евлогием встретили, как и следовало ожи- дать, горячее сочувствие в сердце православного Государя, повелевшего разрешить вопрос о выделении Холма в самом непродолжительном времени. Во исполнение сего Высочай- шего распоряжения предержащие власти вступили в пере- писку и обмен мнений. Но тут оказалось, что дело крайне простое и совершенно ясное с русской, православной точки зрения, в интересах которой и должно бы разрешиться, вовсе не так просто и ясно уложилось в умах прикосновенных к делу властей, и чем больше строчили перья правительствен- ных канцелярий, тем более набухало, усложнялось и пута- лось дело. Одна власть нашла закорючки административные, другая экономические, третья политические, стратегиче- ские, одним словом, оказалось сколько голов, столько и умов и притом один другого убедительнее доказывавших, что для разрешения вопроса согласно интересам Русского право- славного народа и Русского Государства встречается уйма непреоборимых препятствий. И вот русское дело огромной важности, настоятельной спешности захлебнулось в пучи- не явного и тайного противодействия, как это по какому-то фатальному предопределению случается со всеми полезны- ми для Русской Земли начинаниями, в противуположность изумительной скоропалительности, с которой удовлетворя- ется и проводится в действие все ей вредящее. Три с лишком года молил кого следует досточтимый епископ Евлогий о скорейшем спасении тающих остатков своей православной Холмской паствы, встречая любезнейшее сочувствие на сло- вах и обещания пустить вопрос о Холме в первую же оче- редь, но с тех пор прошло много очередей, а чья-то властная рука продолжала его удерживать под спудом. Но вот, как говорят компетентные лица, оно будто всплыло на поверх- ность и уже находится в преддверии Таврического дворца и, следовательно, близится к своему разрешению.
          Однако имеются ли причины радоваться русским пра- вославным людям приближению этого решительного мо- мента в тысячелетней истории Холмского края? Если бы наша Государственная Дума представляла действительно русское национальное учреждение, проникнутое любовью к Родине, к своей Православной вере, к русским историческим заветам, тогда можно было бы безошибочно наперед сказать, что вопрос будет разрешен в русских интересах, требующих отделение Холма от польских земель. Но такова ли наша Дума? Такими ли чувствами она проникнута? Много ли в ней «достойнейших», которым дороги нужды Русского на- рода и торжество и незыблемость Православия? Увы, целый ряд явлений, имевших место в ныне существующей Думе (о первых двух и говорить нечего), ясно указывает, что не толь- ко левое крыло Думы, уже, очевидно, враждебное основным началам Русской государственности, но и ее главенствую- щий и руководящий центр, представляющий засилие боль- шинства, озабочен не столько нуждами Русского народа, сколько «укреплением в стране конституционных начал», вернее сказать, – своей супрематии2, как об этом в Думе и вне ее неоднократно заявлял главнокомандующий тощею в стране, но взявшую засилье в Думе, октябристскою партиею, г. Гучков и его соратники. При этом припоминается нам, что этот влиятельнейший, по каким-то неисповедимым и необъ- яснимым судьбам, политический счастливчик, высказался за несвоевременность возбуждения вопроса об отделении Хол- ма, как было сообщено газетами. Но если таково отношение к Холмскому мероприятию вожака, командующего Думским большинством, то ясно, что оно будет если не провалено, то сдано на вечные времена в одну из Думских комиссий, из которой если когда и вынырнет на свет Божий, то разве тог- да, когда в Холме не останется Православия, невозбранно и по днесь расхищаемого ксендзами, при содействии поль- ского магнатства, не стесняющихся ни ложью, ни угрозами, ни насилиями и преступлениями; а с Православием исчез- нет и Русский народ, ибо там католик и поляк синонимы. Мы уже не говорим о том, что вопрос о выделении Холма встретит энергическое противодействие всей инородческой группы Государственной Думы с польским кóло во главе и всех инородческих прихвостней, начиная с кадет и левее, а может быть, и правее, вплоть до именуемых «крайними правыми», да и то, если они станут на точку зрения чисто русских не вероисповедных, а национальных интересов, так как с грустию надо признаться, что есть очень много, так сказать, православных либералов, вполне одобряющих за- кон 17 апреля, несмотря на страшное оружие, которым он снабдил всех недобросовестных врагов Православия, безза- стенчиво им пользующихся. В частности, по отношению к Холму они, т. е. православные либералы, держатся такого мнения, что массовые отпадения из Православия в католи- цизм есть естественное возмездие за насилия при присоеди- нении из унии в Православие в семидесятых годах прошлого столетия и обнаружение последствий бездеятельности мест- ного духовенства, оказавшегося не на высоте своего положения.
          Трудно теперь с точностью измерить и определить степень насилия над униатским населением Холма при вос- соединении его к Православию, но для всякого знающего теперь религиозный дух православных холмичан остается вне всякого сомнения, что массовый переход в католицизм мог быть результатом только тех невероятных насилий над личностью, имуществом и совестью несчастных беззащит- ных, на которых накинулись, как свирепые волки, ксендзы и польщизна. Что касается до качества местного православ- ного духовенства, то, не отрицая возможной его беспечно- сти в охранении своей православной паствы и укрепления ее в вере предков, все-таки надо признаться, что в сравне- нии со страшной безнравственностью католических попов оно обнаружило гораздо более нравственного достоинства уже по одному тому, что не позволило себе прибегнуть ни к одному из тех предосудительных приемов для удержания православных, которые без стеснения практиковались като- лическим клиром для их совращения. К этому необходимо еще прибавить, что католическо-польское население и ин- тересы католической церкви пользовались всегда сильною поддержкою польских состоятельных классов и нашего соб- ственного Правительства по настояниям Римской курии, а Православие прозябало, предоставленное самому себе, не пользуясь ни поддержкой местных русских властей, ни за- ботами центрального Правительства. Стоит только проехать по Холмскому краю, чтобы убедиться в этом воочию. В то время когда для католиков сооружаются великолепные ко- стелы, русские православные люди ютятся в крохотных де- ревянных полусгнивших церквах, построенных еще в 17—18 столетии, качающихся от ветра и вмещающих зачастую не более десятой части всех прихожан. Местное население, как польско-католическое, так и русско-православное, одинако- во бедны и самостоятельно не в состоянии соорудить себе соответствующих потребности храмов. Но в то время, когда среди русских нет ни одного местного землевладельца, кро- ме отсутствующих больших чиновников, получивших име- ния на льготных условиях после бунта 63 года, сданных в аренду евреям и полякам, среди польских землевладельцев много богачей-магнатов, употребляющих всю силу своего состояния и влияния на пользу своей веры и народности. Правительство же оставалось совершенно безучастно к жал- кому состоянию православных церквей края.
          Как велики сила и влияние местных польских магна- тов, может служить характеристикой следующее истинное происшествие из печально позорной эпохи лета 1905 г. В г. Замостье ежегодно в день Св. Николая Чудотворца, 9 мая стар[ого] стиля, собирается все окрестное православное население и духовенство с епископом во главе для торже- ственного служения в древнем храме имени этого святого. Многие тысячи народа стекаются сюда, каждый приход со своими хоругвями и образами, и служения совершаются не только в храме, но и в поле молебствуют и слушают пропо- веди. Католический Люблинский епископ Ячевский, сорок лет не бывавший в Замостье, с очевидною целию парализо- вать православное торжество, назначил свой приезд туда же на то самое число, несмотря на отсутствие каких-либо побу- дительных к тому причин, оставив без малейшего внимания намек местного губернатора на неудобство одновременного прибытия в город обоих епископов. Тогда главный началь- ник края, каковым был генерал Максимович3, потребовал от Ячевского, уже прибывшего в Замостье с великой помпой, устроенной ему гр. Замойским, чтобы он немедленно явился к нему в Варшаву. Ячевский уже готов был повиноваться, но граф Замойский настоял, чтобы он остался, а сам поехал вместо него в Варшаву, откуда и была немедленно получена телеграмма, разрешающая Ячевскому оставаться в Замостье. Вот вам пример дряблости нашей власти и ее всегдашней го- товности спасовать пред всяким иноземным, иноверным или иностранным нахальством.
          Итак, никакой надежды на благополучное и беспро- волочное решение вопроса о выделении Холма из соста- ва польских губерний в законодательном порядке, чрез Гос[ударственную] Думу – нет. Но вот вопрос, который для непосвященного обывательского ума представляется не- разрешимым и, по правде сказать, весьма недоуменным. К чему потребовалось законодательное разрешение этого чи- сто административного или, если хотите, административно- государственного вопроса? Почему и какой нужен закон для перечисления нескольких уездов, ради пользы местного на- селения, из одного административного округа в другой? Что эти уезды выделяются из состава польских губерний в со- став русских или в особую губернию – это ровно ничего не значит; это дело такого же внутреннего административного распорядка, как перечисление, напр[имер], Белевского уезда из Тульской губернии в Калужскую. Каким образом может подлежать компетенции законодательных учреждений во- прос об административных границах губерний, их величине и всего касающегося удобств управления? Казалось бы, что, если уже существует определенный Основными Законами порядок верховного управления, то к какому же вопросу он может быть более применим, если не к этому? Уж если суж- дено быть у нас законодательной Думе, ну и пусть она зако- нодательствует, т. е. определяет права и обязанности лиц и учреждений и наказания за их нарушения, но при чем же тут размежевание административных единиц? Несомненно, что одна из причин плохой работоспособности Государственной Думы заключается в перегружении ее совершенно излиш- ним балластом занятий, ничего общего с ее прямым назначением не имеющих. Помилуйте, прибавка каждой будки сторожевой на границе или железной дороге, постройка какой-нибудь бани, назначение лишнего станового или уряд- ника — все это числится в числе законодательных вопросов, подлежащих секции «народных представителей». А наряду с этим уже совершенно неизвестно, с какой целью допускает- ся пустопорожняя болтовня по иностранным и военным делам, ведению Думы вовсе не подлежащим, но очень охотно и пространно дебатирующимися почтенными членами этого учреждения, ибо почему не поболтать без всякой ответственности за то, что смелет ретивый язык? А тут еще вносятся чи- сто административные вопросы. Нам скажут: так следует по закону. Спорить не станем, хотя сильно в этом сомневаемся; но если существует нелепый или неудобный закон, надо его изменить. Раз у нас существует Самодержавный Государь и определен порядок верховного управления, то какие же могут быть препятствия к разумному и беспрепятственному течению Государственной деятельности, теперь тормозящейся совершенно излишней свалкой в Думу мелочных и не подлежащих ее ведению вопросов. И вот вместо того, чтобы оживить деятельность Государственных учреждений, новые законодательные аппараты еле-еле тащатся от громад- ного избытка бесполезного трения. А ведь в Холме страдает и гибнет около полумиллиона русских православных душ. За сербов, болгар и других братушек мы волновались не по разуму, а вот своих родных русских оставляем под зарез, и горюшка нам мало!
          Холмский вопрос требует решения сейчас, немедленно: он поважнее всех бюджетных, штабных и броненосных и славянских вопросов. Посмотрим, кто, какая власть спасет этих русских людей и увидим, есть ли в России Власть, способная защитить Русский народ и Веру православную. Но, конечно, это будет не Государственная Дума.
          8 апреля 1909 г.

    Холм и ожидающая его участь
    I

         Приближается время открытия деятельности Государ- ственной Думы и вместе с тем время решения участи много- страдального Холма, этого авангарда Православия в Европе, сотни лет принимающего на себя яростные атаки католициз- ма. Прежде, до 1905 г., русская государственная власть сто- яла на стороне Православия и, худо ли, хорошо ли, поддер- живала Холмское население в религиозном отношении, хотя мало заботилась о внешнем благолепии храмов религии, при- знаваемой в Русском Царстве господствующей, чтобы при- вести их в мало-мальски приличный по сравнению с мону- ментальными костелами вид. Но с закона 1905 г.1, понятого и истолкованного превратно как русскими администраторами, безучастно смотревшими на возникшие в Холме безобразия, так и иноверием вообще, а католицизмом преимуществен- но, Холмская Русь предана на произвол польских бискупов, ксендзов и подстрекаемого ими польско-католического на- селения, при деятельном и материальном участии местных магнатов-землевладельцев. Русская власть спохватилась уже тогда, – nous arrivons toujour trop tard2, – когда сотни тысяч обманом, лестью, утеснениями и насилием были перетащены в костелы и, следовательно, ополячены. Правда, было много переходов в католичество и добровольных, но несомненно и то, что едва ли не больше совращено угрозами и насилием. Учесть же хотя приблизительное количество тех и других не представляется ни малейшей возможности.
          В настоящее время острый, – так сказать, погромный, период для православного Холма окончился; явные, наглые нападки на него прекратились, и наступило как будто бы успокоение. Но это наружное спокойствие обманчиво: борьба католицизма ведется с упорством и настойчивостью, нисколько не ослабевающею. Она изменила только форму и способы действий, сообразно с потребностями несколько изменив- шегося положения и того материала, с которым приходится иметь дело. За отпадением в католичество всех слабых, легко поддавшихся угрозам и улещиваниям, теперь совратителям приходится иметь дело с устоявшим против бури православ- ным русским населением, да и власть поняла ошибочность своего полного безучастия к окатоличению и ополячению, и в значительной степени перенесла свои симпатии на русскую сторону. Сообразно с этим и способы совращения приняли другую форму: наглое насилие сменилось материальным притеснением, бесстыжий обман – лисичьею хитростью. Так, в поместьях и ординациях предлагают переходить право- славным служащим и рабочим в католичество под угрозой расчета; строятся костелы среди сплошного русского право- славного населения, поощряются смешанные браки, причем католическому супругу или супруге вменяется в непремен- ную обязанность настоять на обращении другой половины в свою веру. Одним словом, радетели польской справы пользу- ются малейшим благоприятным обстоятельством для увле- чения православно-русского народа в свои сети.
          Принимая во внимание все, что пришлось пережить и перестрадать беззащитной Холмской Руси, надо удивляться не тому огромному количеству отпадений, которое было послед- ствием Закона 17 апреля, а тому, как еще могло сохраниться Православие на этой прекрасной окраине, забытой коренной Россией и Правительством. Но пламень чистой веры, чуждой всякого сомнения, ярко горит в сердцах оставшихся верными своей Церкви холмичан, и правительству, при разумных меро- приятиях, было бы очень легко сделать необоримым этот пере- довой пост Русского Государства и Русского дела.
          Капитальною мерой для сего считается в настоящее время выделение населенных православными частей Седлец- кой и Люблинской губерний в особую административную единицу. Нет сомнения, что обособление Холмщины в само- стоятельную губернию крайне необходимо для устранения подавляющего влияния польской массы, но можно ли наде- яться, что вопрос этот найдет сочувствие космополитическо- го, инородческого и революционного большинства третьей Гос[ударственной] Думы и будет ею решен беззамедлительно в положительном смысле? Что-то весьма сомнительно. Ведь главная, или, вернее, единственная причина возникновения предположения о выделении Холма – защита местного пра- вославного населения от окатоличения, а Дума незадолго до своих каникул обнаружила весьма ясно, на какую защиту от нее может рассчитывать дело Православия. Всего вероятнее, что она отвергнет законопроект о выделении Холма, для чего, конечно, не будет недостатка в весьма благовидных предло- гах, или же, если центр устыдится слишком явного преда- тельства «господствующей» веры, то найдутся предлоги от- ложить решение этого спешного дела до греческих календ. Но если бы даже, преодолев сверх ожидания все препятствия, выделение Холмщины и осуществилось, то в тех границах, в которых это намечено законопроектом, оно едва ли может быть удовлетворительным, ибо границы эти не совпадают с историческими и оставляют в пределах польских губерний более 20 тысяч православного населения, которое тогда нуж- но будет считать окончательно погибшим и для Православ- ной Церкви, и для Русской народности.
          Так, в одном Щебрешинском уезде отрезывается более 11 тысяч православного населения. Это очень ясно сознается и самими отрезываемыми от Холмской губернии и их сильно тревожит. Находятся селения, которые, узнав предстоящую им участь, решились, если их оставят за границей, продать землю и переселиться в Россию, или куда бы ни было. И такое решение понятно и неудивительно для тех, кто лично знаком с краем и знает, какое огромное значение имеет религия для его населения. Нигде, кажется, в России не сохранилось религиозное чувство в такой силе, в такой чистоте, чуждой всякого со- мнения и рассуждения, как в этом истаявшем остатке Чер- вонной Руси. Нам довелось быть в Холме во время его годового праздника, 8 сентября, когда со всех сторон за десятки верст стекаются туда на поклонение иконе Холмской Бого- матери десятки тысяч народа. Надо было видеть, как молит- ся, как ведет себя этот народ, как относится он к своей свя- тыне, чтобы понять, какое огромное значение играют в его жизни религия и внешние проявления народной веры. Двое суток – 7 и 8 сентября – вся огромная площадь, расстилаю- щаяся вокруг Соборного храма, ее окрестности и сады зали- ты народом, очевидно, нарядившимся для этого торжества в лучшие свои одеяния. При этом нельзя не отметить весьма характерную особенность: большинство мужчин носят свои нательные кресты не под рубашкой, а наружи, на груди, на разноцветных лентах, а женщины щеголяют даже многими образками, навешанными в виде ожерелья вокруг шеи. Двое суток собравшийся народ жил около своего храма, большин- ство на открытом воздухе, потому что нескольких сот пала- ток, доставляемых войсками, и Холмских строений и навесов едва хватает, чтобы поместить десятую часть собравшихся. Двое суток народ тут молился, подкреплялся принесенными с собой запасами, состоящими из хлеба, творога и масла, – других я не заметил, – и отдыхал. Но, что всего замечатель- нее, так это то, что за все время праздника не видно было ни одного не только безобразно пьяного, но хотя бы заметно выпившего. Не знаем, было ли это результатом мер, приня- тых администрацией, но обыкновенно они не препятствуют охотникам до спиртных напитков «нарезаться» всласть, – тем более в городе, переполненном жидами, полиции едва ли удалось бы прекратить тайную продажу вина, будь на него большие охотники. Но поведение собравшейся массы наро- да было образцово-чинно: ни пьяных, ни крика, ни брани, ни неприличных слов. Сдержанный гул огромной толпы нару- шался лишь пением в одиночку или хорами нищих, преиму- щественно слепых, под аккомпанемент кобз, гармоний и даже скрипок. Но и эти вели себя очень хорошо, не приставали к проходящим, не шлялись в толпе, а разместились вдоль про- ходов и аллей и уже не двигались с места; да и было их очень немного, около 170 человек – на сборище по меньшей мере в 20 тысяч человек.
          В числе гостей радушнейшего епископа Холмского Ев- логия находился в это время весьма известный член Государ- ственной Думы, граф Владимир Алексеевич Бобринский3, который теперь лично знает, чтó такое Холмщина и какое значение она имеет как русский передовой православный форпост. Он достаточно познакомился там и с характером на- селения, и с деятельностью причтов и монастырей, он слы- шал местных православных проповедников, и, хотя после объезда Холмской земли он направился под гостеприимный кров г. Дымши4, но мы надеемся, что беседа с ним не изгладит впечатлений, вынесенных графом раньше, и законопроект, обеспечивающий Холмскую Русь от насильственного окато- личения и ополячения, найдет в нем горячего и убежденного защитника в Государственной Думе.
    II

         Не могу отказаться от желания привести еще один при- мер, показывающий силу привязанности оставшегося вер- ным Православию населения своим святыням. Холмщина, как я уже говорил, изобилует старыми, тесными, полуразва- лившимися деревянными храмами. Нашлось лицо, пожерт- вовавшее достаточные средства, и вот для одного прихода, взамен старого, пришедшего в полную негодность храма, ря- дом с ним соорудили просторный, красивый, каменный. При- ход радовался этому приобретению, всячески способствовал успеху постройки, и, наконец, дело доведено было до конца, и новый храм торжественно освящен при стечении огромного количества народа. Когда все уже было окончено, то старый ветхий храм оказался наполненным рыдающими и стонущи- ми прихожанами, пришедшими проститься с ним как с дорогим покойником. На замечания, что им, обладателям ново- го прекрасного храма, печаловаться, кажется, некстати, они отвечали: «Как же нам не горевать, расставаясь с храмом, в котором сотни лет молились наши отцы и деды, где они и мы крестились, брачились и отпевались». Не правда ли, – харак- терное явление, ярче всего определяющее силу религиозного чувства местного населения, для которого его храм – нечто родное ему, близкое, которое он любит, несмотря на его вет- хость и неказистость, и жалеет его, даже меняя на сравни- тельно дорогое и роскошное!
          И вот такой-то народ польско-католическая справа, ис- кажая и злоупотребляя Законом 17 апреля, силится всеми способами оторвать от его исповедания и национальности. В настоящее время идет жаркая, деятельная подпольная аги- тация. В костелах, поместьях и ординациях составляются адреса и собираются подписи о якобы нежелании народно- го выделения. Вместе с тем, выпускаются подпольные лист- ки местного и Краковского изделия с самой остервенелой клеветой на Россию и ее Правительство. Так, напр[имер], в июне сего года в Кракове редакция Поляка (Polaka) вы- пустила листок-воззвание «К жителям земли Подляшской, Брестской, Холмской и Люблинской» (Do mieszkanéów ziemi Podlaskiej, Brzeskiej, Chelmskiej I Lubelskiej), наполненной самою отчаянно-злобною ложью ради возбуждения польско- народных страстей в ненависти ко всему Русскому. «150 лет минуло, – пишут авторы этого возмутительного воззвания, – когда Москва первый раз выкупала в крови исповедников Униатского костела (заметьте: костела, а не церкви), умерщ- вляя по повелению Царицы Екатерины 200.000 беззащитных униатов на Украйне. С той поры лились потоки невинной кро- ви народа, который не желал отречься от веры отцов своих. Не было такой казни, не было таких мучений, которыми Мо- сковское Правительство не мучило бы исповедников Римско- го костела (каков переход от Униатского к Римскому косте- лу). Народ униатский заковывали в кандалы, заколачивали в дыбы, издевались, мучили его бесчеловечно. Жгли огнем униатские селения, тысячи людей гнали в Сибирь, жителей целых деревень расстреливали, закалывали штыками». И да- лее: «Четыре года назад, казалось, указ о веротерпимости положил конец вашей недоле… Но вскоре сорвалась новая буря, страшнее прежней… Вас ожидает еще одно испытание, пред- стоит последний бой! Если теперь проиграете, – погибнете навсегда. Отрезанные от влияния Польши, этой доброй ма- тери (!!), которая в продолжение стольких веков прикрывала вас, захваченные в железные клещи новой Холмской губер- нии, вы заживо будете погребены в ней. Правительство уста- ми Евлогия и попов говорит ясно, что в Холмской губ[ернии] вы обратитесь в Православие, а ведь мы знаем, что Москаль в течение 150 л[ет] не обращал иначе, как мукою, пыткою, пу- лею, штыком и кнутом. Это – символы его души, его науки и религии». Затем идет воззвание на бой. «Настало время, когда жизнью нужно будет заплатить за лучшую будущность для своих… Теперь еще можно победить с великой славой. Если же не начнете войны безотлагательно, ожидает вас по- зор, неволя и истребление».
          Вот такими-то яростными воззваниями стараются и до- машние, и галицкие поляки возбудить население против выде- ления Холма, смешивая жалкую историческую судьбу Поль- ши, виновниками которой были никто иной, как сами поляки, с униатским вопросом, этим ехиднейшим изобретением като- лицизма, имеющим общее с польским только одну цель: опо- лячение и окатоличение русского народа. В музее Св. Богоро- дицкого Холмского братства имеется ряд портретов униатских епископов, по которому можно наглядно заключить, что уния служила лишь переходной ступенью к католичеству. Первые униатские епископы ничем по наружности не отличались от православных: ходили в бородах и носили то же одеяние. Но чем дальше шло время, тем более и более отделялись они от православного обличья, и, наконец, последние уже ничем не отличались от католических прелатов. Так было и по внутреннему содержанию униатской церкви.
          Да, много, очень много врагов отделения православного Холма от польско-католического засилия, и если бы вопрос этот, несмотря на все препоны, и разрешился в благоприятном смысле, то этим дело далеко еще не исчерпывается, и предстоит Правительству очень серьезная и трудная задача организации новой Холмской губернии. Боже сохрани, если оно вздумает выравнивать ее во всем по образцу русских губерний и пренебрежет всеми местными особенностями, в которых народ привык жить, к которым приспособились его нравы, надобности, взаимоотношения, словом сказать, весь его жизненный обиход, очень отличный от великорусских, а может быть, и от соседних малорусских губерний. Петер- бургское чиновничество привыкло действовать «по бывшим примерам», и, чего доброго, начнет с «обрусения» этой губер- нии применительно к прочим. Это будет огромною ошибкой, которая может повести к результатам прямо противополож- ным имеющемуся в виду, – к духовному отторжению Холма от Великой России, на этот раз уже непоправимому. От такого неосмотрительного шага мы и считаем долгом предостеречь власть имущих.
          Москва, 16 сентября 1909 г.

    Финляндский вопрос

         To be or not to be?1
         «Терпение, терпение», – рекомендовал нам, отправляясь на войну с японцами, наш неудачливый главнокомандующий. И воистину он безошибочно угадал, что именно эта способ- ность будет нам в последующем нужнее всех остальных свойств человеческого духа.
         Эти испытания нашего терпения теперь снова повторя- ются позором так называемого финляндского вопроса. Стран- ное и притом, однако, постоянное явление можно наблюдать при настоящем, обновленном и якобы усовершенствованном государственном строе. Как только возникает какой-нибудь вопрос, имеющий существенное значение для Русского Го- сударства и русского населения, как только вносится Прави- тельством законопроект, клонящийся к пользе России, так он непременно встречает непреодолимую кучу затруднений, самый простой вопрос осложняется до совершенной запу- танности и, наконец, окончательно замирает, задушаемый какими-нибудь пустейшими запросами о не закономерности того или другого Правительственного агента или учреждения или выдвигаемыми на первую очередь такими «неотложной» важности делами, как, напр[имер], вопрос о праздничном от- дыхе служащих в складах и конторах. Достойно примечания то обстоятельство, что подобной участи бесконечной кани- тели или окончательного провала подвергаются именно все мероприятия, неугодные нашим инородцам.
          Но как ни слабохарактерна, как ни устойчива наша по- литика, все же мы, русские обыватели, вправе на этот раз ожи- дать твердости и непоколебимости в деле, в котором, кроме интересов, замешаны честь и достоинство Государства, Вер- ховной Власти и, наконец, кровавые жертвы народные.
          Каждому из нас, получившему хоть в умеренной дозе об- разование, известно, что Финляндия завоевана Россией и усту- плена ей Швецией по Фридрихсгамскому трактату в вечное державное обладание. Нам известно также, что Финляндия никогда не была самостоятельным Государством, а была швед- скою провинцией, управлявшеюся общим со Швецией поряд- ком. «Акты соединения» и «Формы правления» не дали Фин- ляндии ни в малейшей степени государственной автономии перед Швецией, и потому не могли превратиться в автономные государственные хартии при переходе ее под власть России. Десятки русских знатоков, изучавших отношение финлянд- ской окраины к России, единодушно свидетельствуют, что все автономно-государственные претензии ее суть не более, как грубейшая фальсификация и ложное толкование деятельности Императора Александра I и значения Боргоского сейма2, кста- ти сказать, имевшего место до покорения Финляндии и закре- пления ее на вечные времена Фридрихсгамским договором.
          Фридрихсгамский договор делает Россию полным хо- зяином покоренной страны, которой положение в Империи должно вполне согласоваться с ее пользами и нуждами. Если разным политическим пройдохам вроде Чарторыйских, Арм- фельдов и иных, пользуясь бесконечною добротой наших Го- сударей, удавалось обманами и подтасовками добиваться для своих окраин льгот, не отвечающих пользам России, то это еще не значит, что приобретенное подобным манером должно оставаться неприкосновенным и даже развиваться в будущем, и теперь пришла самая пора положить раз навсегда конец при- тязаниям финских политиканов, ободряемых и поощряемых слабостью и нерешительностью нашей политики.
          Несмотря на то, что столкновение между Финляндией и Империей представляет наше внутреннее, домашнее дело, никого не касающееся, в него, по настойчивому побуждению финнов, нагло вмешиваются какие-то невежественные профес- сора, живописцы, аптекари германские, английские, голланд- ские, какие-то торгаши, осмеливающиеся заявлять о своих убытках, проистекающих от политики России по отношению к Финляндии, и все это происходит без всякого удержа со сторо- ны властей дружественных нам держав, допускающих такое вмешательство разных проходимцев во внутренние дела Рос- сии. Вот до какого позора дожили мы в нашем «обновленном», «усовершенствованном» строе! Нас третируют, как совершен- но ничтожную величину, которой может указывать линию по- ведения любая компания налитых пивом немецких бюргеров и английских торгашей. И, к тревоге всех дорожащих достоин- ством Русского народа, уже носятся какие-то зловещие слухи о колебаниях, смягчениях, отступлениях. Но такое оскорбление русских народных чувств, это пренебрежение русского права может стать последнею ка- плей, переполнившею чашу нашего поистине невероятного терпения. Правительству невозможно теперь ни на одну пядь от- ступать от выработанной им программы взаимоотношений Финляндии к России.
          Бояться каких-нибудь крайностей со стороны финнов едва ли основательно, во-первых, потому, что домогательства, ими предъявляемые, составляют лишь выражения вожделений политиканов, а вовсе не настоятельную нужду народа, кото- рый едва ли вооружится на защиту честолюбий Свинхувудов, Мехелинов и К°, а во-вторых, потому, что, доведя дело, как те- перь, до крайности, финские политиканы рассчитывают имен- но только застращать нас, надеясь по неоднократному опыту на нашу податливость пред наглостью.
          Не следует забывать, что финляндцы, ссылающиеся на какую-то мифологическую конституцию, данную им якобы Императором Александром I, однако до 1863 года просуще- ствовали без сейма, т. е. без того учреждения, в котором могла только выразиться их особая государственность, и нисколько таким положением народ финский не тяготился, а богател и развивался. Именно с открытием первого сейма и начали ра- сти притязания политиканов, и чем больше уступок делалось с нашей стороны, тем больше разрастались аппетиты, достигши теперь до совершенно неудовлетворимых размеров.
          Наши печальники о финляндских интересах вопиют, что настоящая политика нашего Правительства по отношению к Финляндии есть стремление к ее насильственному обрусению, начатому покойным Бобриковым. Не знаем, как определить эту заведомую ложь. В чем же заключается обезличение дан- ной народности? Только наглая клевета может утверждать, что русское Правительство когда-либо насиловало совесть фин- нов, преследовало их верования и искореняло язык. Оно стре- милось только для общей пользы всей Империи и в том числе самой мятежной провинции объединить железнодорожные пути, почтовую организацию, кредитные учреждения и т. п.
          Конечно, эти мероприятия несомненно послужили бы к более тесному сближению Финляндии с Россией, но вот этого- то и не требовалось честолюбивым сепаратистам, потому что с ними терялась почва для создания из Финляндии отдельного независимого от русской власти Государства, подчиненного фактически некоронованным Мехелиным, Лангофам и др. Их в особенности рассердило Высочайшее повеление, чтобы все представления по финляндским делам проходили чрез Совет Министров. Казалось бы, невозможно отрицать право Госуда- ря советоваться о государственных делах с кем Ему заблаго- рассудится. Этого права не лишен ни один простой смертный. Если даже признать Финляндию за отдельное Государство, то и в таком случае претензия устранить от обсуждения их дел Царских советников совершенно бессмысленна. Но вновь учрежденный порядок устраняет возможность лжи и искаже- ний, которые широко практиковались раньше, препятствует обманным образом вызывать такие распоряжения Верховной Власти, которые служат во вред русскому делу. Теперь этому положен предел и отсюда бешенство финских политических шулеров, лишенных своих крапленых карт.
          Теперь финляндская освободительная игра зашла слишком далеко, затягивать ее более было бы со стороны русского Пра- вительства непоправимою, прямо сказать, гибельною ошибкой. Дерзким домогательствам финляндских честолюбцев должен быть положен решительный предел. Если Финляндия не может собрать иного сейма, как только изрыгающего хулу, дерзости и отрицание всяких прав народа-покорителя, то в управление за- знавшейся областью должна вступить русская власть во всей ее полноте. Все коноводы и подстрекатели к отторжению области от Империи должны понести наказание как мятежники. Объеди- нение области с Империей в экономическом отношении должно быть проведено всесторонне и без малейшего колебания. Ввиду того, что Финляндия в последние годы служила очагом всех ре- волюционных замыслов против России, высылая в нее грабите- лей и убийц и давая им безопасное пристанище, в ней должно быть учреждено русское полицейское управление, и до полного успокоения страны и восстановления в ней нормального тече- ния жизни должно быть введено военное положение.
          Всякие колебания, всякие уступки поведут только к ухудшению положения.
          Но всего хуже было бы, если бы мы остановились на полумерах, вздумали кое-как заштопать политическую прореху.
          Гораздо лучше нам тогда вовсе отказаться от какой бы то ни было связи с этою страной.
          10 мая 1910 г.

    О «свободе совести». вопрос архипастырям

         В столице Государства, в котором Православная вера счи- тается якобы господствующей, через тысячу лет по свержении язычества вновь строится величественное буддийское капище и воздвигаются идольские изображения1.
          Таковы естественные последствия провозглашения прин- ципа «свободы совести», который ни в каком случае нельзя смешивать с понятием о вероисповедной терпимости. Послед- няя не нуждалась в провозглашении, ибо существовала в Рос- сии всегда для всех исповеданий. Пройдитесь по главной улице правительственной резиденции, Невскому проспекту: на нем гораздо больше храмов инославных, чем православных. Да и в Москве не в тайне же от начальства существовали старооб- рядческие и раскольничьи так называемые «кладбища» — Ро- гожское и Преображенское. Поэтому-то невозможно было ак- том 17 апреля2 даровать то, чем уже все давно пользуются. Но, предоставляя свободу вероисповедания, старый закон забот- ливо предохранял исповедников господствующей Православ- ной религии от соблазна совращений. Вот чтобы устранить эту преграду, не допускавшую инославных волков врываться в православное стадо, и была придумана лазейка, прикрытая очень симпатичным для сантиментальных сердец, но до край- ности неопределенно-растяжимым и лицемерно-фальшивым определением – «свобода совести».
          Всем известно, каковы были последствия этого прискорб- ного мероприятия. Православие оказалось отданным на растер- зание и поношение католико-польскому фанатизму и ненависти в Привислинском и Западном краях; в столицах и по России за- рыскали совратители туземного и иноземного происхождения, разнося духовную заразу не только невозбранно, но часто и при благосклонном содействии правительственных блюстителей для укрощения православных протестов, когда они проявлялись.
          Теперь, после нашествия Фетлеров3 и братцев Илюшей или Иванушек, дело от искажения Христова учения дошло уже до полнейшего его отрицания, выразившегося в возникнове- нии первого в столице буддийского храма. Евангельская ис- тина заменяется буддийской и несомненно соблазнит многих слабоумных, доверчивых, простых русских людей, склонных к подражанию дурным примерам более развитого общественно- го слоя. А что среди этого слоя найдется не один идолопоклон- ник, в этом едва ли можно сомневаться, ибо самое появление мысли о буддийском капище было бы невозможно, если бы во влиятельных общественных сферах не существовало склонно- сти приобщиться этому культу.
          Этих, впрочем, не жалко. Влиятельный Петербург был всегда так же похож на Россию, как горилла на человека, и в та- кой же мере знал ее чувства, жизнь и потребности. Жаль имен- но простых людей, подвергаемых соблазну и отторгаемых от спасения в лоне Православия.
          Естественно, что такие прискорбные последствия «свободы свести» возбуждают смущение и опасения в православ- ных людях, и вызывают печальные жалобы и протесты как единственно доступный им способ выражения своих чувств и доведения их до сведений сфер, распоряжающихся судьбою Государства. Правда и то, что эти обывательские вопли оказы- ваются почти всегда гласом вопиющего в пустыне, но все же у пишущего есть хоть искра надежды, что авось, мол, глаз власт- ного лица случайно упадет на скорбные строки в такую благо- приятную минуту, что смягчит его сердце и прояснит ум для принятия мер, удовлетворяющих обывательские интересы.
          Но уже не только смущение, а прямо-таки охватывает от- чаяние, когда видишь, что и у столпов Православной Церкви не находится другого способа защищать ее от расхищения, как изливая свою скорбь на газетных страницах. До сих [пор] мы были уверены, что у архипастырей наших есть более надежный путь к защите вверенного им Божественным промыслом право- славного стада, что они имеют возможность опереться на более надежную твердыню защиты родной веры и указать непосред- ственно власти опасность, грозящую исповедникам «господ- ствующей» религии. Мы, православные рядовые, имели полное право предполагать, что, хотя мы о том и не осведомлены, но что архипастыри наши предстательствовали пред властью об устра- нении враждебных Православию и вредных Русскому народу явлений, и если все-таки они кончили бесплодным излиянием своих сердечных прискорбий в такой же безнадежной форме газетных воплей, как и мы, маленькие люди, то это возможно объяснить только тем, что все более существенные и более от- вечающие их сану попытки потерпели крушение, что власть не вняла предстательству блюстителей Православной веры, и им остался единственный способ оплакивать расхищаемое Право- славие и вопиять о спасении его к небу, как и нам грешным, – на страницах тех немногих газет, которым дорога родная вера и бу- дущее Русского народа, от Православия неотделимое.
          Но мы, православные люди, имеем право спросить вы- сокопреосвященного Макария4 и преосвященного Никона5 и прочих печатавших скорбные статьи об идольском нашествии, что именно предпринимали они пред властью для устранения позорища Православия, что предпринимали в этом отношении и другие иерархи и Синод, и какая неудача их постигла, что им остался только один путь – газетных статей?
          2 ноября 1910 г.

    Холмская волокита
    I

         Вопрос о Холмщине на эту сессию похоронен. Так сообщают из Петербурга от 26 апреля «по телефону».
          Ожидать иного решения этого вопроса от тех истинно нерусских людей, которым вверена участь исконно православного русского края, было бы непозволительною наи- вностью. К приведенному телефонному сообщению можно не только с большею вероятностью, но почти с достоверно- стью прибавить, что выделение Холмщины похоронено не на одну эту сессию, но и на все будущие, как ныне действующей Думы, так и всех последующих, пока они будут составляться существующим способом, допускающим возможность и даже преимущественно попадать в число «достойнейших» враж- дебным инородцам и неукротимым противникам не только существующего, но и всякого государственного благоустрой- ства, при котором они не могут захватить в свои руки власть. Нас удивляла, признаться, добродушная доверчивость неко- торых членов Гос[ударственной] Думы, горячих сторонников выделения Холма, не сомневавшихся в том, что вопрос непре- менно решится в текущую сессию, и даже называвших день, в который он будет внесен на обсуждение этого удивительного собрания, в котором на каждого здравомыслящего честного русского человека приходится по десятку озлобленных врагов России и авантюристов, охотящихся за властью и потому по- глощенных «тактическими» для достижения своей цели со- ображениями, а не заботой о пользах Русского народа. Нельзя не отметить с прискорбием и то необъяснимое равнодушие небольшой группы правых членов Г[осударственной] Думы, к которым прилагается эпитет «крайних», к тем издеватель- ствам, которым законопроект спасения сотен тысяч право- славных от насильственного окатоличения и ополячения под- вергался в комиссии в течение последних лет.
          Но, повторяем, все это при настоящем составе нашей «нижней палаты» совершенно естественно; можно было даже думать, что это неизбежно так, что без нарушения «закономер- ности» устранить заторможение в бесконечность образования самостоятельной Холмской губернии невозможно. Однако в этом заблуждении можно было пребывать только до 12 марта сего года, когда Правительство доказало, что в его распоряже- нии имеется сильно и быстро действующее средство для поль- зы и выгод русского населения. Мы не имеем никакого права смотреть на применение Правительством ст. 87 Основ[ных] За- конов как на положение, созданное искусственно для того, что- бы парализовать отрицательное отношение Госуд[арственного] Совета к законопроекту о земстве в Западных губерниях. Глава Кабинета1 доказывал 2 апреля в Г[осударственном] Совете пол- нейшую законность приема, употребленного им для осущест- вления земских учреждений в Западном крае, с такою убеж- денностью, которая исключала всякое сомнение в искренности того, что Правительство имело несомнительное и неоспоримое право использовать ст. 87 с этою целью.
          Но тем страннее и необъяснимее становится – почему оно в Холмском вопросе не применило тот же образ действия, который признало полезным в деле о западных земствах? Не- ужели защита не то что интересов, а самого существования православного русского населения этого древнерусского края не заслуживают проявления такой же необычайной энергии, которую выказало Правительство в земском вопросе? Не вхо- дя в критику правительственных мероприятий, вызванных отрицательным отношением Г[осударственного] Совета к западно-земскому законопроекту, в отношении их законо или не закономерности, нельзя не поразиться крайнею непоследо- вательностью поведения Правительства и различием его отно- шения к явлениям одного и того же порядка, свидетельству- ющим об отсутствии твердо установленной системы и ясно намеченной цели правительственной политики.
          Поведение Правительства в его столкновении с Г[осударственным] Советом по земскому вопросу объяснялось его национальным направлением, защитой национальных (русских?) интересов против попрания их правыми группа- ми Г[осударственной] Думы и Совета в союзе с оппозицией. Пусть так. Но ведь кроме законопроекта о введении земских учреждений в Западном крае на очереди, притом гораздо рань- шей, стояли не менее важные в национально-русских интере- сах законопроекты – Холмский и об уравнении прав русских граждан с туземцами Финляндии. Во мнении всех православ- ных русских людей национальное значение этих законопро- ектов едва ли ниже западно-земского, а мы лично даже глу- боко убеждены, что несравненно выше: в Холмском, потому что дело идет о спасении сотен тысяч православных душ от насильственно-обманного совращения в католичество при по- мощи намеренно искаженного толкования Манифеста 17 апре- ля о свободе совести, в Финляндском потому, что необходимо избавить народ-хозяин от позорно-бесправного положения в провинции, приобретенной его кровью. Однако же Правитель- ство совершенно равнодушно терпит целые годы намеренную волокиту этих насущнейших в интересах Русского народа во- просов, и его «национализм» не возмущается и не побуждает его к энергическим воздействиям против явной обструкции думских комиссионеров, решивших не допустить их до обсуж- дения ни в эту и ни в какую другую сессию.
          Конечно, Правительство могло иначе расценивать нацио- нальное значение помянутых трех вопросов и давать первое место земскому в западных губерниях, но и тут мы наталкива- емся на события, заставляющие думать, что и к этому вопросу оно относилось еще в недавнем прошлом довольно равнодуш- но и воспылало к нему неукротимым рвением, только встре- тив противодействие в Гос[ударственном] Совете. Об этом с достаточною наглядностью свидетельствует история возник- новения западно-земского законопроекта.
          Когда в Госуд[арственном] Совете от девяти западных гу- берний были избраны 9 поляков, то местные русские люди об- ращались с ходатайствами к Правительству, во главе которого и тогда был тот же г. Столыпин, об изменении способа выборов, при котором эти русские губернии имели бы возможность по- сылать в Совет русских представителей, а не поляков, состав- ляющих очень незначительную, хотя и очень влиятельную часть населения. На эти ходатайства Правительство оставалось совер- шенно глухо, пока, наконец, русские представители Западного края не обратились непосредственно к Государю, отнесшемуся к их справедливому ходатайству с полным сочувствием.
          При обсуждении же способов удовлетворения прав русского населения на представительство в Госуд[арственном] Совете и возникло предположение осуществить это посред- ством введения земских учреждений с гарантией преоблада- ния в нем русского влияния. Отсюда видно, что вопрос о за- падном земстве возник не вследствие сознания Правительства, что он назрел, а как простейший и удобнейший способ разре- шить вопрос о выборах в Г[осударственный] Совет в интере- сах русского населения Западного края, которому, в свою оче- редь, Правительство не придавало особенного значения в виду равнодушия, с которым относилось к ходатайствам местных русских людей, пока они не обратились к верховному защит- нику и печальнику о нуждах Русского народа.
          Какие причины вывели Правительство из равнодушно- го отношения к учреждению западных земств и побудили его мечом рассечь завязавшийся Гордиев узел, закономерно или нет оно поступило, достигнет ли оно этим способом охраны национальных интересов местного русского населения – это дело его государственной проницательности и мудрости. Но мы не можем не заявить, как глубоко возмущаются чув- ства православных русских людей, при виде того надру- гательства разных инородцев и иноверцев, которому под- вергается в собрании зовомых «достойнейшими» вопрос о выделении Холмщины, вернее – об освобождении части Рус- ского православного народа от невыносимого гнета польско- католического засилья. Мы считаем благовременным напом- нить Правительству о настоятельнейшей необходимости немедленного осуществления выделения Холмской губернии, если оно не желает, чтобы этот прекрасный край, с населени- ем, горячо преданным Православию, был поглощен польско- католическим фанатизмом. Если где требуется подъять меч Александра Македонского, так это именно для разрубки Холмского узла, затягиваемого ныне в мертвую петлю на шее местного русского народа. Допустить похоронить Холмский законопроект будет не только позором, но и непроститель- ным преступлением против России вообще и Холмского края в особенности.
          6 мая 1911 г.
    II

         Странное, удивительное время приходится переживать Русскому Государству и русскому человеку. Самые простые, ясные, не представляющие никаких хитросплетений вопро- сы затягиваются нашими усовершенствованными законода- тельными аппаратами до бесконечности. Их очередь обходят законопроекты, не только не имеющие спешного, но даже и вовсе никакого, даже еще хуже – отрицательного значения. И делается это с такою систематическою последовательностью, что заранее можно безошибочно определить, какая судьба по- стигнет в Гос[ударственной] Думе тот или иной законопроект: шансы его на успех всегда обратно пропорциональны пригод- ности и ожидаемой пользе для Государства.
          Так, проекты для облегчения наказаний за преступления в моменты их наисильнейшего проявления, реформы, уничто- жающие народное самоуправление (волостные суды), несмо- тря на их очевидную непригодность, удостаиваются быстрого рассмотрения и, конечно, принимаются Думой не иначе как с поправками, усиливающими их вред, а в то же время зако- нопроекты, существенно необходимые для восстановления и охранения прав Русского народа, остаются без всякого движе- ния в комиссиях и канцеляриях.
          К числу таких злополучных вопросов принадлежит и вопрос об отделении русской Холмщины для охранения ее от окатоличения и ополячения, за что с безграничною наглостью и попранием всех нравственных начал принялись ксендзы при могучей поддержке местных землевладельцев сплошь поль- ского происхождения, или еще хуже – русского, но отдавших свои имения в управления жидов и поляков. И добро бы это был вопрос новый. Но нет, он уже переже- вывается десятки лет, чуть ли не со средины минувшего сто- летия, только с особою яркостью обозначившись в 1905 году, тотчас после объявления 17 апреля «свободы совести», когда уже до очевидности стала ясна настоятельная необходимость немедленного выделения Холмщины из состава привислин- ских губерний. Эта необходимость сознавалась решительно всеми русскими людьми на всех ступенях общественной лест- ницы, не зараженными маниловско-инородческою сантимен- тальностью. Верховная власть выразила еще три года назад желание беспромедлительного разрешения Холмского вопро- са. Но до чего же сильны враждебные влияния против русских интересов в русских же государственных учреждениях, если, несмотря на это, Холмское выделение с 1905 г. стоит на мерт- вой точке, с которой не может сдвинуться.
          Энергический деятель по холмскому вопросу, досточ- тимый епископ Евлогий, очень опечален трагическою кончи- ной П. А. Столыпина2 в особенности потому, что считал его горячим сторонником этого дела и надеялся на его могучую поддержку во время обсуждения холмского законопроекта в Думе. Трудно думать, чтобы епископ Евлогий ошибался в оценке сочувствия покойного председателя Совета Мини- стров, но становится решительно непонятным, почему г. Сто- лыпин, не останавливавшийся ни перед чем, как это доказал опыт проведения западного земства3, для осуществления своих планов, оказался бессильным осуществить отделение Холма, что было совершить очень легко, ибо в холмском во- просе нет решительно ничего законодательного, – это вопрос чисто административный.