Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ТЕРТУЛЛIАНЪ († 220 г.)


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • Посланіе къ Скапулѣ, Африканскому Проконсулу [Пер. Е. Карнеева. СПб, 1847].
  • Объ одѣяніи женщинъ [Пер. Е. Карнеева. СПб, 1847].
  • К мученикам
  • К язычникам
  • О крещении
  • О плаще
  • О плоти Христа
  • О прескрипции [против] еретиков
  • О свидетельстве души
  • Об идолопоклонстве
  • Против Гермогена

  •  

     

     

      Посланіе къ Скапулѣ, Африканскому Проконсулу1.

    1. Никогда не страшились, никогда не боялись мы гоненій, грозящихъ намъ мученіями со стороны тѣхъ людей, которые не видятъ свѣта истины. Пріявши нашу Религію, мы пріяли вмѣстѣ и всѣ ея условія; и такимъ образомъ, принеся въ жертву жизнь свою вполнѣ, шествуемъ на сраженіе. Мы не желаемъ иныхъ благъ, кромѣ тѣхъ, которыя Богъ обѣтовалъ вѣрнымъ своимъ служителямъ; не боимся иныхъ золъ, кромѣ тѣхъ, которыми Онъ грозитъ отступникамъ Своимъ. Вся ваша жестокость служитъ единственно къ возбужденію нашего мужества: мы сами спѣшимъ на казнь, и предпочитаемъ скорѣе быть отъ васъ осужденными, нежели отпущенными. И такъ, отправляя посланіе сіе, мы тутъ не оказываемъ страха ни за себя, ни за своихъ сотоварищей; но боимся паче за васъ и за всѣхъ нашихъ враговъ. Законъ нашъ повелѣваетъ намъ любить нашихъ враговъ и молиться за гонящихъ насъ: любовь сія составляетъ наше совершенство, она есть удѣлъ нашъ, въ которомъ другіе люди не участвуютъ. Любить друзей могутъ и всѣ люди; но любить враговъ свойственно однимъ Христіанамъ. Такимъ образомъ жалѣя о вашемъ невѣжествѣ, сострадая къ человѣческимъ заблужденіямъ, предвидя будущее, и распознавая знаки усиливающейся ежедневно противъ васъ грозы, мы обязаны были избрать путь письменнаго объясненія, чтобы предъувѣдомить васъ о многихь такихъ вещахъ, которыхъ вы лицемъ къ лицу слышать не хотите.

    2. Мы покланяемся единому Богу. Это тотъ Богъ, когораго сама натура научила насъ познавать, тотъ Богъ, котораго громы васъ ужасаютъ, тотъ Богъ, котораго благодѣянія доставляютъ вамъ радость и веселіе. Относительно другихъ существъ, которыхъ вы именуете богами, мы знаемъ, что они не иное что, какъ демоны. Однакожъ право естественное и общественное требуетъ, чтобы каждый покланялся тому, кому хочетъ. Религія одного человѣка ни вредна ни полезна для другаго. Но не свойственно одной Религіи дѣлать насиліе другой. Религія должна быть пріемлема по убѣжденію, а не насильственно. Приношенія Божеству должны происходить отъ согласія сердца. Такимъ образомъ если бы вы и могли принудить насъ приносить жертвы въ храмахъ вашихъ: то чрезъ то ничего бы не пріобрѣли для вашихъ боговъ, которые не должны принимать жертвъ противу воли, развѣ бы то было непосредственно по духу прекословія, по такому ребяческому чувству, котораго вы вѣрно не захотите приписать богамъ своимъ. Истинный Богъ ниспосылаетъ блага Свои равно какъ друзьямъ Своимъ, такъ и хулящимъ Его. Въ день суда отличитъ Онъ неблагодарныхъ отъ благодарныхъ противъ Него. Вы именуете насъ святотатцами, между тѣмъ какъ не находили еще ни одного даже простаго вора между нами. Посмотрите, кто именно ищетъ обогатиться грабежемъ храмовъ вашихъ. Не тѣ ли, которые клянутся вашими богами и покланяются имъ? Ихъ-то вы должны называть святотатцами: это не Христіане. Излишне было бы вспоминать вамъ, сколько поклонники боговъ вашихъ дѣлаютъ Христіанамъ оскорбленій, и какъ стараются они приводить ихъ въ посмѣяніе. Обвиняютъ насъ также въ томъ , что мы не имѣемъ достодолжнаго почтенія къ Императорамъ; но между нами никогда вы не встрѣчали ни Кассіевъ, ни Албіановъ, ни Нигріановъ. Тѣ самые, которые наканунѣ клялись геніемъ Кесаря, принесли его на завтра въ жертву своей выгодѣ или безопасности: величайшіе враги Христіанъ оказались величайшими врагами Императора. Христіанинъ никому не врагъ, а тѣмъ менѣе Императору, зная, что онъ поставленъ Императоромъ отъ Бога, и что должно его любить, уважать, оказывать ему почести, молиться о здравіи его и о спасеніи государства, доколѣ міръ стоитъ. Стало быть мы почитаемъ Императора столько, сколько намъ дозволено почитать его, и сколько самъ онъ долженъ хотѣть быть почитаемъ. Мы признаемъ его за человѣка, который хранитъ данный ему отъ Бога удѣлъ власти, который Богомъ поставленъ, который ниже одного только Бога. Императоръ конечно одобритъ подобныхъ чтителей, потому что мы, поставляя его ниже только Бога, признаемъ его выше всѣхъ людей, и даже выше всѣхъ боговъ вашихъ, которые состоятъ въ его власти. Мы также приносимъ жертвы за благоденствіе Императора, но приносимъ ихъ единому нашему и его Богу; а жертвы сіи суть молитвы, предписанныя намъ отъ Него. Творецъ вселенной не имѣетъ нужды ни въ жирѣ, ни въ крови животныхъ: они нужны для насыщенія демоновъ. Что касается до сихъ послѣднихъ: то мы не только отвергаемъ ихъ, но сражаемся съ ними, преслѣдуемъ ихъ, изгоняемъ изъ тѣлъ человѣческихъ, какъ-то всякому почти извѣстно. Мы не можемъ лучше молиться за Императора, какъ обращаясь къ Богу, который одинъ можетъ продлить дни его. Вамъ впрочемъ надобно быть увѣренными, что мы дѣйствуемъ совершенно подъ вліяніемъ того божественнаго терпѣнія, которое намъ закономъ нашимъ заповѣдано, и что вамъ нечего насъ бояться или опасаться. Мы составляемъ большую часть имперіи, и за всѣмъ тѣмъ безмолвіе наше, воздержаніе наше таково, что вы знаете насъ не иначе, какъ въ частности по одиночкѣ, и собранія наши никогда не подаютъ вамъ повода къ страху. Мы отличаемся отъ другихъ согражданъ тѣмъ только, что стараемся исправить себя отъ прежнихъ пороковъ. Далека отъ насъ всякая мысль возставать противъ страданій, нами желаемыхъ, или мстить вамъ за гоненія, о которыхъ намъ извѣстно, что они происходятъ отъ неба, и которые мы считаемъ за милости для себя.

    3. Между тѣмъ, мы, какъ мною выше уже сказано, весьма сокрушаемся о томъ, что никакой городъ не можетъ безнаказанно проливать потоковъ Христіанской крови. Во время бытія судьею Гиларана, народъ устремился на наши кладбища, крича: «не отводить поля подъ гробницы для Xристіанъ!» Но они жестоко были за то наказаны: поля и гумна житницъ ихъ сдѣлались для нихъ безполезны; потоки дождей истребили всю ихъ жатву. Кто не видалъ, какъ непогоды прошедшаго лѣта угрожали новымъ потопомъ въ наказаніе за нечестіе и невѣріе настоящаго вѣка? Что означали огни, блуждавшіе по стѣнамъ Карѳагена, и страшные громы, колебавшіе городъ? Да отвѣтствуютъ видѣвшіе и слышавшіе ихъ. Всѣ подобные метеоры знаменуютъ гнѣвъ грознаго Бога, и мы должны возносить слабый нашъ голосъ, чтобъ о гнѣвѣ семъ возвѣщать и проповѣдывать, и чтобъ отвращать его молитвами нашими. Но новый потопъ сей могъ быть только частнымъ. Касательно же всеобщаго разрушенія міра, придетъ время, когда не хотящіе вѣрить ничему, по неволѣ повѣрятъ всему послѣ многократнаго невниманія къ таковымъ предвѣщаніямъ. Во время собранія Сената въ Утикѣ, солнечный свѣтъ померкъ неожиданно ужаснымъ образомъ: нельзя было сего страшнаго явленія приписать обыкновенному затмѣнію, такъ какъ солнце находилось тогда въ своемъ апогеѣ (въ самомъ большемъ разстояніи отъ земли2. Спросите о томъ вашихъ Астрологовъ. — Мы могли бы также привести въ примѣръ нѣкоторыхъ правителей, изъявлявшихъ на смертномъ одрѣ раскаяніе о гоненіяхъ своихъ противъ Христіанъ. Вигеллій Сатурнинъ, который первый извлекъ мечь казни на насъ, лишился зрѣнія. Клавдій Луцій Герминіанъ, разсердясь, что жена его приняла вѣру Христіанскую, жестоко мучилъ и гналъ Христіанъ. Сидя одинъ въ своемъ судилищѣ, онъ пораженъ былъ язвою, и черви осыпали тѣло его. «Не говорите о томъ никому», сказалъ онъ, опасаясь, чтобы Христіане не порадовались тому. Послѣ того онъ увидѣлъ свое заблужденіе, и сознался, что казни послужили только къ умноженію числа Христіанъ; наконецъ умеръ почти Христіаниномъ. Касилій Капелла, покидая Византію, сказалъ: «Христіане вѣрно обрадуются моему отбытію». Но люди, думающіе, что могутъ насъ гнать безнаказанно, познаютъ нѣкогда, какое возмездіе получатъ они за то въ день послѣдняго суда. Что касается до тебя, Скапула: то желали бы мы, чтобы для тебя достаточенъ былъ одинъ примѣръ: вспомни только, что случилось, когда ты осудилъ Адриметика Мавилла быть поверженнымъ на растерзаніе звѣрямъ, и какимъ образомъ прервано было твое гоненіе.

    4. Мы не думаемъ тебя пугать, потому что и сами тебя не боимся; но желали бы, чтобы весь міръ былъ спасенъ. Совѣтуемъ тебѣ изъ состраданія не бороться съ Богомъ. Ты легко можешь соединить обязанности службы твоей съ обязанностями человѣколюбія. Помни, что мечь виситъ также и надъ вашими головами. Чего требуетъ отъ тебя законъ? Чтобы ты осуждалъ на казнь виновныхъ, когда они признаются въ своихъ преступленіяхъ, и предавалъ бы ихъ пыткѣ, когда отрекаются отъ нихъ. Ты стало быть видишь, что пытать признающихся, дабы принудить ихъ къ отреченію, значитъ поступать противъ закона. Ты стало быть самъ долженъ сознаться, что мы невинны, и осуждаешь насть на казнь за то только, что мы ни въ какомъ преступленіи не уличены. Желая насъ истребить, ты воюешь противъ невинности. — Сколько впрочемъ строгихъ правителей пытались измѣнить столь несправедливое судопроизводство? Напримѣръ Цинцій Северъ, который самъ преподалъ Тистеру правила, какимъ образомъ Христіане должны отвѣчать, чтобы быть отпущенными. Напримѣръ Веспроній Кандидъ, который почиталъ достаточнымъ признавать Христіанъ за людей возмутительныхъ, и довольствовался присуждать ихъ къ публичному испрошенію прощенія передъ согражданами. Напримѣръ Асперъ, который поступивъ нѣсколько жестоко при первоначальномъ допросѣ одного Христіанина, тотчасъ отпустилъ его, не принуждая къ принесенію жертвъ богамъ; предварительно же сказалъ онъ адвокатамъ и ассессорамъ, что для него чрезвычайно непріятно судить подобнаго рода дѣла. Напримѣръ Пуденсъ, который искуснымъ образомъ включилъ въ судебный актъ одного приведеннаго къ нему Христіанина обвиненіе въ притѣсненіи и лихоимствѣ, и какъ не нашлось свидѣтелей къ уличенію въ томъ, то объявилъ, что за симъ продолжать дѣла нельзя. — Происшествія эти могутъ вразумить тебя, въ какомъ духѣ надобно тебѣ дѣйствовать. Тебѣ могли бы даже благопріятствовать самые адвокаты, которые, не смотря на шумные крики свои, готовы пособлять Христіанамъ, бывающимъ для нихъ часто весьма полезными. Извѣстный Нотарій, побуждаемый демономъ ввергнуться въ пропасть, былъ освобожденъ отъ него черезъ заклинаніе своимъ кліентомъ Христіаниномъ. У кого изъ васъ нѣтъ родственника, дитяти, друга изъ значительнаго класса людей (не говорю о народѣ), которыхъ бы Христіане не избавляли отъ демоновъ или не исцѣляли отъ болѣзней? Самъ Северъ, отецъ Антониновъ, имѣлъ случай похвалиться Христіанами. Онъ призвалъ къ себѣ нѣкоего Прокла, проименованнаго Турпасіонъ, смотрителя надъ Эвгодіею, который вылѣчилъ его отъ болѣзни, помазавъ святымъ елеемъ. Онъ за то повелѣлъ его кормить и содержать до самой смерти въ собственномъ своемъ дворцѣ. Антонинъ весьма хорошо зналъ, что Проклъ напитанъ былъ млекомъ Христіанской нравственности. Северъ, знавшій многихъ патриціевъ и знатныхъ дамъ нашей секты, не только не мучилъ ихъ, но всячески имъ благопріятствовалъ, и умѣлъ противоборствовать свирѣпству народа, вооруженнаго противъ насъ. Во время похода Марка Аврелія въ Германію, Христіанскіе воины молитвами своими испросили у неба обильный дождь тогда, какъ армія крайне нуждалась въ водѣ. Величайшія засухи, какъ извѣстно, никогда не могли устоять противъ нашихъ постовъ и молитвъ. Тогда народъ воспѣваетъ хвалы богу боговъ, и подъ именемъ Юпитера, воздаетъ почести не иному кому, какъ нашему Богу. Замѣтьте притомъ, что Христіанинъ никогда не утаиваетъ ввѣреннаго ему залога, никогда не прелюбодѣйствуетъ, отечески покровительствуетъ сиротъ, питаетъ бѣдныхъ, никогда не воздаетъ зла за зло. Въ чемъ же и для чего насъ обвиняютъ? Намъ поставляютъ въ преступленіе вѣрованіе наше. Но кто когда либо въ состояніи былъ доказать, что вѣрованіе это скрываетъ въ себѣ пагубныя начала кровосмѣшенія и злодѣянія? Насъ ввергаютъ въ пламя не за иное что, какъ за нашу невинность, за нашу честность, за нашу справедливость, за нашу чистоту нравовъ, за наше праводушіе, наконецъ за Бога живаго. Ни святотатцы, ни враги государства, ни оскорбители царскаго величества, не подвергаются подобнымъ казнямъ. Теперь и префекты легіоновъ и правители Мавританіи преслѣдуютъ и гонятъ насъ; но по крайней мѣрѣ они преслѣдуютъ однимъ мечемъ, какъ имъ первоначально предписано. Но чѣмъ большія выдерживаемъ мы сраженія, тѣмъ большія награды насъ ожидаютъ.

    5. Жестокость ваша составляетъ нашу славу. Берегитесь, чтобъ, усиливая казни, не заставили вы насъ возстать массами, не для того, чтобы напасть на васъ, но чтобы доказать вамъ, что мы не только не боимся вашего тиранства, но обществомъ призываемъ его на себя. Когда Аррій Антоній преслѣдовалъ Азійскихъ Христіанъ: то всѣ они изъ его провинціи, собравшись вмѣстѣ, явились предъ его судилище. Онъ нѣкоторыхъ посадилъ въ темницу, а другимъ сказалъ: «Безумные! Если вы хотите умереть: то развѣ нѣтъ довольно веревокъ и пропастей»? Когда бы мы на то же самое рѣшились: то что бы ты сдѣлалъ со столькими тысячами мужчинъ и женщинъ всякаго возраста и состоянія? Сколько костровъ, сколько мечей надобно бы тебѣ было приготовить?

    Какія мученія претерпитъ Карѳагенъ, въ которомъ ты намѣренъ предать казни десятаго человѣка, когда воинамъ твоимъ придется отсѣкать головы не иному кому, какъ друзьямъ или роднымъ своимъ, когда они найдутъ между ними Римскихъ Патриціевъ и знатныхъ дамъ, столько же благородныхъ, какъ самъ ты, и можетъ быть собственныхъ твоихъ ближайшихъ родственниковъ и искреннихъ друзей? И такъ воздержись ради тебя самаго, если не ради насъ; ради Карѳагена, если не ради тебя. Пощади несчастную сію провинцію, которую одно изъявленіе намѣреній твоихъ подвергло уже притѣсненіямъ жаднаго воинства и всѣхъ другихъ враговъ. У насъ нѣтъ инаго верховнаго владыки, кромѣ Бога. Онъ превыше тебя, Онъ не можетъ и не захочетъ оставаться въ неизвѣстности, и ты ничего не въ состояніи сдѣлать противъ Него. Тѣ, которыхъ ты считаешь своими повелителями, такіе же люди, какъ и ты, и подобно тебѣ умрутъ. Но религія наша не оскудѣетъ. Самъ ты знаешь, что она никогда такъ не процвѣтаетъ, какъ среди гоненій. Многіе, поражаясь постоянствомъ нашимъ, любопытствуютъ узнать причину столь удивительнаго терпѣнія, и познавши истину, тотчасъ дѣлаются нашими сообщниками и шествуютъ путемъ нашимъ.

    Примѣчанія:
    1 Сочинено въ 217 году по Р. Х.
    2 Затмѣніе сіе было въ 210 году.

    Печатается по изданiю: Творенiя Тертуллiана, христiанскаго писателя въ концѣ втораго и въ началѣ третьяго вѣка. Часть первая. / Пер. Е. Карнеева. – СПб: Въ типографiи Е. Фишера, 1847. – С. 106-114.

     

     
     
     
     
     
    Объ одѣяніи женщинъ 1.

    Если бы на землѣ было болѣе вѣры, нежели сколько ожидается награды на небесахъ: то я увѣренъ, возлюбленныя сестры мои, что ни одна изъ васъ, познавши Бога и размысливъ о собственномъ бѣдствіи, не захотѣла бы казаться веселою, а тѣмъ паче гордою, въ своемъ одѣяніи; но напротивъ того вѣрно старалась бы носить самыя грубыя и простыя одежды. Въ такомъ нарядѣ каждый сознавалъ бы въ васъ Еву огорченную и кающуюся, и вы бы могли скромностію своею изгладить съ одной стороны стыдъ перваго преступленія, навлеченный на васъ праматерью вашею, а съ другой упрекъ, дѣлаемый полу вашему въ томъ, что онъ былъ причиною гибели всего рода человѣческаго. Всякая жена не можетъ не сознать въ лицѣ своемъ первопреступной Евы, потому что она подобно ей раждаетъ дѣтей въ болѣзняхъ, терпитъ тѣ же муки, состоитъ въ той же зависимости. Наказаніе первой жены не перестаетъ лежать на всемъ ея полѣ, который по сему какъ будьто не можетъ не участвовать и въ ея преступленіи. Какъ же, несчастная жена! Ты была такъ сказать дверью для діавола, ты получила отъ него для нашей гибели запрещенный плодъ, ты первая возмутилась противъ Творца твоего, ты соблазнила того, на кого діаволъ не смѣлъ напасть, ты изгладила въ человѣкѣ лучшія черты божества, наконецъ исправленіе вины твоей стоило жизни самому Сыну Божію; — и послѣ всего сего ты мечтаешь, ты смѣешь украшать всячески ту кожу, которая дана была тебѣ единственно для прикрытія стыда (Быт. 3, 21).

    Если бы съ самаго начала міра были въ употребленіи тончайшая Милезійская шерсть и собираемая Скиѳами съ деревъ хлопчатая бумага, если бы роскошь уставила съ тѣхъ поръ цѣнность багряницѣ Тирской, вышиванью Фригійскому и тканью Вавилонскому, если бы люди начали съ того времени придавать блескъ одеждамъ посредствомъ бѣлизны жемчуга и ослѣпительнаго сіянія драгоцѣнныхъ камней, если бы скупость человѣческая тогда же извлекла золото изъ сердца земли, если бы любопытство женъ изобрѣло употребленіе зеркала для легчайшаго обмана глазъ заимствованными пріятностями, если бы вся сія смѣсь гордости и суетности совмѣстна была въ мірѣ съ самаго начала его: то думаете ли вы, любезныя сестры, что праматерь ваша Ева, отягощенная бременемъ своего грѣха, изгнанная изъ рая сладости, изъ жилища счастія, полумертвая какъ отъ раскаянія такъ и отъ предчувствія заслуженной ею смерти, думаете ли вы, говорю, что она въ семъ состояніи стала бы заботиться о столь многихъ суетныхъ и пышныхъ украшеніяхъ для прикрытія бѣднаго своего тѣла и для избѣжанія отъ стыда, грѣхомъ причиненнаго? И такъ если вы хотите оживить въ себѣ праматерь свою Еву, изморенную и кающуюся: то вамъ не надобно искать и знать того, чего она не имѣла и не знала во время своей жизни. Всѣ сіи суетныя украшенія приводятъ только въ замѣшательство жену, изъятую отъ благодати и почти уже осужденную: онѣ кажется ни къ чему иному не служатъ, какъ къ погребальной ея церемоніи.

    Изобрѣтатели сихъ украшеній, я хочу сказать, мнимые сыны Божіи, оставившіе Бога для обладанія дочерьми человѣческими (Быг. 6, 2), были за то осуждены на смертную казнь, и сіе послужило также къ безславію жены. Они-то или потомки ихъ изобрѣли или открыли многія вещи, скрываемыя тщательно натурою, и научились многимъ искусствамъ, которыхъ лучше бы было не знать; они-то, говорю, показали людямъ, какъ искать металловъ во внутренности земли, они открыли силу и качество травъ; они первые стали производить чары, и возмечтали въ расположеніи звѣздъ найти науку знать будущность. Главное же стараніе ихъ состояло въ томъ, чтобы доставить женамъ всѣ тѣ орудія суеты, которыми онѣ себя украшаютъ съ такою разборчивостію: изъ ихъ рукъ истекли блескъ брилліантовъ, коими сіяютъ ихъ ожерелья, все золото на ихъ запястьяхъ, пріятное разнообразіе цвѣтовъ ихъ тканей, словомъ сказать, всѣ многоразличныя вещества которыми онѣ пользуются для прикрасы себя и для сокрытія лица своего. О свойствѣ всѣхъ сихъ вещей можно судить по качествамъ ихъ изобрѣтателей: тотъ долженъ быть совершенно слѣпъ, кто не увидитъ, что грѣшники никогда не доведутъ до невинности, что любовники-соблазнители никогда не научатъ блюсти цѣломудріе, что сіи такъ сказать духи возмутительные, или клевреты ихъ, никогда не поселятъ въ насъ страха къ тому Богу, котораго они оставили. Если бы изобрѣтенія ихъ были настоящія науки: то столь негодные учители не могутъ порядочно въ нихъ наставлять; если же дары сіи не иное что, какъ залогъ распутства: то что постыднѣе быть можетъ?

    Есть преданіе, что соблазнителями дочерей человѣческихъ, о коихъ упоминается въ книгѣ Бытія, были падшіе отверженные ангелы, и что они, позавидовавъ предназначенію, обѣщанному женѣ стереть главу змію, то есть, сатанѣ, рѣшились не только, обольстивъ означенныхъ дочерей, повредить сему предназначенію, но изобрѣли къ тому и наилучшее средство, состоящее въ томъ, чтобъ ослѣпить ихъ пышнымъ убранствомъ, столь сильно подстрекающимъ врожденное имъ любопытство. Но кто бы ни были обольстители женскаго пола, кто бы ни были изобрѣтатели тѣхъ искусствъ и тканей, которыя пораждаютъ суету, особенно въ сердцахъ женщинъ, постараемся изслѣдовать самую натуру и сущность сихъ вещей, дабы въ точности узнать, какія причины побуждаютъ насъ искать ихъ съ такимъ усердіемъ. Подъ словомъ одѣяніе женщинъ я разумѣю во-первыхъ собственно одежду ихъ, золото, серебро, драгоцѣнные камни и прочія принадлежащія къ тому украшенія, во-вторыхъ крайнюю ихъ заботливость убирать разнообразно волосы, поддерживать свое дородство, сохранять свѣжесть и цвѣтъ лица, и примѣнять къ свѣтскому образу жизни прочія части тѣла, подверженныя взорамъ людей. Я полагаю, что первая изъ сихъ прихотей происходитъ отъ тщеславія, а вторая есть настоящее распутство. Предоставляю разсудить Христіанскимъ женамъ, служительницамъ Божіимъ, могутъ ли онѣ найти тутъ что либо похожее на смиреніе, что либо сообразное съ цѣломудріемъ, которое первымъ долгомъ своимъ поставили онѣ блюсти ненарушимо.

    Что такое есть золото и серебро, составляющія главнѣйшее вещество великолѣпія свѣтскихъ людей? Отъ чего вещество сіе, которое есть таже земля, для нихъ драгоцѣннѣе, нежели земля, попираемая ногами? Не отъ того ли, что извлеченіе его изъ глубокихъ пещеръ, гдѣ оно создано, стóитъ часто жизни тѣмъ несчастнымъ, которые осуждены добывать его оттуда? Или отъ того, что измѣнивъ видъ свой отъ огня, пріемлетъ оно имя металла, дабы служить къ такому употребленію, на какое честолюбіе человѣка обратить его пожелаетъ? Я не нахожу во всемъ семъ ничего инаго, какъ то же самое, что происходитъ съ желѣзомъ, мѣдью и другими произведеніями земли и обыкновенными металлами; а потому безразсудно полагать, чтобы драгоцѣнныя сіи вещества одарены были отъ натуры какимъ либо преимущественнымъ достоинствомъ противъ другихъ металловъ; но напротивъ того ничего нѣтъ благоразумнѣе, какъ предпочесть имъ желѣзо и мѣдь, потому что отъ сихъ послѣднихъ пріобрѣтаемъ мы гораздо больше пользы и услугъ, нежели отъ золота и серебра, которыя иногда по справедливости обращаются на одинаковое съ ними употребленіе.

    Не встрѣчались ли часто желѣзныя кольца и другія того металла утвари между тріумфальными украшеніями? Не сохраняются ли и донынѣ мѣдные сосуды, сдѣлавшіеся драгоцѣнною рѣдкостію отъ древности? А обручальныя кольца, которыя и теперь дѣлаются изъ желѣза, не служатъ ли доказательствомъ, что металлъ сей не приличенъ для украшеній, между тѣмъ какъ онѣ свидѣтельствують и объ умѣренности отцевъ нашихъ? Пусть люди, привязанные къ золоту и серебру, покажутъ мнѣ, какое можно сдѣлать изъ нихъ полезное и нужное употребленіе, подобно употребленію желѣза и мѣди. Никогда земля не была обработываема золотомъ, и корабли не строились изъ серебра. Никогда золотый мечь не защитилъ ни чьей жизни, и серебренныя стѣны не служили оплотомъ для людей ни противъ непогодъ ни противъ непріятельскихъ нападеній. Наконецъ золото и серебро никогда не употреблялись для добычи и обработки желѣза, между тѣмъ какъ сами они ни къ чему негодны безъ помощи желѣза. Изъ всего сего не вижу я, чтобы золото и серебро получили отъ натуры какое либо преимущество передъ другими металлами.

    Можно ли также что лучшаго сказать въ пользу драгоцѣнныхъ камней, почитаемыхъ дороже золота и серебра? Не одинаковой ли они натуры съ кремнями и безплоднымъ хрящемъ, которыя не иное что, какъ изверженія земли? О сихъ драгоцѣнныхъ камняхъ можно уже рѣшительно сказать, что они никакой прямой пользы не приносятъ. Ихъ нельзя употребить ни для фундаментовъ домовъ, ни для постройки крѣпостныхъ стѣнъ, ни для покрытія зданій, ни для устройства террасъ. Они служатъ единственно для удовлетворенія честолюбія женщинъ и для умноженія ихъ гордости; и для сего-то изящнаго употребленія, ихъ съ такимъ трудомъ полируютъ, чтобы придать имъ болѣе блеску, такъ искусно обдѣлываютъ, чтобы поражать взоры отличнымъ соединеніемъ и разнообразіемъ цвѣтовъ, такъ осторожно прокалываютъ, чтобы привѣшивать къ ушамъ, такъ мастерски оправляютъ золотомъ, чтобы смѣсью сего металла придать имъ новую красу.

    Но честолюбіе не довольствуется сими извлекаемыми изъ земли вещами. Ему нужно, чтобы люди погружались въ глубину моря, и тамъ отыскивали и почерпали для него новую пищу изъ самомалѣйшихъ раковинъ; и что всего удивительнѣе, такъ именуемый жемчугъ не иное что есть, какъ недостатокъ сихъ раковинъ, какъ болѣзненный наростъ, образующійся внутри сихъ животныхъ. Вообще нѣтъ въ свѣтѣ ничего, чѣмъ бы не воспользовалась суета для своего удовлетворенія: она проникаетъ даже въ голову дракона, чтобы найти тамъ для украшенія своего мнимо-драгоцѣнный камушекъ, какъ будьто бы для женщины Христіанки не довольно того, что прародительница ея научилась отъ змія ослушаться Бога, и какь будьто бы нужно ей отъ животнаго, послужившаго орудіемъ нашему искусителю, заимствовать вещество для вящшаго воспламененія въ себѣ огня честолюбія и гордости. Не думаете ли вы, любезныя сестры, что лучшее средство стереть главу змію состоитъ въ томъ, чтобы такъ дорого цѣнить его изверженія? Не явный ли это признакъ, что вы безмолвно ему покаряетесь, когда носите на головѣ своей сіи камушки, когда поставляете за славу украшать ими чело свое?

    Когда бы цѣнность столь много уважаемыхъ вами вещей признаваема была по крайней мѣрѣ общимъ согласіемъ и одобреніемъ всѣхъ народовъ: то я могъ бы подумать, что вы позволили себѣ увлечься могущественною силою общаго мнѣнія. Но вещества сіи, почитаемыя вами за драгоцѣнность, презираются въ тѣхъ земляхъ, откуда приходятъ, и высоко цѣнятся только тамъ, гдѣ онѣ чужды, то есть, гдѣ неизвѣстна настоящая ихъ цѣна. Изобиліе сихъ вещей поселяетъ къ нимъ равнодушіе, и у Парѳянъ, Медовъ и другихъ народовъ, обилующихъ золотыми копями, часто куются изъ золота цѣпи для рабовъ и преступниковъ, такъ что сіи послѣдніе, отягощаясь такъ именуемымъ у насъ богатствомъ, бывають тѣмъ несчастнѣе, чѣмъ болѣе богаты, и тѣмъ самымъ доказываютъ ту истину, что золото можетъ иногда быть предметомъ презрѣнія.

    У сихъ народовъ не болѣе уважаются и драгоцѣнные камни. Мы видѣли недавно въ Римѣ, съ какимъ пренебреженіемъ они поступаютъ съ ними. Знатнѣйшимъ нашимъ дамамъ стыдно было смотрѣть, на какое употребленіе варварскіе сіи народы обращали наилучшія ихъ украшенія. Изумруды, испещрявшіе изгибы ихъ поясовъ, и брилліанты, вставленные въ ножны мечей ихъ, небрежно скрывались подъ самою простою одеждою; а жемчугъ, покрывавшій ихъ башмаки, часто и самъ покрытъ былъ грязью. Они носятъ драгоцѣнности въ такихъ только мѣстахъ, гдѣ нельзя ихъ видѣть, какъ будьто бы хотѣли научить Римскихъ дамъ, что стыдно имъ превозноситься ими. Они не довольствуются тѣмъ, что одѣваютъ рабовъ своихъ въ дорогія разноцвѣтныя ткани, но обыкновенно покрываютъ ими стѣны домовъ своихъ, считая ихъ какъ бы нестóющими того, чтобы человѣкъ ихъ употреблялъ. Они предпочитаютъ багряницѣ одежду простаго натуральнаго цвѣта.

    Не думаю я, чтобы такое общее презрѣніе къ симъ вещамъ могло подвергнуто быть порицанію и считаться варварскимъ. Какое другое заключеніе можно извлечь изъ сего сверхъестественнаго смѣшенія цвѣтовъ и разнообразія тканей, какъ не то, что Богъ не въ состояніи былъ сотворить такихъ овецъ, на которыхъ шерсть была бы багрянаго или другаго блестящаго цвѣта, въ какой она теперь окрашивается? А какъ извѣстно, что Онъ могъ бы и сіе сотворить: то надлежитъ согласиться, что Ему было то не угодно, потому что Онъ того не сдѣлалъ; стало быть измѣнять волю Его есть не иное что, какъ дерзость. Такимъ образомъ вещи сіи, происходящія не отъ Бога, не составляютъ добра, но онѣ суть изобрѣтеніе противника Его, то есть, діавола, извращающаго все натуральное. Что не отъ Бога, то происходитъ отъ соперника славы Его; а соперникъ сей не иной кто, какъ діаволъ съ своими ангелами.

    Но, возразите вы, всѣ сіи ткани произведены собственно не руками Божіими. — Пусть такъ. Однакожъ вы употребляете ихъ не сообразно съ волею Божіею. Это похоже на то, какъ если бы вы захотѣли увѣрить меня, что языческія зрѣлища, противъ которыхь предъ симъ я писалъ, и самое идолопоклонство, согласны съ волею Божіею, потому что Богъ сотворилъ вещи, употребляемыя людьми на сіи мерзости. Стало быть если Христіанину не дозволено присутствовать на языческихъ зрѣлищахъ: то онъ равномѣрно не долженъ присвоивать себѣ и права обращать въ свою пользу золото и драгоцѣнные камни, созданные Богомъ единственно для Его славы.

    Но какъ удаленъ преступный и тщеславный вѣкъ сей отъ исполненія воли Божіей! Въ то время какъ Богъ распредѣлилъ всѣ вещи различно по различнымъ землямъ, такъ что онѣ взаимно бываютъ рѣдки и чужды тамъ, гдѣ не родятся, мы вмѣсто того, чтобы довольствоваться произведеніями, по волѣ Божіей собственно намъ предоставленными, обуреваемся слѣпою похотію новизны, и къ несчастію стремимся сердцемъ и душею обладать такими вещами, которыя Богъ опредѣлилъ въ пользу другихъ народовь.

    Сія проклятая страсть не имѣетъ границъ, какъ скоро мы ей покоримся, и непомѣрное стремленіе къ обладанію рѣдкихъ вещей, возбуждаемое честолюбіемъ, до того исполняетъ сердце наше тщеславіемъ, что для насъ бываетъ почти уже невозможнымъ обуздывать его; влеченіе же къ тщеславію, не основанное на добрыхъ дѣлахъ, поддерживается единственно похотію, самою опасною болѣзнію ума человѣчсскаго, которая тѣмъ важнѣе, чѣмъ болѣе воспламеняется. Похоть становится тѣмъ ненасытнѣе, чѣмъ обширнѣе бываетъ обладаніе вещами. Мы видимъ раззореніе знатнѣйшихъ фамилій отъ пріобрѣтенія какихъ нибудь ящичковъ и шкатулокъ; видимъ вуали, стоющія до двадцати пяти тысячь золотыхъ монетъ; видимъ стоимость цѣлыхъ лѣсовъ и острововъ, украшающую нѣжную голову; видимъ несмѣтные доходы, висящіе на ушахъ честолюбивой красавицы; видимъ на пальцахъ стоимость нѣсколькихъ мѣшковъ золота. Можно ли сказать послѣ сего, чтобы честолюбіе не торжествовало, когда на женщинъ тратятся столь неимовѣрныя издержки?

    Примѣчаніе:
    1 Сочинено въ 203 году по Р. Х.

    Печатается по изданiю: Творенiя Тертуллiана, христiанскаго писателя въ концѣ втораго и въ началѣ третьяго вѣка. Часть вторая. / Пер. Е. Карнеева. – СПб: Въ типографiи Е. Фишера, 1847. – С. 162-171.

     

     
     


    Тертуллиан


    К мученикам

    1. Ученики Христовы, которым предстоит мученичество! В то время как наша мать и владычица Церковь, а также отдельные братья-христиане помогают вам в темнице поддерживать свое бренное тело, примите и от меня скромный дар для подкрепления вашего духа. Бессмысленно кормить тело, когда голодает душа, и если немощная плоть нуждается в помощи, то тем более в ней нуждается еще более слабый дух. Едва ли я вправе поучать вас, но даже опытным гладиаторам иной раз помогают не только учителя и наставники, но и выкрики зрителей и болельщиков. Итак, прежде всего, не огорчайте Духа Святого (Еф.4:30), Который вместе с вами вошел в темницу; ведь если бы Он не был с вами, то и вас сегодня не было бы там. Старайтесь, чтобы Он оставался с вами, и Он приведет вас оттуда к Господу. Конечно, и темница - обитель дьявола, в которой он держит рабов своих, но вы туда вошли, чтобы посрамить его в его же твердыне, как уже делали это и в других местах. Пусть не хвалится он тем, что вы в его власти, что он искусит вас упадком духа и взаимными распрями; да убежит он от вас, да скроется в глубоких пещерах, и да пресмыкается там, как ядовитая змея, укрощенная заклинанием. Да не будет он настолько удачлив, чтобы победить вас у себя дома; да найдет вас постоянно готовыми и облаченными в доспехи любви. Мир между вами - для него война. За этим миром к мученикам в темницу даже с воли приходят их собратья по вере. Тем более вы должны хранить между собою мир, чтобы при случае могли поделиться им с другими.

    2. Пусть остальные заботы, как и родители ваши, провожают вас только до темничных дверей. Тут разлучились вы с миром и не жалейте, что распрощались с ним. Если учесть, что мир сам по себе - темница, вы скорее вышли из темницы, чем вошли в нее. Темна ваша темница, но мир покрыт еще большим мраком, ослепляющим ум. Вы - в оковах, но мир налагает на душу еще более тяжелые цепи. Вы - в грязи, но мир полон еще большей грязи людского распутства. Наконец, в мире заключено еще больше подсудимых, а именно весь род человеческий, и ему грозит суд не проконсула, но самого Бога. Поэтому вы, благословенные, попали не в тюрьму, а скорее в надежное убежище. Оно мрачно, но вы сами - свет мира (Мф.5:14). Здесь оковы, но в глазах Бога вы свободны. Здесь зловоние, но вы сами - благоухание. Вы ждете приговора, но настанет время, когда вы сами будете судить судей ваших. Неважно, что вы в мирской темнице, ибо сами вы - уже вне этого мира, и если вы лишились радостей жизни, то приобрели гораздо больше. Я уж не говорю о награде, которую Бог обещает мученикам. Продолжим сравнение мира с темницей и посмотрим, не больше ли выигрывает в ней душа, нежели теряет тело. Скажем больше: плоть тут не теряет необходимого благодаря попечению церкви и любви братьев, а душа обретает поддержку в вере. Здесь ты не видишь ложных богов, не встречаешь их изображений, не присутствуешь на языческих празднествах, не вдыхаешь нечистые запахи ладана, не слышишь рева зрителей в цирке и театре, не видишь жестокости гладиаторов и бесстыдства мимов. Глаза твои не прикованы к распутным зрелищам; ты в безопасности от соблазнов, искушений, дурных помыслов, и даже от самого гонения. Темница дает христианину то же, что пустыня пророкам. Господь нередко искал уединения, чтобы молиться, удалясь от суетного мира. Даже славу Свою он явил ученикам в уединенном месте1.

    Перестанем же темницу именовать темницей и назовем ее лучше местом уединения. Хотя в нем и заключено ваше тело, но духу вашему нет преград. Вы можете не только мысленно гулять по тенистым аллеям и под сенью длинных портиков, но и идти по дороге - ведущей к Богу. Мысленно идя по ней, вы уже свободны. Тело не чувствует тяжести оков, когда душа возносится к небу. Она уносит человека, куда пожелает: Где будет душа твоя, там и сокровище твое (Мф.6:21). Поэтому пусть будет душа наша там, где мы хотим обрести сокровище.

    3. Допустим, что темница даже христианам в тягость. Но мы призваны на службу Бога Живого с тех пор, как при крещении дали присягу. Между тем, ни один воин в походе удобств не знает. Не с мягкой постели он встает, чтобы идти в сражение, но выходит из лагеря, где жесткость земли, суровость воздуха и грубость пищи закалили его тело. Даже в мирное время воины заняты упражнениями: маршируют с оружием, ходят в учебные атаки, роют окопы, учатся строить "черепаху" 2. Они делают все это в поте лица, чтобы закалить тело и душу - и в тени, и на солнце, и под дождем; сменяя платье на доспехи, тишину на крик, отдых на тревогу. Вот почему, воины Христовы, какими бы жестокими ни казались ваши испытания, считайте, что они призваны закалить вас. Вам предстоит прекрасное состязание, устроитель которого - Бог Живой, распорядитель - Святой Дух, а призами служат вечная жизнь, ангельское обличье, небесная обитель и слава во веки веков. И вот, ваш наставник Иисус Христос, который умастил вас Святым Духом и вывел на эту борцовскую площадку, пожелал, чтобы вы накануне состязания подвергли себя определенным ограничениям для укрепления сил. Ведь и борцы для укрепления тела соблюдают строгий режим: воздерживаются от роскоши, от тонких лакомств и изысканных вин. Чем больше они потрудятся в воздержании, тем больше уверены в предстоящей победе. Но они, по словам апостола, ищут тленных венков, а мы стремимся стяжать нетленный (1Кор.9:25). Так будем же тюрьму считать площадкой для тренировок, откуда нас выведут подготовленными на старт: ведь мужество в испытаниях крепнет, тогда как роскошь его расслабляет.

    4. Господь учит нас, что плоть слаба, но дух вынослив (Мф.26:41). И не будем обольщаться тем, что плоть Он признал слабой. Сначала Он сказал, что дух вынослив, и этим показал нам, что плоть должна подчиняться духу, то есть слабое - сильному, чтобы почерпнуть от него стойкости. Пусть дух беседует с плотью об их общем спасении, не думая о тяготах тюрьмы, но готовясь к предстоящей борьбе. Плоть, может, и испугается тяжести меча, высоты креста, ярости зверей, казни на костре и палача, искусного в пытках. Но дух должен напомнить себе и плоти, что, хотя это и жестокое испытание, многие со славой выдержали его - не только мужчины, но даже и женщины, чтобы и вы, любезные сестры, не опозорили своего пола. Долго было бы перечислять людей, добровольно пронзивших себя мечом. Так, Лукреция, став жертвой насилия, пронзила себя кинжалом на глазах своих родных, чтобы слава о ней сравнялась с ее целомудрием3. Муций сжег правую руку на жертвеннике, чтобы заставить о себе говорить4. Не меньшую доблесть показали философы: Гераклит, который сжег себя, обмазавшись бычьим пометом; Эмпедокл, прыгнувший в жерло Этны5, и Перегрин, недавно бросившийся в костер6. Даже женщины отважно бросались в огонь: Дидона, чтобы избежать ненавистного второго брака7, и жена Гасдрубала, которая, видя, что муж ее молит о пощаде Сципиона, бросилась вместе с детьми в пламя горящего Карфагена8. Плененный карфагенянами римский командующий Регул, желая, чтобы те заплатили за него множеством пленных, предпочел вернуться к врагу и, будучи посажен в деревянный ящик с торчащими из стенок гвоздями, испустил в страшных мучениях дух. Женщина с радостью приняла смерть от хищников более страшных, чем бык или медведь, когда Клеопатра дала укусить себя аспидам, чтобы живой не попасть в руки врагу9. Впрочем, смерть не так страшна, как пытки. Но не сдалась же палачу афинская блудница! Когда ее, посвященную в заговор, тиран истязал пытками, она не только не выдала заговорщиков, но, откусив язык, выплюнула его в лицо тирану10, чтобы тот знал, что даже если продолжит пытки, все равно от нее ничего не добьется. Вы знаете также о бичеваниях, которые происходят еще и поныне в Лакедемоне11. При совершении этого торжественного обряда знатных юношей пред алтарем подвергают порке в присутствии их родителей и друзей, которые призывают их проявить стойкость, и юноши эти считают величайшей славой скорее умереть от мучений, чем не перенести их. Если тщеславие придает людям мужество презирать меч, огонь, крест, пытки и хищных зверей, то наши страдания не так велики, если учесть уготованную за них награду. Неужели стекло равноценно жемчугу?12 Кто откажется за настоящую ценность заплатить столько же, сколько иные платят за ложную?

    5. Что говорить о стремлении к славе, если даже простое тщеславие и безумие толкают людей на такие же подвиги. Скольких бездельников тщеславие побудило взяться за ремесло гладиатора, а некоторые из тщеславия даже участвуют в звериных травлях и считают, что шрамы от когтей и зубов сделают их привлекательнее. Другие обрекают себя на сожжение, лишь бы им позволили пробежаться в горящей рубахе13; а третьи готовы терпеливо расхаживать под ударами бичей из воловьей кожи. Не случайно Бог допускает в миру такое, но для того, чтобы поощрить нас сейчас или привести в смятение в день Страшного суда, если мы побоимся ради истины и себе во спасение вытерпеть то, что другие терпят ради тщеславия и себе на гибель.

    6. Впрочем, оставим примеры стойкости, проистекающей из тщеславия. Обратимся к примерам несчастных случаев, чтобы они убедили нас стойко встречать то, что иным приходится претерпеть и невольно. В самом деле, сколько людей сгорают живьем при пожарах! Сколько растерзано хищниками в лесу или в амфитеатре, когда звери, перескочив рвы, нападают на зрителей! Скольких разбойники пронзили мечами, а неприятели даже распяли на кресте, предварительно замучив издевательствами и пытками! Всякий может даже из верности человеку14 претерпеть то, что не решается претерпеть из верности Богу. Наше время дало тому много примеров, когда особы знатного рода погибают смертью, какой не должны бы подвергаться по своей знаменитости, достоинству, возрасту или красоте. И все это они претерпевают либо от того человека за то, что изменили ему, либо от его противников, за то, что сохранили ему верность.

    Примечания
    11. См. Мф.17:1; Мк.9:2.
    2 "Черепаха" - особое построение для штурма крепостей, при котором сомкнутые щиты напоминают панцирь черепахи. См. Цезарь. Галльская война II 6,2; Тацит. История III 27,2; IV 23,2.
    3 Обесчещенная сыном царя Тарквиния Гордого, Лукреция лишила себя жизни, завещав отцу и мужу отомстить за нее (см. Ливий I 58; Овидий. Фасты II 685-852).
    4 О подвиге Гая Муция Сцеволы в войне с этрусским царем Порсеной см. Ливий II 12; Валерий Максим III 3,1; Флор I 4,10; О знаменитых мужах 12. Пример приведен невпопад: Муций, держа руку на огне, демонстрировал стойкость и презрение к боли, но не собирался покончить с собой.
    5 О смерти Гераклита см. Диоген Лаэртский IX 4. Различные версии о смерти Эмпедокла см. там же, VIII 67-72. Ср. также Свида. "Эмпедокл": "Увенчанный золотым венком, обутый в медные сандалии, с дельфийскими венками в руках, Эмпедокл обходил города, выдавая себя за бога. Состарившись, он ночью бросился в жерло вулкана, чтобы от его тела ничего не осталось, а после гибели одну из его сандалий выбросило наружу".
    6 Публичное самосожжение этого философа-киника во время Олимпийских игр осенью 165 г. подробно описано Лукианом в сочинении "О смерти Перегрина". Любопытно, что если для Лукиана Перегрин - шарлатан, к тому же запятнавший себя близостью к христианам, то в глазах Тертуллиана он - вполне почтенный языческий философ. С таким же уважением о Перегрине отзывается Геллий (XII 11).
    7 Согласно греческому варианту мифа (см. Юстин. История XVIII 6), карфагенская царица Дидона покончила с собой, чтобы избежать брака с мавританским царем Иарбом. Более известна версия Вергилия (Энеида кн. IV), связывающая ее самоубийство с несчастной любовью к Энею.
    8 Эпизод относится к III Пунической войне и разрушению римлянами Карфагена в 146 до Р.X. (см. Полибий XXXIX 3; Аппиан. Пун. 131; Ливий. Эпит. 51).
    9 Неточность: Клеопатра уже попала в плен к своему врагу Октавиану Августу, а покончила с собой, чтобы не быть проведенной в триумфе (см. Плутарх. Антоний 84-86; Светоний. Август 17,4; Веллей Патеркул II 87,1; Флор II 21,11; Страбон XVII 1,10).
    10 Имя этой женщины – возлюбленной одного из афинских тираноубийц (Гармондий и Аристогитон в 514 г. до Р.Х. Убили тирана Гиппарха) – Леайна. Такой же подвиг Диоген Лаэртский приписывает философам Зенону Элейскому и Анаксарху (IX 27; 59).
    11 О кровавых бичеваниях спартанских юношей в честь Артемиды Ортии см. Павсаний III 16,10. Подобно бичеванию женщин на празднике Диониса в аркадской Алее (там же VIII 23,1), такие ритуальные порки были реликтовой, смягченной формой человеческих жертвоприношений.
    12 Поговорка, засвидетельствованная также в письмах Иеронима (107,8; 130,6).
    13 Речь идет о пропитанной смолой или нефтью тунике, которую надевали на приговоренных к смерти через сожжение преступников перед казнью их на арене амфитеатра (см. Сенека. Письма 14,5; Марциал X 25,5; Ювенал XIII 235).
    14 Намек на римского императора. Примечательно, что, призывая мучеников смело идти на смерть, Тертуллиан не решается прямо высказать то, что может быть истолковано как призыв к неповиновению властям.

    © The Tertullian Project
    Квинт Септимий Флорент Тертуллиан. Избранные сочинения. М.: "Прогресс", 1994. С.273-275.

     

    Тертуллиан

     

     К язычникам

    Книга первая

     
    1. Неведение ваше говорит само за себя, ведь с его помощью вы пытаетесь защищать несправедливость - и тем самым ее обличаете. Ибо все те, которые прежде вместе с вами не знали и вместе с вами ненавидели, лишь только им удалось узнать, перестают ненавидеть, потому что перестают не знать. Напротив, они сами делаются тем, что ненавидели, и начинают ненавидеть то, чем были. Вы стонете, что число христиан постоянно возрастает, вы вопите, что государство в осаде, что христиане находятся повсюду - на полях, в крепостях, в домах. Вы скорбите, как о чувствительной потере, о том, что и мужчины, и женщины любого возраста и любого состояния переходят к нам. Но вам и в голову не приходит, что тут может скрываться некое благо. Куда вам догадаться, в чем тут дело, ведь вы не хотите ближе нас узнать. Сама человеческая любознательность замерла в вас. Вам прямо-таки нравится не знать то, знание чего доставило бы иному наслаждение. Вы предпочитаете не знать, потому что уже ненавидите, как будто знаете наверняка, что не будете ненавидеть, если узнаете. Но если для ненависти не будет никакого основания, то кажется, что вам, разумеется, было бы лучше отказаться от прежней несправедливости. Если же обвинение подтвердится, ненависть от этого ничего не потеряет. Напротив, она еще более возрастет благодаря сознанию своей справедливости. Ведь тогда уже не будет стыдно оттого, что надо исправляться, и не будет досадно оттого, что надо извиняться. Мне хорошо известно, каким возражением вы обыкновенно встречаете свидетельства нашей многочисленности. Вы говорите, что не следует считать что-либо благом только потому, что оно многих прельщает и привлекает к себе. Да, я знаю, что дух уклоняется и на сторону зла. Сколько таких, которые отступают от достойной жизни! Сколько таких, которые переходят на сторону зла! Многие - по доброй воле, большинство же - по крайности обстоятельств. Но это - сравнение неподобного. Ибо представление о зле настолько у всех одинаково, что даже сами преступники, переходя на сторону зла и оставляя добро, вступая на путь порока, не дерзают защищать зло, словно это добро. Позорного они боятся, безбожного стыдятся. Вообще они действуют исподтишка и избегают привлекать к себе внимание, а будучи пойманы, трепещут. Будучи обвиняемы, они отпираются, и даже под пыткой сознаются с трудом и не всегда, а будучи осуждены, - сетуют. Они не останавливаются даже перед порицанием своего естества, а свой переход от невинности к злой воле приписывают или звездам или судьбе. Они желали бы от всего этого отмежеваться, поскольку не могут отрицать, что это - зло. Но делают ли что-нибудь подобное христиане? Никому из них не стыдно: никто из них ни в чем не раскаивается, разве только в прошлом. Если христианина порицают, он прославляется. Если его ведут в суд, он не сопротивляется. Если его обвиняют, он не защищается. Если его допрашивают, он сознается. Если его осудят, он прославится. Что же это за зло, в котором отсутствует сама природа зла?

    2. Да вы и сами судите христиан вовсе не так, как судите злодеев. Ибо схваченных преступников вы пытками принуждаете сознаться, если они отрицают свои проступки; а христиан, добровольно сознавшихся, вы подвергаете пыткам, чтобы они отреклись. Какая извращенность - противодействовать признанию, идти против самого предназначения пыток, принуждать виновного уходить безнаказанным, отрекаться против воли! Вы, поборники достижения истины любой ценой, только от нас одних требуете вы лжи, принуждая нас говорить, что мы не то, что есть на самом деле! Вы, я думаю, не хотите, чтобы мы были злодеями, и потому делаете все, чтобы освободить нас от имени христиан. Действительно, других людей вы растягиваете на дыбах и мучите, когда они отрицают то, в чем их обвиняют. Но им, если они отрекаются, вы не верите; нам же, если мы отрекаемся, вы тотчас верите. Если вы убеждены, что мы величайшие преступники, то почему в этом вы поступаете с нами не так, как с прочими преступниками? Я говорю не о том, что вы не допускаете ни обвинения, ни защиты (вы ведь неспроста осуждаете нас без обвинения и защиты), но вот, например, если судят человекоубийцу, то дело завершается или дознание считается оконченным не тотчас после того, как он сознается в человекоубийстве. Ведь и тому, кто сознался, вы верите не сразу, а стараетесь узнать, кроме того, и то, что из этого вытекает: сколько совершил он убийств? какими орудиями? где? ради какой выгоды? с какими сообщниками и укрывателями? И все для того, чтобы ничто из содеянного злым человеком не осталось в тайне, и чтобы ничего не было упущено для принятия справедливого решения.

    Но о нас, которых вы обвиняете в величайших и бессчетных преступлениях, вы составляете приговоры самые краткие и самые поверхностные. Представляется, что вы либо не хотите выставить обвинения по всем правилам против тех, кого любой ценой желаете погубить, либо считаете, что не следует расследовать то, что вам известно. Но еще чудовищнее, что вы принуждаете отрекаться тех, о которых имеете достоверные сведения. Кроме того, как полезно было бы для вашей ненависти, если бы вы постарались, следуя отвергнутой вами форме судебного разбирательства, добиться не отречения, не того, чтобы освободить тех, которых вы ненавидите, но их признаний в различных преступлениях! Ваша вражда получит полное удовлетворение от увеличения наказаний, когда будет установлено, сколько каждым справлено пресловутых пиров, сколько совершено прелюбодеяний во мраке. Поэтому следует усилить розыски этого рода людей, вполне заслуживающих уничтожения; следствие должно распространяться и на пособников с сообщниками. Пусть приведут и детоубийц, и поваров, и самих собак-сводниц, и тогда дело разъяснится полностью. А как бы возросло удовольствие от зрелищ! С какой охотой пошли бы люди в цирк, если бы там должен был сражаться со зверями человек, пожравший сотню детей! Ибо если о нас говорят столь ужасные и чудовищные вещи, то нужно же пролить на них свет, чтобы не казались они невероятными и чтобы не охладела общественная ненависть к нам. Однако многие теряют веру в это, из уважения к природе, которая воспретила людям как употребление себе подобных в пищу, так и совокупление с животными.

    3. Тщательнейшие и неутомимейшие следователи в отношении других, куда менее значительных преступлений, вы забываете свою тщательность по отношению к столь ужасным и превосходящим всякое нечестие преступлениям, и не принимаете признаний, которых всегда так недостает судьям, как и не проводите настоящего следствия, которое обвинители всегда должны принимать во внимание. Из этого следует, что против нас выставляется обвинение не в каком-либо преступлении, а в самом нашем имени. Разумеется, если бы были известны действительные преступления, то осуждению сопутствовали бы их названия. Тогда о нас объявляли бы так: этого человекоубийцу, или кровосмесителя, или виновного в чем-либо другом, в чем нас обвиняют, определено ввергнуть в темницу, распять, бросить зверям. Но в ваших приговорах упоминается только то, что получено признание христианина. Итак, здесь не указано никакого преступления, разве только считать преступлением само имя. И действительно, имя есть истинная причина вашей ненависти к нам. Итак, обвиняется имя, на которое, пользуясь вашим незнанием, и нападает некая тайная сила. Поэтому вы не хотите знать то, относительно чего убеждены, что вы этого наверняка не знаете, а поскольку вы не верите тому, что не доказано, то, чтобы это не было легко опровергнуто, вы ничего не хотите расследовать, для того чтобы, ссылаясь на преступления, наказывать враждебное вам имя. Вот нас и принуждают отрекаться, чтобы лишить нас нашего имени. Когда же мы отрекаемся, с нас снимают все обвинения без всякого наказания за совершенное. И вот мы уже не кровопийцы и не развратники только потому, что оставили наше имя. Но так как в своем месте рассматривается основание, на которое вы опираетесь, обвиняя нас в этих преступлениях, то теперь скажите, а в чем вина имени, какой его недостаток и вред? Ибо обвинению вашему дается отвод: нельзя обвинять в таких преступлениях, которые не определены законом, не подтверждены уликами и не указаны в постановлении суда. Я признаю кого-либо преступником, если его дело доложено судье и проведено судебное расследование по нему, причем разбирательство сопровождается состязанием сторон, в котором устанавливается злой умысел.

    Итак, я полагаю, что если и можно обвинять имена и слова, то разве только за то, что они оскорбляют слух неблагозвучием, либо предвещают несчастье, либо оскорбляют своим бесстыдством или выражают что-либо иначе, чем прилично говорящему или приятно слушающему. Таковы провинности слов или имен - точно так же, как варваризмы, солецизмы и нескладные обороты образуют недостаток речи. Христианское же имя, как показывает его значение, происходит от «помазания». Но так как вы неправильно называете нас «хрестианами» (ведь вы отнюдь не уверены даже в произношении имени нашего), то оно происходит также от приятности или доброты. Вы осуждаете в людях невинных и невинное имя наше, не тяжелое для языка, не грубое для слуха, не зловещее для человека, не враждебное для отечества, но - и греческое, как многие другие, и благозвучное, и приятное по своему значению. А имена должно наказывать, уж конечно, не мечом, не крестом, не зверями.

    4. Но вы говорите также, что секта наказывается за имя своего основателя. Действительно, существует хороший и общераспространенный обычай называть секту именем ее основателя. Так, по именам своих основателей философы называются пифагорейцами и платониками, врачи - эрасистратовцами, грамматики - аристарховцами. Итак, если секта плоха, потому что плох основатель ее, то она наказывается, как отпрыск худого имени. Однако такое предположение безосновательно. Чтобы узнать секту, следует узнать основателя прежде, чем судить об основателе по секте. Но теперь вы, не зная секты, потому что не знаете основателя, или не осуждая основателя, потому что не осуждаете секты, напираете на одно только имя, как бы имея в нем секту и основателя, которых вы совершенно не знаете. Однако философам позволено свободно уходить от вас и вступать в секты, беспрепятственно принимая имена их основателей, и никто их не ненавидит, хотя они открыто и публично изливают всю желчь своего красноречия против ваших нравов, обычаев, одежды и всего образа жизни. При этом они презирают законы и не обращают внимания на лица и некоторые из них безнаказанно пользуются своей свободой против самих императоров. Но, конечно, философы только стремятся к истине, особенно недоступной в этом веке, христиане же владеют ею. И вот, владеющий истиной вызывает большую неприязнь, поскольку тот, кто еще только стремится к ней, способен лишь на насмешки, а тот, кто ею владеет, ее защищает. Так, Сократ был осужден потому, что приблизился к истине, ниспровергая ваших богов. Хотя на земле тогда еще не было имени христианского. Однако истина всегда осуждалась. А ведь вы не будете отрицать в нем мудрости, так как об этом засвидетельствовал даже ваш Пифийский оракул. «Сократ мудрейший из людей», - сказал он. Истина победила Аполлона, и вот он сам возвестил против себя. Ибо он сам признался, что он не Бог, признав мудрейшим того, который отрицал богов. Но вы не считаете его мудрым. потому что он отрицал богов, между тем как он потому и мудр, что отрицал богов. Вы и про нас, бывает, говорите так: «Хороший человек Луций Титий, но вот только христианин»; или: «Я удивляюсь, что Гай Сей, серьезный человек, сделался христианином». По ослепленности глупостью хвалят то, что знают, порицают то, чего не знают, и то, что знают, порочат тем, чего не знают. Никому из вас не приходит в голову мысль о том, не потому ли кто-то добр или мудр, что он христианин, или потому он и христианин, что мудр и добр, хотя разумнее судить о неизвестном по известному, чем об известном по неизвестному. Одних удивляет, что те, которых раньше они знали за людей пустых, низких, бесчестных, вдруг исправились, и все-таки они склонны скорее удивляться, чем подражать. Другие с таким упорством ополчаются против христиан, что жертвуют даже выгодами, которые могли бы иметь от общения с ними. Я знаю двух мужей, которые прежде чрезвычайно пеклись о поведении своих жен и с тревогой прислушивались даже к царапанью мышей в их спальнях. Так вот, эти мужья, узнав причину нового рвения и необыкновенного плена своих жен, даровали им полную свободу - перестали их ревновать, предпочитая быть мужьями скорее блудниц, чем христианок. Себе самим они позволили перемениться в сторону зла, а женам исправиться не позволили. Отец лишает сына наследства, хотя теперь его не в чем упрекнуть. Господин заключает в тюрьму раба своего, которого прежде считал необходимым для себя. Стоит только человеку узнать христианина, как он сразу видит в нем преступника. Однако учение наше являет собой одно лишь добро, и мы ничем другим не обнаруживаем себя, как своей добротой. Но разве не так же проявляет себя зло - у злодеев? Или только мы одни, вопреки законам природы, называемся злодеями за свое добро? Ибо какое знамя носим мы пред собою, кроме высочайшей мудрости, благодаря которой мы не поклоняемся хрупким делам рук человеческих, кроме умеренности, благодаря которой мы воздерживаемся от чужого, кроме скромности, которую мы не бесчестим даже глазами, кроме сострадательности, благодаря которой принимаем участие в бедных, кроме самой истины, из-за которой страдаем, кроме самой свободы, за которую умеем умирать? Кто хочет узнать, что за люди христиане, должен прибегнуть к этим свидетелям.

    5. Что касается ваших утверждений, что христиане - люди самые низкие и подлые вследствие их жадности, склонности к роскоши и бесчестности, то мы не будем отрицать, что среди нас есть и такие. Но для защиты нашего имени достаточно было бы и того, чтобы не все мы были таковы, чтобы не большинство нас было таково. На всяком теле, будь оно сколь угодно беспорочно и чисто, непременно появится родимое пятно, вырастет бородавка, высьшят веснушки. Самая ясная погода не очищает небо настолько, чтобы на нем не осталось ни клочка облака. Пускай даже на лбу, наиболее бросающейся в глаза части тела, появилось небольшое пятно, но ведь все остальное в целом остается чистым. И небольшое зло является свидетельством доброты всего остального. Поэтому, утверждая, что некоторые из нас плохи, вы тем самым доказываете, что не все христиане таковы. Произведите тщательное следствие над нашей сектой, которой приписываются различные пороки. Когда кто-либо из нас оказывается неправ, то вы же сами говорите: почему он не отдает долга, когда христиане бескорыстны? Почему он жесток, когда христиане мягкосердечны? Конечно, вы этим свидетельствуете, что христиане не таковы, ведь вы упрекаете этих людей как раз в том, что они, будучи христианами, таковы. Велико различие между преступлением и именем, между мнением и истиной. В самой природе имени заложено различие между названием вещи и ее существованием (dici et esse). Так, сколько людей носят имя философов, хоть и не исполняют закона философии? Все люди называются по имени своих занятий, однако кто не оправдывает их делом, порочит истину словесной видимостью. Имя не может тотчас придать существование называемому, и когда существования нет, имя оказывается ложным, обманывающим тех, которые приписывают ему сам предмет, в то время как оно зависит от предмета. Однако такого рода люди не приходят к нам и не имеют с нами общения, а через свои пороки снова делаются вашими, потому что мы не вступаем в общение даже с теми, которых ваше насилие или жестокость довели до отречения. А ведь к нам скорее допускались бы невольные изменники учения, нежели добровольные. Но между тем вы без основания называете христианами людей, от которых отрекаются сами христиане, которые не умеют отрекаться.

    6. Всякий раз как совесть ваша, тайный свидетель вашего незнания, бывает смущена и угнетена этими нашими доказательствами и возражениями, которые выставляет от себя сама истина, - вы что есть духу бежите в свое убежище, а именно под защиту законов. Конечно, вы не преследовали бы нашей секты, если бы этого не требовали законодатели! Что же воспрепятствовало самим исполнителям законов твердо держаться правил судопроизводства? Ведь за все преступления, преследуемые и караемые законами, кроме наших, наказание налагается не прежде, чем будет произведено следствие. Например, даже если дело касается убийцы или прелюбодея, все равно разбираются в характере содеянного, хотя всем известно, что это за преступления. Христианина наказывают законы. Если какое-либо преступление совершено христианином, то оно должно быть открыто: никакой закон не воспрещает производить расследование, которое идет даже на пользу законам. Ибо каким образом ты будешь соблюдать закон, остерегаясь того, что им запрещается, когда вследствие незнания ты лишен четкого представления о том, что именно ты должен соблюдать? Всякий закон сознается как справедливый не сам по себе, а благодаря тем, от кого он требует повиновения. Но подозрителен тот закон, который уклоняется от проверки. Поэтому законы против христиан вы до тех пор будете считать справедливыми, достойными уважения и исполнения, пока не узнаете то, что они преследуют. Когда же вы это узнаете, они окажутся в высшей степени несправедливыми и заслуженно будут отвергнуты с их мечами, крестами и львами: нельзя ведь уважать несправедливый закон. Я же полагаю, что справедливость некоторых ваших законов сомнительна, так как вы ежедневно умеряете их суровость и ограничиваете их бездарность новыми поправками и постановлениями.

    7. Но откуда в таком случае, говорите вы, могла взяться о вас такая молва, которой, судя по всему, оказалось достаточно законодателям? Но, спрошу я вас, какова порука или им тогда или вам теперь относительно ее достоверности? Да, молва существует. Но не эта ли молва есть «зло, быстрее которого нет ничего»? Однако почему же это зло, если бы она всегда бывала истинна? Не лжива ли она? Чаще всего она не отступает от склонности ко лжи даже и тогда, когда сообщает истину. Хотя в последнем случае молва не присоединяет лжи к истине, однако она эту истину преувеличивает, преуменьшает, прихотливо преобразует. Почему? Потому что это ей необходимо. Она существует только до тех пор, пока выдумывает. Она живет, пока не объявит о чем-либо. После этого она гибнет и, как бы исполнив долг вестницы, исчезает. Соответственно этому молва все всегда указывает определенно и точно. Ведь никто не говорит, например: «Утверждают, что это случилось в Риме», или: «Есть слух, что он получил провинцию». Но всегда говорят: «Он получил провинцию» и: «Это случилось в Риме». Кроме одного лишь сомневающегося в своих словах никто не ссылается на молву, потому что всякий уверен, что он знает, а не мнит. Никто не верит молве, кроме глупого, потому что мудрый не верит неверному. Молва, как бы широко она ни была распространена, всякий раз, несомненно, исходит из одних уст, а потом мало-помалу распространяется посредством других языков и ушей, и первоначальный незначительный ее источник заглушается сплошным шумом общего говора, так что никто не задумывается о том, не ложь ли была посеяна теми первыми устами. А это часто случается - или по врожденной склонности к зависти, или по беспричинной подозрительности, или просто по страсти измышлять. Но хорошо, что время открывает все, как об этом свидетельствуют ваши изречения, пословицы и сама природа, которая так устроена, что ничто не скрывается, даже и то, о чем молва не возвестила.

    Смотрите, что за диковинный закон выставили вы против нас. Некогда закон этот нас обвинил, немалое протекшее с тех пор время подкрепило обвинение и довело его до достоверности, но доказать выдвинутые обвинения так и не удалось. При императоре Августе имя Христа появилось, при Тиберии учение Его засияло, при Нероне распространилось гонение на христиан, так что вам стоило бы задуматься о личности гонителя. Если этот император благочестив, то нечестивы христиане. Если он справедлив, невинен, то несправедливы и виновны христиане. Если он не враг общества, то враги общества мы. Каковы мы, это показал сам гонитель наш, который наказывал, конечно, то, что противостояло ему. И хотя все законы Нерона уничтожены, этот один остался - очевидно, потому, что он справедлив и непохож на своего автора.

    Итак, мы существуем пока еще менее 250 лет. В это время было столько злодеев, столько удостоившихся вечности крестов, столько умерщвленных детей, столько залитых кровью хлебов, столько ниспровержений светильников, столько прелюбодеяний, и однако доселе о христианах доносится одна только молва. Разумеется, эта молва имеет прочное основание в извращенности человеческого ума: она успешнее производит действие в людях грубых и жестоких. Ибо чем более они расположены ко злу, тем более способны верить ему. Вообще они легче верят вымышленному злу, чем действительному добру. Если бы, однако, несправедливость оставила в вас место благоразумию, то, конечно, справедливость при исследовании достоверности молвы потребовала бы обратить внимание на то, кто мог быть источником ее распространения в народе, а потом и во всем мире. Я полагаю, что таким источником не могли быть сами христиане, так как и по букве и по духу всех таинств в них обязателен обет молчания. Но тем более такого обета молчания требуют те таинства, которые, будучи разглашены, не избежали бы скорого наказания по человеческому суду. Значит, если не сами христиане это объявляют о себе, то посторонние люди. Спрашиваю вас: откуда знают это посторонние люди, когда даже законные и дозволенные таинства опасаются всякого стороннего свидетеля? Уж не допускают ли таких свидетелей недозволенные таинства? Но посторонним более свойственно незнание и вымыслы. Или узнать тайны помогло любопытство домочадцев, подглядывавших через щели и скважины? Но когда это домочадцы выдавали вам своих господ? Разве они не стали бы на нас с готовностью доносить, если бы жестокость наших деяний была такова, что справедливое возмущение нами с легкостью рвало бы узы дружбы? Да и не могло быть скрыто то, от чего содрогается разум, мутится зрение.

    Это удивительно, равно как и то, что один, повинуясь своему нетерпению, поспешил донести и не пожелал это доказать, а другой, услышав, не приложил усилий к тому, чтобы увидеть это. Ведь одинаковая была бы заслуга и доносчика, доказавшего то, о чем он донес, и слушателя, если бы он увидел то, что услышал. Вы говорите: тогда, в самом начале донесли и доказали, услышали и увидели, а потом все вверили молве; но было бы достойно всяческого удивления, если бы то, что делается постоянно, было обнаружено лишь однажды, разве только если мы перестали это делать. Но мы носим все то же имя, и в том же обвиняемся, и со дня на день увеличиваемся в числе. А чем больше нас, тем большим мы ненавистны. С возрастанием предмета ненависти все более и более возрастает и ненависть. Но отчего с увеличением числа преступников не увеличивается число доносчиков на них? Мне известно, что сношения ваши с нами сделались чаще. Вы знаете дни наших собраний, почему нас и осаждают, и притесняют, и хватают на самых тайных наших собраниях. Однако наткнулся ли кто когда-нибудь на полуобъеденный труп? Заметил ли кто-нибудь на залитом кровью хлебе следы зубов? Увидел ли кто какое-либо бесчинство, чтобы не сказать кровосмешение, рассеяв мрак внезапным светом? Если мы деньгами достигаем того, чтобы нас не привлекали к суду в таком качестве, то почему нас все-таки преследуют? Мы и вообще могли бы не подвергаться суду. Ведь кто может защищать или осуждать какое-либо преступление только по имени, без самого преступления? Но зачем мне устранять сторонних соглядатаев и свидетелей, когда вы обвиняете нас в том, что нами же самими было громогласно объявлено, что было вами или тотчас услышано, если наперед было сообщено, или потом было открыто, если временно скрывалось? Ибо, несомненно, есть обычай, в силу которого желающие посвящения сначала приходят к главе или отцу таинств. Тогда он скажет: «От тебя требуется грудной младенец, чтобы принести его в жертву; нужно много хлеба, чтобы омочить его в крови; кроме того, необходимы подсвечники, которые опрокинули бы привязанные к ним собаки, и приманка, которая заставила бы этих собак броситься. Но что особенно необходимо, так это твои мать или сестра». А если ни той, ни другой у тебя нет? Тогда ты, очевидно, не можешь быть правоверным христианином. Спрашиваю вас: разве это можно утаить, если именно так проходит посвящение? Вернее будет, если они останутся в неведении. Сначала будет подготовлен обряд для отвода глаз. Непосвященным предложат пышные обеды и бракосочетание, ибо прежде они ничего никогда не слышали о христианских таинствах. Однако со временем они неизбежно все узнают, хотя бы по тому, как будут посвящать других. Но как возможно, чтобы непосвященные знали то, чего не знает сам жрец? Поэтому они молчат, ничего подобного не открывают и не разглашают народу трагедии Фиеста и Эдипа. Жесточайшими мучениями не могут добиться правды у служителей, учителей и самих посвященных в таинства. Но если это все не доказано, то я не знаю, сколь великим должно быть то вознаграждение, что оно стоило бы перенесения таких мучений.

    Бедные и достойные сожаления язычники! Вот мы предлагаем вам то, что обещает нам наша религия. А обещает она своим последователям и хранителям вечную жизнь, непосвященным же и врагам ее грозит вечным наказанием, вечным огнем. Для того и другого предсказывается воскресение мертвых. О достоверности этого мы узнаем, поскольку в своем месте это рассматривается. Но теперь же верьте, как верим мы. Ибо я хочу знать, решились бы вы этого достигнуть такими преступлениями, как мы? Приди, каков ты ни есть, и погрузи нож в младенца, или, если эта обязанность лежит на другом, то ты только смотри на душу, умирающую прежде, чем она начала жить. Бережно подставляй свой хлеб под теплую кровь, чтобы он как следует пропитался, и с наслаждением его глотай. Отправляясь к трапезе, примечай место, где возлегла твоя мать или сестра, причем делай это тщательно, чтобы тебе не обознаться, накинувшись на постороннюю женщину, когда наступит тьма, которой суждено проверить рвение каждого: ты совершишь великий грех, если кровосмешение не удастся. Если ты все это сделаешь, будешь жить вечно. Ответь же мне: так ли дорого ты ценишь вечность? Напротив, ты и не поверил бы такому. А если бы поверил, то, утверждаю я, не пожелал бы этого сделать. А если бы пожелал, то, утверждаю я, не смог бы. Но если вы этого не можете, то почему же другие могут? А если другие могут, то почему вы не можете? Сколько, по вашему мнению, стоит оправдание и вечность? Разве мы к ним стремимся любой ценой? Или у христиан другое устройство зубов, другие рты и другие, склонные к кровосмесительному блуду жилы? Не думаю, ибо достаточно нам отличаться от вас только на истину.

    8. Нас и в самом деле называют третьим народом. Но разве мы какие-нибудь кинопенны или скиаподы или какие-нибудь антиподы из подземного царства? Если есть у вас по крайней мере какое-нибудь основание для такого утверждения, я желал бы, чтобы вы сообщили нам о первом и втором роде, чтобы таким образом стало известно и о третьем роде. Псамметих и впрямь полагал, что открыл, каким был первый род людей. Как рассказывают, он, удалив младенцев от всякого общения с людьми, отдал их на воспитание кормилице, у которой заранее отрезал язык, для того чтобы они, будучи совершенно лишены звучания человеческой речи, сами составили язык и тем самым указали тот первый народ, который научила говорить сама природа. Первое произнесенное слово было beccos. Так фригийцы называют хлеб, поэтому фригийцы считаются первым народом. Одно это позволяет нам с уверенностью говорить о пустоте ваших рассказов, почему мы и хотели бы указать вам, что вы верите более вымыслам, чем действительности. Можно ли вообще поверить, чтобы та кормилица продолжала жить после того, как с корнем был удален язык, этот орган самой души, и выхолощена глотка, которая, помимо того, получила опасную рану, а в связи с этим испорченная кровь прилила к сердцу, и, наконец ее питание прекратилось на некоторое время? Но допустим, что жизнь ее продолжалась благодаря снадобьям Филомелы, о которой люди разумные говорят, что она сделалась немой не потому, что у нее был отрезан язык, но потому, что она была очень стыдлива. Итак, если та кормилица осталась жива, она ведь могла что-то неясное бормотать, ибо глотка может испускать нечленораздельные звуки открытым ртом и неподвижными губами и языком. И возможно, что дети, поскольку другого они ничего не слышали, а язык у них был, способны были это без труда и более соразмерно повторять, и таким образом они случайно дошли до изобретения некоторых осмысленных слов. Но пусть фригийцы будут первыми людьми, однако и в этом случае христиане не будут третьими, ибо где же тогда вторые? Подумайте, не следует ли отдать первенство именно тем, кого вы называете третьим народом, так как нет теперь ни одного народа не христианского. Поэтому какой бы народ ни был первым, он непременно будет и христианским. В жалком своем помрачении вы называете нас новейшим племенем, именуете третьим родом по вере, а не по национальности, так что по-вашему выходит, что сначала идут римляне и иудеи, а потом христиане. А как же греки? Или, если они в религиозном отношении причислены к римлянам, так как Рим переманил к себе богов Греции, то куда тогда отнести египтян и те народы, которые исповедуют особые и необычные верования? И если так чудовищны те, которые занимают третье место, то каковы те, которые занимают первое и второе?

    9. Но что это я дивлюсь вашему безумию? Ведь зло и глупость, естественным образом соединившись и составив одно целое, находятся во власти одного и того же заблуждения. И вот, пос-кольку я сам этому уже не удивляюсь, мне следует указать ваше заблуждение, чтобы и вы, его узнав, изумились тому, в какое безумие вы впали, полагая, что мы являемся причиной всякого общественного бедствия и несчастья. Если Тибр вышел из берегов, а Нил не разлился, если не было дождя, если случилось землетрясение, если земля разорена, если наступил голод, тотчас все кричат: дело христиан! Словно христиане от всего этого защищены или боятся чего-либо другого те, которые Бога [...] Можно подумать, что мы, - поскольку мы презираем ваших богов, - навлекаем на себя их кару. Нам, как я уже сказал, еще нет трехсот лет, а сколько бедствий постигло вселенную еще до этого, бедствий, прокатившихся и по отдельным городам и провинциям! Сколько было войн с внешним и внутренним врагом! Сколько эпидемий перенес мир, сколько раз он голодал, сколько раз переносил пожары, оползни и землетрясения! Где были христиане тогда, когда римское государство претерпевало столь многие бедствия? Где были христиане тогда, когда острова Гиера, Анафа, Делос, Родос и Кеос погибли со многими тысячами людей, или когда, как рассказывает Платон, земля, превосходившая размером Азию или Африку, погрузилась в Атлантический океан? Или когда Вольсинии были сожжены огнем с неба, а Помпеи - огнем из близлежащей горы, когда Коринфское море в результате землетрясения вышло из берегов, когда потоп уничтожил весь мир? Где тогда были не то что христиане, презирающие ваших богов, но сами ваши боги? Что ваши боги появились после потопа 'это доказывают те деревни и города, в которых они родились, жили и были погребены, а также те города, которые они основали. Ведь если бы все это появилось до потопа, то, разумеется, оно не могло бы существовать до сих пор. Но если вы не уделяете внимания хронологическим сведениям, к вопросу этому можно подойти с другой стороны. Именно, уж не хотите ли вы объявить своих богов весьма несправедливыми, поскольку они наказывают и своих почитателей из-за тех людей, которые их презирают? Не заблуждаетесь ли вы, признавая таких богов, которые не отличают ваших заслуг от прегрешений неверных? Если же они гневаются на вас, как говорят некоторые ничтожные люди, за то, что вы не заботитесь о нашем решительном истреблении, то это прямо говорит о бессилии ваших богов и их посредственности. Ибо они не гневались бы на вас за промедление с наказанием, если бы сами обладали какой-нибудь силой. Впрочем, вы и сами иногда сознаетесь в этом, когда мы видим, как вы мстите за них, наказывая нас. Но ведь это сильнейший защищает слабейшего, так что богам должно быть стыдно пользоваться защитой людей.

    10. Итак, изливайте любые яды, пускайте в христиан стрелы всевозможных поклепов, я и их не перестану отражать. Впоследствии эти стрелы будут переломлены изложением всего нашего учения, а теперь я их обращу против вас самих, исторгнув их из своего тела. При этом я покажу, что в вас самих зияют те же раны прегрешений, какие вы тщитесь нанести своими мечами и копьями. Прежде всего и главным образом вы обвиняете нас в том, что мы забыли установления предков. Но подумайте хорошенько, не виновны ли и вы вместе с нами в этом преступлении? Очевидно, что вы не только во всем переменили прежнюю жизнь и старинные культы, но даже совершенно отказались от древности. О законах уже было сказано, что вы постоянно их разрушаете новыми поправками и постановлениями. Из всего устройства вашей жизни очевидно, насколько вы отступили о т предков в образе жизни, одежде, утвари, самой пище и самой речи вашей, ведь вы избавляетесь от всего прежнего, словно от чего-то зловонного. Древность повсюду отвергнута в делах торговых и служебных. Ваш собственный авторитет отовсюду изгнал авторитет предков. В вас особенно достойно порицания то, что вы постоянно хвалите древность и тем не менее от нее отказываетесь. Что за извращенность - поощрять и одобрять установления предков, когда на самом деле вы отвергаете то, что хвалите! Но я вам покажу, что вы разрушаете и презираете именно то, что перешло к вам от предков, в то время как вы якобы храните это в совершенной неприкосновенности и оберегаете. Я имею в виду культ богов, в преступлении против которого вы нас особенно обвиняете, чем и живет вся ненависть к христианам. А именно нет никакого разумного основания считать нас презирающими богов, потому что никто не презирает того, о чем он знает, что это не существует. Вообще то, что есть, презирать можно, а чего нет, то невозможно презирать. Итак, презрение может возникнуть лишь со стороны тех, для которых что-либо существует. Но тогда вы тем более виновны, что верите и презираете, поклоняетесь и брезгуете, почитаете и оскорбляете. Это можно видеть и из следующего: так как одни из вас почитают одних богов, а другие - других, то, разумеется, вы презираете тех богов, которых не почитаете. Предпочтение одного невозможно без оскорбления другого, и никакого выбора не бывает без отвержения. Кто из многих предпочел одного, тот презрел тех, которых отверг. Но столь многих и столь великих богов нельзя почитать всем. Поэтому уже с самого начала вы презрели своих богов, не побоявшись устроить дело так, что всех их невозможно почитать. Но и те мудрейшие и благоразумнейшие предки, от установлении которых вы, сами того не понимая, отказываетесь, особенно от тех, которые относятся к вашим богам, и сами оказываются нечестивыми. Скажете, я клевещу? Но разве не было постановлено, чтобы никакой полководец не строил храма, обещанного им во время войны, прежде чем это одобрит сенат, как и поступил М. Эмилий, который обещал воздвигнуть храм богу Альбурну. Конечно, чрезвычайно нечестиво, даже весьма позорно ставить честь божества в зависимость от произвола и прихоти человека, так что получается, что не быть тому богу, бытие которого не допустил сенат. Часто цензоры, не посоветовавшись с народом, разрушали храмы. Во всяком случае отца Либера с его тещей консулы, по воле сената, изгнали не только из Рима, но и из всей Италии. Варрон же рассказывает, что и Серапис, и Исида, и Гарпократ, и Анубис были удалены с Капитолия, и что алтари их, ниспровергнутые сенатом, были восстановлены только силою народа. Однако и консул Габиний в январские календы, когда он насилу согласился на жертвоприношение перед собранием народной партии, потому что сам ничего не постановил о Сераписе и Исиде, предпочел постановление сената натиску народа и запретил воздвигать жертвенники этим богам. Поэтому в своих предках вы имеете хотя и не по имени, но по характеру - точно секту христианскую, пренебрегавшую богами.

    Если бы вы вполне почитали своих богов, вы не были бы виновны в оскорблении религии; но я знаю, что все вы дружно преуспеваете как в суеверии, так и в безбожии. Бывают ли большие безбожники, чем вы? Ибо даже домашних своих богов, которых вы называете Ларами и Пенатами после их семейного освящения, вы по семейному же произволу и позорите: продаете их и закладываете, когда у вас есть нужда и желание. Столь дерзкие поругания религии были бы более терпимы, если бы не были столь позорны из-за мелочности. Но некоторое утешение в случае оскорбления частных и домашних богов можно найти в том, что с общественными богами вы поступаете еще гнуснее и еще позорнее. Прежде всего - с теми богами, которых вы вносите в аукционный список, подчиняете откупщикам, и в течение всех пяти лет вписываете их в государственные доходы. Так приобретается храм Се-раписа и Капитолии; боги отдаются на откуп, берутся в аренду, как поле, при тех же возгласах глашатая, при том же квесторском сборе. Но поля, обремененные налогами, дешевле; люди, платящие подати, не знатны, ибо это знак зависимости и пени. Боги же ваши чем более платят податей, тем более священны, или наоборот: чем более священны, тем более платят податей. Идет бессовестная распродажа величия, религия оказывается в списках к торгам, святость клянчит о найме. Вы требуете платы за место в храме, за вход в святилище, за подаяния, за жертвы. Вы продаете саму божественность. Чтить ее даром не позволяете. Откупщики выручают больше, чем жрецы. Вам недостаточно было оскорбления богов, обложенных налогами, которое, разумеется, происходит от презрения к ним; вам не довольно и того, что богов не почитают, а тот почет, который вы им оказываете, обесценивается вашими недостойными поступками. Разве вы делаете с целью богопочитания что-то такое, чего не делаете также и для своих мертвецов? Храмы вы строите для богов так же, как и для мертвецов. И жертвенники вы строите так же одинаково для тех и других. И в надписях вы их одинаково величаете, и статуи тех и других вы изготавливаете по одним и тем же образцам, сообразуясь с душевным расположением, занятием и возрастом каждого. Сатурн изображается стариком, Аполлон - безбородым, Диана - девою, Марс - воином. Вулкан - кузнецом. Поэтому нет ничего удивительного, что мертвецам вы приносите те же самые жертвы, что и богам, и курите тем и другим одни и те же благовония. Можно ли простить это оскорбление, состоящее в одинаковом почитании мертвецов и богов? При царях также состоят жрецы с соответствующими принадлежностями: и тенсы, и колесницы, и соли-стернии, и лектистернии, и священные игры. Так как небо им доступно, то, разумеется, и этим оскорбляются боги. Во-первых, потому, что не следует причислять к ним посторонних, как будто им дано делаться богами после смерти. Во-вторых же, потому, что не клялся бы пред народом ложной клятвой так свободно и так открыто тот, кто видел человека, взятого на небо, если бы он сам не презирал и тех, которыми клялся, и тех, которые допускают его клятву. Получается, что вы согласны с тем, что нет ничего, что можно было бы подтвердить клятвой, и даже одобряете то, что свидетели клятвы - боги - были открыто уничтожены. Впрочем, много ли у вас таких, кто был бы неповинен в ложной клятве? Да, исчезла боязнь пред клятвою богами, хотя есть большое благоговение к клятве императором, что также говорит о ничтожности ваших богов. Ибо скорее могут быть наказаны клянущиеся императором, чем клянущиеся каким-нибудь Юпитером. Но презрение, происходящее от сознания собственного достоинства, по крайней мере имеет отпечаток благородства, потому что оно порождается то ли уверенностью, то ли чистотой совести, то ли природной возвышенностью духа. Насмешка же чем веселее, тем оскорбительнее и больше бесчестит. Поэтому вспомните, как вы осмеиваете своих богов. Я не стану говорить о том, какими вы предстаете при жертвоприношениях, когда приносите в жертву только то животное, которое уже и так чахнет и погибает, а из того. что питательно и доброкачественно, вы жертвуете только негодное в пищу: головы, копыта и заранее выщипанные перья и шерсть, то есть то, что вы и дома выбросили бы. Не говорю о том, что, быть может, ваш культ был изобретен в угоду ненасытным утробам, прожорливым глоткам, для которых нет ничего святого. Умолчу и о том, что вера предков, как представляется, более соответствует взгляду на божество необразованного человека, потому что ученейшие и серьезнейшие люди, поскольку серьезность и благоразумие, сколько можно судить, от учености возрастают, всегда были весьма непочтительны по отношению к вашим богам, и в сочинениях их беспрестанно сообщаются всевозможные постыдные, пустые или ложные сведения о богах. Начну я с самого главного вашего поэта, от которого идет всякое право и всякая справедливость, и которого чем более вы почитаете, тем более отнимаете чести у своих богов, так как вы возвеличиваете того, который над ними потешался. Мы все еще храним память о Гомере. Он же, думается мне, низводит божественное величие до человеческих обстоятельств, подвергая богов человеческим превратностям и страстям. Ведь это Гомер составляет из богов, отличающихся друг от друга своим характером, некое подобие гладиаторских пар и пронзает Венеру стрелой, пущенной человеческой рукой, а Марса тринадцать месяцев держит в оковах и едва не доводит до гибели. Точно так же и о Юпитере он сообщает, что его чуть было не одолели прочие небожители, заставляет его оплакивать Сарпедона и позорит его, нежащегося с Юноной, возбуждая похоть сладострастия воспоминанием о своих любовницах и их перечислением. Кто из живших впоследствии поэтов, следуя авторитету своего учителя, не был дерзок по отношению к богам, разглашая о них истину или измышляя ложь? Да и трагики и комики пощадили ли их, говоря об их бедствиях и наказаниях? Я умалчиваю о философах. Их, освобожденных от страха вследствие надменной суровости и непоколебимости учения, обращает против богов некоторое предчувствие истины. Так, Сократ с целью оскорбить богов клянется и дубом, и собакой, и козлом. Хотя Сократ и был за это осужден, однако поскольку афиняне раскаялись в его осуждении и даже наказали его обвинителей, значит, учение его было восстановлено, и я могу утверждать, что в нем было одобрено то, что теперь не одобряют в нас. Также и Диоген как только не осмеивает Геркулеса, а Диоген в римском роде, Варрон, рассказывает о трехстах безголовых Юпитерах. Прочие забавные выдумки, позорящие богов, также доставляют вам удовольствие. Рассмотрите также кощунственное изящество своих Лентулов и Гостиев, над их мимами или же над своими богами смеетесь вы в строфах и остротах? Вы с великим удовольствием воспринимаете и актерскую литературу, которая изображает всякую мерзость богов. На ваших глазах бесчестится величие богов, представляемых в нечистых телах. Маска какого угодно бога покрывает голову человека, опозоренного и ограниченного в правах. Солнце оплакивает сына, убитого молнией, а вы радуетесь; Кибела вздыхает о надменном пастухе, а вы не стыдитесь и терпите то, что на сцене распевают обвинительное заключение против Юпитера. Куда благочестивее оказываетесь вы на гладиаторских играх. Там, залитые человеческой кровью, среди безобразия пыток выступают ваши боги, представляя в таком обличье обстоятельства жизни преступников, так что преступники зачастую наказываются в виде самих богов. Так, нам приходилось видеть, как холостили того, кто играл Аттиса, пессинунтского бога, а того, кто представлял Геркулеса, сжигали живьем. Мы смеялись и над выдумкой полуденных игр, на которых Отец Дит, брат Юпитера, с молотом провожает тела гладиаторов, а Меркурий с крылышками на лысине, с огоньками на кадуцее пробует раскаленным прутом тела - уже убитых или притворяющихся ими. Кто бы взялся определить, насколько это докучает божественной славе и ниспровергает их величие? Боги находятся в таком презрении, разумеется, и потому, что есть люди, способные так поступать, и потому, что окружающие это допускают. Право, я даже не знаю, не больше ли оснований у ваших богов жаловаться на вас, чем на нас? [...]С другой стороны, вы им льстите и откупаетесь от них, если в чем-либо согрешите против них: выходит, вам можно грешить по отношению к богам, существование которых вы признаете. Но мыто совершенно от них отказываемся.

    11. Из-за христианского имени нас обвиняют не только в том, что мы оставили общую религию, но и в том, что мы ввели чудовищное суеверие. Ибо кое-кому из вас пригрезилось, что наш Бог - ослиная голова. Такую догадку высказал Корнелии Тацит. В четвертой книге своей «Истории», где рассказывается об Иудейской войне, начав с происхождения иудейского народа и высказав свои мысли о рождении религии и о ее наименовании, Тацит повествует, что иудеи во время путешествия по пустыне, изнемогая от жажды, спаслись благодаря диким ослам, шедшим, как они догадались, с пастбища на водопой и таким образом указавшим им источник. За это благодеяние иудеи почитают голову этого животного. Отсюда, полагаю я, произошло то мнение, что и мы, как близкие к иудеям по религии, поклоняемся тому же самому изображению. Но тот же Корнелий Тацит, действительно весьма гораздый на выдумки, забыв этот свой рассказ, повествует ниже, что Помпеи Великий, завоевав Иудею и взяв Иерусалим, вошел в храм и, тщательно его осмотрев, не нашел там никакого изображения. Где же мог бы оказаться тот бог? Разумеется, скорее всего в столь замечательном храме, а кроме того - закрытом для всех, кроме священников, так что они могли не бояться никого постороннего. Но что это я все защищаюсь, раз было решено, что, сознавшись во всем, я тут же выдвину все ваши обвинения против вас самих? Пусть нашим Богом будет изображение осла, но разве вы станете отрицать, что в этом мы походим на вас? В самом деле, вы сами поклоняетесь ослам с их Эпоной, и боготворите всякий крупный и мелкий скот, как и зверей с их логовами. И вы, вероятно, вменяете нам в вину то, что среди вас, почитателей всех животных, мы одни - всего лишь ослопоклонники.

    12. Однако и те, которые утверждают, что мы - крестопоклонники, также оказываются жрецами креста. Ибо крест - это деревянный знак, но ведь и вы почитаете то же вещество вместе с изготовленными из него изображениями. И человеческие фигуры свойственно изображать как вам, так и нам - каждому свои. Впрочем, несущественны детали, когда суть одна и та же, несущественен облик, когда и там и тут это - тело Бога. Но если здесь и возникает какое-то несходство, то скажите мне, чем отличаются от ствола креста Паллада Аттическая и Церера Фаросская, первая из которых представляет собой лишенный образа грубый кол, а вторая - бесформенный деревянный идол? Да всякий установленный вертикально столб представляет собой часть креста, и даже большую его часть. Правда, нам вменяется в вину цельный крест, то есть с перекладиной и выступом для сидения. Но и тут вы в еще большей степени подлежите обвинению, поскольку посвящаете богам обрубленное, обезображенное дерево, в то время как другие посвящают его цельным и украшенным. Ведь, по правде говоря, и я это докажу, вы также почитаете цельный крест. Ибо вам невдомек, что и ваши боги ведут свое происхождение от этого самого орудия казни. Ведь всякой статуе, из какого бы материала она ни была сделана - вырезана ли из дерева или вытесана из камня, отлита из бронзы или из еще более ценного материала, неизбежно предшествует прикосновение руки творца. Скульптор же первым делом ставит деревянный крест, потому что в самой форме нашего тела неявно сокрыты тайные очертания креста. Представьте себе человеческую голову, выступающую вверх, вертикальный спинной столб, наконец, свисающие по бокам руки, которые, если человека заставить их развести в стороны, образуют вместе со всем остальным некое подобие креста. А уж на эту заготовку, словно на остов, налепляется глина, постепенно заполняющая члены, так что тот облик, который будет нести глина, должен иметь крест внутри. Затем при помощи циркуля и изготовленных из свинца форм крест переносится на мрамор, терракоту, бронзу, серебро - на все, из чего угодно было изготовить бога. От креста - к глине, от глины - к богу; таким образом, крест через посредство глины переходит в бога. Итак, вы почитаете крест, от которого происходит почитаемый вами бог.

    Или, скажем, если посадить в землю оливковую или персиковую косточку, либо зернышко перца, из них из всех произрастет целое дерево того или иного вида - с ветвями и листьями. И вот если это дерево ты пересадишь или его отросток привьешь на другое дерево, то на чей счет должно быть отнесено то, что произойдет от отводка? Разве не на счет той косточки или того зернышка? Так как третья степень чего угодно возводится ко второй, а вторая - к первой, то третья через вторую может быть возведена к первой. И не следует об этом более рассуждать, ведь естественным порядком вещей установлено, что всякое порождение возводится к своему началу, и насколько о порождении можно судить по началу, настолько же и о начале - по порожденному им. Так и в своих богах-порождениях вы чтите крест-начало. Это - первообразное семечко или зернышко, из которого у вас произросли целые леса статуй.

    Перейдем же к более очевидному. Виктории вы почитаете за богов, притом тем более почтенных, чем славнее была одержанная с ними победа. А чтобы они были приметнее глазу, их возводят в виде крестов - как бы скелета трофеев. Таким образом, бытующая у военных религия почитает и кресты - ведь военные люди обожествляют знамена, клянутся знаменами, предпочитают их самому Юпитеру. Но все эти высоко вздымающиеся изображения, все золотые украшения - лишь бусы на крестах. Точно так же и в стягах и знаменах, которые у военных почитаются не меньше, сшитое из ткани полотнище является на самом деле одеждой креста. Полагаю, что вы просто стыдитесь поклоняться неукрашенным, голым крестам.

    13. Некоторые люди оказываются более дружелюбными к нам и считают, что христианский Бог - это солнце, потому что известно наше обыкновение творить молитву в направлении на восток, а также праздновать день солнца. Но разве вы не делаете того же? Разве многие из вас, побуждаемые восторгом поклонения небожителям, не шепчут слова молитв в направлении восхода солнца? И в число семи дней разве вы не ввели день солнца, причем выделив его в качестве первого дня, в который вы воздерживаетесь от омовения либо откладываете его на вечер, или же отдыхаете и пируете. То же самое вы исполняете и переходя из вашей религии в иную. Ибо иудеи почитают праздниками субботу и священную трапезу, в их обряды входит зажжение свечей и посты с опресноками, а также произнесение молитв на берегу, - что, уж конечно, чуждо вашим богам. По этой причине, возвращаясь к тому, с чего я начал, вы, обвиняющие нас в солнцепоклонстве и почитании дня солнца, должны признать нашу с вами близость: мы недалеко ушли от ваших Сатурна и субботы.

    14. Уже распространяется и иная молва о нашем Боге. Именно, совсем недавно некий отъявленный ваш проходимец, а также предатель собственной религии, иудей только по тому, что он не имеет крайней плоти, а также, как можно предположить, искусанный зверями, ухаживать за которыми он нанимается, и по этой причине лишенный кожи и прямо-таки кругом обрезанный; так вот, иудей этот выставил против нас картину со следующей надписью: onocoetes. Изображенный на ней человек одет в тогу, имеет лошадиные уши, в руках у него свиток и на одной ноге - копыто. И поверила чернь презренному иудею! Что это, как не новый способ распространять о нас всякие мерзости? И вот уже повсюду говорят об онокойте. Но и это обвинение, хотя оно уже и поблекло за давностью, а главное - из-за низости его источника, я не откажусь рассмотреть и опровергнуть. Посмотрим же, не подвержены ли и вы этому обвинению вместе с нами. Ведь если мы все поклоняемся чему-то безобразному, то неважно, что это за безобразное. Есть у вас и боги с песьей головой, есть и со львиной, и с бычьими, бараньими или козлиными рогами. Есть боги, происходящие от коз или змей, а есть такие, которые произошли от птиц, что можно определить по ступням их ног, по груди или по спине. Что же вы все негодуете только по поводу нашего Бога. Да у вас самих сколько угодно собственных онокойтов!

    15. Если мы с вами сходимся в отношении богов, то из этого следует, что между нами нет никаких различий и в том, что касается жертвоприношений и священнослужений, так что и в этом отношении мы с вами походим друг на друга. Итак, мы совершаем детоубийства под видом богослужения или посвящения в таинства. Но если из вашей памяти улетучилось то, через какие кровопролития и детоубийства пришлось пройти вам, мы вам об этом напомним в своем месте. Теперь же мы многое из этого опустим, чтобы не оказалось, что мы пользуемся все одними и теми же примерами. Как я уже сказал, нет недостатка и в материалах другого рода. Ибо вы все же детоубийцы, пусть и не точно такие же, как мы. Ведь вам по закону запрещено убивать новорожденных детей, но нет у вас другого закона, которого так безнаказанно, так нагло избегали бы преступники, хотя все дают себе в этом отчет! Ведь какое имеет значение, если вы убиваете не в связи со священнодействием, но с целью угодить богу. Но хуже того, вы ведь убиваете детей холодом и голодом, бросаете их зверям или, топя, подвергаете их более медленной смерти. И если эти убийства совершаются у вас по иной, более извинительной причине, добавьте к этому, что вы убиваете собственное потомство, и ваша жестокость не просто сравняется с той, но многократно ее превзойдет. Говорят, правда, что мы вкушаем от этой нечестивой жертвы. Но поскольку и этот пункт обвинения будет выставлен против вас же самих в своем месте, там, где это удобнее будет сделать, то и здесь мы немногим отличаемся от вас - обжор. Если в вашей жертве - бесстыдство, а в нашей - жестокость, то и это говорит о нашем сходстве, поскольку так уж устроено, что жестокость всегда соединяется с бесстыдством. Да разве вы не делаете то же самое, и даже больше того? Что, неужели вы менее виноваты в пожирании человеческих внутренностей, если жрете их у взрослых и живых? Меньше повинны в том, что лакаете человеческую кровь, если эта кровь - будущих людей? Менее повинны в поедании младенцев, если исторгаете их на свет еще несформировавшимися?

    16. Переходим к светильникам, упомянутым хитростям с собаками и тому, что творится во мраке. Боюсь, что здесь мне не выстоять. Действительно, разве у вас есть что-либо подобное? Ведь вы нас хвалите уже за саму скромность при кровосмешении, поскольку мы назначили для этого особую, прелюбодейную тьму, чтобы не осквернить свет или подлинную ночь. Кроме того, получается, что необходимо избавить от этого зрелища и искусственный свет, а также обмануть собственную совесть. Ведь что бы мы ни делали, мы в состоянии, если захотим, представиться незнающими, если же захотим - подозревающими. Впрочем, хотя ваши кровосмешения свободно совершаются и днем, и ночью, да так, что всем небожителям это известно, но, и это вам на руку, об этом не знаете только вы - открыто совокупляющиеся в кровосмешении на виду у всего неба. А вот мы, хотя и делаем это во тьме, можем сознаться в грехе. По словам Ктесия, персы совершенно сознательно и безбоязненно совокупляются с матерями. Македоняне, как показали они сами, занимались этим совершенно открыто. Ведь когда во время спектакля, ставившегося в македонском театре, на сцену вышел лишивший себя зрения Эдип, его встретили смехом и насмешками. Ошеломленный таким приемом, актер снял маску и сказал: «Почтеннейшая публика, разве я вам не понравился?» И македоняне ответили: «Ты-то хорош, да вот ничтожен, должно быть, измысливший это писатель или безумен поступивший так Эдип». И один македонянин говорил другому: «Мать свою. ....».

    Но, скажете вы, разве один-два народа способны осквернить весь мир? А вот мы - да, смогли, поскольку мы, как кажется, замарали уже само солнце, осквернили весь океан! Но укажите хоть один народ, в котором не было бы людей, весь человеческий род увлекающих к кровосмесительству. Если найдется такое племя, где нет самого совокупления, нет самой этой потребности, определяемой полом и возрастом, уж не говоря о том, что там должны начисто отсутствовать похоть и изнеженность, - в таком племени, возможно, кровосмешения и не будет. Уверенно обличать христиан может только тот человек, чья природа удалена от всего человеческого, так что он не может ни впасть в ошибку, ни сделаться жертвой заблуждения. Да существуют ли вообще народы, которые нельзя было бы привести к этому греху широким и бурным течением ошибок среди общей любви к удовольствиям, в переменчивом океане случайностей! Прежде всего вы, должно быть, забыли, какие поводы для кровосмешений и подобных случаев вы предоставляете, поручая своих детей чужому милосердию или позволяя их усыновлять состоятельным людям. Разумеется, в силу некоторой воспитанности вы оказываетесь более серьезными и предусмотрительными и на родине, и в чужой стране, остерегаясь подобных случаев, к которым ведет сладострастие, так, чтобы широкое распространение своего семени и попустительство любви к удовольствиям не дали появиться на свет детям без ведома отца. Ведь на детей этих впоследствии могут натолкнуться либо сами родители (поскольку даже возраст не кладет предела сладострастию), либо другие их дети. И сколько существует на свете прелюбодеяний, разврата, продажной любви (будь то в публичном доме или на улице), столько и смешения кровей, сочетания родов, а отсюда - поводов к кровосмешению. Отсюда во множестве берут свое начало сюжеты мимов и комедий, отсюда происходит и следующая трагедия, разбиравшаяся в суде при префекте Рима Фусциане. Маленький мальчик из приличной семьи по недосмотру домочадцев вышел из дома на улицу и, следуя за прохожими, пропал из дома. А возможно, что его по греческому обыкновению похитил от самого порога воспитывавший его гречонка. Оказавшись в Азии и с возрастом переменив внешность, он уже в расцвете сил попадает в Рим на невольничий рынок. Его покупает ничего не подозревающий отец и пользуется им, как греком. Впоследствии случается так, что господин отсылает юношу в деревню в кандалах. А там уже находились наказанные из-за него его учитель и кормилица. И вот когда они рассказывают друг другу историю своих бедствий, им открывается все дело. Те говорят, что у них пропал воспитанник, а он - что сам пропал в детстве из дома. Сходится и то, что он родился в Риме в приличном доме, возможно, что у юноши отыскались и некоторые приметы. Так, по воле Бога, людскому взору открывается это давнее преступление, а сила памяти крепнет день ото дня, и протекшее время соответствует возрасту юноши. Вспоминаются и некоторые зрительные подробности, а на теле отыскиваются характерные приметы. Необходимость удостовериться в этом побуждает господ, а вернее будет сказать, родителей, к продолжению расследования. Разыскивают и, к несчастью, находят торговца невольниками. Грех открыт, родители налагают на себя руки, и префект передает имущество сыну, не в добрый час оказавшемуся в живых, - не как наследство, а как возмещение за разврат и кровосмешение. Одного этого примера ваших преступлений вполне достаточно, - ведь в делах людских все повторяется. А вот таинства нашей религии, я думаю, можно осудить только раз. Но вы не прекращаете нападок и наши таинства уподобляете вашим повседневным делам.

    17. Что касается выдвигаемых вами обвинений в упорстве и предрассудках, то и здесь можно сравнить их с вашими. Прежде всего, упорство наше состоит в том, что хотя ваша религия и объявляет величие императоров уступающим только божественному, мы оказываемся по отношению к ним нерелигиозными, поскольку отказываемся воскурять фимиам перед изображениями императоров и клясться их гениями. Поэтому нас называют врагами народа.Что ж, это так и есть, ведь из ваших племен что ни день являются новые императоры - и парфяне, и мидийцы, и германцы. Теперь-то увидит народ римский, каковы действительно дикие и чуждые народы. А вы, свои, устраиваете заговоры против своих же. Что ж, нам хорошо известна верность римлян своим императорам. Уж где-где, а здесь-то никогда не составлялось никаких заговоров, никогда императорская кровь не обагряла пол сената или его собственного дворца, да и в провинциях никогда не знали покушений на его величие. Между тем в Сирии еще не выветрился трупный запах, а в Галлии до сих пор никто не моется в Родане.

    Не стану говорить о преступлениях, причина которых - безумство, поскольку в них нет ничего собственно римского. Обращусь к суетным кощунствам, удостоверю непочтительность местного населения и издевательских сочинений, с которыми хорошо знакомы статуи богов, а также иносказательных и злоречивых выкриков толпы, которыми оглашаются цирки. Да вы сами - мятежники, если не по оружию в руках, то по словам у вас на устах! Другое дело, как мне кажется, - отказываться клясться гением императора. Но ведь всегда существует подозрение в клятвопреступничестве, поскольку вы и своими-то богами по чести не клянетесь. Да, мы не называем императора богом. Ибо на этот счет мы, как говорят в народе, только посмеиваемся. Но это как раз вы, называющие императора богом, и насмехаетесь над ним, говоря, что он - не то, что он есть на самом деле, и злословите его, потому что он не хочет быть тем, что вы о нем говорите. Ведь он предпочитает оставаться в живых, а не становиться богом!

    18. Наконец, в этот же раздел обвинения вы помещаете наше упорство, поскольку наша твердость и презрение к смерти позволяют нам не отрекаться, несмотря на ваши мечи и кресты, несмотря на зверей, на огонь и пытки. Но ведь это все у почитаемых вами предков не только не презиралось, а было доблестью и вело к громкой славе. Затруднительно даже просто перечислить примеры добровольной смерти от меча. Но вот ваш Регул с охотой обрек себя новизне многочисленных, не изведанных никем пыток. Египетская же царица воспользовалась для этого тварями, которых держала, и сама Дидона научила впоследствии броситься в огонь карфагенянку, оказавшуюся более решительной при гибели отечества, чем ее муж Гасдрубал. Женщина из Аттики едва не затупила орудия пыток, отказываясь уступить тирану, а потом, боясь, как бы ее не предала телесная немощь и присущая женскому полу слабость, изжевала и выплюнула свой язык, таким образом совершенно уничтожив возможность признаний. Но вам подобные примеры служат к вящей славе, нам же - как доказательство нашей черствости. Что ж, уничтожьте славу ваших предков, чтобы уничтожить и нашу! Считайте за благо преуменьшить их геройство, чтобы через них и мы не могли к нему приобщиться.

    Возможно, что такое было время, и грубая древность требовала от людей более твердого характера. Теперь же мирное спокойствие сделало более мягкими и людские характеры и умы, даже по отношению к чужеземцам. «Что ж, - говорите вы, - сравнивайте себя с нашими предками. Но мы хотим ненавидеть в вас то, что нам не нравится, потому что этого в нас нет». Тогда ответьте мне на ряд примеров. Я не буду требовать от вас столь же замечательных примеров. Но если презрение к смерти и славная гибель от меча создали предания о ваших предках, то, разумеется, не любовь к жизни приводит вас наниматься в гладиаторы и не страх смерти - поступать на военную службу. Если известной сделалась добровольная смерть женщины от укуса змеи, то вы сами без войны, по доброй воле идете в пасть к зверям. Если никто из вас еще не воздвиг себе, подобно Регулу, креста, орудия, на котором пронзается человеческое тело, то у вас уже явно имеется презрение к огню, ведь один из вас уже отважился, облекшись в «огненную» тунику, пройти сквозь огонь. И если женщина проявила презрение к сыпавшимся на нее ударам бича, то разве не сделал нечто подобное тот, кто смог выстоять в бою со зверями? Можно здесь даже и не упоминать о славе спартанцев.

    19. Полагаю, об этом внушающем всем людям ужас христианском упрямстве сказано достаточно. Ведь если и в этом отношении мы похожи на вас, то остается сравнить только наши верования, над которыми смеются. Впрочем, все наше упрямство объясняется нашими убеждениями: ведь мы верим в воскресение мертвых, а надежда на воскресение и наделяет нас презрением к смерти. Что ж, смейтесь над этими глупцами, которые умирают, чтобы потом вновь ожить, но прежде, чтобы вам было проще смеяться и легче издеваться, возьмите и влажной тряпкой или же просто языком вытрите, уничтожьте все те ваши произведения, в которых подобным же образом утверждается, что души умерших вновь вселяются в тела. Насколько же разумнее наше убеждение, что душа вселяется в то же самое тело! И как нелепо ваше, согласно которому дух человека вселяется в собаку, мула или павлина. Далее, мы заявляем, что Бог судит каждого по его заслугам после смерти. Ту же роль вы приписываете Миносу и Радаманту, а более справедливого Аристида от нее устраняете! На основании этого суда, говорим мы, негодные попадают в вечный огонь, а благочестивые и благонравные будут постоянно находиться в прекрасном месте. Но и у вас люди распределяются между Пи-рифлегетоном и Элисием точно таким же образом. Подобные идеи заключены не только в стихах поэтов и сочинениях мифологов, философы тоже удостоверяют возвращение душ и воздаяние по суду.

    20. Так что же вы, негодные язычники, не признаете нас за своих, а даже еще сверх того проклинаете, когда между нами нет никакой разницы, когда мы с вами - одно и то же? Поскольку вы, разумеется, не ненавидите то, чем являетесь сами, то протяните же нам руки, давайте поцелуемся и обнимемся - такие, как мы есть - душегубы с душегубами, кровосмесники с кровосмесниками, злоумышленники с злоумышленниками, упрямцы и безумцы - с себе подобными. Мы равным с вами образом покушаемся на богов, одинаково навлекаем на себя их гнев. У вас имеется также и третий род, который происходит не от третьего обряда, а от третьего пола. Этому полу, составленному из мужчины и женщины, удобнее сочетаться с мужчинами же и женщинами. Уж не задели ли мы вас самим нашим обществом? Ведь сходство дает повод для соперничества. Так гончар настроен против гончара, а ремесленник - против ремесленника".

    Довольно, пора прекратить самооговор! Пусть совесть возвратится к истине и к постоянству в истине. Ведь все это только приписывается нам - а мы признаем, что принадлежим к иному роду людей, - и тут же нами опровергается. На основании этого признания выстраиваются умозаключения, ими вдохновляется суд, ими он руководствуется при вынесении приговора. По вашему же определению, вы не станете разбирать никакого дела, если прежде не выслушаете двух свидетелей, и только в нашем случае вы этим пренебрегаете. Вы уступаете своему природному пороку, когда осуждаете в других то, что не можете опровергнуть о самих себе, а также колете другим глаза теми проступками, которые знаете за собой. Такие уж вы разносторонние: в отношении чужих - целомудренны, а сами с собой - кровосмесники, на людях вы громогласны, а дома - тише воды. Что же тогда такое несправедливость, если не то, что нас, знающих, судят незнающие, невинных - преступники. Извлеките же соломинку или даже бревно из вашего глаза, прежде чем вытаскивать соломинку из чужого. Сделайте самих себя лучше, - чтобы наказывать христиан. Правда, возможно, если вы станете лучше, то не станете нас наказывать, а сами сделаетесь христианами. Именно так, вы исправитесь, если сделаетесь христианами! Узнайте же то, в чем вы нас обвиняете, и вы не станете обвинять. Сознайтесь в том, в чем вы не обвиняете себя, - и вам придется себя обвинить. Уже отсюда, из этой небольшой книжечки, вы сможете, насколько нам удалось этому способствовать, познать свое заблуждение и установить истину. Прокляните же истину, если сможете, но только сначала рассмотрите ее, и одобрите заблуждение, если вы действительно так считаете, но только обнаружьте его. И если вам предначертано любить заблуждение и ненавидеть истину, то почему вам сначала не узнать того, что вы так любите и что так ненавидите?

     

     

    Книга вторая


    1. Теперь, жалкие язычники, нашему оправдательному сочинению предстоит с вами схватиться по поводу ваших богов, дабы справиться у самой вашей совести, - истинные ли это боги, как вам хотелось бы, или ложные, хоть вы этого и знать не желаете. Отсюда-то и берется пища для человеческого заблуждения, доставляемая его творцом: чтобы увеличить вашу виновность, он заботится о том, чтобы заблуждение не лишилось главного - неведения о себе самом. Глаза смотрят, а не видят, уши отверсты, а не слышат, сердце тупо бьется, и душа не разумеет того, что знает. И если вообще столь обширные заблуждения можно было бы устранить одним росчерком пера, следовало бы издать такой указ. Ибо вы ведь не отрицаете, что ваши боги были вымышлены людьми, и уже по одной только этой причине иссякает вера в их истинность, поскольку ничего из имеющего начало во времени не может претендовать на то, чтобы считаться божественным. Впрочем, на свете существует много таких вещей, ложность которых сознавалась на первых порах, но с течением времени они приобретали прочность и устойчивость добровольного заблуждения. Да, многочисленно войско покушающихся на истину, и все же ее собственная доблесть ее спасает! Разве не так? Ибо она берет себе в союзники и защитники любого из своих врагов - кого ни пожелает, и повергает наземь всю толпу своих недругов. Итак, против чего только нам не предстоит ополчиться: против установлении предков, против окруженных уважением авторитетов, против законов повелителей, против доводов знатоков, против старины, привычек и самого принуждения, против приводимых вами примеров, небывалых явлений и чудес - словом, против всего того, на что опираются эти мнимые божества. По причине этого я вступлю с вами, язычники, в спор на основании ваших же собственных комментариев, которые были заимствованы из всех родов теологии, ведь литература в ваших глазах имеет больше веса, чем сам предмет. Для краткости я избрал сочинения Варрона, который в том, что касается дел божественных, руководствовался всеми существовавшими до него сводами, почему он и оказывается удобной для нас мишенью. Если спросить его, кто измышляет богов, он ответит, что таковыми бывают философы, поэты и народы. Ибо Варрон различает три рода богов: один - физический, о котором рассуждают философы; другой - мифический, бытующий среди поэтов; и третий род богов - народный, который зависит от того, какие именно боги были приняты данным народом. Итак, где же здесь истина? Ведь философы образуют физических богов на основе умозаключений, поэты извлекают мифических из своих собственных вымыслов, а народы своих богов принимают добровольно.

    Быть может, истина - в умозаключениях? Но они ненадежны. В поэмах? Но они мерзки. В добровольном принятии богов? Но это слишком произвольный и обывательский источник. Итак, у философов из-за разнобоя все ненадежно, у поэтов - все гнусно и потому недостойно, у народов же все безразлично, поскольку совершается произвольно. Но ведь божество, если оно истинно, не должно находиться в зависимости от ненадежных рассуждений, не должно оскверняться недостойными его баснями или членов), либо был кем-то устроен, как полагает человеколюбивый Платон, либо никем, как это представлялось суровому Эпикуру. Однако если мир кем-то устроен, то, имея начало, он должен иметь и конец. Но ведь то, чего не существовало до его начала и чего не будет после его конца, не может быть богом, поскольку в нем отсутствует сама сущность божества, то есть вечность, которая, как представляется, не имеет начала и конца. Если же мир не был устроен никем и потому должен почитаться богом, поскольку как бог он не будет ведать ни начала, ни конца, то как же тогда некоторые приписывают возникновение элементам, которых они желали бы почитать за богов, в то время как стоики отвергают возможность того, чтобы у бога что-либо могло родиться? И еще, как можно считать богами тех, кто рождается от элементов, в то время как известно, что бог не рождается? Но то, что свойственно миру, следует приписать и элементам, то есть небу, земле, звездам и огню, относительно которых Варрон напрасно хотел вас, язычники, уверить, что это боги и родители богов, хотя возникновение и рождение бога отрицаются. Это касается и тех, которые уверяли самого Варрона, что небо и звезды - живые существа. Ведь если бы это было так, они неизбежно должны были бы быть и смертными, согласно свойству всего одушевленного. Ибо хотя известно, что душа бессмертна, но это касается ее одной, а не того, что с ней связано, то есть тела. Однако никто не может отрицать, что элементы - тела, поскольку и мы с ними соприкасаемся, и они с нами, а также иной раз нам приходится видеть падение тел с неба. Так что если элементы и одушевлены, то душа их лишена разума, как это свойственно простым телам, и они смертны. Таким образом, опять-таки элементы - не боги.

    Но почему же Варрону элементы представлялись одушевленными? Потому что они движутся. И предупреждая то возражение, что, мол, движется и многое другое, как, например, колеса, повозки, всякие иные устройства, он сам говорит, что потому считает элементы одушевленными, что они движутся сами по себе, так что вне их нет никакого движителя или возбудителя движения, каковы те, что вращают колеса, катят повозку или управляют механизмом. Так что если бы элементы не были одушевленными, они не могли бы двигаться сами собой, Заговаривая о том, что источника движения, мол, не видно, Варрон указывает на то, о чем ему самому следовало задуматься, то есть о создателе и направителе движения. Ведь не обязательно нет того, что мы полагаем несуществующим, поскольку этого не видим. И именно то, что невидимо, следует разыскивать с еще большим рвением, поскольку видимое мы и так можем познать. Ведь если бы существующим считалось только то, что открывается взору, причем именно потому, что оно нам является, то как же это вам пришло в голову приписать существование самим богам, которые также взору не являются? А если существующим представляется то, чего не существует, то почему не существовать тому, чего не видно? Я говорю о движителе небесных тел. Так что пускай элементы считаются одушевленными, поскольку движутся сами по себе, и самодвижными, потому что их никто не движет, но ведь как не все одушевленное - бог, так и не все самодвижное. В противном случае что помешало бы считать все одушевленное, поскольку оно самодвижно, богами? Так ведь и полагают египтяне, впрочем, по иной, вымышленной ими причине.

    4. Некоторые говорят, что боги названы "theoi", потому что "тесин"значит бегать и двигаться. Так что, мол, имя это вовсе не указывает на какое-либо величие, ибо оно взято от бега и движения, а не от имени божества. Но так как тот единый Бог, которого мы почитаем, тоже называется "theos", однако не видно никакого Его движения или бега, потому что никто не может видеть Его, то ясно, что имя это взято от чего-то другого, и оно придумано самим божеством, потому что от него оно и произошло. Итак, отказавшись от этого замысловатого объяснения, я считаю более вероятным то, что боги названы не от бега или движения, но что имя это взято от имени истинного Бога, чтобы и вы также "theoi" называли тех, которых сами измыслили. Наконец, хотя бы это было и так, как вы говорите, опровержение все-таки имеется, так как вы называете "theoi" и всех тех своих богов, в которых не замечается никаких свойств, связанных с бегом или движением. Итак, если вы называете "theoi" одинаково и тех, которые движутся, и тех, которые не движутся, то одинаково устраняется и объяснение имени и понятие о божестве, которое уничтожилось бы, будучи произведено от бега и движения. Если же это собственное имя божества, простое и не связанное с каким-либо толкованием, перенесено от того Бога на тех, которых вы называете богами, то укажите, что между ними общего в свойствах, так как общность имени по праву имеет место только при общности сущности. Однако Бог - Theos именно потому, что невидим, и не подлежит сравнению с теми, которые доступны и для зрения, и для осязания. Достаточно этого свидетельства в пользу различия между явным и скрытым. Если элементы открыты для всех, в то время как Бог - ни для кого, то каким образом от того, что невидимо, возможно перейти к тому, что видимо? Итак, если ты не можешь объединить их ни чувством, ни разумом, то зачем объединяешь их в слове, чтобы объединить их также и во власти? А вот Зенон отделяет мировую материю от Бога, или же говорит, что Он прошел через нее, как мед проходит через соты. Так что материя и Бог - два слова, два предмета. По различию слов различаются и предметы, и свойство материи следует из ее названия. Если же материя не есть Бог, потому что это следует и из названия, то каким же образом то, что находится в материи, то есть элементы, может считаться богами, когда члены не могут быть разнородны с телом? Но что это я так задержался на физических рассуждениях? Ум должен от свойств мира восходить вверх, а не опускаться к неизвестному. По Платону, мир шаровиден. Полагаю, что он очертил мир циркулем, в то время как другие мыслили его квадратным и угловатым, потому что ему трудно было представить себе мир телом, лишенным головы. Эпикур же. который говорил. что «то, что выше нас, то ничто для нас», когда пожелал сам исследовать небо, установил, что размер солнечного диска - один фут. Подумать только, что за бережливость на небесах! Впрочем, с ростом честолюбия философов увеличился и солнечный диск. Так, перипатетики объявили, что солнце размером превосходит землю. Спрашиваю вас, что способна уразуметь страсть к догадкам? Что можно доказать посредством таких упорных утверждений - плода старательно возбуждаемой на досуге мелочной любознательности, уснащенной искусством красноречия? Так что поделом Фалесу Милетскому, который, осматривая небо и блуждая по нему глазами, с позором упал в яму. Египтянин же его осмеял, говоря: «Ты на земле-то ничего не видишь, куда тебе смотреть на небо?» Итак, падение его образно показывает, что напрасны потуги философов, причем именно тех, которые направляют неразумную любознательность на предметы природы прежде, чем на ее Творца и Повелителя.

    5. Почему бы нам теперь не обратиться к мнению более разумному, потому что оно, как представляется, заимствовано у здравого смысла и основано на простом предположении? Ибо и Варрон упоминает о нем, говоря, что за элементами признается божественность еще и потому, что без их поддержки не может ни рождаться, ни питаться, ни расти ничто из того, что служит удовлетворению жизни человеческой и вообще земной. Сами тела и души не могут существовать без надлежащего посредничества элементов, благодаря которому и возникает возможность обитать в мире, что связано с условиями в климатических поясах. Возможность эта сохраняется повсюду, за исключением тех мест, где холод или сильная жара делают жизнь людей немыслимой. Поэтому богом признают солнце, так как оно собственной силой производит день, заставляет плоды зреть при помощи теплоты и посредством времен года определяет сам год. Богом считают и луну, ночную отраду, сменяющую месяцы, а также звезды, дающие сельским жителям знаки для определения времени, и, наконец, само небо со всем тем, что находится под ним, саму землю со всем тем, что находится на ней, и все то, что идет на пользу человеческую. Но элементы признаются божествами не только за благодеяния, но и за бедствия, которые происходят как бы от гнева или нерасположения их, как, например: молния, град, зной, болезнетворные ветры, а также наводнения, оползни и землетрясения.

    Ибо по праву признают богами тех, которых следует чтить при счастливых обстоятельствах и страшиться при несчастных, поскольку они управляют помощью и вредом. Но когда что-то подобное происходит в жизни людей, то благодарность или жалоба относится не к самим предметам, которые помогают или вредят, но к тем, чьими усилиями и властью совершаются действия. Так, в ваших увеселениях вы присуждаете венок в качестве награды не флейте или кифаре, но артисту, который посредством своего искусства управляет их звучанием. Равным образом, когда кто-либо бывает болен, то вы приносите благодарность не шерсти, не лекарствам и припаркам, но врачам, старанием и усилием которых применяются лекарства. Также и в беде, когда кого-либо ранит оружие, то обвиняют не меч или копье, но неприятеля или разбойника. И если кого придавило крышей, то обвиняют не черепицу или желоба для стока, но ветхость. Равным образом и потерпевшие кораблекрушение жалуются не на камни или волны, но на бурю. И справедливо. Ибо несомненно, что все, что делается, следует приписывать не тому, через что делается, но тому, кем делается, потому что источник действия - тот, кто устанавливает и то, что делается, и то, посредством чего это делается (как и всякой вещи присущи следующие три основания: что она есть, посредством чего она есть и от чего она есть). Ведь прежде всего есть тот, кто желает, чтобы что-либо делалось, и может найти средства, посредством которых оно делалось бы. Так что вы правильно поступаете, когда старательно отыскиваете виновника всего, что делается на свете, но в отношении физических явлений ваши правила противоречат природе, хотя в остальных случаях в них обнаруживается ваш разум. Ведь вы лишаете Творца его высшего положения и рассматриваете то, что делается, а не то, кем делается. Поэтому вы и верите, что элементам принадлежит власть и господство, хотя на самом деле им доступно только служить и подчиняться. И разве в настоящем исследовании мы не признаем главенства некоего Творца и Владыки, в то время как на долю элементов на основании собственных их действий, которые всем представляются выражением могущества, оставляем услужение? Ведь боги не рабствуют, и те, кто рабы - не боги. В противном случае пусть докажут, что естественно быть свободным вследствие безразличия к воздействиям, а из свободы следует владычество, из владычества же - божественность. Если все, что выше нас, устроено по известному распорядку, сообразно с установленными периодами, и совершается на своем месте и поочередно, согласуясь с временем и тем, что им управляет, то неужели из постоянства и неизменности действий, а также из периодичности, попечения об изменениях и единообразия чередований нельзя убедиться в том, что есть над всем этим какой-то владыка, для которого, кажется, ясна вся мировая деятельность, направленная к пользе либо вреду человеческого рода? Ибо ты не можешь утверждать, что элементы все совершают и обо всем заботятся в своих целях и ничего не определяют для людей, так как ты приписываешь им божественность именно потому, что они тебе или помогают или вредят. Ибо если они делают все только для себя, то ты им ничем не обязан.

    6. Далее, допускаете ли вы, что божество не только рабски бежит, но прежде всего стоит совершенно неподвижно, что оно не должно ни уменьшаться, ни повреждаться, ни гибнуть? Впрочем, исчезло бы все его блаженство, если бы оно что-либо подобное претерпевало. А вот звезды падают, и этому имеются свидетельства. И луна, принимая прежний свой вид, признается, насколько уменьшалась. Большие ущербьг луны вы обыкновенно рассматриваете на поверхности воды, хотя я вообще не верю ничему, что знают волшебники. Даже само солнце часто затмевается. Воображайте себе какие угодно причины небесных событий, но Бог не может ни уменьшаться, ни прекращать Своего бытия. Так что пусть это примут во внимание защитники человеческих учений, которые с помощью искусственных предположений подделываются под мудрость и истину. Ибо зачастую людям свойственно считать, что кто лучше говорит, тот говорит истиннее, а не тот лучше говорит, кто говорит истиннее. Но кто основательно поразмыслит об этом предмете, тот, конечно, скажет, что более похоже на истину, что эти элементы кем-либо управляются, а не движутся по своей воле. Итак, не боги те, что находятся под властью кого-либо другого. И вообще, если уж заблуждаться, то лучше заблуждаться простодушно, чем со рвением, как философы. Если же взглянуть на мифический род богов, то скорее можно согласиться на заблуждение людей в физической области, так как здесь божественность приписывается, по крайней мере, тем, кого люди ощущают превосходящими себя по положению, по величию и по божественности. Ибо что выше человека, то можно считать весьма близким к Богу.

    7. Но, переходя к мифическому роду богов, который приписывают поэтам, я не знаю, доступно ли такое исследование нашим скромным силам или на основании свидетельств божественности следует утвердить столь великих богов, как Мопс Африканский и Амфиарай Беотийский? Ибо теперь должно только коснуться этого рода богов, основательное рассмотрение которого будет дано в своем месте. Что эти боги были людьми, видно уже из того, что вы не постоянно называете их богами, а называете их и героями. Что же мы утверждаем? Именно, если мертвецам и следует присваивать божественность, то уж, конечно, не таким. Вот хотя вы и бесчестите небо гробницами своих царей по той же своевольной дерзости, однако обожествлением такого рода не признаете ли вы их за людей, испытанных в справедливости, добродетели, благочестии и во всем добром, смиряясь с тем, что бываете достойны осмеяния, когда ложно клянетесь их именем? Напротив, если люди эти нечестивы и гнусны, не отнимаете ли вы у них и прежних наград человеческой славы, не отменяете ли декреты и титулы их, не уничтожаете ли изображения их, не перечеканиваете ли монету? Но тот, кто замечает все, и не только благосклонен к добру, но и щедро его дает, разве он настолько снисходителен, чтобы позволять толпе свободно собой распоряжаться, и не дозволит ли он людям проявлять больше тщания и справедливости при наделении его божественностью? Разве спутники царей и императоров могут быть лучше свиты высочайшего Бога? Но вы брезгуете и отворачиваетесь от бродяг, ссыльных, нищих, увечных, низких по происхождению, нечестных, а в небожители даже законным путем посвящаете кровосмесителей, прелюбодеев, грабителей, отцеубийц. Следует ли смеяться или гневаться на то, что боги оказываются такими, какими не должны быть и люди! Этого мифического рода богов, о котором говорят поэты, вы стыдитесь и вместе с тем защищаете его. Ибо всякий раз, как мы порицаем в ваших богах то, что есть в них жалкого, гнусного, жестокого, вы защищаете их тем, что считаете все это за вымысел, допускаемый поэтической вольностью. Всякий же раз, когда о такого рода поэтических вольностях молчат, вы не только не гнушаетесь ими, но даже почитаете их и воплощаете в соответствующих искусствах, и даже на основе словесности включаете в школьные курсы. Платон полагал, что поэтов, как обвинителей богов, следует изгонять, и самого Гомера, хотя и с венком на голове, следует выслать из государства. Но так как вы снова принимаете и защищаете своих поэтов, то почему не верите их рассказам о ваших богах? А если верите, то почему почитаете таких богов? Если вы потому почитаете их, что не верите поэтам, то почему вы хвалите этих лжецов и не боитесь оскорбить тех, чьих хулителей вы почитаете? Действительно, от поэтов не следует требовать достоверности. Не вы ли, говоря о тех, которые сделались богами после смерти, открыто признаете, что они были людьми до смерти? И что удивительного, если те, которые были людьми, позорятся людскими неудачами, преступлениями или же людскими баснями? Неужели вы не верите поэтам даже тогда, когда на основании их рассказов определяете какие-либо священнодействия? Почему жрец Цереры похищается, если это не случилось с Церерой? Почему Сатурну приносятся в жертву чужие дети, если он щадил своих? Почему оскопляют человека в честь Идейской богини, если то же самое не произошло с неким юношей, отвергнувшим любовь богини и тем ее глубоко уязвившим? Почему ланувийские женщины не отведывают от жертвенных угощений Геркулеса, если не предшествовала тому вина женщин? Поэты действительно лгут, но не в том, что ваши боги, когда были людьми, делали то, о чем они рассказали, и не в том, что приписали божеству мерзости, тогда как вам кажется более вероятным, что боги были не такими, как они представляют их, но в том, что вообще представляют их богами.

    8. Остается последний род богов, а именно родовых, принадлежащих народам. Об этих богах, избранных по произволу, а не по знанию истины, имеются частные сведения. Я думаю, что Бог везде известен, везде присутствует, везде господствует, все должны почитать Его, все должны заслуживать Его милости. Но если и те, которых сообща весь мир чтит, не имеют доказательств истинности своей божественности, то тем более - те, которых не знают их собственные подданные. Ибо достойно ли уважения такое богословие, которое оставлено даже молвой? Много ли на свете людей, видевших или слышавших об Атаргате сирийцев, о Целесте африканцев, о Варсутине мавров, об Ободе и Дузаре арабов, о Белене Норикском? Или о тех богах, о которых говорит Варрон: о Дельвентине Казиниенском, о Визидиане Нарниенском, о Нумитерне Атиненском, об Анхарии Аскуланском, и предшествовавшей им Нортии Вульсинской, даже имена которых ничем не превосходят человеческие? Мне смешны боги, управляющие тем или иным городом, почитание которых ограничивается его стенами. До чего доходит свобода восприемничества богов, показывают суеверия египтян, которые почитают даже домашних животных, кошек, крокодилов и своего Анубиса. Мало им того, что они обоготворили человека. Я говорю о том, которого почитает не только Египет или Греция, но весь мир, которым клянутся африканцы и о котором верные сведения можно найти в наших книгах. Ибо тот Серапис, который некогда назывался Иосифом, происходил из священного народа. Он, младший из братьев, но превосходивший их умом, был из зависти продан братьями в Египет и там служил в доме царя египетского, Фараона. Бесстыжая царица пожелала с ним сойтись, но так как он не повиновался ей, то она донесла на него царю, и царь заключил его в темницу. Здесь, верно истолковав сны неких людей, он тем самым обнаружил силу своего духа. Между тем и царь увидел какие-то страшные сны. Так как те, кого пригласил царь, отказались их истолковать, такую возможность получил Иосиф. Он был освобожден из темницы и так истолковал царю сны его: семь коров тучных означают семь лет плодородия, а семь коров тощих - семь лет неурожая. Поэтому Иосиф советовал царю из предшествующего обилия создать запасы на случай будущего голода. Царь поверил ему. События показали и его ум, и его святость, и его заботу. Фараон поручил ему заведовать снабжением всего Египта хлебом. Сераписом его назвали за украшение на голове. Это украшение имело форму хлебной меры и напоминало этим о раздаче хлеба, а колосья, находящиеся вокруг, показывали, что на этом человеке лежали заботы о хлебе. И собаку, которая находится в царстве мертвых, поместили под правой его рукой, потому что его рукою были преодолены бедствия египтян. С ним связывают и Фарию, этимология имени которой указывает на то, что это была дочь царя Фараона. Фараон среди других почестей и наград отдал ему в жены свою дочь. Но так как они вознамерились почитать и зверей и людей, то образ тех и других соединили в одном Анубисе, чтобы лучше можно было видеть, что черты своей природы и своего нрава обоготворил народ буйный, непокорный своим царям, подобострастный к чужим, то есть в полном смысле рабская натура, исполненная собачьей мерзости.

    9. Мы рассмотрели наиболее известное или замечательное в этих трех родах богословия, согласно установленному Варроном разделению богов, так что наш ответ относительно физического, мифического и родового разряда богов можно считать достаточным. А так как ныне все религиозные представления принадлежат уже не философам, не поэтам и не народам, а владыкам-римлянам, которым те их передали и от которых они приобрели себе авторитет, то нам должно теперь вступить в другую обширную область человеческого заблуждения, в лесную чащу, которую следует вырубить, поскольку она успела затенить нестойкие в прошлом заблуждения, принявшие семена суеверий. Но Варрон и римских богов разделил на три рода: на богов известных, неизвестных и отобранных. Какая нелепость! Зачем римлянам нужны были неизвестные боги, если они имели известных? А может быть, они пожелали посостязаться с афинской глупостью? Ибо у афинян есть храм с надписью: «Неведомым богам». Но разве можно почитать то, чего не знаешь? Далее, если они уже имели известных богов, то должны были быть довольны ими и не должны были желать отобранных. Здесь их можно уличить в нечестии. Ибо если они богов отбирают, как луковицы, то те, которых они не выбирают, объявляются негодными. Мы же разделяем богов римских на два рода: на богов общих и частных, то есть на таких. которых они имеют вместе со всеми другими народами, и на таких, которых они сами изобрели. Не следует ли их отождествить с общественными и пришлыми богами? Ибо об этом свидетельствуют жертвенники пришлых богов при храме Карны и общественных - на Палатине. Так как общие боги находятся среди физических либо мифических богов, то о них уже сказано. Говоря о частных богах римских, мы изумляемся этому третьему роду неприятельских богов, потому что никакой другой народ не принял их столько, сколько приняли они. Всех остальных богов мы разделяем на два вида: одни взяты из людей, а другие просто выдуманы. Итак, поскольку мертвых обоготворяют будто бы за их заслуги при жизни, нам следует возразить и показать, что они не заслужили этого. Верят, что Эней, этот не стяжавший славы воин, поверженный камнем, обожал своего отца. Что за низменное, прямо на собак оружие! И как позорна рана от него! Но Эней оказывается еще изменником отечества, таким же, как Антенор. И хотя это многим не нравится, следует знать, что Эней покинул соотечественников, когда родина его была в огне, и что его нужно ставить куда ниже той карфагенской женщины, которая не последовала за своим мужем Гасдрубалом, робко умолявшим врагов, как Эней, не подумала, взяв с собой детей, сохранить через бегство свою красоту и своего отца, но бросилась в огонь пылавшего Карфагена, словно в объятия погибающего отечества. Благочестив ли Эней лишь потому, что взял с собой единственного сына и престарелого отца, когда бросил Приама и Астианакта? Но римлянам он должен быть еще ненавистнее, ибо они в своих клятвах благосостояние императоров и их семейств ставят выше блата своих детей, жен и всего того, что для них дорого. Боготворят сына Венеры, и Вулкан, зная это, терпит, и Юнона дозволяет! Если сыновья достигают неба за почтение к родителям, то не скорее ли должно считать богами аргивских юношей за то, что они, дабы мать не совершила проступка в отношении святынь, превзошли обычные человеческие представления о благочестии и привезли мать, сами запрягшись в повозку? Почему не в большей степени богиня - та более чем благочестивая дочь, которая собственными сосцами питала своего отца, умиравшего от голода в темнице? Чем другим прославился Эней, разве тем, что он так и не показался в лаврентинском сражении? Вновь, как обычно, он бежал из сражения, словно предатель.

    Также и Ромул сделался богом после смерти. Если это - потому, что он основал город, то почему же другие основатели городов, включая сюда женщин, не сделались богами? А ведь Ромул и брата умертвил, и коварно похитил чужих девушек. Потому он бог, потому он Квирин, что из-за него родители подняли тогда крик (quiritatum est). Чем Стеркулин заслужил божество? Если Стеркулин старательно унавоживал поля, то Авгий собрал навоза еще больше. Если безумный Фавн, сын Пика, поступал противозаконно, то его скорее следовало лечить, чем боготворить. Если дочь Фавна отличалась таким целомудрием, что даже не общалась с мужчинами то ли по дикости, то ли сознавая свое безобразие, то ли стыдясь отцовского безумства, то насколько достойнее ее именовалась бы Бона Деа - Пенелопа, которая мягкостью сумела сохранить свое целомудрие, находясь среди стольких ничтожных женихов? И Санкт получил храм от царя Плотия за гостеприимство, хотя Улисс мог доставить вам еще одного бога - в виде добросердечнейшего Алкиноя.

    10. Перехожу к более гнусному. Вашим писателям не стыдно было рассказывать о Ларентине. Это была публичная женщина или тогда, когда выкормила Ромула (потому ее и называли «волчицей», что она была блудницей), или когда была любовницей Геркулеса, притом уже умершего, то есть уже бога. Ибо рассказывают, что служитель его храма, играя сам с собой в храме в камушки, чтобы представить себе противника, которого у него не было, играл одной рукой за Геркулеса, а другой - за себя, причем если бы выиграл он сам, он взял бы себе из жертв Геркулеса обед и блудницу, а если бы выиграл Геркулес, то есть другая рука, то он предложил бы Геркулесу то же самое. И вот рука Геркулеса выиграла, что можно причислить к его двенадцати подвигам. Служитель храма угощает Геркулеса обедом и приводит ему блудницу Ларентину. Обед поглощает огонь, который уничтожил тело самого Геркулеса, теперь же он истребляет все на жертвеннике. Ларентина спит одна в храме: женщине, только что вышедшей из дверей публичного дома, представляется, что во сне она сходится с Геркулесом, да и на самом деле это могло ей пригрезиться, если она думала об этом наяву. Когда рано утром она идет из храма, одного юношу Таруция, второго, так сказать, Геркулеса, охватывает страстное желание ею обладать, и он приглашает ее к себе. Она следует за ним, полагая, что это будет ей на пользу, поскольку об этом ей сказал Геркулес, и добивается, чтобы юноша с ней соединился законным браком (поистине связь с наложницей самого бога не может сойти человеку с рук!), и супруг делает ее своей наследницей. Впоследствии, незадолго до смерти она завещала народу римскому то довольно обширное поле, которое приобрела при помощи Геркулеса. Этим божественная Ларентина приобрела право на божественность и всем своим дочерям, которых она должна была сделать своими наследницами. Что же, такая достойная женщина умножила славу римских богов! Из стольких жен Геркулеса, конечно, любима одна Ларентина, ибо только она одна богата и уж гораздо счастливее Цереры, которая понравилась мертвецу. При таких примерах и при таких желаниях всего народа кто не мог быть признан богом? Кто вообще оспаривал божество у Антиноя? Был ли Ганимед прелестнее его или дороже его любовнику? У вас мертвецам открыто небо, вы постоянно гоните их по дороге от преисподней к звездам. Так восходят туда и блудницы, чтобы вы не думали, что своих императоров вы ставите намного выше.

    11. Римляне, не довольствуясь тем, что признали богами таких, которых прежде видели, слышали и осязали, чьи изображения известны, деяния рассказаны, память о ком повсеместно распространена, требуют каких-то бестелесных и бездушных теней, собственно, названий вещей, и признают их богами, поручая отдельным божествам всякое состояние человека с самого зачатия во чреве. Так, есть некий бог Консевий, который ведает зачатием при совокуплении, есть богиня Флувиония, которая питает младенца во чреве; потом Витумн и Сентин, при помощи которых младенец начинает жить и чувствовать; затем Диеспитер, который доводит беременную до родов. При родах присутствуют и Канделифера, потому что рожали при свете свечи, и другие богини, которые получили свое название от тех или других услуг при рождении. Римляне полагали, что помощь при родах рожденному оказывали Карменты: тому, кто рождался неправильно, помогала Постверта, а правильно рожденному - Проза. Назван был богом и Фарин - по речи (ab effatu), и Локуций - от говорения (a loquendo). Кунина оберегает дитя от дурного глаза и убаюкивает его. И Левана и Рунцина вместе его воспитывают! Удивительно, как еще боги не позаботились об очищении детей от нечистот! Далее Потина и Эдула учат ребенка впервые пить и есть, Статина учит его стоять (statuendi), Адеона - приходить (adeundi), Абеона же - уходить (ab abeundo). У римлян есть и Домидука, а также Мента, которая учит одинаково добру и злу. Есть также боги желания (voluntas): Волюмн и Во-лета. Они имеют и Павентину, богиню страха (pavor), и Венилию, богиню надежды, Волюпию, богиню удовольствия (voluptas), и Престицию, богиню превосходства, и Перагенора - от совершения, и Конса - от совета (consilium). Ювента - богиня юношей, надевающих тогу, а Фортуна Барбата-богиня мужчин. Если говорить о свадебных богах, то у них есть Афферен-да от принесения (ab afferendis) приданого. Какой стыд! У них введены и Мутун, и Тутун, и богиня Пертунда, и Субиг, и Према Матер! Пощадите вы богов, бесстыдники! Никто не присутствует при игрищах молодых супругов. Лишь сами новобрачные наслаждаются на ложах - и краснеют.

    12. Сколько же мне их еще перечислять, богов, которых вы приняли? Не довольно ли вам краснеть? Не пойму, смеяться ли мне над неразумием или порицать слепоту. Ведь скольких богов, и притом каких, следует мне обрисовать? Больших или малых тоже? Древних или также и новых? Мужчин и женщин? Холостых или также и женатых? Мастеровых или неумелых? Сельских или городских? Отечественных или чужеземных? Ибо столько их семейств, столько родов просят установить свое происхождение, что невозможно их рассмотреть, различить и описать. Но чем шире предмет, тем более нужно сузить его, и потому, поскольку теперь мы стремимся лишь к тому, чтобы показать, что все ваши боги - люди (не потому, что вы этого не знаете, но чтобы вам напомнить, ибо вы как будто забыли), мы для краткости будем говорить только о родоначальнике их. Ибо природа родоначальника несомненно принадлежит всем потомкам его.

    Боги ваши, я полагаю, происходят от Сатурна. Ибо хотя Варрон называет самыми древними богами Юпитера, Юнону и Минерву, однако нам не должно отступать от того мнения, что всякий отец древнее детей. Поэтому Сатурн старше Юпитера, как и Небо старше Сатурна: ведь Сатурн произошел от Неба и Земли. Однако я не буду говорить о происхождении Неба и Земли. Как бы то ни было, они долго были не женатыми и бездетными, прежде чем сделались супругами и родителями. Конечно, долго им пришлось расти до такой величины! Наконец, лишь только голос Неба начал грубеть, а груди Земли - твердеть, они вступили в брак. Полагаю, или Небо сошло к невесте, или Земле пришлось взойти к жениху. Как бы то ни было. Земля зачала от Неба и родила Сатурна. Достойно удивления то, что он не был похож ни на кого из родителей. Но пусть родила. По крайней мере до Сатурна никого они не произвели на свет и никого после, кроме одной только Опы. Здесь и пресеклось их потомство. Ибо Сатурн оскопил спящее Небо. Мы читали о Небе, что оно мужского рода. Ибо какой может быть отец, если он не мужчина? Но чем можно было его оскопить? У него был серп. В то время? Ведь тогда еще не было Вулкана, изобретателя железных орудий. Земля же, овдовев. не стала выходить замуж, хотя была молода. Ведь у нее не было другого Неба. Однако что же? Быть может. Море ее обнимет? Но вода в нем соленая, а она привыкла к пресной. Так что Сатурн - единственный мужчина на небе и на земле. Сам же он, достигнув совершеннолетия, вступает в брак со своей сестрой. Тогда еще не было законов, воспрещающих кровосмешение и наказывающих отцеубийство. Потом он пожрал своих сыновей: лучше самому пожрать их, чем волкам, если бы он выбросил их. Ведь он боялся, как бы кто из его сыновей не взялся по примеру отца за серп. После рождения Юпитера и его удаления он проглотил камень вместо ребенка. Благодаря этой хитрости он долго пребывал в неведении, пока наконец не подвергся нападению и не был лишен царства сыном, которого не проглотил и который вырос в убежище. Вот какого патриарха богов родили вам Небо и Земля при помощи повитух-поэтов.

    Но некоторые тонко, физически, посредством аллегорий толкуют Сатурна. Именно, Сатурн якобы есть время; Небо и Земля - его родители, так как они ни от кого не происходят; серпом он снабжен потому, что временем все уничтожается, а детей пожирает потому, что все вышедшее из него он уничтожает в себе самом. Это подтверждают и именем: Kronos;- - так зовут его по-гречески, все равно что "Хронос". Равным образом его латинское имя производят от «сева» (a sationibus) те, которые думают, что он-творец и что через него семена небесные нисходят на землю. Опу присоединяют к нему как потому, что семена приносят богатство (ops) жизни, так и потому, что они появляются вследствие труда (opus). Я хотел бы, чтобы мне объяснили это двусмысленное толкование. Либо уж это был Сатурн, либо время. Если время, то каким образом Сатурн? Если Сатурн, то каким образом время? Ибо нельзя полагать, что в нем действительно присутствует и то и другое. Что же помешало почитать время в его собственном естестве? Что помешало почитать человека или басню о нем в его собственном образе, а не в образе времени? Зачем такое толкование, разве только затем, чтобы гнусный предмет подкрасить ложными объяснениями? Ты не желаешь, чтобы Сатурн был временем и потому называешь его человеком, или не желаешь, чтобы он был человеком и потому считаешь его временем. Несомненно, что ваш бог Сатурн сохранялся в древних сочинениях в качестве человека, жившего на земле. Бестелесным можно мыслить все, что не существует, в отношении существующего выдумки неуместны. Поскольку известно, что Сатурн жил, то напрасно вы понимаете его аллегорически. Вам это непозволительно, потому что вы не будете отрицать, что он был человеком и его нельзя считать ни богом, ни временем. В вашей литературе то и дело говорится о происхождении Сатурна. Мы читали об этом у Кассия Севера, у Корнелиев - Непота и Тацита, также у греков Диодора и других, которые занимались изучением древностей. Нигде нет более достоверных свидетельств пребывания Сатурна, чем в Италии. Ибо после странствования по многим странам и остановки в Аттике он поселился в Италии, или, как она тогда называлась, в Энотрии, будучи принят Янусом, или Янисом, как его называют салии. Холм, на котором он поселился, был назван Сатурновым, а город, который он основал, существует и доселе под именем Сатурнии. Наконец, вся Италия была названа в память о Сатурне. Так об этом свидетельствует страна, которая господствует над миром; и хотя не все ясно в происхождении Сатурна, однако из его деяний видно, что он был человеком. Итак, если Сатурн был человеком, то, конечно, он и происходил от человека, а не от Неба и Земли. Но так как его родители были не известны, его легко могли назвать сыном тех, детьми которых могут считаться все. Ведь кто не называет небо и землю из почтения отцом и матерью? Разве не в обычае человеческом говорить о тех неизвестных, которые вдруг появляются, что они свалились с неба? Поэтому, так как чужеземец явился внезапно, то везде стали называть его небесным. Также у нас принято людей неизвестного происхождения называть детьми земли. Я умалчиваю о том, что в древности люди были грубы и чувствами, и умом, и потому легко могли принять неизвестного им человека за бога, тем более если это был царь, да еще первый. Я еще кое-что расскажу о Сатурне, чтобы приготовить краткую речь относительно прочих богов, достаточно порассуждав о родоначальнике, и чтобы не пропустить важных свидетельств божественного писания, к которому следует испытывать полнейшее доверие в силу его древности. Ведь Сивилла существовала прежде всей вашей литературы, именно та Сивилла, которая была подлинной провозвестницей истины, и слова которой вы влагаете в уста пророков-демонов. Она шестистопным стихом так говорит о поколении Сатурна и его деяниях: «В десятое поколение рода человеческого после того, как был потоп, царствовали Сатурн, Титан и Япет, храбрейшие сыновья Неба и Земли». Итак, если вы испытываете сколько-нибудь доверия к вашим писателям и древнейшим сочинениям, уже в силу древности приближенным к тому времени, то этого достаточно, чтобы видеть, что Сатурн и его потомки были людьми. Мы не будем распространяться о каждом вашем боге, а ограничимся кратким изложением, исходя из их происхождения. Каковы потомки, видно из того, какими были предки: от смертного происходит смертное, от земного - земное. На свет является поколение за поколением. Происходят браки, зачатия, рождения. Известны отечества, владения, царства, памятники. Итак, те, которые не могут отрицать рождения богов, должны считать их людьми смертными, а признающие их смертными не должны считать их богами.

    13. Но, говорят, их сила явно в них присутствует. Тех, о которых невозможно утверждать, что они с самого начала были чем-либо другим, нежели людьми, принимают в число богов, утверждая, что они сделались богами после смерти. Так думает Варрон и те, кто разделяет его заблуждения. На этом я и остановлюсь, ведь если ваши боги избраны в сонм богов как в сословие сенаторов, то вам, как людям мыслящим, придется допустить, что существует некий высочайший владыка, как бы император, имеющий власть избирать богов, ибо никто не может даровать другим то, над чем он сам не господствует. К тому же если бы они сами могли сделать себя богами после смерти, то почему они пожелали сначала побыть в низшем состоянии? Или если нет никого, кто был бы способен творить богов, то почему говорят, что сделались богами те, которых мог сделать только кто-то другой? Итак, у вас нет никакого основания отвергать то, что существует какой-то властитель (manceps) божественности. Поэтому мы рассмотрим причины избрания людей в богов. Полагаю, что вы укажете две причины. Ибо тот, кто божественность раздает, делает это либо для того, чтобы иметь помощников, защитников или украшателей своего величия, либо для того, чтобы воздать каждому по его заслугам. Какой-либо иной причины представить невозможно. Награждать кого-либо возможно или для себя или для того, кого награждают. Но первая причина не соответствует божеству, способному производить из того, что не есть бог, бога, поскольку ему при этом приписывается человеческая слабость, словно он нуждается в труде или помощи других, притом мертвых. Это тем удивительнее, что бог с самого начала мог создать себе бессмертных богов. Тот, кто об этом возьмется рассуждать, не станет на этом задерживаться, если только сравнит божественное с человеческим. Ибо следует опровергнуть и второе мнение, согласно которому бог якобы дарует людям божественность за их заслуги. Но если действительно за это им дарована божественность, если небо было открыто древним мужам за их заслуги, то следует поразмыслить, почему же впоследствии не оказалось никого, кто был бы достоин такой чести. Или на небе уже нет места? Такие уж, видите ли, у древности преимущества на небе! Посмотрим, таковы ли заслуги древних. Тот, кто говорит, что они действительно это заслужили, предполагает, что у них имелись заслуги. Разве что в древности через проступки можно было приобрести божественность, тогда вы совершенно справедливо включили в число богов кровосмесителей: брата и сестру - Опу и Сатурна. Выкраденный младенцем Юпитер не был достоин крова и сосцов человеческих и заслуженно находился на Крите. Наконец, повзрослев. Юпитер свергает с престола не кого-нибудь, а собственного отца, счастливого царя золотого века, в правление которого люди не знали ни труда, ни бедности, пребывая в безмятежном спокойствии, когда «земля не ведала плуга: все сама порождала, без просьб и молений». Юпитер, видите ли, возненавидел отца за то, что тот занимался кровосмесительством, за то, что хотел его пожрать, и за то, что оскопил его деда. Однако вот уж и сам он совокупляется с сестрою, так что я думаю, что к нему первому относится изречение: «каков отец, таков и сын». В сыне благочестия не более, чем в отце! Если бы уже тогда существовали справедливые законы. Юпитера следовало бы разрубить пополам и зашить сразу в два мешка. После того как похоть Юпитера закалилась в кровосмешении, мог ли он сколько-нибудь колебаться, когда ему доводилось совершать менее значительные проступки, то есть заниматься прелюбодеянием и развратом? Поэзия вволю над ним порезвилась, почти так же. как имеем обыкновение делать это мы. когда нам приходится рассказывать о каком-либо беглеце, взваливая на него груз не совершенных им проступков. То его изображают расточительным, когда он якобы уплатил быка или стоимость быка и осыпал публичные дома золотым дождем, то есть деньгами открыл себе к ним дорогу, то изображают в образе орла, уносящего прочь [мальчика], то в образе поющего лебедя. Не повествуют ли эти басни о постыднейших мерзостях и величайших преступлениях? Разве не от них человеческие нравы и характеры становятся более развратными? Нам не стоит здесь подробно рассуждать о том, каким образом демоны, давно уже появившееся потомство злых ангелов, старались отвратить людей от веры посредством неверия и подобных басен. Ибо если бы природа народа, видящего пример себе в своих императорах, начальниках и учителях, была с ними не схожа, они давно уже потребовали бы себе иных примеров для подражания. Насколько же хуже их тот, который не лучше?! Вы удостоили Юпитера прозвища «Optimus» («Лучший»), а Вергилий называет его «справедливым». Поэтому-то все ваши боги и занимаются кровосмешением со своими, бесстыжи с чужими, нечестивы, несправедливы. Кто еще не окончательно опозорен в баснях, тот не достоин сделаться богом.

    14. Но так как принято особо выделять богов, причисленных к их сонму из числа людей, и поскольку, по Дионисию Стоику, боги делятся на рожденных и сотворенных, я скажу и об этом их роде. Рассуждение наше будет касаться главным образом Геркулеса: достоин ли он неба и божественности? Разумеется, божественность присваивается за добровольно выказанные добродетели, но если божественность дана Геркулесу за храбрость, так как он все время убивал разных зверей, то что в этом удивительного? Не убивают ли зверей, и притом куда более свирепых, в одиночку сражаясь со многими, преступники, брошенные зверям, или гладиаторы, цена которых ничтожна? Если он достиг божественности за свои странствия по свету, то скольких богачей отправила в странствия приятная свобода, и скольких философов - униженная бедность? Почему не вспомнить киника Асклепиада, который весь свет осмотрел, сидя на единственной корове, которая и на спине его возила, и иногда питала своим выменем? Если Геркулес сходил даже в ад, то разве не известно, что путь туда открыт всем? Если вы обоготворили его за множество убийств и сражений, то гораздо более совершил убийств и выиграл сражений Помпеи Великий, разгромивший морских разбойников, которые не оставили в неприкосновенности даже Остию. А сколько тысяч людей истребил Сципион в одном только уголке Карфагена - Бирсе? Насколько Сципион больше достоин божественности, чем Геркулес! Присовокупите к подвигам Геркулеса совершенные им надругательства над девами и женами, подвязки Омфалы и позорно покинутый из-за исчезновения красавчика-юноши поход аргонавтов. Прибавьте к его подвигам после этих безобразий его безумие, поклоняйтесь самим стрелам, которыми он умертвил своих детей и жену! Кто достойнее его осудил себя на костер вследствии раскаяния в сыноубийстве? Кто, напоенный ядом за неверность жене, более заслужил того, чтобы умереть позорной смертью? И его-то вы с костра подняли на небо так же легко, как и другого, убитого божественным огнем, который, немного подучившись медицине, воскрешал мертвых. Этот сын Аполлона, также человек в силу того, что он - внук Юпитера, правнук Сатурна (или скорее ублюдок, так как отец его неизвестен и он, по свидетельству Сократа Аргосского, будучи брошенным, был найден и вскормлен еще позорнее, чем Юпитер - собачьими сосцами), был по заслугам, чего никто не может отрицать, поражен молнией. Здесь Юпитер Оптимус снова зол, жесток к внуку, завистлив в отношении искусного врача. Но Пиндар не скрывает вины Эскулапа, когда говорит, что тот был наказан за корыстолюбие и жадность, поскольку на самом деле он умерщвлял живых, а не воскрешал мертвых, злоупотребляя своим продажным искусством. Говорят, что и мать его погибла по той же причине, и по заслугам, так как она родила столь опасное для мира чудовище и взошла таким образом на небо по той же лестнице, что и он. Однако афиняне должны знать, что они приносят жертвы таким богам: ибо они Эскулапу и матери его приносят жертвы в честь своих покойных родителей. Как будто сами они не боготворят своего Тесея, настоящего бога! Отчего же не боготворить, если он покинул свою благодетельницу на чужом берегу по причине той же забывчивости или даже безумия, которое явилось причиной смерти его отца?

    15. Долго было бы говорить о тех, кого вы удостоили звездного погребения и кого дерзко причислили к богам. Я думаю, что и Касторы, и Персей, и Эригона заслуживают удаления с неба так же, как и отрок Юпитера. Но что тут удивительного? Вы перенесли на небо даже собак, скорпионов и раков. Я уже не говорю о тех богах, которых вы почитаете в форме оракулов: таково уж у них свидетельство божественности. Что? Вы думаете, что есть боги такие, во власти которых находится печаль, так, например, есть Видуй, который отделяет (viduet) душу от тела, а вы не дозволяете заключать его в стены; есть также Кекуль, который отнимает зрение у глаз; есть Орбона, которая лишает потомства, и есть, наконец, богиня самой смерти. Опуская прочее, скажу, что, по нашему мнению, есть боги и мест в городах, или боги-места: и Отец Янус и богиня Яна - для арок, и бог семи гор (montes septem) - Септемонтий. Одни из этих богов имеют жертвенники и храмы в тех же самых местах, другие - в чужих местах и на чужие средства. Я умалчиваю об Асценсе, получившем свое название от восхождения (a scansione), о Кливиколе, получившей свое имя от холма (a clivis). Умалчиваю также о богах Форкуле, называющемся от дверей (a foribus), о Кардее, называющейся от дверных петель (a cardinibus), о Лиментине, называющемся от порогов (limines), или о других, которым ваши соседи поклоняются под именем придверных богов. Ибо что тут особенного, когда вы имеете особых богов в публичных домах, кухнях и даже тюрьмах? Вот так этими бесчисленными, собственно римскими богами, среди которых распределяются разнообразнейшие жизненные обязанности, наполняется небо, так что уже нет нужды в прочих богах. Но так как у римлян те боги, о которых мы сказали выше, почитаются частным образом и посторонним о них узнать не легко, то каким образом все то, чем, по мнению римлян, эти боги заведуют, успешно совершается во всяком роде и у любого народа, когда их гаранты бывают здесь не только лишены почестей, но о них даже и не знают?

    16. Но, говорят, некоторые боги открыли плоды и то, что необходимо для жизни. Спрашиваю вас, когда вы говорите, что они это нашли, то не сознаетесь ли вы этим, что то, что они нашли, существовало раньше? Итак, почему вы не почитаете творца этих даров, а вместо него почитаете тех, которые нашли их? Ибо прежде чем что-либо найти, всякий, само собой разумеется, благодарит виновника этого и сознает, что Бог тот, кому поистине принадлежит роль Создателя, которым создан и тот, кто нашел, и то, что найдено. В Риме не знали зеленой африканской фиги, пока Катон не принес ее в сенат, чтобы показать, насколько близко к Риму это враждебное государство, на покорении которого он всегда настаивал. Гней Помпеи впервые ввез в Италию вишню из Понта. На мой взгляд, открыватели плодов также могли в благодарность снискать у римлян божественность. Все это так же несостоятельно, как и то, что богами становятся за изобретение искусств. Если современных художников сравнить с древними, то насколько нынешние достойнее обожествления! Я спрашиваю вас: разве не во всех искусствах древность устарела, так как ежедневно повсюду появляются все новые произведения? Поэтому вы просто наносите ущерб славе тех, кого обоготворяете за их искусства, поскольку тем самым вызываете их на состязание с непобедимыми соперниками.

    17. Наконец, вы не отказываете хранителям вашей религии, чтобы они признавали богами всех тех, кого признала богами еще древность и в кого уверовали следующие поколения. Поэтому и до нас дошел этот величайший римский религиозный предрассудок, на который нам придется ополчиться, выступив против вас, язычники. Именно, говорят, что римляне сделались владыками и правителями всего мира потому, что заслужили это неукоснительным выполнением религиозных обязанностей, в силу чего возобладали едва ли не именно боги римлян. Разумеется, это Стеркул, Мутун и Ларентина даровали им мировое господство! Видимо, все же римский народ определен к господству своими собственными богами. Ибо я не думаю, чтобы чужеземные боги скорее пожелали господства чужого народа, чем своего собственного. чтобы они пренебрегли, оставили и даже предали свою отчизну, где они родились, выросли, прославились и были погребены. Поэтому тот же Юпитер не дозволил бы римскому оружию завоевать свой Крит, забыв и свою Идейскую пещеру, и медные щиты корибантов, и «тончайший» запах своей кормилицы. Разве он не предпочел бы всему Капитолию свою могилу, чтобы скорее господствовала та страна, в которой покоится его прах? Неужели Юнона могла бы пожелать, чтобы был сожжен, притом потомками Энея, тот Карфаген, который она любила и предпочла Самосу? Известно ведь, что... здесь ее колесница стояла, Здесь и доспехи ее. И давно мечтала богиня, Если позволит судьба, средь народов то царство возвысить. Не смогла она; бедная, противостоять судьбе! Однако Судьбе, отдавшей в их руки Карфаген, римляне не воздали столько чести, сколько воздавали Ларентине. Но эти боги не дают власти над царствами. Если Юпитер царствовал на Крите, Сатурн - в Италии, Исида - в Египте, то там царствовали и те, кому довелось покорить и весьма набожных царей. Итак, раб творит владык, и бывший раб Адмета расширяет владения римских граждан, губя в то же время своего верного почитателя Креза, введя его в заблуждение двусмысленным оракулом. Почему же бог побоялся твердо возвестить, что Крез будет лишен царства? Можно подумать, что боги, наделенные царской властью, когда-либо были в состоянии защитить свои города! Если они имеют достаточно силы, чтобы защитить римлян, то почему Минерва не защитила Афины от Ксеркса? Или почему Аполлон не сберег Дельфы от Пирра? Пусть охраняют Рим те, которые утратили свои города, если римское благочестие это заслужило! Но разве религия римлян приобрела свой теперешний вид не после приобретения высшей власти и расширения границ? Хотя богослужение было введено Нумой, однако тогда религия еще не переводила ваше имущество на статуи и храмы. Религия была бережлива, обряды бедны, жертвенники временны, сосуды убоги, дым из них скуден, а самого бога нигде не было. Так что римляне сделались религиозными не прежде, чем великими, и не потому они велики, что религиозны. Напротив, каким образом римляне могли приобрести власть своей набожностью и великой заботой о богах, когда они приобретали эту власть, скорее оскорбляя богов? Ибо, если я не ошибаюсь, всякое царство приобретается при помощи войны и войнами же расширяется. И победители государства оскорбляют и государственных богов. Ибо победители в равной степени разрушают и стены и храмы, убивают и граждан и жрецов, грабят и священное и мирское. Сколько у римлян трофеев, столько и святотатств; сколько триумфов над народами, столько их и над богами. Победителям достаются и статуи богов, которые, если они способны ощущать, то, конечно, не любят своих похитителей. Но так как боги ничего не чувствуют, то их оскорбляют безнаказанно, а так как их безнаказанно оскорбляют, то напрасно их и почитают. Так что тот, чье величие достигнуто победами, не может расширять его религиозными заслугами, и либо по мере роста он оскорбляет религию, либо по мере оскорбления растет. Все народы, каждый в свое время, имели царства, как, например, ассирийцы, мидяне, персы, египтяне. Некоторые из них царствуют до сих пор, однако и те, которые потеряли царства, не оставались без религии и почитания даже немилостивых к ним богов, пока наконец почти все господство не перешло к римлянам. Так что судьба времен владеет царствами. Ищите Того, Кто установил порядок времен. Он же распределяет царства, и теперь сосредоточил в руках римлян высшую власть, словно деньги, взысканные со многих должников и сложенные в один сундук. Что Им определено относительно этой власти, знают те, кто стоит к Нему ближе всех.

    Оригинал на Areopag.com
     

     

     

    Тертуллиан

     О крещении

    1. Животворно таинство нашей воды1 ибо, смыв ею грехи вчерашней слепоты, мы освобождаемся для жизни вечной! Рассуждение наше не будет праздным; оно обращено и к тем, кто достаточно искушен в вере, и к тем, кому довольно просто верить, не вникая в смысл предания, кто по невежеству исповедует непросвещенную мнимую веру. И потому-то появившаяся здесь недавно гадюка Каиновой ереси многих увлекла своим ядовитейшим учением, обращаясь в первую очередь против крещения2. Ясно, что такова ее природа. Ведь обычно гадюки, аспиды и даже василиски держатся сухих и безводных мест3. Мы же, рыбки, вслед за "рыбой" (ιφθυς) нашей Иисусом Христом, рождаемся в воде4, сохраняем жизнь не иначе, как оставаясь в воде. Так вот, эта тварь, у которой даже не было законного права учить5, хорошо поняла, как убивать рыбок - извлекая их из воды.

    2. Но как же сильно стремится испорченность расшатать или совсем устранить веру, если нападает на нее с тех самых основ, на которых она зиждется! К тому же ничто не смущает души людей больше, чем явная простота Божьих дел, сопоставленная с величием обещаемого результата. Вот так и здесь. Из-за того, что человек, погруженный в воду с такой простотой, без пышности, без каких-либо особых приготовлений и, вдобавок, без расходов, получает крещение при произнесении немногих слов6 и выходит из воды немногим чище или вообще не чище, тем невероятнее кажется наследование вечности. Пусть я буду лжецом, если идольские мистерии и празднества, напротив, не создают себе веры и уважения приношениями, приготовлениями и расходами. О, жалкое неверие, которое отказывает Богу в Его главных свойствах - простоте и силе! Что же? Разве не удивительно, что омовением разрушена смерть? Да ведь тем более следует верить там, где именно потому и не верится, что это удивительно! Ибо каковы должны быть дела Божьи, если не сверх всякого удивления? Мы и сами удивляемся, - но потому, что верим. Впрочем, неверие тоже удивляется, но не верит, - удивляется простому как незначительному, а величественному как невозможному. Но пусть будет так, как ты думаешь. По поводу того и другого уже были высказаны Божественные речения: Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрость его (ср. 1 Кор. 1, 27), и претрудное у людей легко у Бога (ср. Матф. 19,26). Ведь если Бог и мудр, и могуществен, в чем даже пренебрегающие Им Ему не отказывают, то Он поступил весьма достойно, избрав предметом Своих дел противоположное мудрости и могуществу, - глупость и немощь. Ибо всякая способность ведет свое начало от того, чем она вызывается.

    3. Памятуя об этих изречениях как о предписаниях, мы покажем, что не так уж глупо и невозможно быть возрожденным с помощью воды. Отчего же это вещество удостоилось такой высокой чести? Я думаю, нужно оценить важность (auctoritas) этой жидкой стихии. Ведь вода имеется в достатке и, кстати, с самого начала мира. Ибо она - одна из тех стихий, которые в неоформленном виде покоились у Бога прежде всякого благоустроения мира. В начале, - говорит Писание, - сотворил Бог небо и землю. Земля же была невидима и неустроена и тьма была над бездной, и Дух Господень носился над водами (Быт. 1,1-2)7. Итак, человек, во-первых, ты должен уважать возраст вод как древнейшей субстанции; затем - их высокое назначение как седалища Духа Божьего8, - стало быть, более приятного Ему, чем все существовавшие тогда стихии. Ведь и тьма тогда была еще полной и безобразной, без украшения звезд, и бездна печальной, и земля неухоженной, и небо неприглядным. Одна только влага, - вещество всегда совершенное, приятное, простое, само по себе чистое - была достойна носить Бога. К тому же разве не оказалось, что последующее устроение мира дало Богу возможность многообразно использовать упорядочивающее воздействие вод? Ведь чтобы подвесить в середине небесную твердь, Он разделил воды; и отделил воды, чтобы утвердить земную сушу. После того как мир был приведен в порядок из стихийного состояния и ему нужно было дать обитателей, воды первыми получили повеление произвести живых существ. Влага первой произвела живое, дабы при крещении не казалось удивительным, что воды могут оживлять. А разве дело создания самого человека не было окончено при содействии вод? Как материал для этого годится земля, но только влажная и смоченная. Воды были отделены прежде четвертого дня в предназначенное им место, а оставшаяся в земле влага превратила ее в ил. Если бы и далее я проследил все или многое, что мог бы вспомнить о значении этой стихии, о ее силе или благодатности, о том, сколько даров, сколько пользы, сколько помощи приносит она миру, то, боюсь, могло бы показаться, что я собрал скорее похвалы воде, чем доказательства необоримой силы крещения. Но с тем большей уверенностью я смог бы устранить все сомнения относительно вещества, которое Бог заключил во всех творениях и делах Своих, а в Своих таинствах сделал рождающим, - ибо вода, управляя земной жизнью, приносит пользу и в небесной.

    4. Но достаточно было бы остановиться на том, в чем проявляется сущность крещения, - прежде всего на том, что уже тогда предуказывало в действии Духа Божьего образ крещения: Дух с самого начала мира летал над водами, намереваясь задержаться только над водами окрещенных. Но святое, конечно, находилось над святым и последнее получало свою святость от первого. Ибо всякое подчиненное вещество неизбежно перенимает качество от того, которое находится над ним, особенно телесное у духовного, легко проникающего и овладевающего благодаря тонкости своей субстанции. Таким образом, природа вод, освященная святым, и сама получила способность освящать. Пусть никто не спрашивает: неужели и теперь мы крестимся теми же самыми водами, которые были при самом начале мира? Конечно, не теми же самыми, но из того же рода, поскольку род един, а видов много. Тем же, что свойственно роду, изобилует и вид. Поэтому нет никакой разницы, крестить ли в море или в пруду, в реке или в источнике, в озере или в бассейне. И нет различия между теми, кого Иоанн крестил в Иордане, а Петр в Тибре. Неужели тот евнух, которого Филипп крестил по пути в первой попавшейся воде9, получил больше или меньше благодати? Следовательно, любая вода благодаря преимуществам своего происхождения получает таинство освящения, как только призывается Бог. Ибо тотчас же сходит с небес Дух и присутствует в водах, освящая их Собою, и они, освященные таким образом, впитывают силу освящения. Конечно, здесь есть сходство с обычным действием омовения, только вместо грязи мы покрыты грехами, которые и смываются водой. Но грехи не видны на плоти (никто ведь не носит на коже признаков идолопоклонства, любострастия или обмана), а запечатлеваются в духе, который и есть виновник греха. Ведь дух господствует, а плоть повинуется. Однако и тот и другая делят вину между собой: дух в силу власти, а плоть - из-за служения. Итак, когда благодаря вмешательству ангела воды приобретают целебную силу и дух омывается в водах телесно, плоть в них же очищается духовно.

    5. Но язычники, чуждые всякого понимания духовных сил, тем не менее приписывают своим идолам такое же действие. И обманывают себя водами, лишенными силы. Ведь в некоторых мистериях, - например, Исиды или Митры10, - посвящение также происходит через омовение. И даже богов своих они выносят для омовения. Кроме того, они повсеместно очищают селения, дома, храмы и целые города, обнося вокруг них воду и окропляя ею. И, по крайней мере, во время праздника Аполлона и Элевсинских мистерий они совершают омовение, веря, что делают это для рождения к новой жизни и освобождения от наказания за свое вероломство. Точно так же у древних всякий, кто запятнал себя человекоубийством, искал очистительные воды. Итак, если благодаря одной только своей природе вода (ведь она лучше всего подходит для очистительного омовения) привлекает надеждой на очищение, то насколько больше вероятности, что воды станут производить это действие благодаря мощи Бога, Который и есть Творец всей их природы. Если некоторые считают, что вода исцеляет при религиозных обрядах, то какая же религия (religio) могущественнее религии Бога Живого? Признав Бога, мы здесь распознаем и козни дьявола, соперничающего с делами Бога, когда и сам он упражняется в крещении среди своих. Но что тут общего? Нечистый "очищает", враг "освобождает", осужденный "оправдывает"! Можно подумать, что он сам уничтожает результаты своего "труда", отмывая грехи, которые сам же и внушает.

    Все это приведено как доказательство для отвергающих веру, раз они менее всего доверяют делам Бога, а верят подражаниям соперника Его. А разве и вообще без всякого таинства нечистые духи не стремятся в воды, подражая известному деянию Духа Божьего в начале мира? Известны разные мрачные источники, и потоки, которые невозможно перейти, и бассейны в банях, и канавы около домов, или цистерны и колодцы, о которых говорят, что они затягивают, - разумеется, силою злого духа. Ведь бывают и утопленники, и "лимфатики", и "гидрофобы"11, которых воды или умертвили, или наградили безумием и боязнью. Но для чего мы об этом распространяемся? Чтобы никому не показалось невероятным, что святой ангел Бога присутствует в водах, изменяя их во благо человеку, в то время как злой ангел умножает нечистое применение той же стихии на погибель человеку. Если ангел, входящий в воды, кажется чем-то странным, то вот пример, имеющий значение на будущее. Бассейн Вифезды возмущал, входя в него, ангел. Это наблюдали те, кто жаловался на свое здоровье. Ибо если кто-либо успевал спуститься туда, то после омовения переставал жаловаться12. Этот образ телесного исцеления свидетельствует и об исцелении духовном, - согласно правилу, по которому образ телесного всегда предшествует духовному. Таким образом, с умножением в людях Божьей благодати более целительны становятся и воды и ангел. То, что прежде исцеляло болезни тела, ныне врачует дух. Что приводило к преходящему спасению, ныне преображает для вечного. Что освобождало раз в году одного, ныне ежедневно спасает народы, уничтожая смерть смыванием грехов. С устранением вины устраняется и наказание. Так, человек восстанавливается для Бога по подобию (similitudo) того, который прежде был сотворен по образу Божьему13. Образ заключается в облике (effigies), подобие - в вечности14. Ибо человек вновь обретает того Духа Божьего, которого получил в начале мира от дуновения Его, но затем утратил из-за греха.

    6. Нельзя сказать, что в водах мы обретаем Духа Святого, но, очистившись в воде благодаря ангелу, мы приуготовляемся для Духа Святого. И для этого существует прообраз. Ведь так и Иоанн был предтечей Господа, приуготовляя пути Его (Лук. 1,76). Так и ангел, посредник крещения, смывая грехи, направляет пути (ср. Матф. 3,3) для Духа Святого, имеющего снизойти на нас. Это очищение проникнуто верой, скрепленной печатью во имя Отца и Сына и Святого Духа (ср. 28,19). Ведь если при трех свидетелях подтвердится всякое слово (18,16), разве нам тем более не будет довольно (как залога нашей надежды) такого же числа Божественных Имен, - если при благословении они для нас и свидетели веры, и поручители спасения? А если свидетельство веры и обетование спасения утверждаются в присутствии троих, то необходимо присоединить еще и Церковь. Ибо где пребывают все Три, то есть Отец и Сын и Святой Дух, там и Церковь, которая есть тело Трех.

    7. Затем, выйдя из купели, мы помазываемся благословенным помазанием по старинному наставлению, согласно которому обычно помазывались во священство елеем из рога, - с тех пор, как Аарон был помазан Моисеем и стал именоваться "Христом" от "хрисмы", что означает "помазание"15. Оно дало наименование и Господу, превратившись в духовное помазание, ибо Бог Отец помазал его Духом. Как сказано в Деяниях: Ведь собрались на самом деле в этом городе против Сына Твоего, Которого Ты помазал (4,27). Так и у нас помазание протекает телесно, а результат получается духовный, каково и телесное действие крещения, ибо мы погружаемся в воду, но результат - духовный, потому что мы освобождаемся от грехов.

    8. Затем возлагается рука, через благословение призывая и приглашая Святого Духа. Действительно, если человеческой изобретательности позволительно заключать дуновение в воду и, возложив руки, одушевлять соединение духа и воды в чистейшем звуке с помощью другого дуновения16, то разве Богу не позволительно святыми руками устанавливать духовную высоту в своем органе?17 Но о возложении рук говорится также и в Ветхом Завете, где Иаков благословил своих внуков от Иосифа - Ефрема и Манассию, возложив им руки на голову и поменяв их крест-накрест18. Сложенные крестообразно руки, будучи прообразом Христа, уже тогда предвещали будущее благословение во Христе19. И только после всего этого Святейший Дух милостиво нисходит от Отца на омытые и благословенные тела и покоится на водах крещения, словно вспоминая свое старинное местопребывание20. Так Он снизошел на Господа в образе голубя, чтобы природа Духа Святого была явлена через живое существо, которому присущи чистота и невинность, ибо даже тело голубя лишено желчи21. Потому-то Господь и говорит: Будьте просты, как голуби! (Матф. 10,16). И для этого был свой прообраз. Ведь точно так же после вод потопа, которыми было вычищено древнее нечестие, после, можно сказать, крещения мира, голубь-вестник, выпущенный из ковчега и возвратившийся с оливковой ветвью (что даже у язычников служит знаком мира), возвестил землям о прекращении небесного гнева22. Таким же образом происходит и духовное воздействие на землю, то есть на нашу плоть, выходящую из купели после очищения от прежних грехов: подлетает голубь Святого Духа, принося мир от Бога. Выпущен он с небес, где пребывает Церковь, прообразом которой является ковчег. Но мир согрешает вновь, и здесь нельзя сравнивать крещение с потопом. Поэтому мир и обрекается огню, как, впрочем, и человек, который после крещения возобновляет прегрешения. И это также должно быть воспринято как предостережение.

    9. Итак, какое покровительство природы, сколько даров благодати, сколько торжественных обрядов, образов, предписаний и молений определили религиозное назначение воды? Прежде всего, когда народ [Израиля], освобожденный и выведенный из Египта, избежал преследования египетского царя, перейдя через воду, самого царя со всеми его войсками погубила вода23. Какой еще образ может быть ярче в таинстве крещения? Благодаря воде язычники освобождаются от мира и покидают прежнего своего владыку, дьявола, утопленного в воде. Далее, вода очищается от горечи и становится приятной для питья с помощью жезла Моисея24. Жезлом этим был Христос, врачующий Собой отравленные и горькие потоки и превращающий их в целебные воды крещения. Это та самая вода, которая явилась народу из "попутного камня"25. Ведь если камень есть Христос (1 Кор. 10,4), то, без сомнения, мы видим, что водой во Христе благословляется крещение. Сколь благодатна вода у Бога и Христа Его для утверждения крещения! Христос никогда не является без воды, да и сам Он водою крестился26. Первые свидетельства Своей власти Он, будучи зван на бракосочетание, производит с помощью воды. Во время бесед Он приглашает жаждущих к Своей вечной воде. Поучая о любви (agape), Он одобряет среди дел любви (dilectio) подание чаши с водой нищему. У колодца Он восстанавливает силы, ходит и охотно совершает поездки по воде, прислуживает водой ученикам. Свидетельствовать о крещении Он продолжает вплоть до Своих страстей. Когда Он был предан на распятие, появляется вода. Все знают о руках Пилата. Когда Ему наносят рану, то из бока Его вытекает вода; свидетель тому - копье воина27.

    10. Мы сказали, насколько было позволено нашей посредственности, об основном, что составляет священную сущность (геligio) крещения. Теперь же я коснусь, - тоже насколько смогу, - кое-каких специальных вопросов. Крещение, возвещенное Иоанном, уже тогда вызвало вопрос, самим Господом предложенный фарисеям: небесное это было крещение или только земное?28 На это они не могли ответить твердо, ибо не понимали, потому что не верили. Мы же, - сколь бы мала ни была наша вера, а значит, и понимание (intellectus), - все же способны определить, что это крещение было Божественным, хотя и не по действенности, а по поручению. Ибо считаем, что Иоанн был послан Господом для исполнения этой обязанности, - впрочем, человеческой по своему существу. Он не совершал ничего небесного, но служил небесному29, то есть проповедовал покаяние, что вполне по силам человеку. А книжники и фарисеи, не захотевшие поверить, и не нуждались в покаянии. Так что если покаяние есть свойство человеческое, то и крещение Иоанново должно было обладать тем же свойством. Если бы оно было небесным, то даровало бы Духа Святого и отпущение грехов. Но никто не отпускает грехов и не дарует Дух, кроме одного Бога. Даже Сам Господь говорил, что Дух сойдет не прежде, чем Сам Он взойдет к Отцу. А то, чего еще не свершил Господь, конечно, не по силам служителю. Кроме того, мы и в Деяниях Апостолов находим, что принявшие крещение от Иоанна не обрели Духа Святого, о Котором и слыхом не слыхали30. Следовательно, не было небесным то, что не являло небесного. Ибо небесное в Иоанне - дух пророчества, - после переноса всего Духа в Господа до того ослабело, что Иоанн к Тому, о Ком пророчествовал, приход Которого возвещал, посылал спросить, не Он ли Тот Самый?31 Значит, это было крещение покаяния (Деян. 19,4), совершенное как бы в целях приготовления к грядущему отпущению грехов и освящению во Христе. Раз он проповедовал крещение покаяния во отпущение грехов (ср. Лук. 3,3), оно было провозвестием будущего отпущения. Ведь если покаяние предшествует, то отпущение следует за ним. Это и означает: готовить путь (Матф. 3,3). А кто готовит, тот не сам совершает, но заботится для другого. Иоанн сам говорит, что не его дела небесны, но Христа: Кто от земли, от земли говорит; Кто пришел с горних высот, выше всех (Иоан. 3,31). И еще говорит, что он крестит только в покаяние, но скоро придет Тот, Кто будет крестить Духом и огнем (ср. Лук. 3,16), потому именно, что истинная и твердая вера крестится водою во спасение, а мнимая и нетвердая крестится огнем в осуждение.

    11. Но вот, говорят, пришел Господь и не совершил крещения. Ибо читаем: И, однако, Он не крестил, а только ученики Его (ср. Иоан. 4,2), - как будто Иоанн и в самом деле предсказывал, что Он, Христос, будет крестить Своими руками. Не следует, конечно, понимать буквально то, что сказано просто по общему обыкновению, как говорят, например: "Император издал указ" или "префект высек палками". Неужели сам издал или сам высек? Всегда говорят, что сделал такой-то, хотя подразумеваются исполнители. "Сам вас окрестит" следует понимать не прямо, а так, что мы будем крещены через Него или в Него. Но пусть никого не тревожит, что Он крестил не собственноручно. Во что Он крестил бы? В покаяние? Но зачем в таком случае Ему Предтеча? Во отпущение грехов, которое Он давал словом? В Самого Себя, Которого сокрыл уничижением? В Духа Святого, Который еще не взошел к Отцу? В Церковь, которую еще не создали апостолы? Итак, крещение совершали ученики Его как помощники, как Иоанн Предтеча, тем же крещением Иоанна. И не может быть иного мнения, ибо не существует иного крещения, чем после Христа. Оно, конечно, не могло быть дано учениками, так как Господь не достиг еще тогда вершин Своей славы, и не сообщил еще действенности крещению страстями и воскресением. Ибо ни смерть наша не могла быть уничтожена ничем, кроме страдания Господа, ни жизнь восстановлена без Его Воскресения32.

    12. Но так как определено, что никому не достичь спасения без крещения (в наибольшей степени это явствует из речения Господа, который говорит: Если кто не родится из воды, не будет иметь жизни (ср. Иоан. 3,5), - то появляются мелочные, вообще легкомысленные рассуждения. Кое-кто спрашивает: каким образом, согласно этому определению, спасение будет достигнуто апостолами, среди которых мы не находим крещеных в Господа, кроме Павла. В самом деле, так как Павел единственный из них облекся крещением Христовым, то (чтобы определение сохранило силу) прочих, лишенных воды Христовой, нужно считать назначенными к погибели, или, - если даже не крещеным посылается спасение, - определение теряет силу. Бог свидетель, я слышал подобные рассуждения, и пусть никто не думает, что я бесчестно измышляю, повинуясь своему перу, сомнительные для других вещи. Вот и теперь, насколько смогу, я отвечу тем, кто отрицает крещение апостолов. Действительно, если они приняли человеческое крещение Иоанна и пожелали Господнего, то Сам Господь определил крещение как единое, говоря Петру, который пожелал креститься: Кто однажды умыт, тому не нужно вновь (ср. Иоан. 13,6, 9 - 10)33. Этого, конечно, Он не сказал бы некрещеному. И это очевидно свидетельствует против тех, кто даже крещение Иоанна отнимает у апостолов, чтобы опровергнуть таинство воды. Вероятно ли, чтобы путь Господа, то есть крещение Иоанна, не был приуготовлен для тех, которые были назначены открыть пути Господни через весь мир? Сам Господь, не нуждавшийся ни в каком покаянии, был крещен. Неужели грешники могли обойтись без крещения? Правда, другие не были крещены; но то были не спутники Христа, а противники веры, книжники и фарисеи. Отсюда и становится ясно, что если противники Господа отказывались креститься, то последовавшие за ним крестились и не остались в единомыслии со своими противниками, особенно когда Господь, которому они сопутствовали, превознес Иоанна Своим свидетельством, говоря: Нет большего среди рожденных от женщин, чем Иоанн Креститель (Матф. 11,11).

    Другие же слишком настойчиво уверяют, что апостолы приняли подобие крещения тогда, когда их, укрывшихся в челноке, заливали волны. Да и сам Петр глубоко погрузился, переходя море34. Я же думаю, что одно дело быть обрызганным или застигнутым необузданностью моря, а совсем другое - креститься согласно правилам религиозного учения (disciplina religionis). Впрочем, этот челн представлял собой образ Церкви. "В море" означает "в миру", "волны" - непрестанные преследования и искушения. Господь, благодаря долготерпению, как бы дремлет, пока, наконец, пробужденный молитвами святых, Он не уймет крайние невзгоды века сего и не возвратит Своим покой. Но пусть апостолы были крещены каким-либо образом или остались некрещеными. В любом случае речение Господа о едином крещении (касающееся Петра) относится исключительно к нам. Судить же о спасении апостолов было бы достаточно самонадеянно, потому что для них заменой крещения может быть преимущество первого избрания и затем неразлучной близости. Ведь они, как я полагаю, следовали за Тем, Кто обещал спасение всякому верующему. Вера твоя, - говорил Он, - спасла тебя (Матф. 9,22) и отпускаются тебе грехи (Марк. 10,52), - именно, верующему, а не крещеному. Если бы этой веры не было у апостолов, то я не знаю, по чьей вере, один, пробужденный словом Господа, покинул место сбора пошлин, другой оставил отца, корабль и ремесло, которым поддерживал существование, третий пренебрег погребением отца и высочайшее предписание Господа - кто предпочтет Мне отца и мать, не достоин Меня (ср. Матф. 10,37), - выполнил раньше, чем услышал.

    13. И здесь эти нечестивцы подстрекают к вопросам, а именно: "Крещение, - говорят они, - не нужно тем, кому достаточно веры. Ведь и Авраам был угоден Богу никак не таинством воды, но веры"35. [Верно]. Но более позднее во всем имеет силу заключения, а последующее главенствует над предшествующим. Конечно, спасение через чистую веру существовало прежде Страстей и Воскресения Господа. Но как только вера возросла, обратившись на Его Рождество, Страсти и Воскресение, то и таинство получило расширение - печать крещения, своего рода одежду веры, которая до того была нагой, а теперь уже не может существовать без исполнения закона. Ибо закон крещения был дан и форма его была предписана. Идите, - говорит Христос, - учите язычников, крестя их во имя Отца, Сына и Святого Духа (Матф. 28,19). С этим законом согласуется следующее определение: Если кто не был возрожден от воды и Духа, не войдет в Царство Небесное (Иоан. 3,5); оно связывает веру с необходимостью крещения. Таким образом, с тех пор все верующие стали креститься. Тогда и Павел, как только уверовал, был крещен. Вот это и предписал ему Господь при наказании ослеплением: Восстань и иди в Дамаск, там тебе будет явлено, что тебе нужно будет сделать (ср. Деян. 9,6), - то есть креститься. Только этого одного ему не хватало. Всему остальному он уже научился и верил, что Назареянин есть Господь, Сын Божий.

    14. Но они опять за свое, теперь уже о самом апостоле, что, мол, он сказал: Ведь Христос послал меня не крестить (1 Кор. 1,17), - как будто таким доводом упраздняется крещение! Почему же он окрестил Гая, Криспа и дом Стефана? Впрочем, хотя Христос и послал его не крестить, но другим апостолам он предписал крестить. Однако и первое написано в послании к Коринфянам сообразно обстоятельствам того времени. Ибо среди них распространялись расколы и разногласия, и одни считали себя сторонниками Павла, другие - Аполлоса. Поэтому миротворец-апостол, дабы не казалось, что [дары благодати] он предписывает себе, говорит, что он послан не крестить, а проповедовать. И вначале была проповедь. Я же полагаю, что позволительно и крестить тому, кому позволительно проповедовать.

    15. Не знаю, возбуждаются ли еще какие-нибудь сомнения относительно крещения. Пожалуй, я рассмотрю опущенное мною выше, чтобы не показалось, что я ухожу от напрашивающихся мыслей. Крещение для нас вообще одно-единственное - это ясно как из Евангелия Господа, так и из посланий апостола: Ибо, - говорит он, - един Бог, и одно крещение, и одна Церковь на небесах (ср. Эфес. 4,5). Но пусть бы кто-нибудь как следует разобрал, каких правил нужно придерживаться относительно еретиков. Ведь сказанное выше [о едином крещении] сказано для нас. У еретиков же нет ничего общего с нашим учением. Они нам чужие; об этом достаточно свидетельствует то, что они лишены общения. Я не обязан относить к ним то же, что предписано мне. Ибо у нас и у них не один и тот же Бог, и не один Христос, то есть не тот же самый. И не одно крещение, - потому что не то же самое. Если оно у них не по установленному обряду, то его все равно что нет. А то, чего нет, не считается. Значит, они не могут принимать крещение, потому что не имеют его. Но об этом гораздо полнее мы уже сказали на греческом языке. Итак, единожды мы входим в купель, единожды омываются грехи, ибо не следует их повторять. Впрочем, Израиль Иудейский омывается ежедневно, ибо ежедневно оскверняется. Чтобы и среди нас не совершалось то же, определено однократное крещение. Блаженна вода, омывшая единожды; она не служит предметом забавы для грешников и, не будучи заражена нечистотою, не оскверняет вновь тех, которых омыла.

    16. Впрочем, для нас существует еще и второе крещение, также одно-единственное, а именно крещение крови, о котором Господь, когда уже был крещен, говорит: Я должен принять крещение (Лук. 12,50). Ибо Он пришел, как написал Иоанн, водою и кровью (1 Иоан. 5,6), - чтобы водою креститься, а кровью быть прославленным. И затем сделал нас зваными благодаря воде, а благодаря крови - избранными. Эти два крещения Он источает из раны пронзенного бока, поскольку веровавшие в Его кровь омылись водою, а омывшиеся водою пили Его кровь. Это и есть крещение, которое заменяет даже не принятую купель и возвращает утерянную.

    17. Чтобы закончить обсуждение предмета, остается упомянуть еще о правилах совершения и принятия крещения. Право совершения принадлежит первосвященнику, то есть епископу. Затем идут пресвитеры и диаконы, - однако, не без воли епископа, чтобы сохранялось уважение к Церкви, при соблюдении которого сохраняется и мир. Впрочем, это право дано также мирянам. Ибо что одинаково приемлется, то одинаково может быть и дано. Если нет епископов или хотя бы пресвитеров и диаконов, зовут учеников. Слово Господа не должно быть сокрыто ни от кого. Поэтому и крещение, такое же достояние Божье, могут совершать все. Но у мирян скромность и самообладание должны быть много больше (ибо правом крестить обладают преимущественно вышестоящие), чтобы они не присваивали себе священные обязанности епископа. Ревность к епископскому служению есть мать расколов. Все позволительно, - сказал святейший апостол, - но не все полезно (1 Кор. 6,12). Достаточно, следовательно, чтобы ты пользовался правом крещения при необходимости, если к этому побуждают обстоятельства места, времени или лиц. Ибо настойчивая решительность спешащего на помощь допустима тогда, когда обстоятельства особенно опасны и мучительны. Иначе спаситель станет повинен в гибели человека, если опоздает предложить то, что мог бы свободно сделать. Но дерзость женщины, присвоившей себе право учить, во всяком случае не смеет покуситься на право крестить, если только не явится новый зверь, подобный прежнему36, - чтобы как один упразднил крещение, так другой своей властью стал его совершать. А если некоторые, основываясь на сочинении, ошибочно приписанном Павлу, приводят пример Феклы в доказательство того, что женщины могут учить и крестить, то пусть знают, что пресвитер из Азии, который сочинил это писание37, словно вознамерившись увеличить авторитет Павла своим трудом, будучи уличен, сознался, что сделал это из любви к Павлу, и был лишен места. Но может ли оказаться вероятным, чтобы тот, кто определенно не разрешил женщине учиться, дал ей власть учить и крестить? Пусть молчат, - сказал он, - спрашивают дома у своих мужей! (ср. 1 Кор. 14,34 - 35).

    18. Впрочем те, чьей обязанностью является крещение, знают, что его не следует совершать необдуманно. Всякому просящему у тебя дай! (Лук. 6,30) - относится специально к милостыне. Скорее следует принять во внимание следующее: Не давайте святого псам и не мечите бисер перед свиньями! (Матф. 7,6) и: Рук с легкостью не возлагай, чтобы не стать участником чужих грехов! (1 Тим. 5,22). Если Филипп так поспешно крестил евнуха, то вспомним, что здесь было явлено неприкрытое одобрение Господа. Дух предписал Филиппу направиться именно этим путем38. Да и сам встреченный евнух не был человеком праздным, который ни с того, ни с сего возжелал креститься, но, погруженный в Священное Писание, направлялся на молитву в храм. Ему надлежало быть обретенным [для Бога]; а сверх того Бог послал ему апостола, которому опять же Дух приказал приблизиться к колеснице евнуха. Писание вовремя поддерживает его веру, он принимает ободрение [Филиппа], Господь является, вера не медлит, вода не заставляет себя ждать, апостол, совершив свою работу, исчезает39. - "Но и Павел в действительности был крещен быстро". - [Верно]. Ибо Симон, хозяин дома, в котором он гостил, быстро понял, что Павлу определено быть сосудом избранным40. Божественное внимание предпосылает свои знамения, а всякая "просьба" [о крещении] может обманывать и быть обманутой. Поэтому, учитывая особенности, характер и даже возраст каждой личности (persona), полезнее помедлить с крещением, особенно маленьких детей. Зачем же, если в этом нет такой уж необходимости, подвергать опасности крестных родителей, которые и сами могут не выполнить своих обещаний, будучи смертными, или могут быть обмануты проявлением дурных наклонностей своих восприемников? Между тем Господь сказал: Не возбраняйте им приходить ко мне! (Матф. 19,14). Значит, пусть приходят, когда повзрослеют. Пусть приходят, когда учатся, когда будут научены, куда идти. Пусть станут христианами, когда смогли познать Христа. Что спешить невинному возрасту за отпущением грехов? В мирских делах поступают осторожнее. Как же доверять небесные дела тому, кому не доверены еще земные? Пусть они научатся просить спасения, чтобы явно было видно, что Ты дал просящему41. Не меньше причин отложить крещение и для безбрачных, подверженных еще искушениям: и для взрослых девиц и для безмужних вдов, пока они или не вступят в брак, или не укрепятся в воздержании. Если бы осознали всю вескость крещения, то скорее опасались бы поспешности, чем промедления: непорочная вера не тревожится за свое спасение.

    19. Наиболее подходящим днем для крещения является праздник Пасхи, когда и Страсти Господни, во имя которых мы крестимся, уже исполнились. И без натяжки можно истолковать как знамение, когда Господь, намереваясь совершить последнюю Пасху и послав учеников для приготовления к ней, сказал: Встретите человека, разносящего воду (Марк. 14,13), показав тем самым нужное для празднования Пасхи место. Затем, приятнейшим временем для устроения крещения является Пятидесятница42, когда и Воскресение Господа было явлено ученикам, и была возвещена благодать Святого Духа, и заложена надежда на пришествие Господа. Ибо тогда по вознесении Его на небеса ангелы сказали апостолам, что Он придет таким же образом, как и взошел на небеса (Деян. 1,11), непременно в Пятидесятницу. Но и Иеремия, говоря: И соберу их с концов земли в праздничный день (31,8), - имеет в виду день Пасхи и Пятидесятницы, которые одни и есть собственно праздничные дни. Впрочем, всякий день есть день Господень; всякий час, всякое время удобно для крещения: если в отношении торжественности и есть различие, то для благодати это не имеет значения.

    20. Тем, кто собирается креститься, нужно к этому приготовиться частыми молитвами, постом, коленопреклонениями, бдением и исповеданием всех прошлых своих грехов, чтобы выразить тем самым суть крещения Иоаннова. Сказано: Крестились, признаваясь в своих грехах (Матф. 3,6). Нам следует радоваться, если ныне мы открыто признаемся в своих несправедливых и постыдных делах. Ведь, смиряя плоть и дух, мы одновременно платим за прежние искушения и возводим укрепления против грядущих. Сказано: Бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение (26,41). А искушаемы они были потому, я думаю, что предались сну и оставили взятого под стражу Господа. И даже тот, кто с Ним остался и обнажил меч, также отрекся трижды43, Впрочем, этому предшествовало речение, что никто не обретет Царства Небесного без искушения44. Самого Господа, когда Он после крещения постился сорок дней, тотчас постигли искушения. "Следовательно, и нам, - скажет кто-нибудь, - нужно после крещения больше поститься". А что же этому мешает, кроме необходимости радоваться и благодарить за спасение? Но Господь, насколько я могу судить, иносказательно обратил на Израиль его собственные упреки. Ибо народ, перешедший море и приведенный в пустыню, в течение сорока лет кормился там Божественной пищей, но тем не менее больше думал о желудке и чревоугодии, чем о Боге45. А Господь, удалившись после крещения в пустыню и проведя там в посте сорок дней, показал после этого, что не хлебом Божьим живет человек, но словом Божьим, и что искушения, связанные с пресыщенностью и неумеренностью желудка, устраняются воздержанием46. Итак, благословенны вы, кого ожидает благодать Божья, когда выходите из этой священнейшей купели нового рождения и впервые молитвенно простираете руки вместе с братьями у Матери [Церкви]; просите у Отца, просите у Господа, чтобы и вам даны были сокровища благодати, уделены дары. Ищите, - говорит Он, - и дано вам будет (Матф. 7,7). Ибо вы искали и нашли. Вы стучали, и открылось вам (ср. 8). Умоляю только, чтобы, когда вы просите, помянули вы и грешного Тертуллиана.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    1Наша вода - т.е. вода крещения, любая вода, применявшаяся при совершении таинства. Ср. ниже, гл. 4-5: Зрел. 4.
    2Каинова ересь (каиниты) - гностическая секта середины II века, отделившаяся от офитов или (по версии Иринея) от школы Валентина. По сообщению Иринея (Против ересей 1 31, 2-3), ее приверженцы поклонялись Каину, наделенному, по их мнению, сверхъестественной и к тому же злой силой; они отрицали крещение. См. также Псевдо-Тертуллиан. Против ересей 7; Hilgenfeld, 251; 552. Тертуллиан сближает их с николаитами (см. Прескр. 33 и прим. к этому месту).
    3 Представление о пустыне как месте обитания демонических сил присуще как В.З. (напр., Лев. 16,8-10), так и Н.3. (Матф. 4, 1-11: Лук. 4,1-13). Поэтому Тертуллиан намеренно не принимает во внимание вполне естественную для змей (болотных и водяных) водную среду. Аспид (ασπις) - у греков и римлян название ядовитых змей; в В.З. имеет, видимо, символическое значение (Быт. 49,17). Василиск (греч. "царек") - мифический змей, убивавший не только ядом, но и взглядом, от дыхания которого сохла трава и трескались скалы (см. Плиний Ст. VIII 78; XXIX 66). На голове василиск имел гребень наподобие царской диадемы. Смертельным для него был крик или взгляд петуха или его собственный взгляд, отраженный зеркалом.
    4 От "сухого" и "змеиного" (символов врага рода человеческого) символы "рыбы" и "воды" переводят в сферу божественного. Крещение как погружение в воду (одно из важнейших первоначал) и выход из нее к новой жизни, к первоначальной чистоте тесно связаны с образом Мессии. Для ранних христиан изображение рыбы служило символом Иисуса Христа, так как греческое "рыба" (ιχθυς) складывается из первых букв пяти слов: Ιησους Χριστς Θεου Υιος Σωτης ("Иисус Христос, Сын Божий, Спаситель").
    5 Женщина не имела права проповедовать и совершать Богослужение. Ср. ниже, гл. 17.
    6 А именно: "Во Имя Отца и Сына и Святого Духа".
    7 PL присоединяется к Рат. и исправляет "Дух Господень" (Spiritus Domini - чтение R. - W., которое мы сохраняем) на "Дух Божий" (Spiritus Dei) согласно Септуагинте. Следует, однако, учесть специальное рассуждение Тертуллиана (Герм. 3 сл.) об этом месте "Бытия", где он доказывает, что Бог стал Господом в результате акта творения человека.
    8 Ср. Герм. 32, где Тертуллиан утверждает, что воды были бы не в состоянии выдержать Дух Божий.
    9 См. Деян. 8,36.
    10 Исида - египетская богиня плодородия, воды и ветра; культ ее был широко распространен в эпоху эллинизма. Митра - древнеиранское солнечное божество, покровитель верности и договоров. Культ Митры имел некоторое сходство с христианским (см. также Прескр. 40 и прим. к этому месту).
    11 Лимфатики (lymphatici) - от лат. lympha ("вода", "влага", в подражание греч. "нимфа") - вдохновленные водяными нимфами, одержимые, безумные. Гидрофобы (от греч. υδροφοβοι - страдающие водобоязнью.
    12 См. Иоан. 5,2 сл.
    13 См. Быт. 1,26.
    14 Сотворение Адама по образу Божьему подразумевает сходство облика в результате отображения небесного в земном. Сотворение по подобию подразумевает известное качественное сходство: возможность с помощью благодати обрести вечную жизнь и нравственное совершенство.
    15 Помазание (греч. χρισμα) - ветхозаветный ритуал, символизировавший сообщение "помазаннику" высших даров при возведении в достоинство первосвященника, царя или пророка. Пророк Самуил помазал на царство Саула и Давида (см. 1 Цар. 16, 1-13). Пророк Илия помазал своего преемника Елисея (3 Цар. 19,16). В лице Иисуса Христа были соединены все три высочайших служения, почему Его и называли "Помазанным" - по-греч. "Христом", а по-древнеевр. "Мессией".
    16 Вероятно, имеется в иду так называемый гидравлис (водяной орган), производивший звуки различной высоты, когда под давлением воды воздушный поток проходил через трубы различной длины. Изобретателем инструмента называли Ктесибия, механика из Александрии (III в. д.Х.) (Плиний Ст. VII 125; Витрувий. Об архитектуре IX 9,41). Тертуллиан ошибочно считал его изобретателем Архимеда (Душ. 14).
    17 Т.е. в человеке.
    18 См. Быт. 28,14.
    19 Вначале этот жест считался символом Христа (сложенные таким образом руки напоминают начальную букву греческого слова "Христос"). После принятия христианства народами, у которых начальная буква имени Христа имела другую форму, этот жест стал связываться со "вторым крещением", распятием Христа.
    20 Намек на творение мира (см. выше, гл. 3).
    21 Аристотель называет голубя "воинственным существом" и не сомневается в наличии у него желчи (История животных IX 7, 613 а 8; II 15, 506 b 21). Однако голубь всегда считался существом кротким и невинным благодаря предполагаемому отсутствию желчи (на самом деле у голубя отсутствует не желчь, а желчный пузырь). Схожую библейскую традицию отстаивали отцы церкви.
    22 См. Быт. 8,11.
    23 См. Исх. 14,3-29.
    24 См. Исх. 15,25.
    25 См. Числ. 20,11.
    26 См. Матф. 3,16.
    27 См. Иоан. 2,7; 7; 7,37; Матф. 10,42; Иоан. 4,6; 6,19; 13,14; Матф. 27,24; Иоан. 19,34.
    28 Cм. Матф. 21,25.
    29 Cм. Матф. 11,10 сл.
    30 См. Деян. 19, 1-7.
    31 Cм. Матф. 11,3.
    32 См. Римл. 6,4-5.
    33 Точно такой фразы в Писании нет. Возможно, она появилась у Тертуллиана как аберрация в результате воспроизведения текста по памяти.
    34 См. Матф, 8,24; 14,29-30.
    35 См. Быт. 15,6-7.
    36 О ком идет речь, неизвестно.
    37 Имеется в виду апокрифическое сочинение "Деяния Павла и Феклы". Евсевий был убежден в его неподлинности (Церковная история III 3,5). Фекла, как следует из текста "Деяний...", - ученица и последовательница ап. Павла.
    38 См. Деян. 8,26.
    39 См. Деян. 8,29-39.
    40 Cм. Деян. 9,15. Ошибка Тертуллиана: ап. Павел гостил в Дамаске в доме Иуды (9.11), а в Иоппии (Яффе) у Симона-кожевника гостил ап. Петр (9,43).
    41 См. Лук. 6,30.
    42 Пятидесятница - иудейский праздник, справлявшийся на пятидесятый день после Пасхи в память дарования Моисею Торы на горе Синай через семь недель после исхода евреев из Египта. Христианский праздник ведет свое происхождение от иудейского, но имеет другое значение. Он отмечается на пятидесятый день после Пасхи потому, что в этот день на апостолов сошел Св. Дух, и они заговорили на разных языках (см. Деян. 2,4-12). Поскольку в сошедшем на апостолов Св. Духе присутствовали Бог-Отец и Бог-Сын, праздник носит более употребительное название "Троица".
    43 Апостол Петр - см. Иоан. 18,10.
    44 См. Матф. 26,31 сл.; Лук. 8,13 сл.: 2 Кор. 13,5.
    45 См. Числ.
    46 См. Матф. 4,1-4.

     

    Тертуллиан


    О плаще

    I.1. Мужи карфагеняне, вечные властители Африки, знатные своей древностью, счастливые своей новизной! Я радуюсь, что вы столь процветаете во времена, когда имеется приятная возможность обращать внимание на одежду. Ибо это - досуг мира и благополучия3. Благо снисходит от властей и от небес. Однако и у вас вид туники некогда был иным. По крайней мере, как гласит молва о вашем пристрастии к ткани, выбору цвета и длины одежды, туники не опускались ниже голени, не доходили бесстыдно до колен и не были узки в плечах и руках. Не было в обычае и разделять складки поясом; напротив, они своей квадратной симметрией отлично сидели на мужах. Верхней же одеждой был плащ-паллий; и сам четырехугольный, отведенный назад с обеих сторон, он покоился на плечах, стянутый на шее укусом пряжки.

    I.2. Подобным образом одевается сегодня жречество вашего Эскулапа. Так в самое недавнее время одевалась и община-сестра, а если взять какое-либо иное место в Африке - Тир. Но когда повернулась урна с вековыми жребиями, и Бог стал более благоволить к римлянам, то община-сестра, скороспелая в своем стремлении ко всему римскому, по собственному почину поспешила преобразиться, дабы уже самим своим обликом поприветствовать приплывшего Сципиона. А вам, после благодеяния, данного взамен нанесенной несправедливости, - вам, у которых была отнята старческая слабость, а отнюдь не слава, - после всех непристойностей Гракха и насильственных издевательств Лепида, после троекратных алтарей Помпея и долгих промедлений Цезаря, когда Статилий Тавр воздвиг стены, а Сентий Сатурнин произнес торжественную речь, когда согласие принесло радость, была поднесена тога. О, сколь долгий путь совершила она от пеласгов к лидийцам, а от лидийцев к римлянам, чтобы карфагеняне смогли одеваться с плеча куда более высокого народа!

    I.3. С тех пор вы вешаете на себя удлиненную тунику, как того требует мода, и попираете изобилие стройного плаща дощатым соединением; но если даже прежде всего вас одевает условность, достоинство или прихоть времени, все-таки паллий, и не помня о том, вы называете своей одеждой. Я не удивляюсь этому по причине предшествующего доказательства. Ведь и барана, не того, которого Лаберий называет "гнуторогим, шерстокожим и носящим мошонку", но осадную машину с бревном, которая крушит, воюя, городские стены и которую еще никто не приводил в движение до тех пор, пока тот самый Карфаген, а "был он богат и в битвах бесстрашен", не построил ее первым из всех, как качели для висячего натиска, заимствовав силу оружия от ярости животного, защищающего себя головой. Однако, когда подходили к концу времена отечества, и уже римский таран дерзал крушить свои некогда стены, тотчас изумились ему карфагеняне как новому иноземному изобретению. Поистине, "Могут все изменить бесконечно долгие сроки!". Вот и плащ точно также не признают своим.

    II.1. Поговорим теперь о другом, чтобы пуниец не краснел и не страдал среди римлян. Разумееется, изменять свой облик есть привычная обязанность всей природы. Соблюдает ее и этот мир; мир, который мы населяем. Пусть увидит Анаксимандр, если считает, что миры множественны, пусть увидит где угодно кто-либо другой вплоть до Меропов, как Силен наполняет своей болтовней уши Мидаса, пригодные для еще больших басен. Но и тот мир, который признает Платон, отображением коего является, якобы, наш мир, даже он неизбежно также изменяется. Ведь, если мир будет состоять из различных субстанций и свойств, он окажется устроен по образу здешнего мира. Поистине, нет мира, отличного от этого. Противоположные начала в одном являются противоположными благодаря изменению, а чреда изменений примиряет в едином союзе раздор противоположностей. Таким будет всякий мир, который соединен в одно тело противоположностями и поддерживает гармоничность своей организации непрестанной полосой изменений.

    II.2. Действительно, - и это видно даже с завязанными или вообще "гомеровскими" глазами, - все отмеренное нам является переменчивым. День и ночь попеременно сменяют друг друга. Солнце изменяется в своих годичных положениях, а луна - в месячных ритмах. Разнообразное сочетание созвездий временами что-то отвергает, а временами вновь вызывает к жизни. Ширь неба то блещет своей открытостью, то грязна от туч; то хлещут дожди, то обрушиваются какие-либо осадки с дождями, отсюда возникает влажность и - вновь сухая погода. Так и в море есть пресловутая "надежность", пока оно "честное" от спокойствия ровно меняющихся ветров и умеренное от штиля, но и оно внезапно становится беспокойным от сильного ветра. Если же ты обратишь внимание на то, что и земля любит по временам облачаться в покровы, то, чего доброго, помня ее зеленой, станешь отрицать, что это та же самая земля, когда видишь ее золотисто-желтой, а вскоре узреешь и белой. Также и прочие ее украшения разве не возникают путем изменения одно из одного, а другое из другого? Хребты гор сбегают вниз, и кипят жилы источников, и русла рек засыпаются землей.

    II.3. Изменился некогда и весь мир, со всех сторон окруженный водами. До сих пор по горам странствуют простые и витые раковины, стремящиеся доказать Платону, что даже кручи гор были покрыты волнами. Но, выплыв из вод, мир снова изменился в своем облике, став другим и оставшись тем же самым. И ныне в отдельных местах меняется его вид: когда разрушается земная твердь; когда меж островов уже нет никакого Делоса, а Самос - пески, и Сивилла не лжива; когда в Атлантическом океане ищут землю, равную Ливии или Азии; когда берег Италии, некогда перехваченный посредине ударами Адриатического и Тирренского моря, образует в качестве оконечности Сицилию; когда все это место разлома, обращая вспять своими ущельями бурное схождение морских вод, вспитало новое зло моря, которое не выбрасывает, а пожирает обломки кораблей.

    II.4. И твердь земная страдает от небес, либо по собственным причинам. Посмотри на Палестину! Там, где река Иордан является владыкой границ - огромное запустение, и осиротелое царство, и бесплодное поле. А прежде здесь были города, многочисленные народы, и славилась почва. Но поскольку цензором выступает Бог, а нечестивость заслужила огненные дожди - только до тех пор был Содом, и нет уже никакой Гоморры, и все впоследствии стало прахом, а лежащее поблизости море, равно как и суша, живет смертью. Вот из такого рода тучи и в Этрурии были сожжены древние Вольсинии, а чтобы Кампания больше уповала на свои горы, у нее были отняты Помпеи. Однако, не дай Бог такого! О, если бы и Азия уже могла не бояться оседания почвы! О, если бы и Африка смогла однажды насытить пропасть, искупленная потерей одного военного лагеря! Немало и других подобных бедствий привело в движение и обновило облик мира.

    II.5. Войнам также было позволено чрезвычайно многое в этом обновлении. Но перечислять грустные события не менее неприятно, нежели чреду Царств: сколько уж раз и сами они переменились, начиная от Нина, потомка Бела, если, конечно, Нин правил первым, как то утверждают невежественные предшественники. Перо почти не имеет обыкновения заходить у вас дальше: вероятно, лишь от ассирийцев открываются для вас века истории. Мы же, кто читает божественную историю, владеем знанием мира от самого его рождения.

    II.6. Но я хочу говорить о радостных вещах, ибо и они подвержены изменениям. Если что-то размыло море, выжгли небеса, увела вниз земля, истребил меч - все это, как бы взятое в долг, возвращается в другом месте. Ибо и в начале земля была пустынна и свободна от людей на большом пространстве, и если где-нибудь занимало место какое-то племя, оно было единственным для самого себя. Итак, род человеческий, если только ты подразумеваешь в одних местах большое число людей, а в других незначительное, позаботился о том, чтобы все обрабатывалось, пропалывалось и исследовалось, так что затем, словно из пахотных борозд и посадок, стали взрастать по всему свету народы от народов и города от городов. Перелетели на другие места вереницы изобиловавших своей численностью племен. Скифы производят в изобилии персов, в Африку изрыгаются финикийцы, фригийцы порождают римлян, в Египет выводится семя халдеев, а когда оно оттуда исходит - это уже племя иудеев. Так, равным образом, и потомки Геркулеса под предводительством Темена продвигаются вперед, захватывая Пелопоннес; так и ионийцы, спутники Нелея, застраивают Азию новыми городами; так и коринфяне во главе с Архием закладывают Сиракузы.

    II.7. Но к чему уже древность, когда наши ристалища перед нами. Насколько изменился мир в этом веке! Сколько городов или вывела, или возвеличила, или возвратила тройная доблесть нынешней власти1! А в то время как Бог благоприятствовал стольким Августам, сколько было проведено переписей населения, сколько народов вновь обрели чистоту, сколько сословий обрели достоинство, сколько варваров было отражено! Земля действительно стала обработанной усадьбой этой империи, когда с корнем выдрана всякая волчанка вражды, вырваны артишок и ежевика коварной дружбы, и прекрасен мир над яблоневым садом Алкиноя и розами Мидаса. Итак, хваля меняющуюся вселенную, что придираешься ты к человеку?

    III.1. И животные меняют облик в соответствии со сменой своего одеяния. Хотя бы и у павлина одеждой, и притом из числа дорогих, служит перо более багряного цвета, чем любой пурпур в том месте, где цветет его шея, с большей примесью золота, чем в любой обшивке там, где сверкает спина, и свободнее всякой сирмы там, где лежит его хвост - перо многоцветное и пестрое, никогда не бывающее одинаковым, всегда иное, хотя и когда иное - всегда то же самое, и столько раз, наконец, ожидающее изменений, сколько раз оно будет приведено в движение.

    III.2. Хотя и после павлина, но следует упомянуть и змею. Ведь и она изменяет то, что получила по жребию - кожу и век. Лишь только она почувствует старость, как забивается в тесное место и, одновременно входя в нору и тотчас от самого порога выходя из кожи, обновленная, разворачивает свои кольца. Вместе с чешуей же отбрасываются и годы. Гиена, если ты обратишь внимание, в течение года имеет один пол, становясь поочередно то самцом, то самкой. Обхожу молчанием оленя, поскольку и он является хозяином своего возраста. Съев змею, он возвращает себе с помощью ее яда юность.

    III.3. Существует и
    "четырехногая, медленноходная, в поле живущая,
    малого роста, с бугристой спиной".

    Ты думаешь о черепахе Пакувия? Речь здесь не о ней. Принимает этот стих и другое животное из весьма незначительных, однако имя его величественно. Если ты услышишь о хамелеоне, не зная о нем прежде, то, верно, в страхе подумаешь, что это нечто значительное, вроде льва. Но когда встретишь его в винограднике, почти целиком помещающегося под виноградным листом, тотчас усмехнешься смелости греческого названия, поскольку в теле его нет даже сока, каковой в большом количестве подобает иметь мелким тварям. Хамелеон живет своей кожей. Голова у него выходит непосредственно из спины, поскольку отсутствует шея. У хамелеона сильно отступающие назад, но выпуклые для кругового обзора глаза, даже зрачки вращаются. Вялый, бессильный, он едва держит свое тело над землей. Стоя неподвижно, замышляет движение и ведет тело вперед. Свой шаг он более демонстрирует, нежели совершает. Он постоянно голоден, но не слабеет. Кормится, разинув рот, и, раздуваясь как мех, пережевывает свою жвачку. Пища у него от ветра. Однако и хамелеон может изменять себя как никто другой. Хотя собственный цвет у него и один, когда к нему что-либо приближается, он, подстраиваясь, заливается тем же самым цветом. Это свойство, которое обычно называется "играть своей кожей", дано одному хамелеону.

    III.4. Многое следовало сказать, чтобы, предварительно подготовившись, добраться до человека. Его вы также застаете в начале - наг и гол стоял он перед своим Создателем-гончаром. Лишь после человек овладел, - что было ему еще не позволено - мудростью, оказавшейся, таким образом, похищенной. Тогда же, спеша, покрывает он то, что еще не было подвержено стыду в новом теле, фиговыми листьями. И вот, с того времени, как Бог за совершенное преступление изгоняет его из места происхождения, человек, одетый в шкуру, отдается миру и металлу.

    III.5. Но это - вещи тайные, и не всем дело их знать. Давайте поговорим теперь о вашем, - о том, что рассказывают египтяне, излагает Александр и читает африканец, - о времени Осириса, когда к тому приходит из Ливии богатый овцами Аммон. Итак, как утверждается, Меркурий, прикоснувшись к барану и восхитившись его мягкостью, ободрал с него шкуру и, пока, продолжая тянуть шерсть, испытывал, что ему подсказывает легкость этой материи, он вытащил нить и соткал ее наподобие веревки, которую некогда сам же свил из полос лыка. Но вы предпочли разделение шерсти и устройство ткацкого станка Минервы, хотя мастерство Арахны куда более изысканно.

    III.6. Теперь о материи. Я веду речь не о милетских, сельгийских или альтинских овцах, и не о тех овцах, одаренных от природы цветом, которыми славен Тарент или Бетика, поскольку одевают людей и растения, и зеленый цвет льна после вымачивания становится белым как снег. Но было бы недостаточно только "сажать" и "сеять" тунику, если бы не удалось удить одежду как рыбу. Ведь и из моря происходит шерсть, где ее снабжают ворсом раковины, роскошные своей мшистой шерстистостью. Отнюдь не является тайной, что существует и гусеница-шелкопряд, которая лучше, чем пауки, плетет свои сети; разжижая, она растягивает по воздуху нити, а затем, поедая их, выпускает впоследствии из своего чрева. Поэтому, если ты умертвишь ее, будешь вить нить из пряжи.

    III.7. Итак, разум выявил столь многочисленные способы изготовления тканей, во-первых, чтобы одеть человека, как того требует необходимость; а затем, чтобы украсить и даже придать пышность там, где этого требует тщеславие. Тем самым он сделал известными различные виды одежды. Часть из них служит одеянием отдельных народов и не является общей для других, часть же повсюду полезна для всех, как этот вот плащ, хотя в большей степени и греческий, но по языку уже принадлежащий Лацию. Вместе с названием в употребление вошла и одежда. И даже тот, кто считал, что грекам не место в городе, - сам Катон, изучивший их литературу а язык уже старцем, - освободив на некоторое время плечо от своего судоговорения, был тем не менее благосклонен к грекам за их манеру одеваться в паллий.

    IV.1. Отчего же ныне, если римская власть и культура являются спасением для всякого человека, вы нечестивым образом настроены по отношению к грекам? Или, если дело обстоит по-иному, откуда в провинциях более суровых, которые природа приспособила скорее для войны с пахотным полем, не выходящие из употребления и впустую изматывающие силы занятия в палестре? Откуда умащение глиной, катание в пыли и изнурительное питание? Откуда у некоторых нумидийцев, еще носящих султаны из конского хвоста, остриженные вплоть до кожи волосы, так что лишь макушка головы остается свободной от бритвы? Откуда у людей взъерошенных и лохматых столь ценная смола для заднего места и столь хваткие щипцы для вырывания волос с подбородка? Удивительно, что это происходит без плаща! Ведь все это - дело славной Азии. Что у тебя общего, Ливия и Европа, с одеждами, предназначенными для атлетических упражнений, которые ты и надевать-то не умеешь? И действительно, почему лучше по-гречески выщипывать волосы, чем по-гречески одеваться?

    IV.2. Перемена одежды близка к проступку только в том случае, если изменяется не привычка, а природа. Существует достаточная разница между тем, что чтит время, и религией. Пусть привычка доверяет времени, а естество - Богу. Потряс природу Лариссейский герой своим превращением в деву, - он, вскормленный мозгом и внутренностями зверей (отсюда и связь с именем, - ведь губы его были свободны от вкуса сосцов); он, прошедший суровую школу подле грубого лесного чудовища-воспитателя; он, терпевший диких зверей, как ребенок терпит заботу матери. Уже определенно повзрослевший, уже определенно тайно выполнивший по отношению к кому-то роль мужчины, он продолжает облачаться в столу, укладывать волосы в прическу, придавать нужный вид своей коже, смотреться в зеркало, разглаживать свою шею, превращенный в женщину и своими проколотыми ушами. Все это сохраняет его статуя в Сигее.

    Позднее он вполне стал воином, ибо нужда возвратила ему его пол. Зазвучал сигнал к сражению и - оружие не далеко. Сам меч, - говорит он, - притягивает к себе мужа. Впрочем, если бы он и после такой приманки продолжал оставаться девой, то смог бы и замуж выйти. Итак, вот вам перемена. Двойное, по крайней мере, чудовище: из мужа женщина, затем из женщины муж, хотя в противном случае не нужно было бы ни истину отрицать, ни в обмане признаваться. И тот, и другой вид изменения плох: один - против природы, другой же - во вред спасению.

    IV.3. Похоть еще отвратительнее изменила облик мужа с помощью одежды, нежели какие-либо опасения матери. Но все же почитается у вас тот, которого должно стыдиться, тот "дубинострелошкуроносец", который весь жребий своего прозвища свел на нет женской одеждой. Столь многое было позволено таинственной Лидии, что Геркулес был выставлен как продажная женщина в лице Омфалы, а Омфала - в лице Геркулеса. Где Диомед и кровавые стойла? Где Бусирис и погребальные жертвенники? Где триждыединый Герион? Палица Геркулеса желала издавать зловоние от их мозгов еще и тогда, когда ее оскорбляли благовониями. В то время как роскошь брала верх, уже удалялась пемзой старая кровь Гидры и кентавров на стрелах, для того, быть может, чтобы после уничтожения чудовищ эти стрелы скрепляли венок. Также и плечи благоразумной женщины или какой-нибудь благородной девы не решились бы войти под шкуру столь большого зверя, если только шкура эта не была размягчена, ослаблена и надушена, что, я думаю, и было сделано у Омфалы бальзамом или телином. Полагаю, что и грива претерпела гребень, дабы львиная шкура не обожгла нежную шею. Пасть набита волосами, собственные волосы оттенены среди львиных, спадающих на лоб, - вся поруганная львиная морда заревела бы, если б могла! Немея, если и правда имелся бы у местности какой-нибудь гений, определенно стонала: ведь тогда только она, оглянувшись вокруг, заметила, что потеряла льва. Каков же был знаменитый Геркулес в шелках Омфалы, представила Омфала, облеченная в шкуру Геркулеса.

    IV.4. Но и тот, кто сначала принял на себя труд жителя Теринфа, а после, в Олимпии, перестал быть мужчиной, - кулачный боец Клеомах", битый внутри своей кожи и, более того, достойный венка среди новианских "Фуллонов", - он, по заслугам упомянутый мимографом Лентулом в "Жителях Катины" , как поместил на место следов, оставленных кестами, кольца и браслеты, так и грубую шерсть эндромиды сбросил с себя с помощью одежды из тонкой ткани.

    IV.5. Следует обойти молчанием Фискона и Сарданапала, которые, если бы не были известны своей похотью, вообще бы не были иначе никому известны, как цари. Однако следует молчать, дабы и те не возмутились насчет некоторых ваших цезарей, столь же постыдных; чтобы не было вменено с собачьей настойчивостью указывать на цезаря - поистине Субнерона, более нечестивого, нежели Фискон, и более изнеженного, чем Сарданапал.

    IV.6. Не теплее для мужа в здравом уме и сила пустой славы, заключенная в изменении одежды. Всякое стремление есть зной. Но когда это стремление превращается в горячую страсть, тогда из жажды славы возгорается пламя. И вот ты видишь великого царя, пылающего от этого трута, царя, уступающего только славе. Он победил индийское племя, и сам был побежден мидийской одеждой. Отбросив триумфальные доспехи, он ушел в покоренные восточные ткани. Свою грудь, испещренную царапинами от покрывавших ее доспехов, все еще тяжко дышащую от трудов войны, он обнажил роскошным одеянием и угасил мягко овевающим шелком. Македонянин не был бы достаточно спесив душой, если бы не услаждал его также пышный наряд. Да и сами философы, я полагаю, стремятся к вещам такого рода.

    IV.7. Однако я слышу, что и в пурпуре занимались философией. Если в пурпуре, то почему не в плетеных сандалиях? Обуваться если не в золото, то в пурпур, менее всего подобает греческому образу жизни. Впрочем, некто вышел и в пурпурных тканях, и обутый в золото. Но он вышел, по крайней мере, достойно - с кимвалом, дабы что-нибудь было созвучно его вакхическим одеяниям. Поэтому, если бы в тех местах лаял из бочки Диоген, он не попрал бы его измазанными глиной ногами, что испытали на себе пиршественные ложи Платона, но без сомнения отнес бы всего Эмпедокла в храм Клоацины, чтобы тот, кто в безумии вообразил себя небожителем, сначала приветствовал своих сестер, а затем людей.

    IV.8. Итак, пусть будет справедливо пронзать острием, показывать пальцем и кивать на такие одежды, которые изменяют природе и скромности. Одним словом, если кто с Менандровой роскошью будет тащить красивую одежду по земле, то пусть, как и комический поэт, услышит около себя: "Какую хламиду губит этот безумец!". Но, поскольку уже давно упразднена цензорская строгость, сколь много предоставляет путаница для наблюдательного взора: вольноотпущенники в одежде всадников, поротые рабы в одежде свободных людей, сдавшиеся на милость победителя в одежде благородных, деревенщина в одежде столичных горожан, шуты в одежде для срорума, язычники в одежде воинов; могильщик, сводник, ланиста одеваются вместе с тобой.

    IV.9. Обрати внимание и на женщин. Ты можешь видеть, как Цецина Север авторитетно запечатлел в сенате, чтобы матроны не появлялись на публике без столы. Наконец, по постановлению авгура Лентула, той женщине, которая таким образом впадет в непотребство, было назначено наказание за бесстыдство, поскольку доносчики и поборники достоинства одежды как препятствия к распространению сводничества, старательно отучали от некоторых вещей. А ныне, занимаясь сводничеством по отношению к самим себе, женщины, дабы облегчить к себе доступ, торжественно отреклись и от столы и нижней туники, и от сандалий и высокой прически; отреклись также от носилок и кресел, в которых они по-домашнему и тайно находились даже на публике. Но один гасит свои светильники, другой зажигает чужие. Посмотри на проституток - торжище публичной похоти! Посмотри на лесбиянок! А если для тебя предпочтительнее отвести глаза от такого позора убитой прилюдно чистоты, взгляни тогда на дам высокого света: ужо увидишь "матрон"!

    IV.10. И всякий раз, когда шелковая ткань овевает надсмотрщиков общественных уборных и утешает ожерельями их шею, которая еще грязнее их рабочего места, и нанизывает на руки, - свидетельницы всех постыдных дел, - браслеты, которые даже сами матроны неразумно присвоили себе из подарков храбрых мужей, а нечистую голень облекает в чистый или красной кожи сапог, - почему ты не смотришь также и на эти одеяния, или на те, которые обличием своей новизны ложно выставляют напоказ религиозные чувства? Когда люди оказываются посвящены Церрере на основании совершенно белого одеяния, служащей особым признаком повязки и привилегии меховой шапки; когда из-за противоположенного стремления к черной одежде и мрачной овчине на голове другие люди бегут на горы Беллоны; когда одеяние с широкой пурпурной полосой и накинутые сверху красноцветные галатий-ские покровы прославляют Сатурна; когда этот же самый плащ, лишь более причудливо одетый, и сандалии на греческий манер лестны для Эскулапа; насколько больше, пожалуй, ты станешь уличать и осаждать своими взорами пресловутый паллий - ответчика хотя и за легкий и непринужденный; но все же предрассудок? Однако поскольку он впервые облек и ту мудрость, которая отвергла пустые предрассудки, именно паллий - воистину священная одежда; жрец, вознесенный превыше всех одеяний и пеп-лосов, превыше всех вершин и титулов. Я убеждаю: опусти глаза и почти одежду - обличительницу твоего единственного заблуждения.

    V.I. Итак, говоришь ты, стало быть, от тоги к паллию? А что, если и от диадемы со скипетром? Разве иным образом изменился Анахарсис, когда царству Скифии предпочел философию? Пусть в целом и нет специфических признаков у человека, перешедшего к лучшему, но есть эта одежда, которая вполне может считаться таковым признаком.

    Прежде всего обрати также внимание на его простое надевание, которое, как известно, не вызывает отвращения. Нет нужды и в умельце, который бы накануне для начала сформировал складки, потом перевел бы их на липовые лубки и все строение стянутого умбона поручил бы стражам-щипцам; который бы затем, с рассветом, прежде охватив поясом тунику, которую было бы лучше выткать более умеренного размера, снова приведя в порядок умбон, а также, если что-то растрепалось, вновь придав форму, спустил бы одну часть слева, а ее охват, из которого рождается пазуха, отвел бы, предварительно убрав дощечки с лопаток; после этого же, оставив свободной правую руку, свел бы этот охват на левую сторону вместе с другим подобным дощатым настилом, предназначенным для спины, чтобы таким вот образом поклажа одевала человека.

    V.2. Наконец, я спрошу твою совесть: как, прежде всего, ты чувствуешь себя в тоге, одетым или нагруженным? Имеешь ли ты на себе платье или работаешь насилыциком грузов? Если ты будешь отрицать очевидный ответ, я последую за тобой домой и увижу, что прямо с порога ты поспешишь сделать. В самом деле, сложение никакой другой одежды не приветствуется людьми так, как снятие с себя тогии Мы уж ничего не говорим о башмаках - свойственном тоге пыточном орудии - защите ног грязнейшей, но вместе с тем и ложной. Ибо кому, пожалуй, не полезнее мерзнуть и в жару и в холод с босыми ногами, нежели со скованными обувью? Большую поддержку для ходьбы - сапоги из сыромятной кожи - предусмотрели для изнеженных людей сапожные мастерские Венетии!

    V.3. Но все же нет ничего удобнее плаща, даже если он двойной, как у Кратета. Никогда не возникает никакой задержки при одевании, ибо все его предназначение - облекать без труда. Одеться можно одним обертыванием, которое ни в каком месте, по крайней мере, не оказывается бесчеловечным. Так паллий облекает все части человеческого тела. Он, по желанию, открывает или закрывает плечо; вообще же - плотно к нему прилегает. Он нисколько не жмет, нисколько не тянет, нисколько не заботится о надежности складок, легко управляет собой, легко приводится в прежний порядок. Даже когда его снимают, он не вверяется назавтра никакому мучению. Если имеется какая-нибудь нижняя рубашка, плащ свободен от пытки пояса. Если надеваются башмаки - отлично, но босые ноги определенно более мужественны, нежели обутые.

    V.4. Это, между тем, - в защиту паллия, раз уж ты вызвал его по имени в народное собрание. Впрочем, вот он уже и сам выступает с апелляцией по своему делу. "Я, - говорит плащ, - ничего не должен ни форуму, ни Марсову полю, ни курии. Я не бодрствую по обязанности, не занимаю наперед ростры, не охраняю преторий. Я не чувствую запаха сточных канав, не признаю ограды, не ломаю скамьи, не нарушаю права, не лаю судебные речи, не сужу, не служу, не правлю. Я удалился от народа. Моя забота - во мне самом. Я не забочусь ни о чем другом, кроме того, чтобы не иметь заботы. Лучше наслаждаться жизнью в отдалении, чем на виду.

    Но ленивого ты станешь бранить: разумеется, надо жить для родины, власти и дела! Было когда-то такое высказывание: "Никто не рождается для другого, кто умрет для себя". Однако, когда речь доходит до Эпикуров и Зенонов, ты всех наставников безмятежности, которые освятили ее именем высочайшего и единственного наслаждения, называешь мудрецами.

    V.5. Впрочем, мне также будет позволено приносить чуть ли не общественную пользу. Я имею обыкновение где-нибудь, с края или возвышения, произносить целительные для нравов речи, которые скорее, чем твои труды, принесут выздоровление общественным делам, городам и странам. Ибо если мы вместе с тобой коснемся острых вопросов, то выяснится, что тога причинила больше бед государству, нежели панцирь. Я же, напротив, не льщу никаким порокам, не щажу никаких старческих болезней, не даю пощады никакой парше. Я выжигаю клеймо на тщеславии, по причине которого Марк Туллий купил за пятьсот тысяч сестерциев круглый стол из лимонного дерева, Азиний Галл за стол из той же самой Мавритании выложил вдвое больше (О, сколь дорого оценили они пятна на древесине!), а Сулла замышляет блюдо весом в сто фунтов! Я серьезно опасаюсь, как бы не оказалось слишком маленьким коромысло весов, когда раб Клавдий Друзиллан строит поднос в пятьсот фунтов, необходимый, быть может, для описанных выше столов. Если для этого подноса была построена мастерская, то должен был быть построен и триклиний.

    V.6. Равным образом я погружаю скальпель в ту жестокость, движимый которой Ведий Поллион бросал своих рабов на съедение муренам: вот вам и новое развлечение жестокости - наземные хищники без клыков, когтей и рогов! Из рыб ему было угодно делать свирепых зверей, во всяком случае, из тех, которые тотчас должны были быть сварены, с тем, чтобы он мог отведать в их внутренностях куски тел своих рабов. Я перерезаю глотку, побуждаемый которой оратор Гортензий смог первым убить ради удовлетворения своего чревоугодия павлина, а Ауфидий Люркон первый обезобразил тела этих птиц откормкой, добившись путем принудительного питания неестественного вкуса. Азиний Целер заплатил за блюдо из одной краснобородки шесть тысяч сестерциев. Актер Эзоп приготовил кушанье из птиц такой же стоимости, некоторые из которых были певчие и говорящие, в сто тысяч сестерциев, а его сын и после такой закуски смог жаждать чего-либо еще более дорогостоящего. Он вкушал жемчужины, которые уже самим названием стоят дорого, для того, полагаю, чтобы обедать не беднее отца.

    V.7. Я молчу о Неронах, Апициях и Руфах. Я прощу порочность Скавра, игру в кости Курия, пьянство Антония. Однако помни, что они в числе многих других были одеты в тогу. Каковых людей нелегко найти под плащом. Кто же извлечет и превратит в пар этот гной общества, как не речь, облеченная в паллий?"

    VI.1. "Ты убедил меня, - продолжает он, - своей речью, самым мудрым снадобьем. Но даже если язык молчит, или отнятый немотой, или удерживаемый робостью, - ведь философия довольствуется и безъязыкой жизнью, - звук издает само одеяние. Так, в конце концов, философа слышат, пока его видят. Уже своим приходом я повергаю наземь пороки. Кто не страдает всякий раз, когда видит своего обличителя? Какой противник может своим взором победить того, кого не может победить своим разумом? Велико благодеяние плаща, в размышлении о котором даже дурные нравы заливаются краской.

    VI.2. Пусть ныне философия увидит, что полезно. Конечно, не только она со мной. Есть у меня и другие искусства, полезные в общественной жизни. В меня облачается и первый создатель письменности, и первый истолкователь речи, и первый математик, и грамматик, и ритор, и софист, и медик, и поэт, и тот, кто ударами по струнам извлекает музыку, и изучающий астрономию, и занимающийся магией. Все свободные искусства покрываются четырьмя моими концами. Уж конечно, будет возмутительно: "От тоги к паллию!"

    Но это говорит плащ. Я же добавлю к этому связь с божественным образом мыслей и учением. Радуйся, плащ, и ликуй! Тебя удостоила лучшая философия с тех пор, как ты начал одевать христианина.

    Примечания
    1 Трактат датируется по упоминанию "тройной доблести нынешней власти" (II.7) - правление Септимия Севера и двух его сыновей в 208-211 гг.

    Текст по изданию: Тертуллиан. О плаще. Пер. с лат. А.Я.Тыжова. Составление, сопроводительные статьи, комментарии Ю.С.Довженко. СПб.: Алетейя, 2000. 216 с.


     

     

    Тертуллиан

     О плоти Христа

    1. Те, которые стремятся поколебать веру в воскресение (несомненную до появления этих родичей саддукеев1), отрицая притом что подобная надежда относится и к плоти, – конечно, своими утвержденими сводят на нет и плоть Христову, ибо полагают, что ее или вовсе не было, или же она, во всяком случае, не была человеческой. Ведь если бы она была признана человеческой, они осудили бы сами себя: то, что воскресло во Христе, несомненно воскресает. Стало быть, нам нужно укрепить чаяние плоти тем же, чем они их разрушают. Рассмотрим телесную сущность (corporalis substantia) Господа, ибо о духовной (spiritualis) нет сомнений. Зададим вопрос о подлинности ее и ее свойстве – была ли она у Него, откуда и какая. Разъяснение всего этого придаст законность и нашему воскресению.

    Чтобы отвергнуть плоть Христа, Маркион отрицал Его рождение; или, чтобы отвергнуть рождение, отверг и плоть, – для того разумеется, чтобы они не свидетельствовали взаимно в пользу друг друга: ибо нет рождения без плоти и нет плоти без рождения. Хотя сам он мог бы по своему еретическому своеволию либо отвергнуть рождение, допустив плоть (как Апеллес, его ученик, впоследствии покинувший его), либо, признав и плоть и рождение, иначе их истолковать (как соученик Апеллеса и тоже отступник, Валентин). Впрочем, тот, кто утверждал, что плоть Христа мнима, равно мог выдать и рождение Его за нечто призрачное, – а тем самым и зачатие, и тягость, и роды Девы, и все события Его детства приравнялись бы к мнимости (ιο δοκειν)2. Всем этим были бы введены в заблуждение те же глаза и те же чувства, которые обмануло ложное мнение о плоти.

    2. Рождение Христово ясно возвещается Гавриилом3, – но что [Маркиону] до ангела Создателя? И зачатие происходит во чреве Девы, – но что ему до Исайи, пророка Творца4? Промедления ненавистны тому, кто разом низводил Христа с небес5. "Долой – говорит он, – вечно тягостные цезаревы переписи, тесные постоялые дворы, грязные пеленки и жесткие ясли. Пусть не утруждают себя сонм ангельский, почитающий Господина своего ночью. Пастухи пусть лучше стерегут свой скот. И волхвы пусть не утруждают себя дальней дорогой: я отдаю им их золото6. Ироду надо быть лучше, чтобы не прославился Иеремия7. Но и младенца не нужно обрезать, чтобы не причинять боли; не нужно приносить его в храм, дабы не обременять родителей расходами на это. Не нужно отдавать его на руки Симеону8 дабы не печалить старца, которому назначено было затем умереть. Пусть молчит и упомянутая старуха9, чтобы не сглазить младенца".

    Вот такими, думаю я, советами, ты, Маркион, осмелился уничтожить столь многочисленные изначальные свидетельства о Христе, чтобы нельзя было утверждать существование Его плоти. Однако, спрашиваю я тебя, каким же авторитетом ты руководствуешься? Если ты пророк, то предскажи что-нибудь; если апостол, – проповедуй принародно; если апостольский муж, – будь единодушен с апостолами; если ты только христианин, – веруй в то, что передано. Если ты ничто из этого, – я с полным правом сказал бы: умри. Ведь ты уже мертв, ты, который не христианин, ибо не веришь в то, что, будучи принято с верой, делает людей христианами. И ты тем более мертв, чем более ты не христианин; хоть ты и был им, но отпал, отказавшись от того, во что прежде веровал: ты и сам признаешь это в каком-то письме, твои этого не отрицают, а наши подтверждают10. Итак, отвергая то, во что ты верил, ты отверг уже не веруя; но, отказавшись верить, ты поступил недостойно. Ибо, отвергая то, во что ты верил, ты показываешь, что прежде вера твоя была иной. Она была иной, ибо отвечала преданию; в свою очередь, то, что было передано, было истинно, потому что передано теми, кому дано было наставлять. Значит, оставив переданное, ты оставил истинное, на что у тебя не было никакого права. Впрочем, подобные возражения против всех ересей мы уже весьма обильно использовали в другом месте11. После них нам сейчас излишне повторяться, доискиваясь, почему ты счел, что Христос не рожден.

    3. Раз ты думаешь, что это зависело только от твоего решения, вполне естественно, что ты счел рождение Господне или невозможным, или не подобающим Богу. Но для Бога нет ничего невозможного, – кроме лишь того, чего Он не желает. Давай посмотрим, угодно ли было Ему родиться – ведь если Он желал этого, то мог родиться и родился. Скажу кратко. Если Богу не угодно было бы родиться (все равно по какой причине), Он не явил бы Себя в человеческом облике. Кто же, увидев человека, стал бы отрицать, что этот человек рожден? Поэтому: чем Он не пожелал быть, тем, конечно, не пожелал бы и казаться. Ведь если что-то не нравится, всякое представление о нем отвергается; и даже если кажется, что оно существует, – хоть на самом деле это и не так, – нет никакой разницы, есть оно или нет. Но очень важно, чтобы то, чего в действительности не существует, не создавало ложного впечатления. "Но, – говоришь ты, – Ему довольно было Самому знать об этом. Пусть люди и считают Его рожденным, если видели человека". Стало быть, насколько же достойнее и приличнее было Ему, действительно рожденному, принять человеческий облик, – если Он, по-твоему, намеревался принять тот же облик и не будучи рожден, с уроном для совести Своей? Она, по-твоему, допускала, что Он, не будучи рожденным, сносил вопреки ей, что Его считали рожденным. Объясни, чего же ради Христос, сознавая, кем Он был, выдавал Себя за того, кем не был? Ты не можешь сказать: "Если бы Он был рожден и действительно принял облик человеческий, то перестал бы быть Богом и, потеряв то, чем был, стал бы тем, чем не был". Ведь для Бога в положении Его нет никакой опасности. "Однако, – говоришь ты, – я потому отрицаю, что Бог поистине обратился в человека (так, чтобы Он и родился, и воплотился телесно), ибо необходимо, чтобы Тот, Кто не имеет предела, был также неизменяемым; а обращение в нечто есть конец прежнего состояния. Стало быть, не подобает обращение Тому, Кому не подобает предел".

    Разумеется, закон природы изменяемого таков, что оно не пребывает в том, что изменяется [в нем], и поскольку не пребывает, то погибает, раз вследствие изменения утрачивает прежнее свое бытие. Но нет ничего равного Богу: Его природа отлична от тварности всех вещей. Если, стало быть, все отличное от Бога, или то, от чего Он отличен, изменяясь, прекращает быть тем, чем было, то в чем же будет отличие Божества от прочих вещей, как не в противоположном [свойстве]: то есть, в способности Бога превращаться во все и вместе с тем оставаться, каков Он есть? А иначе Он будет ровней тому, что, изменившись, утратило прежнее свое состояние. А если Бог уж подавно не равен с ним во всем, то не равен и в исходе превращения.

    Ангелы Создателя принимали облик человеческий, – это ты когда-то прочел и поверил, что они имели подлинное тело, что ноги их омыл Авраам, что их руками был восхищен из Содома Лот и что ангел, боровшийся с человеком очень крепким телесно, возжелал освободиться от того, кто крепко держал его12. Значит, то, что дозволено было ангелам, стоящим ниже Бога, – именно, обратившись в телесность человеческую, остаться, тем не менее, ангелами, – это ты отнимаешь у Бога, более могущественного? Как будто бы Христос не мог, поистине облекшись в человека, оставаться Богом! Неужто и эти ангелы являлись как телесные призраки? Но этого ты не посмеешь утверждать. Ведь если у тебя ангелы принадлежат Творцу, как и Христос, то Он будет Христом того же Бога, что и ангелы, а они будут таковы же, каков Христос. Если бы те книги Писания, которые противоречат твоему мнению, ты в одном случае не отвергал бы так усердно, а в другом не подделывал, тебя смутило бы здесь Евангелие Иоанна, где говорится, что Дух, снизошедши в теле голубя, пребыл на Господе (1, 32; Матф, 3, 16). И хотя это был Дух, но голубь был столь же действительным, сколь и Дух, и Он не погубил свою сущность (substantia), приняв сущность чужую. Однако ты спрашиваешь, где же осталось тело голубя, когда Дух был вновь восхищен на небо, а равным образом и тело ангелов. Оно было восхищено таким же образом, каким было явлено. Если бы ты видел, как оно создавалось из ничего, ты знал бы, как оно уходит в ничто. Если начало его было невидимым, то таков же и конец. Однако в то время, как оно было видимо, оно обладало телесной плотностью. Невозможно, чтобы не существовало того, о чем говорит Писание.

    4. Итак, если ты не в силах отвергать воплощение (corporatio) ни по причине его невозможности, ни по причине его опасности для Бога, то тебе остается отвергнуть и обвинить его как недостойное. Ну, что же, начни, пожалуй, с самого рождения и подробно перечисли нечистоту всего, что порождает во чреве, – отвратительные сгустки влаги и крови, плоть, которая должна питаться этими нечистотами девять месяцев. Опиши, как чрево день ото дня набухает, становится тяжким, тревожным, беспокойным даже во сне, колеблющимся между отвращением к пище и обжорством. Напустись еще на трепет роженицы, который достоин почитания из-за опасности ее положения или по природе священен. Ты, конечно, ужасаешься при виде младенца, появившегося на свет увитым своими пеленами. Ты, конечно, погнушаешься им – ведь он омыт, он завернут в лоскутья, его смазывают маслом, над ним ласково воркуют.

    И это-то почтение, Маркион, ты отказываешься воздать природе? А как ты сам родился? Ты возненавидел рождающегося человека, – но любишь ли ты вообще кого-нибудь? Себя ты уж точно невзлюбил, раз отпал от церкви и веры Христовой. Однако если ты сам себе не нравишься или по-другому родился, – это твое дело. Христос, по крайней мере, возлюбил человека в его нечистоте. образовавшегося во чреве, появившегося посредством срамных членов, вскормленного с прибаутками. Ради него Он сошел с небес, ради него проповедовал, ради него подверг Себя уничижению даже до смерти, и смерти крестной (Филипп. 2,8). Конечно, Он возлюбил того, кого искупил такой ценою. Если Христос – от Творца, то Он возлюбил Свое, как и подобает. Если же Он – от другого Бога, то Он явил еще большую любовь, ибо искупил чужое. Стало быть, с человеком Он возлюбил и рождение его и даже плоть его. Ничто нельзя любить без того, что делает его тем, чем оно является. Устрани рождение – и покажи, где тогда человек; убери плоть – и представь того, кого Бог искупил. Если все это – человек, которого искупил Бог, то ты понуждаешь Его стыдиться того, что Он искупил, и считаешь недостойным того, кого Он не искупил бы, если бы не возлюбил. Преобразовав [первое наше] рождение небесным возрождением, Он спас плоть от всякого мучения – пораженную проказой очистил, слепую сделал зрячей, расслабленную – исполнил силы, бесноватую – усмирил, мертвую воскресил – и нам стыдиться этой плоти? Если бы в самом деле Он пожелал произойти от волчицы, от свиньи или от коровы и, облекшись плотью зверя или домашнего скота, проповедовал бы Царство небесное, то, я думаю, твой строгий суд возразил бы Ему, что это позорно для Бога, и недостойно Сына Божьего, а потому глуп тот, кто в это верит. Будет явно неразумно, если мы станем судить о Боге, руководствуясь нашим здравым смыслом. Но поразмысли, Маркион, [о таких словах], если ты не устранил их: Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых (1 Кор. 1, 27). Что же это за "немудрое"? Обращение человека к почитанию Бога истинного? Отречение от заблуждения? Учение справедливости, стыдливости, терпения, милосердия и невинности? Нет, все это, конечно, не есть "немудрое". Попробуй, стало быть, понять, что сказал [апостол]; и если тебе покажется, что ты понял это, тогда что будет столь же "глупо", как веровать в Бога рожденного, и притом от Девы, и к тому же во плоти, Который "погряз" во всех этих бесчестиях природы? Кто-то может сказать, что это вовсе не глупо, и есть еще кое-что, избранное Богом для покорения мудрости мира сего. И тем не менее, эта "мудрость" легче верит тому, что Юпитер стал быком или лебедем, чем Маркион тому, что Христос поистине стал человеком.

    5. Есть, конечно, и другие "немудрые" вещи, которые относятся к поношениям и страстям Господним. Или, может быть, скажут, что распятый Бог – это рассудительно? Это устрани, Маркион, и прежде всего это. Ибо что недостойнее для Бога, что постыднее для Него – родиться или умереть? Носить плоть или крест? Быть обрезанным или пригвожденным? Вскормленным или погребенным? Положенным в ясли или сокрытым во гробе? Ты станешь еще мудрее, если не поверишь и этому. И, однако, ты не будешь мудрым, если не станешь немудрым для мира и не уверуешь в немудрое Бога. Не потому ли ты оставил Христу его мучения, что Он, подобно призраку (ut phantasma), не испытывал от них человеческих ощущений? Прежде мы уже сказали, что так же легко Его можно было подвергнуть мнимому позору рождения и детства.

    Но теперь, губитель истины, ответь мне на следующее. Разве не воистину распят Бог? Разве не воистину Он умер, потому что был распят? И разве не воистину воскрес, – потому что действительно умер? Значит, Павел ложно установил, чтобы среди нас знали только Иисуса распятого (1 Кор. 2,2)? Ложно вещал о погребении? Ложно внушал о Воскресении? Тогда, значит, ложна вся вера наша и призрачна надежда на Христа? Ты преступнее всех людей, ибо оправдываешь убийц Бога. Если Христос вправду ничего не претерпел, Он ничего не претерпел и от них. Пощади единственную надежду целого мира. К чему ты устраняешь позор, необходимый для веры? Все, что недостойно Бога, для меня полезно. Я спасен, если не постыжусь Господа моего. Кто, – говорил Он, – Меня постыдится, того и Я постыжусь (Матф. 10,33). Кроме этих, я не нахожу причин для стыда, которые показывали бы, что я, презрев стыд, счастливо бесстыден и спасительно глуп. Сын Божий распят – это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий – это совершенно достоверно, ибо нелепо; и, погребенный, воскрес – это несомненно, ибо невозможно.

    Но как все это было в Нем истинно, если Сам Он не был настоящим, если и впрямь не имел в себе такого, что распиналось, умирало, погребалось и воскресало, – то есть плоти, пропитанной кровью, утвержденной костями, пронизанной нервами, оплетенной жилами, которая способна была родиться и умереть? Плоти без сомнения человеческой, ибо от человека рожденной? Поэтому она должна быть смертна во Христе, ибо Христос есть человек и Сын человеческий. Ибо как же Христос человек и Сын человеческий, если в Нем нет человеческого и Он не от человека? Разве только человек есть нечто иное, нежели плоть, или плоть человеческая происходит откуда-то еще, а не от человека; или Мария есть нечто иное, нежели человек, или человек – это Маркионов Бог13. В другом случае Христос не назывался бы человеком – без плоти, – не назывался бы и Сыном человеческим – без родительницы человеческой. Равно Он не назывался бы Богом без Духа Божьего, а Сыном Божьим – без Бога-Отца.

    Итак, свойство той и другой природы (substantia) явило нам человека и Бога: здесь – рожденного, там – Нерожденного, здесь – телесного, там – Духовного, здесь слабого, там – Пресильного, здесь – умирающего, там – Живущего. Эти свойства обоих состояний, Божественного и человеческого, вне сомнения, с равной достоверностью засвидетельствованы для обеих природ – и для духа, и для плоти. Чудеса засвидетельствовали Дух Божий, страсти – плоть человеческую. Если чудодействия не без Духа, то и страсти не без плоти; если плоть со страстями ее была воображаемая, то и Дух с его чудодействиями не был настоящим. Что же ты разделяешь Христа надвое своей ложью? Он был истинен в цельности Своей. Поверь, Он предпочел родиться, нежели обманываться в чем-то и прежде всего в Себе Самом: носить плоть, прочную без костей, сильную без жил, кровоточащую без крови, покрытую без кожи, алчущую без голода, едящую без зубов, говорящую без языка, так что речь ее являлась слуху как призрак от воображаемого звука. Тогда, значит, Он был призраком и после Воскресения, когда предложил ученикам осмотреть руки и ноги Свои, говоря: Взгляните, вот Я; ибо дух не имеет костей, а вы видите, что Я имею (Лук. 24, 39). Это, без сомнения, руки, ноги и кости, которые имеет не дух, но плоть. Как объясняешь ты эти слова, Маркион, ты, выводящий Иисуса от Бога наилучшего, простого и только благого? Взгляни-ка: Он обманывает, заблуждает и затуманивает очи всех, чувства всех, которые подходят и осязают. Уж по этой причине тебе следовало бы выводить Христа не с неба, а из какой-нибудь шайки шарлатанов, представлять Его не Богом помимо человека, а просто человеком, магом, не жрецом спасения, а театральным актером, не воскресителем мертвых, а губителем живых. Но Он все же родился – даже если и был просто магом.

    6. Однако кое-какие ученики сего Понтийца, мнящие себя умнее наставника, допускают во Христе действительность плоти, – не переставая, впрочем, отрицать Его рождение. "Он, – говорят, – мог иметь плоть, но отнюдь не рожденную". Значит, как обычно говорится, попали мы из огня да в полымя, от Маркиона к Апеллесу, который, покинув учение Маркионово, пал плотью к женщине, а потом был вознесен духом до девицы Филумены, и ею был побужден проповедовать действительность плоти Христовой, но без рождения. И этому ангелу Филумены апостол ответствовал бы теми же самыми словами, коими уже тогда предвозвестил его, говоря: Если бы ангел с неба благовествовал вам иначе, чем мы благовествовали, да будет анафема (Галат. 1,8).

    Возразим мы и на то, что они измышляют сверх этого. Они признают, что Христос действительно имел тело. Какова же его материя, если не того свойства, в каком она являлась? Откуда тело, если тело – не плоть? Откуда плоть, если она не рождена – ведь она должна родиться, дабы стать тем, что рождается. "От звезд, – отвечают они, – и от субстанций вышнего мира Он получил плоть"; и при этом добавляют, что не нужно удивляться телу без рождения, ибо и у нас ангелам можно было являться во плоти без участия чрева. Мы признаем, что говорят и такое; но как быть с тем, что при этом вера одного толка заимствует свои доказательства у другой веры, на которую нападает? Что общего с Моисеем у того, кто отвергает Бога Моисеева? Если Бог другой, то и дела Его будут другие. Но пусть все еретики пользуются Писанием Того, чьим миром они также пользуются. Против них будет и то свидетельство суда, что свои поношения они воздвигают на собственных Его примерах. Истине легко одержать верх, даже и не выдвигая против них таких возражений. Итак, те, которые рассуждают о плоти Христа по примеру плоти ангелов, говоря, что Он не рожден, хотя имеет плоть, – те пусть сравнят причины, по каким являлись во плоти Христос и ангелы. Ни один из ангелов никогда не сходил для того, чтобы быть распятым, чтобы претерпеть смерть и от смерти воскреснуть. Если никогда не было подобной причины для воплощения ангелов, то вот тебе и объяснение, почему они получали плоть, не рождаясь. Они не приходили, чтобы умереть, значит, и не для того, чтобы родиться.

    А Христос, Который действительно послан был для смерти, должен был поэтому обязательно и родиться, чтобы Он мог умереть. Умирает обыкновенно лишь то, что рождается. У рождения со смертью взаимный долг. Назначенность к смерти есть причина рождения. Если Христос умер по закону того, что умирает, а умирает то, что рождается, то отсюда следовало или, лучше сказать, этому предшествовало, что Он и родился по закону того, что рождается; ибо и умереть Он должен был по закону того самого, что умирает именно потому, что рождается. Негоже было бы не родиться по тому самому закону, по какому подобало умереть. "Но тогда между двумя ангелами Сам Господь явился Аврааму во плоти, но без рождения"14, – а вот на это как раз была другая причина. Впрочем, вы не признаете этого, ибо не признаете того Христа, Который уже тогда и обращался к роду человеческому, и освобождал, и судил его в облике плоти, которая не была еще рождена, ибо не была назначена к смерти прежде, чем возвещено было о Его рождении и смерти.

    Итак, пусть они [маркиониты] докажут, что ангелы эти получили плотскую сущность (substantia) от звезд. Но если не могут доказать, – об этом ведь нет ничего в Писании, – то не оттуда и плоть Христова, к которой они приноровляют пример ангелов. Понятно, что ангелы носили не собственную плоть, поскольку это духовные субстанции и, если имеют тело, то особого рода; на время, впрочем, они способны преображаться в человеческое тело, дабы могли являться людям и общаться с ними. Поэтому, раз не сказано, откуда они получили свою плоть, то нашему разуму (intellectus) не пристало сомневаться, что это свойство ангельского могущества – принимать телесный облик, но не из материи. "Но, – говоришь ты, – сколь более подходит им брать его из материи!" Однако об этом ничего не известно, ибо Писание сего не указывает. Впрочем, если они способны делать себя тем, чем не являются по своей природе, то почему они не могут создать себя не из материи (ex nulla substantia)? Если они становятся тем, чем не являются, почему не из того, что не существует? Однако то, что не существует, если и возникает, то из ничего (ex nihilo). Поэтому не спрашивается и не показывается, что сталось после с их телами. То, что возникло из ничего, в ничто и обратилось. Те, которые могут обратить самих себя в плоть, способны и само ничто обратить в нее. Изменить природу есть большее дело, чем создать материю. Но если бы даже ангелам необходимо было заимствовать плоть из материи, то, конечно, более вероятно, что из земной материи, нежели из какого-нибудь рода небесной субстанции: ведь эта плоть оказалась до того земного свойства, что питалась земною пищей. Могло, конечно, статься, что и звездная плоть, хоть и не была земной, питалась земною пищей таким же образом, каким земная плоть питалась пищею небесной, хотя и не была небесной. Ведь мы читали, что манна была пищей для народа: Хлеб ангелов, – говорит [Писание], – ел человек (Пс. 77, 25). Этим, впрочем, отнюдь не умаляется совершенно особое свойство плоти Господней, которая имела другое предназначение. Тому, Кто намеревался быть действительным человеком вплоть до самой смерти, подобало облечься в ту плоть, которой свойственна смерть; но плоти, которой свойственна смерть, предшествует рождение.

    7. Впрочем, всякий раз, как заходит спор о рождении, все отвергающие его на том основании, что оно предрешает действительность плоти во Христе, настаивают, что Господь Сам отрицает Свое рождение, ибо сказал: Кто мать Моя, и кто братья Мои? (Матф. 12, 48). Поэтому пусть и Апеллес выслушает то, что мы уже ответили на это в той книге, где опровергли его евангелие15, а именно – следует рассмотреть основание этого изречения. Прежде всего, никто никогда не сообщил бы Ему, что мать и братья Его стояли вне дома (ср. 46-47), если бы не знали наверное, что у Него есть мать и братья, именно те самые, о которых сообщили и которых либо знали прежде, либо узнали тогда в том месте (допустим, что ереси удалили это из Евангелия); ибо люди, удивлявшиеся учению Его, говорили, что прекрасно знают и мнимого отца Его – Иосифа плотника, и мать Марию, и братьев, и сестер Его. "Но они ради искушения сообщили Ему о матери и братьях, которых Он не имел". – Об этом Писание не говорит, хотя во всех прочих случаях не умалчивает о том, что делалось против Него ради искушения: Вот, – говорит оно, – встал законоучитель, чтобы искусить Его (Лук. 10, 25), и в другом месте: И приступили к Нему фарисеи, искушая Его (Матф. 19, 3). И здесь никто не препятствовал указать, что это было сделано ради искушения. А что ты привносишь от себя помимо Писания, того я не принимаю. Затем, должна наличествовать и основа для искушения. В чем думали они искусить Его? В том, конечно, был Он рожден или нет, Если бы Своим ответом Он отверг это, искуситель непременно сообщил бы об этом.

    Но никакое искушение, стремящееся узнать то, в сомнении о чем искушает, не возникает столь внезапно, чтобы ему не предшествовал вопрос, который, внося сомнение, возбуждает искушение. А если рождение Христово никогда не составляло вопроса, для чего же ты тщишься доказать, что они путем искушения захотели узнать то, в чем никогда и не сомневались? Добавим сюда еще и следующее: даже если бы нужно было искусить Его относительно рождения, то искушали бы Его, конечно, не так – не сообщением о тех лицах, которых могло не быть, даже если Христос родился. Все мы рождаемся, но не все имеем братьев или мать. К тому же, можно скорее иметь отца, чем мать, и дядей, чем братьев. Искушение о рождении и не было разумно потому именно, что рождение могло быть известно и без упоминания матери и братьев. Более вероятно, что они, хорошо зная, что у Него есть мать и братья, скорее стали бы искушать Его относительно божественности: знает ли Он, находясь внутри [дома], что происходит снаружи, не изобличится ли Он в ложном указании на присутствие тех лиц, коих на самом деле не было. Но в таком случае, – не говоря уж о том, что само искушение не хитро, – могло выйти, что о тех, кто, как Ему возвестили, стоит снаружи, Он уже наверное знал, что они отсутствуют, – или по здоровью, или по делам, или задержались в пути. Никто не искушает, зная, что может навлечь на себя позор этим искушением.

    Поскольку, стало быть, нет никакого основания для искушения, то подтверждается истинность сообщения, что на самом деле мать Его и братья Его пришли раньше. Но пусть теперь Апеллес узнает и причину, по которой Господь в Своем ответе отказался от присутствовавших матери и братьев. Братья Господа не верили в Него (Иоан. 7,5), как сказано в Евангелии, изданном до Маркиона. Не показано и то, что мать Его пребывала с Ним в постоянном общении; напротив, Марфа и Мария совершали это часто16. Как раз здесь и проявляется их неверие: когда Он учил пути жизненному, когда проповедовал Царство Божье, когда старался исцелять недуги и пороки, – тогда родные оставляли Его, в то время как чужие были с Ним. Наконец, они приходят и останавливаются снаружи, и не входят, и, видно, не думают о том, что делается внутри, – во всяком случае, не дожидаются Его, как будто пришли с чем-то более необходимым, нежели то, чем Он тогда особенно был занят. Но больше того, они Его прерывают и хотят оторвать от столь великого дела. Спрашиваю тебя, Апеллес, или тебя, Маркион, – если бы как-нибудь тебя, сидящего за игральной доской17, бьющегося об заклад в игре актеров или состязании колесниц, отвлекли подобным сообщением, – неужто ты не воскликнул бы: "Кто мать моя?" или "Кто братья мои?". А Христу, проповедующему и доказывающему Бога, исполняющему Закон и Пророков, рассеивающему мрак прежнего века, – Ему недостойно было воспользоваться такими словами для порицания неверия вовне стоящих или для осуждения неблаговременно отрывающих Его от дела? Кроме того, для отрицания рождения больше подошли бы и другое место, и другое время, и другой способ выражения – не тот, которым мог бы воспользоваться всякий, у кого есть мать или братья, – ибо возмущение не отрицает родителей, а порицает их. Потому-то Он поставил других выше и указал основание для такого возвышения – внимание к Его словам, – и тем ясно дал понять, в каком смысле отверг Он мать и братьев. Ибо по какой причине Он усыновил тех, которые прилепились к Нему, по той же отринул тех, кто удалился от Него. Христос обыкновенно Сам исполняет то, чему учит других. Поэтому, каково было бы, если бы Он, поучая не ценить мать и братьев столь же высоко, сколь и Слово Божье, Сам оставил бы Слово Божье после сообщения о матери и братьях? Следовательно, Он отверг родственников Своих, как и учил отвергать их ради дела Божьего.

    А с другой стороны, в удаленной матери Его можно видеть фигуральное выражение синагоги, а в неверующих братьях – иудеев. В их лице снаружи стоял Израиль; а новые ученики, слушавшие Его внутри, веровавшие во Христа и приближенные к Нему, обозначали Церковь, которую Он нарек лучшей матерью и более достойным братством, отрекшись от Своего плотского рода. В этом именно смысле ответствовал Он на возглас [женщины], – не отрекаясь от сосцов материнских и чрева, но представляя более счастливыми тех, кои внимают слову Божьему (Лук. 11, 27-28).

    8. Одних лишь этих мест (ими, кажется, более всего вдохновлены были Маркион и Апеллес), истолкованных согласно истине подлинного и неповрежденного Евангелия, должно было вполне хватить для доказательства человеческой плоти во Христе через обоснование рождения Его. Но если и последователи Апеллеса особенно настаивают на позорности плоти, будучи убеждены, что она дана соблазненным душам от известного огненного владыки зла18 и потому недостойна Христа, а Ему подобала субстанция от звезд, – то я должен побить их их же собственным оружием. Признают они некоего знаменитого ангела, который устроил этот мир и после устроения его впал в раскаяние. Об этом мы тоже говорили в своем месте – есть у нас небольшая книга против них19 о том, совершил ли нечто достойное раскаяние тот, кто имел дух, волю и могущество Христа для такого дела, – ибо они представляют себе ангела в виде заблудшей овцы. Стало быть, [сотворенный] мир есть преступление, – как о том свидетельствует раскаяние Творца его, – если признать при этом, что всякое раскаяние есть признание преступления (confessio delicti), ибо имеет место только в преступлении.

    Если мир есть грех, поскольку он сам и его члены суть тело, тогда грехом будет и небо и с ним все небесное. Но если небесное греховно, тогда греховно все, что оттуда заимствовано и оттуда произошло: ибо дурное дерево неизбежно приносит и плоды дурные (Матф. 7, 17). Стало быть, плоть Христова, если она образована из небесных [субстанций], состоит из элементов (elementa) греха, грешница по грешному своему происхождению, и будет равна уже той, то есть нашей субстанции, которую они, по грешности ее, не считают достойной Христа. Итак, нет никакой разницы в бесчестии, – измышляют ли те, кому нелюбезна наша материя, другую, более чистого вида, или признают ту же самую, то есть нашу, – потому что небесная никак не могла быть лучше. Ясное дело, мы читали: Первый человек из персти земной, второй человек – с неба (1 Кор. 15, 47). Это, впрочем, не относится к различию материи, но просто прежней земной субстанции (плоти первого человека, то есть Адама) апостол противопоставляет небесную от Духа субстанцию второго человека, то есть Христа. Именно поэтому он относит небесного человека к Духу, а не к плоти: отсюда ясно, что те, кого он сравнивает с Ним, в этой плоти земной становятся небесными благодаря Духу. Ведь если бы Христос и по плоти был небесным, то к Нему не приравнивались бы те, которые по плоти своей не небесны. Значит, если они, становясь небесными, как и Христос, носят земную субстанцию плоти, то этим еще раз подтверждается, что и Сам Христос был небесным во плоти земной, каковы те, кто приравнивается к Нему.

    9. Добавим к этому следующее: то, что возникает из другого и в силу этого является иным по сравнению с тем, из чего возникло, не может быть иным до такой степени, чтобы не сохранить ничего от источника своего возникновения. Никакая материя не лишена свидетельства своего происхождения, даже если изменяется в новое качество. Во всяком случае, тело наше, – а что оно образовано из глины, это истина, которая проникла даже в предания язычников20, – выдает свое происхождение из двух элементов: плотью – из земли, а кровью – из воды. Ибо, – хоть по свойствам оно будет иметь иной вид, а именно потому, что из одного сделалось другим, – что, в конце концов, есть кровь, как не красная жидкость? Что есть плоть, как не земля, принявшая определенные формы? Рассмотри отдельные свойства: мускулы подобны глыбам земли, кости – скалам, даже вокруг сосцов есть какие-то небольшие уплотнения; взгляни на крепкое сплетение жил – оно напоминает отростки корней, взгляни на густые разветвления сосудов – они словно извилины ручьев, на поросли пуха – они как мхи, волосы – словно стебли: наконец, само сокровенное хранилище костного мозга – словно рудоносные жилы плоти. Все эти знаки земного происхождения были и у Христа, и как раз они-то скрыли Его как Сына Божьего: ибо Его считали просто человеком, имеющим человеческое же тело.

    Или вы укажите в Нем что-нибудь небесное, испрошенное у звезд Медведицы, у Плеяд или Гиад. Ибо все, что мы перечислили, свидетельствует в Нем о земной плоти, подобной нашей. Но ничего нового, ничего чужеродного я в Нем не замечаю. Вообще же люди удивлялись только словам и делам, учению и добродетели Христа как человека. Если бы замечалась в Нем какая-то телесная необычность, это также вызвало бы удивление. Но в Его земной плоти не было ничего примечательного; она лишь показывала, сколь достойны удивления прочие Его свойства, – ибо говорили: Откуда у Него это учение и эти чудеса? (Матф. 13, 54). Это говорили даже те, кто с презрением взирал на Его облик, настолько тело Его было лишено человеческого величия, не говоря уже о небесном блеске. Хотя и у нас пророки умалчивают о невзрачном Его облике, сами страсти и сами поношения говорят об этом: страсти, в частности, свидетельствуют о плоти человеческой, а поношения – о ее невзрачности21. Дерзнул бы кто-нибудь хоть кончиком ногтя поцарапать тело небесной красоты или оскорбить чело оплеванием, если бы оно не заслуживало этого? Что же ты называешь плоть небесной, не зная ни одного свидетельства небесного ее происхождения? Почему ты отрицаешь ее земную природу, доказательство чего налицо? Он голодал при дьяволе, жаждал при самаритянке, проливал слезы над Лазарем, трепетал пред смертью; ибо, говорит Он, плоть слаба (Матф. 26, 41; Марк. 14, 38). Наконец, Он пролил кровь Свою. Все это, полагаю, знаки небесные. Но как, спрашиваю еще раз, Он мог подвергнуться поношению и страданию, если бы в Его плоти сверкала хоть малая часть небесного величия? Из этого мы делаем вывод, что плоть Его не имела ничего небесного, ибо Он был доступен поношению и страданию.

    10. Теперь я обращаюсь к другим, которые тоже себе на уме и утверждают, что плоть Христова душевна (animalis), потому что раз душа стала плотью, то и плоть стала душою, и как плоть душевна, так душа – плотская. И здесь тоже я доискиваюсь причин. Если Христос, чтобы спасти душу, принял эту душу в Себя, – ибо она не могла быть спасена иначе, как через Него, – то я не вижу причин, почему, облекшись плотью, Он должен был сделать и плоть эту душевной: как будто Он не мог спасти душу иначе, чем сделав ее плотской. Но если Он спасает наши души – не только не плотские, но и отделенные от плоти, то сколь легче было Ему спасти ту душу, которую Он принял Сам, хоть она и не была плотской! Далее, поскольку они полагают, что Христос пришел избавить не тело, но одну лишь душу, то крайне странно, прежде всего, что, намереваясь избавить одну только душу, Он сделал ее телом такого рода, которое и не собирался спасать. Затем, если Он намеревался освободить наши души с помощью той, которую принял, то эта последняя должна была уподобиться нашей, то есть принять нашу форму; а сколь бы таинственной по облику своему ни была наша душа, она во всяком случае не имеет плотского вида. Кроме того, если Он имел душу плотскую, Он не спас нашу душу, ибо наша душа не плотская. Далее, если Он спас не нашу душу, ибо спас душу плотскую, то нам не доставил ничего, потому что спас не нашу душу. Но та душа, которая не наша, и не должна была приуготовляться к спасению именно как душа плотская. Ведь она не подвергалась бы опасности, если бы не была наша, то есть неплотская. Однако хорошо известно, что она спасена. Значит, она не была плотской; и она была нашей, той, которую надлежало спасать, потому что ей грозила опасность. Итак, если во Христе душа не была плотской, то и плоть не могла быть душевной.

    11. Теперь мы приступим к другому их доводу и рассмотрим, почему представляется, что Христос имел плотскую душу, если Он принял душевную плоть. Дело в том, говорят они, что Бог пожелал представить душу видимою для людей и сделал ее телом; а прежде она пребывала невидимой и по природе своей сама ничего не видела, даже саму себя, так как плоть ей мешала. Поэтому-де еще вопрос – рождена душа или нет, [смертна она, или нет]22. Для того, значит, душа во Христе стала телом, чтобы мы могли видеть ее при рождении и при смерти, а также (что гораздо важнее) при ее воскресении. Но как, однако, могло быть, что посредством плоти душа, которую нельзя было распознать из-за плоти же, являлась бы себе самой или нам, и, чтобы так являться всем, она становится тем, от чего была скрыта, то есть плотью? Значит, она приняла тьму, чтобы светить?

    Итак, сначала нам нужно разобрать, должна ли была душа являться подобным образом, и представляют ли они ее совершенно невидимой до этого; далее, представляют ли они ее бестелесной или же имеющей какой-то род собственного тела.

    Они хоть и называют ее невидимой, представляют ее телесной, но обладающей свойством невидимости. Ибо как может называться невидимым то, что не имеет в себе ничего невидимого? Но ведь она и существовать не может, не имея того, благодаря чему существует. Но поскольку она существует, то необходимо обладает тем, благодаря чему существует. А если она имеет нечто такое, благодаря чему существует, то это будет ее тело. Все, что существует, есть своего рода тело; бестелесно лишь то, что не существует23. Поэтому, раз душа имеет невидимое тело, Тот, Кто решил сделать ее видимой, поступил бы, вне сомнения, более достойно, сделав видимым в ней то, что считалось невидимым, ибо и здесь не приличествуют Богу ни обман, ни слабость; однако был обман, – если Он представил душу не тем, что она есть, и была слабость, – если Он не смог показать душу тем, что она есть.

    Никто, желая показать человека, не надевает на него шлем или маску. А именно это сделалось с душой, если она, превратившись в плоть, приняла чужой облик. Но и если бы душа считалась бестелесной, так что была бы некой таинственной силой разума, а все, что есть душа, не было бы телом, – это точно так же не было бы невозможно для Бога и более сообразовалось бы с Его намерением представить душу в новом, телесном виде, отличном от общеизвестного и требующем уже другого представления; у Него была бы какая-то причина сделать душу видимой из невидимой, такой, что она давала бы основание для подобных вопросов, ибо в ней сохранилась бы человеческая плоть. Но Христос не мог быть зримым среди людей, если Он не был человеком. Поэтому верни Христу Его честность: если Он желал явиться как человек, то являл и душу человеческого свойства, – не делая ее плотской, но облекая ее плотью.

    12. Допустим теперь, что душа открывается через плоть, если будет сохранено утверждение, что она вообще должна была каким-то образом обнаружиться, не будучи известна ни себе, ни нам. В последнем случае, впрочем, различение напрасно, – можно подумать, что мы существуем отдельно от души, в то время как все, что мы есть, и есть душа24. Одним словом, без души мы – ничто, даже не люди по названию, а просто трупы. Поэтому, если мы не знаем души, то и она себя не знает. Значит, остается исследовать лишь, действительно ли до такой степени душа не знала саму себя, что желала стать известной любым способом.

    Природа души, я полагаю, наделена ощущением (sensualis). Поэтому нет ничего душевного без чувственного ощущения (sine sensu) и ничего чувствующего без души. И, – чтобы выразиться короче, – ощущение есть душа души. Стало быть, поскольку душа сообщает ощущение всему и сама чувствует не только свойства (qualitates), но и ощущения всего, кто сочтет вероятным, что с самого начала она не наделена ощущением самой себя (sensus sui)25? Откуда у нее знание того, что ей нужно в силу естественной необходимости, если ей неведомо собственное свойство судить о необходимом? Это, – я разумею знание себя (notitia sui), без чего никакая душа не смогла бы управлять собою, – можно распознать во всякой душе. Прежде всего это относится к человеку, единственному разумному существу, наиболее способному и предназначенному к обладанию душой, которая и делает его существом разумным, ибо сама она прежде всего разумна. Затем, как могла бы душа быть разумной, если сама она, делая человека разумным существом, не знает собственного разума (ratio) и не ведает о себе самой? Но она и знает как раз потому, что ей известны ее Создатель, Судья и ее собственное положение. Не учась еще о Боге, она произносит имя Божье; не узнав еще ничего о Суде Его, она объявляет, что препоручает себя Богу. Слыша только, что со смертью исчезает всякая надежда, она поминает умершего добрым или злым словом. Об этом полнее сказано в небольшой книге "О свидетельстве души", написанной нами.

    Впрочем, если бы душа от начала пребывала в неведении о самой себе, она и от Христа должна была бы узнать лишь то, какова она. Теперь же она узнала от Христа не облик свой, а свое спасение. Сын Божий сошел и принял душу не для того, чтобы душа познала себя во Христе, но чтобы познала Христа в себе. Ибо опасность грозит ей не от незнания себя самой, а от незнания Слова Божьего: В Нем, – говорит [апостол], – открылась вам жизнь (1 Иоан. 1, 2), а не душа, и так далее. Я пришел, – говорит Он, спасти душу (Лук. 9,56), – но Он не сказал "показать". Конечно, – если считать, что душа невидима, – мы не могли бы знать, как она рождается и умирает, если бы она не представлялась нам телесно (corporaliter). Это и будет то, что нам открыл Христос. Но и это Он открыл в Себе не иначе, чем в некоем Лазаре, у которого плоть не была душевной, а душа – плотской. Итак, что нам стало лучше известно о состоянии прежде неведомой души? Что в ней было такого невидимого, что требовало бы проявления через плоть?

    13. Душа стала плотью, чтобы открыться. Но не стала ли и плоть душою, чтобы открылась плоть? Если душа стала плотью, это уже не душа, а плоть; если плоть стала душой, это уже не плоть, а душа. Стало быть, где плоть и где душа, там они взаимно превратились друг в друга. Но если они – ни то и ни другое, ибо каждая из них превращается в иное, – то получается ужасная нелепость: говоря о плоти, мы должны разуметь душу, а указывая на душу, считать ее плотью. Тогда всему грозит опасность быть принятым не за то, чем оно является, и утратить то, чем оно является, раз его воспринимают иначе и если называют не тем, чем оно является. Верность названий тождественна сохранению собственных свойств (proprietates). А когда изменяются качества, [предметы] обретают новые имена. К примеру, обожженная глина получает название черепка (testae) и не участвует более в имени прежнего рода, ибо не относится более к этому роду. Поэтому и душа Христа, сделавшись плотью, не может не быть тем, чем стала, и не может оставаться тем, чем была, потому именно, что стала чем-то другим. И поскольку мы привели очень ясный пример, воспользуемся им и дальше. Конечно, черепок из глины представляет собой только один предмет (corpus) и одно название, то есть название этого одного предмета. Он не может называться и черепком, и глиной, ибо он не есть то, чем был; а то, чем он не является, к нему более не относится. То же самое касается и души. Следовательно, и душа, сделавшись плотью, представляет собою субстанцию единовидную и плотную, то есть совершенно цельную и неделимую. Во Христе же мы находим душу и плоть, которые обозначаются простыми и неприкровенными именами, душа называется душою, а плоть – плотью. Никогда душа не называется плотью, а плоть – душою, ибо так они должны были бы называться, если бы существовало подобное [превратное] положение; напротив, Он Сам называл каждую субстанцию по отдельности, и всюду, конечно, сообразно различию двух свойств, – отдельно душу и отдельно плоть. В частности, Он говорит: Душа Моя скорбит смертельно (Матф. 26, 38) и еще: Хлеб, который отдам Я за спасение мира, есть плоть Моя (Иоан. 6, 51). Далее, если бы душа была плотью, то во Христе было бы одно-единственное: плотская душа, и она же – душевная плоть. Но поскольку Он разделяет их, то очевидно показывает, что они суть два вида – плоть и душа. Но если два, то уж не одно; а если не одно, то уж не может быть ни плотской души, ни душевной плоти. Ведь плотская душа и душевная плоть – это одно и то же. Тогда Ему пришлось бы иметь еще другую, особую, душу кроме той, которая была плотью, и объявить о другой плоти помимо той, которая была душой. Но если была у Него одна плоть и одна душа, и эта скорбела смертельно, а другая была хлебом за спасение мира, – тогда сохраняется число двух субстанций, различных в своем роде и исключающих единственный вид плотской души.

    14. Но Христос, говорят они, представлял собою и ангела. На каком же основании? На том же, что и человека. Стало быть, одинакова и причина, по которой Христос представлял человека, и причина эта – спасение человека. А именно, Он сделал это для восстановления того, что погибло. Погиб человек, и нужно было восстановить человека. Но для принятия Христом вида ангельского никакой такой причины не было. Ибо если ангелы и осуждены на погибель, в огонь, уготованный дьяволу и ангелам его (Матф. 25, 41), – то никогда не обещалось им восстановление. Никакого повеления об освобождении ангелов Христос не получил от Отца. А того, чего Отец не обещал и не повелевал, Христос не мог и исполнить. Для чего же тогда принял Он природу ангельскую, если не для того, чтобы с помощью этого сильного союзника способствовать освобождению человека? Но разве Сын Божий не мог один освободить человека, совращенного одним-единственным змеем? Значит, у нас уже не один Бог и не один Спаситель, если спасение вершат двое и к тому же один нуждается в другом. Однако в том ли дело, чтобы Он освободил человека при содействии ангела? Почему же Он тогда снизошел для того, что намеревался свершить через ангела? Если через ангела, что же делал Он Сам? А если Сам, то что остается ангелу? Он наименован ангелом великого замысла, то есть вестником: но это название Его обязанности, а не природы. Ибо Он должен был возвестить миру великий замысел Отца, а именно, о восстановлении человека. Именно поэтому не должно считать Его таким же ангелом, каковы Гавриил и Михаил. Ибо и хозяин виноградника посылает сына своего к возделывателям, как и прислужников, чтобы истребовать плодов; однако сын не должен считаться одним из прислужников по той причине, что принимает на себя обязанность служителей. Поэтому я, наверное, предпочел бы сказать, что Сам Сын есть ангел, то есть вестник Отца, нежели то, что ангел пребывает в Сыне. Но поскольку и о Самом Сыне возвещено: Не много умалил Ты Его пред ангелами (Пс. 8, 6), – то как можно представить Его ангелом, так униженного пред ангелами, что Он становится человеком, как Сын человеческий и плотью и душою? Он – Дух Божий и сила Всевышнего (Лук. 1, 35), а потому нельзя считать Его ниже ангелов, ибо Он – Бог и Сын Божий. Стало быть, сколь сделался Он ниже ангелов, приняв природу человеческую, столь же не уступал им, будучи ангелом. Это могло бы согласоваться с мнением Эвиона, полагающего, что Иисус – просто человек, из одного семени Давидова, то есть не Сын Божий; разумеется, кое в чем Он славнее пророков, ибо в Нем, считает Эвион, обитал ангел, – подобно тому, как в Захарии. Но Христос никогда не произносил: И говорит мне ангел, рекущий во мне (ср. Зах. 1,14), – и не повторял даже обычные слова пророков: Так говорит Господь. Он Сам был Господом, лично, от Своей власти говорящим: Я говорю вам. К чему еще слова? Послушай Исайю, восклицающего: Не ангел, и не посланник, но Сам Господь спас их (ср. Ис. 63,8-9).

    15. И Валентину, благодаря его преимуществу еретика, можно было измыслить духовную (spiritualis) плоть Христову. Кто не пожелал верить, что она человеческая, тот мог представлять ее чем угодно. Ибо (это следует заявить против всех подобных мнений): если плоть Христова не человеческая и не от человека произошла, то я не вижу, в какой субстанции пребывая, Сам Христос провозгласил Себя человеком и Сыном человеческим: А теперь вы хотите убить человека, сказавшего вам истину (Иоан 8, 40), – и: Сын человеческий есть господин и субботы (Лук. 6, 5; Матф. 12, 8). Это о Нем говорит Исайя: Человек скорбей и умеющий переносить недуги (53, 3); и Иеремия: Он – человек, и кто познал Его? (17, 9); и Даниил: И Он выше облак, как бы Сын человеческий (7, 13). Также и апостол Павел говорит: Посредник Бога и человеков, человек Христос Иисус (1 Тим. 2, 5). И еще Петр в Деяниях апостольских: Иисуса Назареянина, мужа, утвержденного вам от Бога (2, 22), – и, конечно, человека. Одного этого, в порядке судебного возражения (vice praescriptionis), – если бы ереси могли оставить свою любовь к спорам и хитрым уловкам, – должно было оказаться вполне довольно для признания, что Его плоть человеческая и произошла от человека, а не духовная, равно как не душевная, не звездная, не воображаемая. Ибо, как я прочел у кого-то из шайки Валентина, они не признают, что Христос наделен был земной и человеческой субстанцией, дабы не оказаться Господу ниже ангелов, которые не имели земной плоти. Затем, [они утверждают], что плоть, подобная нашей, должна была и родиться похожим образом, – не от Духа, не от Бога, а от желания мужа (ср. Иоан. 1, 13). И почему не от тленного, а от нетленного? И почему наша плоть, равная Его плоти, которая воскресла и была взята на небо, тотчас не берется туда же? Или почему Его плоть, равная нашей, одинаково не рассеивается в землю? Подобные вопросы задавали и язычники26. Неужто Сын Божий унижен до такой степени? А если Он воскрес в образе нашей надежды, почему с нами ничего такого не происходит? Эти вопросы у язычников понятны; но они понятны и у еретиков. Ибо в чем различие между ними, как не в том, что язычники веруют и не веруя, а еретики не веруют и веруя? Вот, например, они читают: Не много умалил Ты Его пред ангелами – и отрицают менее высокую субстанцию Христа, хоть Он и называет Себя червем, а не человеком (Пс. 21, 7), не имеющим ни вида, ни красоты (Ис. 53, 2); облик его невзрачен, презрен более, нежели у всех людей, человек скорбей и умеющий переносить недуги. Они признают человека, соединенного с Богом, и отвергают человека. Веруют в смертное, и утверждают, что смертное родилось из нетленного, – как будто тление есть нечто иное, нежели смерть. – "Но и наша плоть должна была тотчас воскресать". – Подожди: Христос не подавил еще недругов Своих, чтобы вместе с друзьями восторжествовать над недругами.

    16. Кроме того, известный Александр27, из страсти к мудрствованию, по складу еретического ума, выступает так, будто мы утверждаем, что Христос для того облекся в плоть земного достоинства, чтобы в Своем собственном Лице упразднить плоть греха. Если бы мы и говорили нечто подобное, то могли бы подкрепить наше суждение любым доводом, но только не таким безумием, как он полагает: будто мы считаем греховной саму плоть Христа, [якобы] упраздненную в Нем [за это]. Мы-то помним, что она восседает на Небе одесную Отца, и проповедуем, что она сойдет оттуда во всем величии Славы Отца. Поэтому мы так же не можем назвать ее упраздненной, как не можем назвать греховной; не было упразднено то, в чем не было обмана. Мы же настаиваем, что во Христе упразднена не плоть греха, а грех плоти, не материя была упразднена, а [свойство ее] природы, и не субстанция, а вина, – согласно авторитету апостола, говорящего: Упразднил грех во плоти (Римл. 8, 3; ср. 6, 6)28. Ибо и в другом месте он говорит, что Христос имел подобие плоти греха (там же), а вовсе не то, что Он принял подобие плоти, словно призрак тела, но не действительное тело. Под подобием же плоти греховной он предлагает разуметь не то, что сама плоть Христа греховна, но что она была тождественна плоти греховной по происхождению своему, а не по греху Адамову. На этом основании мы утверждаем, что во Христе была та плоть, природа которой в человеке греховна, и грех в ней был упразднен так, что во Христе безгрешным было то, что в человеке не безгрешно. Ибо если Христос, упраздняя грех плоти, пожелал бы упразднить его не в той плоти, которая была греховна по природе, это не отвечало бы ни намерению Его, ни славе. Ибо что великого – устранить родимое пятно во плоти лучшей и другой, то есть не греховной природы?

    Итак, ты говоришь: если Христос облекся в нашу плоть, Его плоть была греховной. Не искажай смысла, который вполне ясен. Облекшись в нашу плоть, Христос сделал ее Своей; а сделав Своей, Он сделал ее безгрешной. Кроме того (это нужно сказать против всех, которые не считают, что во Христе была наша плоть, потому что она произошла не из семени мужа), надобно иметь в виду, что и сам Адам был облечен в эту плоть, возникшую не из семени мужа. Подобно тому, как земля была обращена в эту плоть без семени мужа, так и Слово Божье могло перейти в материю той же плоти без связующего начала (sine coagulo).

    17. Но теперь, оставив Александра с его силлогизмами, которые он свивает в своих доказательствах, даже и с псалмами Валентина, которые он приводит с таким бесстыдством, словно они принадлежат великому автору, – обратим наше внимание на один вопрос: от Девы ли получил Христос Свою плоть, дабы – если Он принял субстанцию из человеческого источника – тем самым особенно стала ясна ее человеческая природа. Впрочем, уже по Его человеческому наименованию, по характеру Его свойств (de statu qualitatis), по смыслу Его действий и исходу страданий можно было не сомневаться в Его человеческой плоти. Но прежде всего следует изложить основание, в силу которого Сын Божий имел родиться от Девы. Внове должен был родиться Виновник Нового рождения, чем, как проповедовал Исайя, Господь хотел дать знамение. Что это за знамение? Вот, Дева во чреве приимет и родит Сына (Ис. 7,14). И вот Дева зачала и родила Эммануила, Бога с нами (Матф. 1,23). Человек рождается в Боге – вот новое рождение; в этом человеке родился Бог, приняв плоть древнего семени, но без участия самого этого семени – дабы преобразить ее новым семенем, то есть духовно (spiritualiter), и искупить, очистив от древней нечистоты. Но это новое, как и во всех случаях, наделено древним обликом, ибо в силу особого замысла Господь родился человеком от Девы.

    Земля была еще девственна, еще не вспахивалась и не засевалась; из нее, как мы узнали, человек был сделан Господом душою живою (Быт. 2, 7). И если говорится, что первый Адам из земли, то второму, или последнему Адаму, как сказал апостол (ср. 1 Кор. 15,45), поэтому тоже подобало родиться от Бога из земли, то есть из плоти, еще не раскрытой для рождения, в дух животворящий. И все же, – дабы до конца использовать пример имени Адамова, – почему апостол именует Христа Адамом, если Человечество Его было не земного достоинства? Но и тут разум подтверждает, что Бог освободил из плена образ и подобие Свое, плененные дьяволом, совершив ответное действие. Ибо в Еву, до тех пор деву, вкралось слово, причиняющее смерть; равно в деву должно было войти и Слово Божье, создающее жизнь, – дабы то, что через этот пол подверглось погибели, через тот же пол было направлено к спасению. Ева поверила змею; Мария поверила Гавриилу. Грех, который одна совершила, поверив, другая, поверив, загладила. – "Но Ева тогда не зачала во чреве своем от слова дьявола". – Нет, зачала. Ибо с тех пор слово дьявола было для нее семенем, чтобы рождала отвергнутое и рождала в скорби (ср. Быт. 3, 16). Родила она даже дьявола-братоубийцу29. Напротив, Мария произвела на свет Того, Который некогда имел спасти телесного брата и губителя Своего, Израиль. Стало быть, Бог ниспослал во чрево Слово Свое, благого брата, дабы стереть память о брате недобром. И Христу для спасения человека надлежало выйти оттуда [из греховного состояния плоти], куда вошел человек по осуждении своем.

    18. Теперь, чтобы нам ответить попроще, скажем, что не подобало Сыну Божьему родиться из семени человеческого. Ведь если бы Он целиком был Сын человеческий, то не был бы Сыном Божьим и ни в чем не превосходил бы ни Соломона, ни Иону (ср. Матф. 12, 40-42), и о Нем нужно было бы судить согласно мнению Эвиона. Значит, раз Он уже был Сыном Божьим от семени Бога-Отца, то есть Духа, то Ему, чтобы стать и Сыном человеческим, нужно было только принять плоть от плоти человеческой, без семени мужа. Излишне было семя мужа для Того, Кто имел семя Божье. Поэтому, как Он мог иметь Отцом Бога без матери человеческой, – пока еще не родился от Девы, – точно так же, когда родился от Девы, мог иметь мать человеческую без отца человеческого. А именно Он есть человек, соединенный с Богом, как плоть человеческая с Духом Божьим, – плоть от человека, но без семени; Дух от Бога, и с семенем. Стало быть, если относительно Сына Божьего был тот замысел и намерение, чтобы Он произошел от Девы, то почему Он не принял от Девы тело, которое вынес из нее? Потому, что тело, которое он принял от Бога, другое, ибо Слово, говорят, стало плотью (Иоан. 1, 14). Но это слово [Писания] свидетельствует лишь о том, что сделалось плотью; а с другой стороны, нет никакой опасности, чтобы Слово, сделавшееся плотью, тотчас оказалось чем-то иным, а не Словом. Сделалось ли Слово плотью из плоти или из самого семени30, – это пусть скажет нам Писание. Но раз Писание указывает лишь, чем оно сделалось, не указывая, из чего, – то этим склоняет к предположению, что сделалось это из чего-то другого, а не прямо из семени. А если не прямо из семени, но из другого, то уже отсюда сделай вывод, – есть ли иной, более достойный доверия, источник того, что Слово стало плотью, нежели [сама] плоть, в которую Оно и воплотилось. Ибо Сам Господь решительно (sententialiter) и определенно провозгласил: Что рождено во плоти, то есть плоть (Иоан. 3, 6), – потому именно, что от плоти рождено. Но если Он высказал это только о человеке, а не о Себе Самом, тогда, конечно, отрицай человечество Христа и заявляй, что это Его не касается. Но ведь Он тотчас добавил: А что рождено от Духа, то есть Дух (там же), – ибо Дух есть Бог и рожден от Бога. Если это относится к верующим в Него, то уж тем более относится к Нему Самому. Но если это относится к Нему, то почему не относится и сказанное выше? Если признаешь во Христе ту и другую субстанцию, и плотскую и духовную, то нельзя разделять эти слова и вторую часть относить к Нему Самому, а первую – ко всем прочим людям. Кроме того, если Он так же имел плоть, как и Дух, то, заявляя о свойстве этих двух субстанций, которыми Сам обладал, Он не мог отнести духовную субстанцию к Своему Духу и вместе с тем не отнести телесную к Своей плоти. Значит, раз Сам Он происходит от Духа Божьего, а Дух есть Бог, то и Сам Он есть Бог, от Бога рожденный, и Человек, порожденный во плоти от плоти человеческой.

    19. Что же означает: Не от крови, не от желания плоти и не от желания мужа, но от Бога Он рожден (Иоан. 1, 13)31? Этой главой я как раз и воспользуюсь, когда изобличу ее исказителей. Они настаивают, что написано так: Не от крови, не от желания плоти, и не от мужа, но от Бога они рождены, – словно [апостол] имеет здесь в виду вышепоименованных верующих во Имя Его, дабы показать то тайное семя избранных и духовных, какое они принимают в себя32. Но как это может быть, если все, которые веруют во Имя Господне, рождаются по общему закону человеческого рождения – от крови, от плоти и от желания мужа, – и даже сам Валентин? Постольку должно быть единственное число, ибо написано об Одном Господе: И от Бога рожден, – и написано справедливо, ибо Христос есть Слово Божье, а со Словом – Дух Божий, а в Духе – Сила Божья и все, что принадлежит Богу. Хоть Он и есть плоть, но не от крови, не от плоти и желания мужа: ибо Слово стало плотью по желанию Бога. К плоти, конечно, а не к Слову относится отрицание обычного нашего рождения, ибо так имела родиться плоть, но не Слово.

    Однако почему же [апостол], отрицая рождение от желания плоти, не отрицал рождения от субстанции плоти? Потому, что он, отрицая рождение от желания плоти, отверг не субстанцию плоти, но лишь участие семени, которое, как известно, есть жар крови; остывая, он превращается в сгусток женской крови. Ибо от закваски и в сыре проявляется [истинная] природа субстанции, то есть молока: оно сгущается при добавлении закваски. Стало быть, нам понятно, что [этими словами] отрицается лишь, что рождение Господа произошло вследствие соития (под ним и разумеется желание мужа и плоти), но не отрицается участие ложесн. А почему [апостол] так усиленно настаивает, что Он родился не от крови, не от желания плоти, или мужа, если не потому, что Он имел такую плоть, в рождении которой от соития никто и не подумал усомниться? Но, отрицая, далее, рождение от соития, он не отрицал рождение от плоти; напротив, он утверждал его, ибо не отрицал рождение от плоти так же, как отрицал рождение от соития. Спрашиваю вас: если Дух Божий низошел в ложесна не для того, чтобы участвовать во плоти, то для чего Он низошел туда? Ведь гораздо проще духовная плоть могла образоваться вне ложесн и без их участия, чем в них. В таком случае Он без причины сошел туда, откуда ничего не вынес. Но Он сошел в ложесна не без причины и, значит, нечто принял из них. Ибо если Он ничего из них не принял, то сошел в них бесцельно, – особенно если намеревался принять плоть такого свойства, которое чуждо ложеснам, то есть духовную.

    20. Но какова же лукавость ваша, если вы стараетесь убрать даже слог "от" (ех), написанный в качестве предлога, и воспользоваться другим, который в таком виде не встречается в Священном Писании? "Через" (per) Деву, говорите вы, Он рожден, а не "от" Девы, и: "в" ложеснах, а не "от" ложесн, – ибо и ангел сказал Иосифу во сне: Что в Ней рождено, то от Духа Святого (Матф. 1,20); и не сказал: от Нее. Но ведь ясно, что если бы даже он употребил слова: от Нее, – то разумел бы все равно: в Ней, – ибо то, что было от Нее, было в Ней. Сообразно этому, стало быть, слова его "в Ней" и "от Нее" совпадают: ибо, что было в Ней, то было от Нее. Хорошо, впрочем, что тот же самый Матфей, излагая родословие Господа от Авраама до Марии, говорит: Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от которой рождается Христос (1, 16). Да и Павел предписывает молчать этим "грамматикам": Бог, – говорит он, – послал Сына Своего, ставшего от жены (Галат. 4, 4). Разве он говорит "через жену" или "в жене"?. А если он предпочел сказать "ставшего" (factus), так это слово выразительнее, чем "рожденного" (natus), ибо гораздо проще было бы ему сказать "рожденного". А говоря "ставшего", он указал на слова: Слово стало плотью (Иоан. 1, 14) и подтвердил реальность (veritas) плоти, ставшей от Девы. В этом случае покровительствуют нам и псалмы, но, конечно, не псалмы отступника, еретика и платоника Валентина, а святейшего и всеми признанного пророка Давида. Он воспевает Христа для нас, и через него Христос воспел Сам Себя. Вонми Христу и услышь Господа, говорящего с Богом-Отцом: Ибо Ты Тот, который извел Меня из чрева Матери Моей (Пс. 21, 10), – вот одно. Ты упование Мое от груди Матери Моей; на Тебя оставлен Я от чрева Ее (10-11) – вот другое. И от чрева Матери Моей Ты – Бог Мой (11) – вот третье.

    Теперь разберем смысл этих слов. Ты извел Меня, – говорит Он, – из чрева. Но что исторгается, если не то, что прилежит ему, что связано и прикреплено к тому, из чего-ради разобщения – исторгается? А если Он не прилежал чреву, то как мог быть исторгнут? Если Тот, Кто был исторгнут, прилежал чреву, то как мог Он прилежать иначе, нежели как прилежа чреву через пуповину, то есть как бы через отросток той оболочки [плода], которой она связана с порождающим чревом? Ведь даже когда одно внешнее соединяется с другим внешним, то оно так сплачивается и срастается с тем, к чему прикрепилось, что при отторжении забирает с собой часть того тела, от которого отторгается, – как бы след расторгнутого единства и взаимодействия. Но о каких сосцах Матери Своей говорит Он? О тех, без сомнения, которые сосал. Пусть повивальные бабки, врачи и испытатели природы скажут о свойстве сосцов, – бывают ли истечения из них без того, чтобы ложесна не испытали муку рождения, – ибо только после этого кровь по венам из нижнего хранилища поднимается к груди и в результате самого этого перемещения претворяется в более питательную материю – молоко. Именно по этой причине во время беременности месячные кровотечения отсутствуют. Но если Слово стало плотью из Самого Себя, а не через общение с ложеснами, то они ничего не сотворили, ничего не произвели, ни в чем не страдали. Каким же образом они перелили свой источник в сосцы, которые могут изменить его, только получив? Но у них не могло быть крови для приуготовления молока, если не было самой причины для поступления этой крови, а именно – отторжения своей плоти. Что было необыкновенного в рождении Христа от Девы, – это ясно: именно лишь то, что Он родился от Девы по причине, которую мы узнали, и что Дева есть наше возрождение, ибо Она духовно освящена от всякой нечистоты через Христа, Который и Сам есть Дева по плоти, ибо рожден от плоти Девы.

    21. Если, стало быть, они настаивают, что новизне этого рождения подобало, чтобы Слово Божье не стало плотью от семени мужа, как не стало ею и от плоти Девы, то почему бы всей этой новизне не состоять в том, чтобы плоть произошла от плоти, а не была рождена от семени? Пожалуй, я вступлю в более жаркую схватку. Вот, – говорит [пророк], – Дева приимет во чреве. Что же Она приимет? Конечно, Слово Божье, а не семя мужа, – и определенно для того, чтобы родить Сына. Ибо, – продолжает он, – и родит Сына. Значит, как Ей свойственно было принять, так же принадлежало Ей то, что Она родила, – хотя то, что Она приняла, Ей не принадлежало. Напротив, если Слово из Самого Себя стало плотью, тогда уж Оно Само Себя приняло и родило, и пророчество пусто. Ибо Дева не приняла и не родила, если не было ее плотью то, что Она родила от принятого Слова. Но умаляется ли здесь один только глас пророческий, или же еще и речение ангела, возвещающего Деве о принятии и рождении? Не умаляется ли уж и Писание – там, где возвещается о Матери Христа? Ибо как Она была Мать, если Он не был во чреве Ее? – "Однако из чрева Ее Он не принял ничего, что сделало Матерью Его Ту, во чреве Которой Он находился". – Но и плоть, чуждая [материнскому] чреву, не нуждается в упоминании о нем. Лишь та плоть может упоминать о чреве материнском, которая из этого чрева вышла. Далее, что родилось от себя самого, не есть плод чрева. Значит, пусть умолкнет Елизавета, носящая во чреве своем дитя – пророка, знавшего уже Господа своего, и к тому же сама исполненная Духа Святого33. Значит, без причины говорит она: И откуда это мне, что Матерь Господа Моего пришла ко мне? (Лук. 1, 43). Если Мария носила Иисуса во чреве не как Сына, а как чужое, то почему она [Елизавета] говорит: Благословен плод чрева Твоего (42)? Что это за плод чрева, который произошел не из чрева, который не имеет в нем корня и не принадлежит Той, Чье это чрево?

    И вообще, кто есть плод этого чрева? Христос. Не потому ли именно, что Сам Он есть цвет ветви, произросшей из корня Иессеева? Но корень Иессеев есть род Давидов; ветвь из корня есть Мария, происшедшая от Давида, цвет от ветви есть Сын Марии, именуемый Иисус Христос. Он будет и плодом, ибо цвет и есть плод: ибо благодаря цвету и из цвета всякий плод становится плодом. И что же? Они отказывают плоду в его цвете, цвету – в его ветви, ветви – в ее корне, дабы корень не мог через ветвь требовать своей собственности, происходящей от ветви: цвета и плода. Ибо исчисляются все поколения рода от последнего до первого, так что теперь уж им нужно бы знать, что плоть Христова прилежит не только плоти Марии, но и плоти Давида через Марию, и плоти Иессея через Давида. Поэтому Бог клянется Давиду возвести на трон Давидов этот плод от чресл Давидовых, то есть потомство плоти его (Пс. 131,11; Деян. 2, 30). Но если Он от чресл Давидовых, то тем более от чрева Марии, благодаря которому Он прилежал и к чреслам Давидовым.

    22. Тогда пусть [наши противники] попробуют изгладить свидетельства демонов, взывавших к Иисусу как к Сыну Давида34; но свидетельства апостолов они не смогут устранить, если свидетельства демонов недостойны доверия. Прежде всего, сам Матфей, достовернейший повествователь Евангелия (ибо он был спутником Господа), не для иного чего начинает повествование свое словами: Книга родословия Иисуса Христа, Сына Давида, Сына Авраама, – как для того, чтобы вразумить нас о плотском происхождении Христа. Поскольку же род Его проистекает из этих начальных источников, и поколения постепенно восходят к рождению Христа, то что иное, как не плоть и Авраама и Давида, порождая отросток в потомстве своем, простирается до Самой Девы и приносит Христа, или, лучше сказать, Сам Христос происходит от Девы? Да и Павел, будучи учеником, наставником и свидетелем того же Евангелия, – ибо он тоже апостол Самого Христа35, – утверждает, что Христос по плоти (по Своей, разумеется) происходит от семени Давидова (Римл. 1, 3; 2 Тим. 2, 8). Значит, от семени Давидова плоть Христа. Но если через плоть Марии Он происходит от семени Давидова, стало быть, происходит из плоти Марии, раз есть из семени Давидова. Переворачивай эти слова как угодно: или от плоти Марии то, что от семени Давидова, или от семени Давидова то, что от плоти Марии. Все это противоречие прекращает упомянутый апостол, определяя, что Христос есть семя Авраамово. Но если Авраамово, то тем более и Давидово, ибо Давид моложе. Тем же самым объясняет он и обетование благословения народов во имя Авраамово: И в семени твоем благословятся все народы (Быт. 12, 3). [Господь], – говорит он, – не сказал "в семенах", словно о многих "потомках", но о "семени", как об одном, которое есть Христос (Галат. 3, 8; 16). Но если мы читаем это и веруем в это, то какое свойство плоти мы должны и можем признать во Христе? Конечно, не иное, как свойство плоти Авраамовой, ибо Христос есть семя Авраамово; не иное, как Иессеевой, ибо Христос есть цвет от корня Иессеева; не иное, как Давидовой, ибо Христос есть плод из чресл Давидовых; не иное, как Марии: ибо Христос из чрева Марии есть. И, сверх всего и более всего, не иное, как свойство плоти Адамовой, ибо Христос есть Второй Адам. Вывод, стало быть, такой: или пусть они признают во Христе духовную плоть, которая при таком положении лишается во Христе субстанции; или пусть считают, что плоть Его не была духовной, ибо произошла не от ствола духовного.

    23. А мы признаем исполнение пророческих слов Симеона, которые произнес он над Господом, тогда еще новорожденным младенцем: Вот, лежит Сей на падение и восстание многих в Израиле, и в знамение противоречивое (Лук. 2, 34). А вот знамение рождения Христа, согласно Исайе: Вот, Дева приимет во чреве и родит Сына. Стало быть, мы признаем знамение противоречивое, зачатие и рождение Девой Марией, о котором эти "академики"36 говорят: "Она родила и не родила, Дева и не Дева"; пожалуй, и нам подошло бы сказать именно так, – если бы вообще об этом нужно было вести речь. Ибо, если Она родила от Своей плоти, то действительно родила; но поскольку не от семени мужа, то и не родила вовсе. Она Дева, ибо не знала мужа; но и не Дева, ибо родила37. Однако дело все же обстоит не таким образом, что Она родила и не родила, и что Та Дева, Которая не Дева, – потому именно, что Она – Мать по лону Своему. У нас нет ничего сомнительного, ничего такого, что обращено к двоякому толкованию. Свет – это свет, а тьма – тьма; "да" есть "да", а "нет" – "нет", а что сверх того, то от лукавого (Матф. 5, 37). Та родила, Которая родила. И если Дева зачала, то через рождение свое сделалась брачной, именно, по закону отверстого тела. При сем не было никакого различия, совершилось это допущенною или выпущенною мужескою силой, – все равно, ложесна открыл один и тот же пол. А ложесна – те самые, ради которых записано о других: Все мужеское, отверзающее ложесна, будет зваться освященным для Господа (Исх. 13, 2). Кто же поистине свят, как не Сын Божий? Кто в настоящем смысле отворил ложесна, как не Тот, Который разверз их, запертые? Впрочем, в браке они у всех разверзаются. И те ложесна разверсты были тем более, ибо крепче были заперты. И поэтому должно скорее называть Ее не Девой, чем Девой, ибо Она стала Матерью как бы вдруг, – прежде чем вступила в брак. И стоит ли еще говорить об этом, когда апостол на том же основании провозгласил, что Сын Божий произведен не от Девы, но от жены, признав брачное страдание разверстых ложесн Ее? Мы читали, конечно, у Иезекииля о телке, которая родила и не родила38, но смотрите: не вас ли уже тогда указал в провидении Своем Дух Святой, спорящих о чреве Марии. Кроме того, иначе Он, против обычной Своей простоты, не провозгласил бы многозначно устами Исайи: приимет и родит.

    24. Что же касается слов, которые Исайя обрушивает для осмеяния еретиков, и прежде всего: Горе тем, которые горькое называют сладким, а тьму – светом (5, 20), – то ими он указывает на тех, которые не сохраняют такие слова в собственном их значении; [он заботится], чтобы душою было лишь то, что называется ею, телом – лишь то, что им считают, и Бог лишь Тем, Которого проповедуют. Поэтому Господь, провидя [появление] Маркиона, говорит так: Я есмь Бог, и нет иного Бога кроме Меня (45, 5). И когда в другом месте Он говорит то же тем же самым образом: Прежде Меня Бога не было (46, 9), – то, думаю я, этим Он поражает какие-то генеалогии Валентиновых Эонов. А словами: Не от крови, не от плоти и желания мужа, но От Бога (Иоан. 1, 13) Он ответствует Эвиону. Равным образом слова: Если бы даже ангел с неба благовествовал вам иначе, чем мы благовествуем, да будет анафема (Галат. 1, 8) – обращены против хитросплетений Апеллесовой девицы Филумены. Определенно, что всякий, кто отрицает пришествие Христа во плоти, есть антихрист (ср. 1 Иоан. 4, 3). Тот же, кто называет плоть Его неприкровенным, прямым и простым именем ее природы, тот поражает всех спорщиков о ней. Равно и тот, кто определяет и Самого Христа единым, потрясает поучающих о многовидности Христа. Ибо одного они представляют Христом, а другого – [человеком] Иисусом; одного – ускользающим из средины толпы, другого – схваченным ею, одного – в уединении на горе, среди облаков, славного пред тремя судьями, другого – податливым и невзрачным, одного – являющим величие духа, другого – трепещущим, и, наконец, этого – страдающим, а того – воскресающим. Поэтому они говорят, что и собственное их воскресение будет уже в другом теле39. Но хорошо, что с небес приидет Тот же Самый (Деян. 1, 11), Который пострадал, и всем явится Тот же, Который воскрес. И увидят и узнают Его те, которые распяли Его40, – узнают, несомненно, ту самую плоть, против которой свирепствовали и без которой Он не мог бы ни явиться, ни быть узнан. Поэтому пусть покраснеют и те, кто утверждает, что на небесах восседает бесчувственная плоть, подобная вместилищу, которое покинул Христос, или там находятся единовидные плоть и душа, или только душа, но уже вовсе без плоти.

    25. Впрочем, о настоящем предмете сказано достаточно. Ибо, я полагаю, уже выстроено доказательство того, что плоть во Христе – человеческая и рождена от Девы. Можно было бы ограничиться и простым разъяснением этого, не вступая в состязание с различными противными мнениями. Но все же мы возбудили и это состязание, в изобилии приведя аргументы наших противников и те места из Писания, которыми они пользуются, – дабы тем, что мы доказали, установить вопреки всем еретикам, какова была плоть Христа, и откуда она, и какою она не была. Но поскольку в заключении, как и в общем введении, речь идет о воскресении нашей плоти (которое мы намерены отстаивать в другой книге), то пусть здесь оно найдет свое приуготовление, – ибо уже ясно, каково было то, что воскресло во Христе.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    1 Имеются в виду Маркион, Апеллес и Валентин. См. также прим. 44 к трактату "О прескрипции...".
    2 Отсюда – "докетизм"; это, собственно, не определенное учение или секта, а собирательное обозначение мнений, согласно которым плоть, а следовательно, и страсти Христа были не реальными, а "кажущимися", "мнимыми". Подобные взгляды появились уже в апостольские времена (см. 1 Иоан. 4,2; 5,6; 2 Иоан. 7), Первыми докетистами можно считать Симона Мага и Керинфа (см. Ириней. Против ересей 1 23-26; III 3; 28). В той или иной мере к докетизму склонялись все крупные гностики, эвиониты и пр.
    3 См. Лук. 1,26 сл.
    4 См. Ис. 7,13-14.
    5 Т.е. без пророчеств. Благовещения и т.д.
    6 См. Лук. 2,1 ел.; Матф. 2,1-12.
    7 См. Матф. 2,17-18; Иер. 31,15.
    8 См. Лук. 2,25 сл.
    9 Анна. См. Лук. 2,36 cл.
    10 См. Марк. 1 1; IV 4; Прескр. 30.
    11 В трактате "О прескрипции...".
    12 Cм. Быт. 18,4; 19,15 ел.; 32,22 сл.
    13 Т. e. нечто призрачное и нереальное.
    14 См. Быт. 18,1 сл.
    15 См. Марк. IV 19.
    16 Неверно. См. Лук. 2,19, 51; Иоан. 19,25.
    17 Видимо, доска для игры в кости.
    18 См. Душ. 23; Воскр. 5.
    19 Утрачена. См. прим. 13 к трактату "О прескрипции...".
    20 Рассказ о творении человека из глины впервые встречается, видимо, в шумерской мифологии. Но сомнительно, чтобы Тертуллиан был с ней знаком. Скорее всего, он имеет в виду миф о Прометее, который вылепил первых людей из земли и воды (см. Аполлодор. Библиотека 1 7,1; Овидий. Метаморфозы 1 81 сл.).
    21 Ср. Идол. 18. Эти суждения о некрасивом облике Христа, вероятно, подразумевают Его мученический облик во время Страстей. Между тем многие отцы церкви считали Его облик красивым, полагая, что иначе Он не мог бы иметь такой личной притягательной силы для простых людей. Так, Иероним (Письма, 65,8; PL 22,627) замечает: "Если бы в Его облике и взоре не было чего-то небесного, никогда апостолы тут же не последовали бы за Ним, а те, которые пришли схватить Его, не поразились бы".
    22 Эти последние слова, отсутствующие в ряде рукописей и Ed. princ., не помещает и Oehi.
    23 Ср. Герм. 35. Аутентичное стоическое положение: бестелесное (пространство, время, пустота и смысловые предметности) существует в несобственном смысле, "как бы" существует (см. SVF II 329; Секст Эмпирик. Против ученых VIII 263; Х 218; Сенека. Письма 58,15 и др.).
    24 См. прим. 3 к трактату "О свидетельстве души".
    25 См. прим. 9 к трактату "О свидетельстве души".
    26 Ср. Ориген. Против Цельса V 14; Лактанций. Божественные установления IV 22.
    27 Александр – видимо, гностик школы Валентина; известен только из данного упоминания.
    28 Тертуллиан неверно переводит Римл. 8,3; греческий текст и перевод Иеронима дают: "осудил грех во плоти".
    29 Т.е. Каина. Сравнение Евы и Марии почти в тех же словах – у Юстина (Диалог с Трифоном иудеем 100) и Иринея (Против ересей III 22,4; V 19,1).
    30 Здесь и ниже следуем чтению ряда рукописей: ex semine ipso вместо чтения Rig. – Oehi.: ex semetipso ("из самого себя").
    31 В критических изданиях Н.З. отмечено как версия самого Тертуллиана. Любопытно, что ту же версию приводит и Августин (Исповедь VII 9,14); не исключено и даже весьма вероятно, что они пользовались одним и тем же текстом (или переводом). Общепринятое чтение как раз обратное: "они рождены" – т.е. верующие во Христа.
    32 См. Валент. 25.
    33 См. Лук. 1,41.
    34 Возможно, имеются в виду Лук. 8,28 сл. и подобные места. Но бесы никогда не называли Христа "Сыном Давидовым"; не исключено (хотя и удивительно!), что Тертуллиан путает Лук. 8,28 с Матф. 15,22.
    35 Павел не принадлежал к числу 12 апостолов, призванных Самим Христом.
    36 В смысле "скептики". Возможно, намек на скептицизм Средней и Новой Академии (III - II вв. д. X.).
    37 Non Virgo quantum a partu. Здесь и ниже Тертуллиан допускает ошибку с точки зрения позднейшей католической догматики. Да и в первые века патристики только он отстаивал это мнение. Крупнейшие авторитеты – Климент Александрийский, Ориген, Григорий Нисский, Иоанн Хрисостом, Иероним и др. – были склонны признавать непорочность и зачатия, и рождения Христа. Правда, это положение не сразу обрело статус догмата. Первые шаги были сделаны на Эфесском 431 г. Вселенском соборе. По решению Латеранского 649 г. собора Дева Мария считалась непорочной и после рождения Христа.
    38 Эти слова отсутствуют в кн. Иезекииля. Возможно, они присутствовали в других ее вариантах, но затем были исключены. Епифаний (Против ересей 30,30) приводит их в связи с учением эвионитов. Не исключено, что Тертуллиан ошибся и имел в виду место из кн. Иова (21,10).
    39 См. выше, прим. 2, а также прим. 24 к трактату "О прескрипции...".
    40 См. Зах. 12,10; Иоан. 19,37.

     

     

    Тертуллиан

     О прескрипции [против] еретиков

    1. Обстоятельства настоящего времени особенно побуждают нас к следующему напоминанию: мы не должны удивляться нынешнему множеству ересей - ни тому, что они существуют (ибо существование их было предвозвещено1), ни тому, что они подрывают чью-то веру (они для того и существуют, чтобы вера укреплялась в испытаниях). Значит, суетно и неосмысленно многие поражаются тем, что ереси имеют подобную силу. Сколь больше они были бы поражены, если бы ересей не было вовсе! Раз нечто определено к непременному бытию (и, значит, обрело причину своего существования), оно не может не быть, ибо подвластно силе, благодаря которой и существует.

    2. Не удивляемся же мы ни тому, что существует лихорадка, предназначенная в числе прочих смертоносных и мучительных недугов на погибель человека (а она ведь существует), ни тому, что она губит людей, ибо для этого она и существует. Поэтому, если мы ужасаемся, что ереси, ниспосланные для ослабления и погибели веры, таковы, то прежде нам следовало бы ужаснуться тому, что они вообще существуют: раз они есть, то имеют силу, а раз имеют, то и существуют. Впрочем, лихорадка как зло и по своему назначению, и по своему действию нам, конечно, скорее отвратительна, нежели удивительна; насколько в наших силах, мы бережемся от нее, не имея возможности уничтожить.

    Напротив, ересям, которые несут вечную смерть и пламя жестокого огня, кое-кто предпочитает удивляться за великую их силу, нежели этой силы избегать, хотя вполне способен избежать ее. А между тем они и не будут иметь такой силы, если этой силе перестанут удивляться. Ведь в соблазн впадают как раз тогда, когда удивляются, или, напротив, поскольку впадают, то и удивляются, - как будто сила ересей проистекает из некоей истины. И, правда, удивительно, что зло обладает такой силой; но лишь потому, что ереси сильны для тех, кто слаб в вере. В состязании кулачных бойцов и гладиаторов чаще всего кто-то побеждает не потому, что храбр и непобедим, а потому, что побежденный был слабосилен. А затем этот же самый победитель, выйдя против сильного противника, уходит побежденным. Не иначе и с ересями: они сильны благодаря чьей-то слабости, но бессильны, если встречают крепкую веру. 3. Тех, кто по слабости своей низвергается ересями, обыкновенно вводят в соблазн некие лица, уже захваченные ересью. Почему же тот или вот этот, люди очень верующие, благоразумные, совершенно свои в церкви, перешли на чужую сторону? Кто, задаваясь таким вопросом, не ответит сам себе, что нельзя их считать ни верующими, ни благоразумными, ни своими, раз их смогли смутить ереси? И что удивительного (думаю я), если кто-то, прежде считавшийся надежным, потом отпадает? Саул, муж добрый паче прочих, потом погибает от зависти2); Давид, муж добрый по сердцу Господа3), потом стал повинен в убийстве и разврате4); Соломон, одаренный от Господа всей благодатью и мудростью, склонен женщинами к идолопоклонству5). Только одному Сыну Божьему дано было пребывать без греха6). Если епископ, диакон, вдова, дева, наставник или даже мученик отпадут от правила веры, - неужто надо будет думать, что в ереси есть истина? Что же, мы веру утверждаем по лицам, или лица по вере? Никто не мудр, никто не верен, никто не велик, если он не христианин: а только тот христианин, кто претерпел до конца (Матф. 10,22). Ты, - поскольку ты человек, - знаешь всякого извне; ты думаешь, как видишь, а видишь ты лишь то, что у тебя перед глазами, но очи Господа, как сказано, высоки (Иерем. 32,19). Человек смотрит на лицо, а Господь смотрит на сердце (1 Цар. 16,7). Ибо познал Господь Своих (2 Тим. 2,19), и растение, которое не Отец насадил, искореняет (Матф. 15,13), и делает первых последними (20,16), и лопата в руке Его, и очистит гумно Свое (3,12). Пусть побольше и во все стороны разлетается мякина легкой веры, провеваемая искушениями, - тем чище будет пшеница, засыпанная в закрома Господни. Разве не удалились от Самого Господа некоторые из учеников, поддавшись соблазну7)? Но ведь прочие не подумали, что из-за этого и они должны удалиться от Него: напротив, те, которые знали, что Он есть Слово жизни и пришел от Бога, пребывали спутниками Его до конца, хотя Он кротко предлагал удалиться и им, если они того желают8). И не так уж важно, если апостола Его покинули некто Фигелл, и Гермоген, и Филит, и Гименей9): ведь и сам предатель Христа был из апостолов. Мы дивимся, если кто-то покидает Его церкви, а ведь то, что мы терпим по примеру Самого Христа, и показывает, что мы - христиане. Они вышли от нас, - говорит апостол, - но были не наши; ибо, если бы они были наши, то остались бы с нами (1 Иоан, 2,19).

    4. Будем же лучше помнить и речения Господа, и писания апостольские, ибо они и предвозвестили нам будущие ереси, и определили избегать их. И поскольку мы не страшимся их существования, то не удивимся, что они способны на то, из-за чего их нужно избегать. Господь учил, что много хищных волков придет в овечьих шкурах (ср. Матф. 7,15). Что это за шкуры овец, как не внешний облик имени христианского? Что такое хищные волки, как не коварные чувства и мысли, таящиеся внутри на расхищение стада Христова? Что суть лжепророки, как не ложные проповедники? Что суть лжеапостолы, как не поддельные благовестники? Что суть антихристы, - ныне и всегда, - как не мятежники против Христа? Ныне ереси не меньше терзают церковь превратностью учений, чем тогда антихрист будет преследовать ее жестокостью гонений: но гонение создает и мучеников, а ересь - только отступников: А потому надлежит быть и разномыслию между вами, дабы открылись между вами искусные (1 Кор. 11,19), - как те, кто устоял в гонениях, так и те, кто не отклонился к ересям. Поэтому и не приказывает апостол считать людьми искусными тех, кто меняет веру на ересь. Ведь они все толкуют по-своему, - ибо апостол в другом месте сказал: Все испытывайте, хорошего держитесь (1 Фесс. 5,21); но разве нельзя, плохо все испытав, выбрать по заблуждению какое-нибудь зло?

    5. Далее, если апостол порицает разногласия и раздоры, которые без сомнения суть зло, то следом присоединяет и ереси10). Что он причисляет к злу, то, конечно, и объявляет злом, и даже большим, ибо говорит, что поверил [словам] о несогласиях и раздорах, зная, что надлежит быть даже и ересям. Он объявляет, что легче поверил в меньшее зло, имея в виду большее. Разумеется, он уверился в зле не потому, что ереси благи, но чтобы предостеречь: негоже удивляться искушениям еще худшего свойства, которые, говорил он, обращены к выявлению искушенности тех, кого они не смогли совратить. И если вся глава исполнена духом сохранения единства и усмирения разделений, - а ереси не меньше удаляют от единства, чем расколы и раздоры, - то, без сомнения, он и ереси подвергает такому же порицанию, как расколы и раздоры. А потому он не считает искусными тех, которые обратились в ересь, ибо особенно порицает такого рода уклонение, поучая: Чтобы все говорили и разумели одно (1 Кор. 1,10), - чего ереси как раз и не позволяют.

    6. К чему дольше говорить об этом, когда тот же Павел, который и в другом месте причисляет ереси к плотским преступлениям, - в послании к Галатам11, - внушает Титу отвратиться от еретика после первого вразумления, зная, что он так развратился и грешит, что самоосужден (3,10-11). Но и почти в каждом послании, неустанно твердя о необходимости избегать превратных учений, он касается ересей: их плоды и суть превратные учения, называемые греческим словом "ересь" (aipeolc;), оно обозначает выбор мнения, которое используют для наставления или усвоения подобных [учений]12. Потому апостол и сказал, что еретик осужден самим собою, что он сам выбрал себе то, в чем осуждается. Нам же нельзя ничего вводить по нашему изволению, ни избирать того, что некто ввел по своему произволу. Наши наставники (аuсtores) - апостолы Господни; сами они не избирали по своему изволению ничего, что хотели бы ввести, но, напротив, принятое от Христа учение верно передавали народам. Поэтому если даже ангел с небес благовествовал бы иначе, да будет наречен анафема (Галат. 1,8). Ведь уже тогда Дух Святой провидел, что в некоей деве Филумене будет ангел разделения, преобразующийся в Ангела света (2 Кор. 11,14), знамениями и чарами которого Апеллес был побужден ввести новую ересь13.

    7. Все это учения людские и демонские, льстящие слуху (1 Тим. 4,1; 2 Тим. 4,3) и рожденные изобретательностью языческой мудрости, которую Господь называет глупостью: немудрое мира (1 Кор. 1,27) избрал Он для посрамления даже самой философии. Она, конечно, есть материя языческой мудрости, безрассудная толковательница Божественной природы и установления. Как раз от философии сами-то ереси и получают подстрекательство. Отсюда эоны, какие-то неопределенные формы и троичность человека (trinitas hominis) у Валентина: был он платоник14. Отсюда и Маркионов Бог, который лучше из-за безмятежности своей: этот пришел от стоиков15. А эпикурейцы особенно настаивают на мнении, что душа погибает16. И все философы сходны в том, чтобы отрицать воскресение плоти. А где материя уравнивается с богом, там учение Зенона; где речь идет об огненном боге, там выступает Гераклит17. Тот же предмет обсуждается у еретиков и философов, те же вопросы повторяются: откуда зло и почему? откуда человек и каким образом? и, что недавно предложил Валентин, откуда Бог? Конечно, от мысли и преждевременных родов18. Жалкий Аристотель! Он сочинил для них диалектику - искусство строить и разрушать, притворную в суждениях, изворотливую в посылках, недалекую в доказательствах, деятельную в пререканиях, тягостную даже для самой себя, трактующую обо всем, но так ничего и не выясняющую. Отсюда их нескончаемые россказни и родословия, и бесплодные вопросы, и словеса, ползучие, как рак (ср. 1 Тим. 1,4; Тит. 3,9; 2 Тим. 2,17). Удерживая нас от них, апостол особенно указывает, что должно остерегаться философии, когда пишет к Колоссянам: Смотрите, чтобы никто не увлек вас философией и пустым обольщением, по преданию человеческому вопреки промыслу Духа Святого (ср. 2,8). Был он в Афинах, и там в собраниях узнал эту мудрость человеческую, домогательницу и исказительницу истины; узнал, что она сама разделилась на многочисленные ереси из-за множества сект, противоположных одна другой.

    Итак: что Афины - Иерусалиму? что Академия - Церкви? что еретики - христианам19 Наше установление - с портика Соломонова20, а он и сам передавал, что Господа должно искать в простоте сердца (Прем. 1,1). Да запомнят это все, кто хотел сделать христианство и стоическим, и платоническим, и диалектическим. В любознательности нам нет нужды после Иисуса Христа, а в поисках истины - после Евангелия. Раз мы верим [во что-то], то не желаем верить ничему сверх этого: ибо в это мы верим прежде всего, и нет ничего более, во что мы должны бы поверить.

    8. Итак, я приступаю к тому положению, которое и наши привлекают для подкрепления своей любознательности, и еретики твердят в оправдание своей мелочной придирчивости. Написано (говорят они): Ищите и найдете (Матф. 7,7). Вспомним, когда Господь произнес это. Я думаю, в самом начале Своего поучения, когда у всех еще были сомнения, Христос ли Он, и когда Петр еще не возвестил, что Он - Сын Божий, когда, наконец, Иоанн, имевший знание о Нем, ушел из жизни21. Значит, с основанием было сказано тогда: Ищите и найдете, - ибо нужно было еще искать Того, Которого не узнали до тех пор. И относится это к иудеям - к ним ведь обращен весь упрек этого речения, ибо у них было, где искать Христа. У них, - говорит Он, - есть Моисей и Илия, то есть Закон и Пророки (ср. Лук. 16,29)22, проповедующие Христа. Согласно этому Он и в другом месте говорит: Исследуйте Писания, в коих надеетесь найти спасение, ибо они говорят обо Мне (Иоан. 5,39). Это и будет: Ищите и найдете, ведь ясно, что и последующие слова относятся к иудеям: Стучите, и отворят вам (Матф. 7,7). Прежде иудеи были у Бога; с тех пор, отвергнутые за преступления, стали быть вне Бога. Язычники же никогда не были у Бога, но были только капли из ведра, пыль на площади и всегда вовне (ср. Ис. 40,15). А как же тот, кто всегда был вовне, будет стучать туда, где никогда не был? Как узнал он ту дверь, через которую никогда не входил и не выходил? Не тот ли скорее постучит, который знает, что был внутри, был изгнан наружу, и который знает вход? Поэтому и слова: Просите, и дано вам будет (Матф. 7,7) - относятся к тому, кто знал, у Кого надо просить и Кем нечто было обещано, а именно: у Бога Авраама, Исаака и Иакова, Которого язычники знали не более, чем какое-нибудь Его обещание. Поэтому Он говорил Израилю: Я послан только к погибшим овцам дома Израилева (15,24). Еще не бросал Он хлеба детей своих собакам (15,26), еще не приказывал идти на путь к язычникам (10,5). Если же в конце Он и повелел им идти для поучения и крещения народов (ср. 28,19), то вскоре будет им дан Святой Дух-Утешитель, чтобы Он наставил их на всякую истину (Иоан. 16,13). И Он сделал это с ними. Если же сами апостолы, поставленные учителями народов, должны были обрести Утешителя, то тем более не к нам будут обращены слова: Ищите и найдете, к нам учение должно было прийти иначе, через апостолов, а к самим апостолам - через Духа Святого. И хотя все речения Божьи, которые достигли нас через уши иудеев, обращены ко всем, однако многое в них относилось к определенным лицам; поэтому они являются для нас не прямым наставлением, а примером.

    9. Ныне по своей воле схожу я с этой ступени. Для всех сказано: Ищите и найдете. Но и тут полезно поспорить о смысле с учетом руководящего начала толкования23. Ни одно речение Божье не является столь несвязным и расплывчатым, чтобы следовало настаивать только на словах, не определяя их смысла. Однако сперва я заявляю следующее: Христом установлено нечто единое и верное; этому безусловно должны верить народы, а потому искать это, дабы они могли уверовать, когда найдут. Но разыскание единого и верного установления не может быть бесконечным; нужно искать его, пока не найдешь, и веровать в него, когда найдешь. И не нужно ничего более, нежели как сохранять то, во что уверовал. Поэтому сверх того веруй лишь, что не должно верить ни во что другое и не должно искать ничего. Ведь ты отыскал и уверовал в то, что установлено Им, - а Он ничего иного не приказывает тебе искать кроме того, что установил. Если кто и сомневается в этом, то да будет ему известно, что мы [т.е. нееретики] владеем тем, что установлено Христом. Тем временем, полагаясь на надежность [моего] доказательства, я напомню кое-кому, что не следует искать ничего сверх того, во что они уверовали, то есть того, что должны были искать: то есть не нужно толковать слова "Ищите и найдете" без разумной основы.

    10. А разумная основа этого речения состоит в трех положениях: в предмете (res), времени и пределе (modus). В предмете - дабы ты обдумал, что должно искать, во времени - когда искать, в пределе - доколе искать. Искать, стало быть, нужно то, что установил Христос, - во всяком случае, если ты не имеешь, и до тех пор, пока не найдешь. А нашел ты тогда, когда поверил: ведь ты не поверил бы, если бы не нашел, равно как ты не стал бы искать, если бы не надеялся найти. Значит, для того ты ищешь, чтобы найти, и для того находишь, чтобы поверить. Верою ты ограничил дальнейшее разыскание и нахождение: этот предел положен тебе самим итогом разыскания. Эту границу определил тебе Тот, Кто не желает, чтобы ты верил во что-то иное, кроме установленного Им, а потому не желает, чтобы ты еще что-то искал. Кроме того, если мы, - поскольку и многими другими поставлено много различных вопросов, - должны искать столько, сколько [вообще] можем отыскать, то мы всегда будем искать и никогда ни во что не уверуем. Где же будет предел исканию? Где пристань веры? Где конец нахождению? У Маркиона? Но ведь и Валентин предлагает: Ищите, и найдете. У Валентина? Но ведь с этим же речением будет стучаться ко мне Апеллес; и Эвион, и Симон24, и все прочие не имеют ничего иного, чем могли бы склонить и расположить меня к себе. Итак, я не окажусь нигде, пока повсюду взываю: Ищите и найдете, - словно у меня нет места25 и словно я никогда не понимал того, чему учил Христос: того, что следует искать, того, во что необходимо верить.

    11. Безнаказанно заблуждается человек, если на нем нет вины (хотя заблуждение и есть провинность). Безнаказанно, говорю я, блуждает тот, кто ничего не покидает. Но раз я уверовал в то, во что должен был уверовать, и полагаю, что снова нужно что-то искать, то я, конечно, надеюсь отыскать это. Надежда на это существует лишь потому, что я или не уверовал (хотя казался верующим), или перестал верить. Значит, покидая мою веру, я оказываюсь отрицателем (negator). Я скажу раз и навсегда: только тот ищет, кто либо не имел, либо потерял. Женщина потеряла одну из десяти драхм, и потому искала; а когда нашла, перестала искать (ср. Лук. 15,8). Сосед не имел хлеба, и потому стучал в дверь; а когда ему открыли и дали хлеба, перестал стучать (ср. 11,5 сл.). Вдова просила судью выслушать ее, ибо ее не пускали; когда же ее выслушали, прекратила просить (ср. 18,2 сл.). Поэтому есть предел и исканию, и стучанию, и прошению. Ибо просящему дастся, - говорил [Он], - и стучащему откроют, и ищущий найдет (11,10). Пусть задумается тот, кто всегда стучит, почему ему никогда не откроют: он ведь стучит туда, где никого нет. Пусть задумается тот, кто всегда просит, почему его никогда не выслушают: он просит у того, кто не слушает.

    12. Хотя нам и следовало искать и теперь, и всегда, - но где следовало искать? У еретиков, где все чуждо и враждебно нашей истине, к которым нам запрещено и подходить? Какой раб надеется получить пропитание от чужого, - не скажу уж, - от врага, - господину своему? Какой воин получает подарки и жалованье от владык, с которыми нет союза, - чтобы не сказать - от врагов, - как не явный изменник, перебежчик и мятежник? Даже и та женщина искала драхму под своей крышей; даже тот стучавший ударял в дверь соседа; даже та вдова взывала не к врагу, а к судье, хотя и суровому. Никого не может наставить то, что развращает; никого не может просветить то, что затемняет. Будем же искать в нашем, у наших и из нашего, - и лишь то, что можно искать, сохраняя Правило веры26.

    13. А Правило веры, - дабы нам уже теперь объявить, что мы защищаем, - таково: им удостоверяется, что Бог един и нет иного Бога, кроме Творца мира, Который произвел все из ничего через Слово Свое, происшедшее прежде всего. Слово это, названное Сыном Его, которое по-разному открывалось патриархам в имени Божьем, всегда слышно было в пророках, сошло, наконец, из Духа Бога-Отца и Благости Его на Деву Марию, стало плотью во чреве Ее и произвело родившегося от Нее Иисуса Христа. Затем Он возвестил новый Закон и новое обетование Царства Небесного, творил чудеса, был распят на кресте, на третий день воскрес. Вознесшись на Небо, воссел одесную Отца, послал наместником Своим Духа Святого, чтобы Он водил верующих. И приидет Он со славой даровать праведным плоды жизни вечной и небесного блаженства, а нечестивых осудить к пламени вечному, воскресив тех и других и возвратив им плоть. Это правило, установленное (как будет показано) Христом, не вызывает у нас никаких вопросов, - их выдвигают только ереси, и эти вопросы создают еретиков.

    14. Однако если Правило сохраняется в своем неизменном виде, то спрашивай и рассуждай, преисполнись всей страстью любознательности. И если тебе что-то кажется или двусмысленным или затемненным неясностью, то, конечно, всегда найдется какой-нибудь ученый брат, одаренный благодатью знания, кто-нибудь, кто вращался среди искушенных; разыскивая вместе с тобою, но столь же пытливо27, он определит, наконец, что лучше тебе пребывать в неведении, дабы ты не узнал того, чего не должен (ибо ты узнал уже то, что должен был узнать). Вера твоя, - говорит Он, - спасла тебя (Лук. 18,42), а не начитанность в Писании. Вера заключена в Правиле; в ней ты находишь закон и спасение за соблюдение закона. Начитанность же состоит в любопытстве, обладая одной лишь славой за рвение и опытность. Пусть любопытство уступит вере, пусть слава уступит спасению. Пусть по крайней мере не докучают или умолкнут. Не знать ничего против Правила веры - это знать все. Пусть еретики и не были бы врагами истины, пусть нам и не напоминали бы о необходимости избегать их, - [все равно], что пользы общаться с людьми, которые и сами признают, что до сих пор еще ищут? И если они действительно ищут до сих пор, значит, до сих пор не нашли ничего верного. И поэтому, пока они еще ищут, они показывают свое сомнение в том, что, как представляется, есть у них сейчас. Значит, тебя, который точно так же ищешь, обращаясь к тем, которые и сами ищут, - тебя неизбежно приведут к яме, сомневающегося - сомневающиеся, невежду - невежды, слепца - слепцы (ср. Матф. 15,14). Вот они объявляют (думая обмануть нас): они-де затем до сих пор ищут, чтобы внушить нам свое беспокойство и свои вопросы. Но стоит им только добиться своего - и они сейчас же защищают то, что, по их словам, еще нужно разыскивать. Тут нам нужно так опровергать их, чтобы они знали: мы отрицаем их, а не Христа. Ведь если они до сих пор ищут, то еще не имеют; а поскольку не имеют, то еще не уверовали и не суть христиане. Но пусть даже у них есть, во что верить; они же говорят, что нужно искать, чтобы защищать. Но прежде чем защищать, они отрицают то, во что, по их признанию, они еще не поверили, - пока ищут. Стало быть: кто не христианин сам для себя, насколько же больше не христианин для нас? Какую же веру обсуждают те, которые действуют обманом? Какую веру защищают те, которые вводят ее ложью? Однако сами они действуют и убеждают от имени Писания. В самом деле: откуда же еще они могут заимствовать слова о вере, как не из Писаний веры?

    15. Итак, мы пришли к намеченному. К этому мы направлялись и к этому подготовляли предварительным обращением, чтобы отсюда уже приступить к спору, на который вызывают нас противники. Они ссылаются на Писание, и этой своей дерзостью все время смущают многих. А как дело доходит до спора, тут они утомляют твердых, увлекают слабых, а тех, кто посредине, оставляют в сомнении. Значит, мы лишим их этого выгоднейшего положения, если не станем допускать ни к каким рассуждениям о Писании. Если же силы их в том, что они могут обладать Писанием, то нужно посмотреть, кому оно принадлежит, дабы не был допущен к Писанию тот, кому это не подобает.

    16. Может показаться, что я высказал это, дабы [устранить] недоверие к себе или из желания по-новому представить наш спор, - если бы [у меня] не было [прочного] основания, - прежде всего, того, что вера наша обязана повиноваться апостолу, который запрещает входить в разыскания, обращать слух к новым голосам (ср. 1 Тим. 6, 3-5), общаться с еретиком после одного вразумления (ср. Тит. 3,10), а не после прения. Он запретил споры, указав на вразумление как на [единственный] повод общения с еретиками и притом единократный, именно потому, что еретик - не христианин, и дабы не оказалось, что его, по христианскому обыкновению, нужно наставлять и единожды, и дважды28 в присутствии двух или трех свидетелей (ср. Тит. 3,10; Матф. 18, 15-16). Еретика именно потому и нужно наставлять, что не следует вступать с ним в прения. Кроме того, прения с ним насчет Писания очевидно приведут только к порче желудка или мозга.

    17. Ведь эта ересь не признает некоторых [книг] Писания, а если какие и признает, то не целиком, искажая их вставками и пропусками в угоду своему замыслу. А если кое-что сохраняется в целом виде, то и это искажается, будучи снабжено различными толкованиями. Превратный смысл настолько же противен истине, насколько испорченный текст. Пустые предрассудки, разумеется, не желают признавать того, чем изобличаются; они пользуются тем, что составлено из лжи и взято из двусмысленности. К чему придешь ты, знаток Писания, если защищаемое тобой отрицается и, наоборот, отрицаемое тобой защищается? Ты, впрочем, ничего не потеряешь в споре, кроме голоса, но ничего и не приобретешь, кроме различия желчи от брани.

    18. А если найдется такой, ради кого ты вступишь в прение о Писании, дабы оградить его от сомнений, - то обратится ли он к истине или скорее к ереси? Смущенный тем, что ты нисколько не продвинулся в споре (ибо видит, что противная сторона одинаково искусна в отрицании и защите и ничуть не уступает), он покинет прения еще менее уверенным, не зная, что считать ересью. Ведь еретики обращают против нас наши же доводы. И, конечно, они говорят, что порча Писания и превратные толкования скорее исходят от нас, ибо истину они утверждают за собою.

    19. Стало быть, не следует взывать к Писанию; не следует состязаться там, где победы нет, либо она сомнительна или же и то и другое неясно. Ведь если бы даже и не выходило, что в споре о Писании обе стороны равны, [все равно] порядок вещей требовал прежде выяснить то, о чем теперь единственно приходится спорить: кому присуща сама вера? кому принадлежит Писание? кем, через кого, когда и кому передано учение, которое делает людей христианами? Ибо там, где обнаружится истина учения и веры христианской, там и будет истина Писания, истина толкования и всего христианского предания.

    20. Кем бы ни был Господь наш Иисус Христос (да позволит Он пока выразиться так), Сыном какого Бога Он ни был бы, какова бы ни была природа (materia) Его человечества и Божества, какой бы веры Он ни был наставник, какое бы воздаяние ни обещал, - однако Он Сам возвещал, что Он есть, что Он был, какую волю Отца Он исполнял, что определил делать человеку, когда обитал Он на земле: возвещал или открыто, народу, или отдельно, ученикам, из коих двенадцать Он особенно приблизил к Себе, определив им быть учителями народов. Когда же один из них отпал, остальным одиннадцати, возносясь к Отцу после Воскресения, Он приказал идти и учить народы, крестя их в Отца, и Сына и Духа Святого (Матф. 28,19). Тут же апостолы (это имя значит: "посланники"), избрав жребием двенадцатого, Матфия, на место Иуды, по велению (ex auctoritate) пророчества, которое содержится в псалме Давидовом29, обрели обещанную им силу Духа Святого для чудодействия и проповеди; прежде всего они свидетельствовали веру и основали церкви в Иудее, а затем отправились по миру, возвещая то же учение той же веры народам; равным образом, они в каждом городе учреждали церкви, от которых получили отросток веры и семена учения прочие церкви, да и постоянно получают новые церкви: посему они и сами причисляются к апостольским как побеги апостольских церквей. О всякой породе следует судить по началу ее. Итак, хотя существует множество церквей, но апостольская, первоначальная церковь, от которой происходят все прочие, одна. Поэтому [в некотором отношении] все они первоначальные и апостольские, ибо все они составляют одну. Единство же их доказывается общением в мире, именем братства и узами взаимного радушия (contesseratio).

    21. Отсюда мы выводим [первое] возражение (praescriptio): если Господь Иисус Христос послал апостолов проповедовать, нельзя признавать других проповедников, кроме назначенных Христом, ибо Отца никто не знает, кроме Сына и того, кому Сын открыл (Матф. 11,27); а Сын, как представляется, не открыл никому, кроме апостолов, и послал их на проповедь того именно, что Он им открыл. А то, что они проповедовали (именно то, что открыл им Христос), нужно (возражу и здесь) доказывать не иначе, как через те же церкви, которые сами апостолы основали, когда проповедовали, как говорится, и живым словом и впоследствии через послания. Если это так, тогда ясно, что всякое учение, единодушное с этими апостольскими церквями, прародительницами и основательницами веры, нужно считать истинным; в нем, без сомнения, содержится то, что церкви получили от апостолов, апостолы - от Христа, а Христос - от Бога. Все же прочие учения нужно считать ложью, ибо они противны истине церковной, апостольской, Христовой и Божьей. Стало быть, нам остается доказатъ, что это наше учение (Правило его мы привели выше) следует причислить к преданию апостольскому, а все прочие тем самым коренятся во лжи. Мы имеем общение с церквями апостольскими, ибо у нас нет различия в учении: таково свидетельство истины.

    22. Но, раз довод этот настолько удобен, что, - если мы приведем его тотчас же, - он не оставит места для обсуждения, то дадим противной стороне случай и возможность высказать, если пожелает, кое-что для ослабления этого нашего возражения (словно мы и не приводим его). Обыкновенно они говорят, что апостолы не все знали: будучи одержимы тем безумием, которое все обращает в противоположность, они тут же [утверждают], что хотя апостолы и знали все, но не передавали всего всем. И тут, и там они порицают Христа за то, что Он послал или недостаточно наученных или не слишком правдивых. Но кто в здравом уме сможет поверить, что те, кого Господь поставил учителями, чего-нибудь не знали? Те - которые были неразлучны с Ним в дороге, в учении, в постоянном общении, кому Он наедине разъяснял все темное (Марк. 4,34), говоря, что им дано познать тайное (Матф. 13,11), которое народу не дано было понять? Разве что-то было скрыто от Петра, который был наречен камнем для воздвижения Церкви, получил ключи Царства Небесного и власть разрешать и связывать - на небесах и на земле (ср. 16,18 сл.). Разве что-то было скрыто и от Иоанна, любимейшего ученика Господа, припадавшего на грудь Его (ср. Иоан. 13,25; 21,20): ему одному Он показал предателя Иуду, его вместо Себя как сына препоручил Марии. Разве Он желал, чтобы чего-нибудь не знали те, кому явил Он даже Славу Свою, и Моисея, и Илию, а сверх того - глас Отца с неба?30 И не потому, чтобы Он отвергал прочих, но потому, что при трех свидетелях прочно стоит всякое слово (Втор. 19,15; Матф. 18,16). Значит, не ведали те, кого по Воскресении Он удостоил изъяснять на пути все Писание (Лук. 24,27)? Конечно, Он однажды сказал: Еще многое имею сказать вам, но вы теперь не можете вместить, - но тут же добавил: Когда же придет Он, Дух истины, то Сам наставит вас на всякую истину (Иоан. 16,12-13). Этим Он показал, что ничего не было скрыто от тех, кому Он обещал открыть всякую истину через Духа истины; и, конечно, Он исполнил обещание, ибо в Деяниях апостолов свидетельствуется о нисхождении Святого Духа. Те же, которые не признают этой книги Писания, не могут иметь и Духа Святого, ибо не могут признать, что Дух Святой был ниспослан на учеников. Равным образом не могут защищать церковь те, кто не в силах показать, когда и в какой колыбели учреждено это сообщество. Вот во что обходится им бездоказательность того, что они защищают, - лишь бы только не допустить верного разъяснения того, что они измышляют.

    23. А чтобы поглумиться над некоторым незнанием апостолов, они указывают, что Петр и бывшие при нем были обличены Павлом32. "Значит, - говорят, - у них чего-то недоставало"; и отсюда делают вывод, что апостолы могли впоследствии обрести более полное знание, каковое и досталось Павлу, обличавшему своих предшественников. И тут мы можем сказать отвергающим Деяния апостолов: сперва покажите, кто таков этот Павел, кем он был, прежде чем стал апостолом33, и как стал им: ведь на Павла они [еретики] часто опираются и в других вопросах. Но если он сам свидетельствует, что стал апостолом из гонителя, то, конечно, этого не довольно для всякого, кто верит в [слово]: "испытуйте" - ибо и Сам Господь не свидетельствовал о Себе34. Но пусть себе веруют без Писания, - раз они веруют против Писания. Пусть они - на основании того, что Павел обличал Петра, - докажут, что Павел добавил другое Евангелие, кроме того, которое прежде распространяли Петр и бывшие с ним. Но ведь Павла, ставшего проповедником из гонителя, братья отводят к братьям, как одного из братьев, а они - к тем, которые приняли веру от апостолов. Потом, как он сам рассказывает, он ходил в Иерусалим, дабы увидеться с Петром (Галат. 1,18), именно, по обязанности и праву одной и той же веры и проповеди. Ибо они не удивились бы, если бы Павел, ставший проповедником из гонителя, учил чему-нибудь противоположному, и не восславили бы Господа (1,24) за то, что Павел пришел как недруг Его. Поэтому они подали ему правую руку (2,9) в знак согласия и общения, и назначили меж себя распределение трудов, но не разделение Евангелия: не так, чтобы один проповедовал одно, а другой - другое, но чтобы каждый проповедовал другим - Петр - обрезанным, Павел - язычникам (там же). Поэтому, если Петр подвергся нареканию за то, что прежде ел с язычниками, а затем отказался есть вместе с ними из уважения к некоторым людям (ср. 11-12), то, конечно, это был изъян поведения, а не проповеди: ибо он не возвещал другого Бога, кроме Творца, другого Христа, кроме рожденного Марией, и другой надежды, кроме воскресения.

    24. Не так уж хорошо, а впрочем, и не так уж плохо, что апостолов я свожу в споре. Но поскольку эти крайне извращенные люди обращают свое нарекание к тому, чтобы представить учение [Петра] (о котором сказано выше) в подозрительном виде, я стану отвечать как бы за Петра: сам Павел сказал, что стал всем для всех, иудеем - для иудеев, не-иудеем - для не-иудеев, чтобы всех приобрести (ср. 1 Кор. 9,20 сл.), Стало быть, [апостолы] в зависимости от времени, людей и обстоятельств порицали то самое, что сами дозволяли сообразно времени, людям и обстоятельствам: например, и Петр мог бы порицать Павла за то, что тот, воспрещая обрезание, сам обрезал Тимофея35. Пусть подумают об этом те, кто судит об апостолах. Хорошо, что Петр равен Павлу и в мученичестве. Но даже если сам Павел, взятый на третье небо и восхищенный в рай (2 Кор. 12,4), услышал там нечто, то нельзя думать, чтобы это были такие вещи, которые сообщили бы ему другое, лучшее учение, - ибо эти вещи были бы такого свойства, что их нельзя было бы сообщить ни одному человеку. Но если кто-нибудь узнал нечто столь неведомое и если некая ересь утверждает, что следует этому, то либо Павел виновен в разглашении секрета, либо нужно показать, что и кто-то другой затем был введен в рай, и ему позволено было разглагольствовать о том, что Павел не смел и заикнуться.

    25. Однако, как мы сказали [см. гл. 22], это равное безумие - с одной стороны, признавать, что апостолы все знали и не проповедовали ничего несогласного между собою, и, с другой стороны, настаивать, что они не все всем открывали, ибо одно-де они передавали открыто и всем, а другое - тайно и немногим; ведь и Павел воспользовался этим словом, обращаясь к Тимофею: О Тимофей! Храни преданное тебе (1 Тим. 6,20) и еще: Храни добрый залог (2 Тим. 1,14). Что это за залог, столь тайный, что его нужно счесть другим учением? Или его нужно считать тем завещанием, о котором он говорит: Это завещание вручаю тебе, сын мой Тимофей (ср. 1 Тим. 1,18)? Или же тем распоряжением, о котором он говорит: Завещаю тебе перед Богом, все животворящим, и пред Иисусом Христом, Который засвидетельствовал пред Понтием Пилатом доброе исповедание, соблюсти заповедь (6, 13-14)? Какая же это заповедь, какое завещание? Из выше - и ниженаписанного нужно заключить, что этими словами он вовсе не делал никаких намеков на некое тайное учение, но скорее призывал не допускать никакого другого, кроме того, которое [Тимофей] слышал от него самого и, думаю, открыто: При многих, - говорит он, - свидетелях. (2 Тим. 2,2). Если этих многих свидетелей они не желают понимать как церковь, то это неважно, ибо не было тайным то, что говорилось перед многими свидетелями. Однако желание [Павла], чтобы [Тимофей] передал это верным людям, которые способны и других научить (там же), нельзя толковать как доказательство в пользу некоего тайного Евангелия. Ибо, когда он говорит "это", он говорит о том, о чем писал в тот момент, а о тайном, как только ему известном, он сказал бы не "это" (haec), а "то" (illa).

    26. Далее, разумно было бы, чтобы он напомнил тому, кому поручил соблюдение Евангелия, не пользоваться им всюду и неосмотрительно, дабы, согласно слову Господню, не бросать жемчуга свиньям и святыни псам (Матф. 7,6). Господь явно сказал это, без всякого намека на какое-либо скрытое таинство (ср. Иоан. 18,20). Он Сам заповедал: Если что услышите во тьме и тайно, то проповедуйте при свете и на кровлях (Матф. 10,27). Он Сам путем образного сравнения предупреждал, чтобы ни одну мину, то есть ни одно слово его, не скрывали без пользы в тайнике (ср. Лук. 19,20 ел.). Он Сам учил: Свечу не ставят под сосудом, но на подсвечнике, чтобы светила всем, кто в доме (ср. Матф. 5,15). Апостолы либо оставили это без внимания, либо плохо поняли, если не исполнили этого, скрывая кое-что из света, то есть из слова Божьего и таинства Христова. Они, сколько я знаю, никого не опасались - ни иудеев, ни язычников; и уж тем более свободно проповедовали в церкви те, кто не молчал в синагогах и публичных собраниях. Разумеется, они не смогли бы ни обратить иудеев, ни наставить язычников, если бы по порядку (ср. Лук. 1,3) не излагали того, в чем хотели их уверить; тем более они не скрыли бы от уже окрепших в вере церквей ничего, что отдельно доверяли другим немногим. Хотя кое-что они обсуждали, так сказать, в домашнем кругу, тем не менее, не нужно видеть в этом нечто такое, чем вводилось новое Правило веры, другое и даже противоположное тому, которое они возглашали всем принародно, - так что одного Бога возглашали в церкви, другого - в домашнем общении, одно существо (substantia) Христа изображали открыто, другое - тайно, одну надежду на воскресение возвещали при всех, другую - в узком кругу. Ибо сами они в посланиях своих заклинали, чтобы все говорили одно и то же, дабы не было несогласий и разделений в церкви (ср. 1 Кор. 1,10), - поскольку и Павел, и прочие проповедовали одно и то же. А еще они напоминали: Да будет слово ваше "да, да", "нет, нет"; а что сверх того, то от лукавого (Матф. 5,37), - чтобы, стало быть, не толковать Евангелие по-разному.

    27. Итак, если невероятно, чтобы апостолы или не знали полноты проповеди, или не сообщили всем все содержание Правила веры, то посмотрим: может быть, апостолы передавали все открыто и полно, а церкви, по изъяну своему, приняли все не так, как им проповедовали. Знай же, что еретики приводят все это как повод к мелочной придирчивости. Они указывают, что апостол порицал испорченные церкви: О несмысленные галаты, кто прельстил вас? (Галат. 3,1) и: Вы шли так хорошо, кто вас остановил? (5,7); и в самом начале: Удивляюсь, что вы так быстро переходите к другому благовестию от Того, Кто призвал вас благодатью (1,6). Равно и к коринфянам написано, что они еще плотские, еще питаются молоком и непригодны к твердой пище (1 Кор. 3,1-2), и думают, что знают что-нибудь, в то время как не знают еще того, что должно знать (8,2). Если они ссылаются на изъяны церквей, пусть верят в исправленные. Пусть узнают они и те церкви, знанию и общению которых радуется апостол и благодарит Бога: а ведь они, вместе с теми, испорченными, и ныне делят права на единое учение.

    28. Хорошо, допустим теперь, что все церкви впали в заблуждение, что и апостол был введен в заблуждение, давая о некоторых хорошее свидетельство, что Дух Святой ни об одной из них не имел попечения, чтобы наставить ее на истину (ср. Иоан. 14,26), - Дух, для того посланный Христом и испрошенный у Отца, чтобы быть учителем истины. Пренебрег-де своей обязанностью управитель Божий, наместник Христа, попустивший церквям тем временем иначе понимать, иначе верить, чем Он Сам проповедовал через апостолов. Да разве правдоподобно, чтобы столь многие и великие церкви заблуждались в одной и той же вере? То, что происходит среди многих людей, не имеет одинакового результата. поэтому ошибки в учении церкви должны были разниться. То же, что у многих оказывается единым, - не заблуждение, а предание.

    Итак, дерзнет ли кто-нибудь утверждать, что заблуждались те, которые передали?

    29. Как бы ни свершилось заблуждение, оно, во всяком случае, царило до тех пор, пока не было ересей. Для своего освобождения истина ждала каких-то маркионитов и валентиниан: а тем временем превратно учили Евангелию, превратно верили, тысячи тысяч неправильно были крещены, столько дел веры неправильно исполнялось, столько чудес неправильно совершено, столько даров неправильно получено, столько священнодействий и служб совершено неправильно, наконец, столько мучеников увенчано неправильно! А если все это не было неверно и втуне, то как же дела Божьи творились раньше того, чем открылось, какого Бога это дела? Как могли быть христиане прежде, чем найден был Христос? Как ереси могли существовать прежде истинного учения?

    На деле, конечно, истина предшествует своему изображению, подобие следует за вещью. Право, совершенно нелепо считать, что ересь существует прежде истинного учения, - хотя бы потому, что само это учение возвестило: ереси будут и нужно их остерегаться. Для церкви, обладавшей этим учением, написано, - или, вернее, само учение наставляет свою церковь: Если бы даже ангел с неба благовествовал вам иначе, чем мы, да будет анафема (Галат. 1,8).

    * 30. Где был тогда Маркион, понтийский корабельщик, приверженный стоическому учению36? Где был Валентин, преданный платоническому? Ведь известно, что они были не так уж давно, чуть ли не в правление Антонина37, и поначалу признали всеобщее учение в Римской церкви, в епископат благословенного Элевтерия38, - пока за свою всегдашнюю беспокойную любострастность (которой они совращали братьев) не были изгнаны единожды и дважды, а Маркион притом с двумястами [тысяч] сестерциев, которые он внес в церковь39; и в недавние времена, отлученные от церкви навечно, они распространяли яд своих учений. После того Маркион, принеся публичное покаяние, был поставлен перед условием - он получит общение в том случае, если вернет церкви тех, кого научил на их погибель, - но смерть предвосхитила его. Ибо надлежало и ересям быть.(1 Кор. 11, 19). Но ереси вовсе не суть благо потому, что им надлежало быть, - как будто бы и злу не надлежало быть. Ведь надлежало, чтобы Господь был предан, но горе предателю (Марк. 14, 21)! Пусть никто не защищает ересь на этом основании. Если нужно рассмотреть родословие Апеллеса, то и он так же не древен, как Маркион, его наставник и поучатель. Связавшись с женщиной, этот отступник маркионова воздержания40 ушел от очей "святейшего" учителя в Александрию. Оттуда он вернулся через несколько лет, ни в чем не став лучше (разве что перестал быть маркионитом), и сошелся с другой женщиной, известной девицей Филуменой, о которой мы сказали выше [гл. 6] (потом она сделалась ужасной блудницей), той самой, обманутый чарами которой он записал откровения, от нее полученные. До сих пор есть в живых люди, которые их помнят, даже собственные их ученики и последователи, которые поэтому не могут отрицать, что они - недавнего времени. Впрочем, делами своими, как сказал Господь, обличаются (Матф. 7, 16). Ибо если Маркион отделил Новый Завет от Ветхого, то он - позже того что разделил, потому что он не мог бы разделить того, что не было единым. Стало быть, единство до разделения и последующее разделение показывает, что разделитель был позже. Да и Валентин, иначе толкующий и, вне сомнения, исправляющий Писание, ясно показывает, что все исправленное им (как прежде ошибочное) существовало раньше него. Их мы упомянули как самых заметных и постоянных исказителей истины. Но кроме них и некто Нигидий, и Гермоген41, и многие другие до сих пор блуждают, искажая пути Господни. Могут ли они показать мне, от какого авторитета изошли? Если они проповедуют другого бога, то почему пользуются делами, писаниями и именами Того Бога, против Которого проповедуют? Если Того же, то почему по-другому? Пусть докажут, что они - новые апостолы: пусть возвестят, что Христос вновь сошел, что Он снова учил, что снова распят, снова умер, снова воскрес. Ибо, как описывал апостол, так Он имел обыкновение поступать42: даровал апостолам способность совершать те же знамения, что и Он Сам. Поэтому я желаю, чтобы явлены были и чудеса их. В одном только я признаю великое их чудодейство, где они превратно соперничают с апостолами: те превращали мертвых в живых, а эти живых делают мертвыми.

    31. Впрочем, завершив это отступление, я обращусь к доказательству того, что истина первоначальна, а лживость вторична. И в подтверждение сошлюсь на притчу, согласно которой доброе семя хлеба посеяно Господом раньше, чем от врага, дьявола, было добавлено поддельное семя плевел (ср. Матф. 13, 37-39). В собственном смысле тут изображено различие учений, ибо и в других местах слово Божье уподобляется семени. Поэтому самой последовательностью доказывается, что лишь то произошло от Господа и истинно, что передано изначально; а то, что привнесено позже, то чуждо и ложно. Это суждение будет иметь силу для любых будущих ересей, у которых нет никакой основательности, подкрепленной знанием, чтобы они могли притязать на истину.

    32. Впрочем, если какие-нибудь [ереси] осмелятся отнести себя ко времени апостольскому, дабы выдать себя тем самым за апостольское предание (поскольку они существовали при апостолах), то мы можем ответить: но тогда пусть покажут основания своих церквей, раскроют череду своих епископов, идущую от начала через преемство, и так, чтобы первый имел наставником и предшественником своим кого-либо из апостолов, либо мужей апостольских (но такого, который пребывал с апостолами постоянно). Ибо апостольские церкви таким именно образом доказывают свое положение. Например, церковь Смирнская называет своим епископом Поликарпа, поставленного Иоанном, а Римская - называет таковым Климента, назначенного Петром43. Таким же образом и прочие церкви показывают, в каких мужах, поставленных апостолами во епископы, имеют они отростки семени апостольского. Путь и еретики измыслят что-нибудь подобное. Что им осталось еще недозволенного после их богохульства? Впрочем, если даже они измыслили, то нимало не продвинутся, ибо учение их, будучи сопоставлено с апостольским, самим различием и противоположностью своей покажет, что создано оно вовсе не апостолом или мужем апостольским. Ведь как апостолы не учили ничему несогласному, так и мужи апостольские не провозглашали ничего противного апостолам, - ибо те, которые научились от апостолов, не могли проповедовать иначе. По такому же образцу будут судить и о тех церквях, которые хоть и не выставляют своим основателем никого из апостолов или мужей апостольских (ибо возникли много позже и постоянно возникают и сейчас), но единодушны в одной вере и потому считаются не менее апостольскими вследствие единокровности учения (pro consanguinitate doctrinae). Итак, пусть все ереси, призванные нашими церквами к ответу, покажут любым из двух способов, что считают себя апостольскими. Но они не таковы, и не смогут ни доказать, что они таковы, ни получить мир и общение от церквей апостольских (по той или иной причине); то есть они никак не суть апостольские именно вследствие различности их учения и веры.

    33. К этому я прилагаю разбор учений, существовавших тогда, при апостолах, и самими апостолами указанных и преданных проклятию. Ибо тем легче их изобличить, если будет открыто, что они существовали уже тогда или произошли от семени тех, которые уже тогда существовали. Павел в Первом послании к Коринфянам обличает тех, кто отрицает воскресение и сомневается в нем (ср. 15,12). Собственно, это мнение саддукеев44, частью его заимствуют Маркион, Апеллес, Валентин и все прочие, которые сокрушают учение о воскресении плоти. И обращаясь к Галатам, он порицает тех, кто соблюдает закон и защищает обрезание (ср. 5, 2, 4): это ересь Эвиона. Наставляя Тимофея, Павел бранит запрещающих брак (ср. 1 Тим. 4,3), - а ведь так учат Маркион и его последователь Апеллес. Равным образом он порицает и тех, которые заявляли, что воскресение уже было (ср. 2 Тим, 2,18): а это утверждают о себе валентиниане. Но и когда он говорит о бесчисленных родословиях (ср. 1 Тим. 1, 4), и тут распознается Валентин. У него упомянутый и неведомый Эон, имеющий новое и не одно имя, рождает из своей благодати Ум и Истину; и они, в свою очередь, порождают Слово и Жизнь, затем и эти рождают Человека и Церковь, и так получается первая восьмерица эонов. Отсюда возникают другие десять эонов и остальные двенадцать эонов с удивительными именами, и получается настоящая басня о тридцати эонах. Тот же апостол, порицая служащих стихиям (ср. Колосс. 2,8), указывает этим кое-что из учения Гермогена, который, вводя нерожденную материю, уподобляет ее нерожденному Богу и превращая мать стихий в богиню, может служить ей, ибо уподобляет ее Богу45. Иоанн же в Откровении повелевает наказывать тех, которые едят идоложертвенное и любодействуют (2, 14). И теперь есть николаиты, но другие - это Каинова ересь46. И в своем послании он особенно называет антихристами тех, кoтoрые отрицали, что Христос явился во плоти, и которые не считали Иисуса Сыном Божьим (1 Иоан. 4, 3): первое защищал Маркион. а второе - Эвион. Что до учения Симона Мага, которое служит ангелам, то оно и само причислялось к идолослужению и осуждалось апостолом Петром в лице самого Симона47.

    34. Таковы, думается мне, роды превратных учений, существовавших при апостолах, - как мы знаем от них самих. И однако при всем разнообразии извращений, мы не находим ни одного учения среди них, которое возбудило бы спор о Боге, Творце мироздания. Никто и помыслить не смел о другом Боге. Колебались скорее о Сыне, нежели об Отце, - пока Маркион не ввел кроме Творца другого Бога, единственно благого, пока Апеллес не превратил в Творца неведомо какого славного ангела, [посланного] верховным Богом, сделал его Богом Закона и Израиля, утверждая, что он огненный; пока Валентин не рассеял свои эоны, и недостаток одного эона не связал с происхождением Бога-Творца. Им единственным, им первым открыта Божественная истина, - и еще бы, они получили большее достоинство и большую благодать от дьявола, который и в том возжелал соревноваться с Богом, чтобы из ядовитых учений самому извести учеников превыше учителя (Лук. 6,40), - в чем Господь отказал им. Пусть уж тогда всевозможные ереси, которые когда-то были, сами избирают себе время существования: раз они не причастны истине, то неважно, когда они были. Во всяком случае, те, которые не были названы апостолами, не могли и существовать при апостолах: если бы они существовали, то, разумеется, были бы поименованы как обреченные к наказанию. Те же, которые были при апостолах, осуждаются самим наименованием. Значит, либо те самые ереси, которые при апостолах были грубыми, теперь стали несколько более изощренными, - и тогда осуждаются на том же основании, - либо одни были прежде, а другие возникли позже, но заимствовали кое-что у первых, - но тогда, разделяя с первыми общность учения, они неизбежно разделяют с ними и общность осуждения. Поскольку в порядке следования они появились позже, то, хотя и не участвовали в осужденных учениях, все же осуждаются по одному лишь времени своего появления; они тем более превратны, что апостолы даже не назвали их по имени. Отсюда тем лучше видно, что они суть те самые, о которых возвещено было тогда, как о грядущих.

    35. Вызванные нашими требованиями к суду и изобличенные, все эти ереси, - появившиеся позже или современные апостолам (но равно противные их учению), осужденные ими целиком или же только отчасти (но равно осужденные), - могут, пожалуй, и сами выставить нам в ответ несколько подобных возражений против нашего учения. Если они отрицают его истинность, то должны доказать, что оно - тоже ересь, изобличив его тем же образом, каким изобличаются сами; одновременно они должны указать, где же нужно искать истину, которая, как это уже ясно, не у них. Наше учение никак не позднее, - напротив, оно прежде всех: таково свидетельство истины, всюду имеющей первенство. Оно нигде не осуждается апостолами, напротив - защищается: таков признак законного владения. Ибо те, которые осуждают всякое чуждое учение, но не осуждают нашего, показывают тем самым, что оно принадлежит им и потому защищается.

    36. Ну что же! Ты, желающий скорее упражнять любострастие в деле спасения твоего, пройди мимо церквей апостольских, в которых и до сего дня стоят подлинные кафедры апостолов, в которых оглашаются подлинные их писания48, звучащие их голосами и являющие образ каждого из них. Тебе ближе всего Ахайя49? У тебя есть Коринф. Если ты поблизости от Македонии, у тебя есть Филиппы, есть Фессалоника. Если можешь направиться в Азию, у тебя есть Эфес, а если поблизости Италия, - то Рим, откуда исходит авторитет и для нас.

    Сколь счастлива эта церковь! Все учение ее апостолы напитали своей кровью; в ней Петр уравнялся с Господом в страдании, Павел венчался кончиной Иоанновой, в ней апостол Иоанн, после того как был погружен в кипящее масло, ничуть не пострадал и был сослан на остров50. Посмотрим, чему она выучилась, чему научила, дружески общаясь и с африканскими церквями. Она признает одного Бога, Творца мироздания, и Иисуса Христа, рожденного от Девы Марии, Сына Бога-Творца, и воскресение плоти. Она сочетает Закон и Пророков с Евангелиями и писаниями апостольскими, отсюда черпает веру, знаменует ее водою, облекает Духом Святым, питает таинством причащения, побуждает к мученичеству и никого не принимает, кто против этого учения. Таково учение, которое, уж не говорю, предвозвестило грядущие ереси, но из которого ереси произошли. Однако они стали не от него, как только пошли против него. Ибо даже из косточки плодоносной, наилучшей и настоящей оливы появляется корявое и дикое оливковое дерево, а из зернышка приятнейшей и сладчайшей смоковницы вырастает бесплодная и пустая дикая смоква. Так и ереси: хоть от нашего ствола, но не нашего рода; хоть из зерна истины, но одичавшие от лжи.

    37. Если верно, что истина присуждается нам, - ибо мы обладаем тем Правилом веры, которое церковь получила от апостолов, апостолы - от Христа, а Христос - от Бога, то сохраняется и смысл нашего утверждения; а оно гласит, что еретиков не должно допускать к прениям о Писании, ибо мы и без Писания доказываем, что они не имеют отношения к Писанию. Коли они еретики, то не могут быть христианами, ибо не от Христа должны были получить учение; они приняли его по своему выбору и потому получили имя еретиков. А раз они не христиане, то не имеют никакого права на христианские сочинения. Им по справедливости можно сказать: Кто вы? Когда и откуда пришли? Что делаете вы у меня, если вы не мои? По какому праву, скажем, ты, Маркион, рубишь мой лес? По чьему дозволению, Валентин, ты обращаешь вспять мои источники? Какой властью, Апеллес, ты передвигаешь мои границы? Что вы, прочие, сеете и пасете здесь по своему произволу? Это мое владение, мне оно принадлежит издавна, у меня прочные корни - от тех самых владетелей, кому все принадлежало. Я [церковь] - наследница апостолов. Я владею так, как они распорядились в своем завещании, как препоручили вере, как утвердили клятвой51. Вас же они навсегда лишили наследства и отвергли как чужих, как врагов. Почему же еретики чужды и враждебны апостолам, как не из-за противности своего учения, которое каждый по своему произволу создал или получил вопреки апостолам?

    38. Значит, извращение Писаний и толкований их нужно искать там, где открываются разногласия в учении. У кого было намерение учить иначе, тот по-другому должен был распоряжаться и средствами учения. Да они и не могли бы учить иначе, если бы не имели других средств для поучения. И как они не могли бы учить без порчи этих средств, так и мы не обладали бы неповрежденным учением без цельности того, чем это учение излагается. Но разве мы чем-то недовольны в наших книгах? Что мы привнесли своего, дабы исправить нечто противоречащее этому в Писании, - или убирая, или прибавляя, или изменяя? Что Писание с самого начала своего, то и мы. Мы из него вышли прежде, чем стало иначе, прежде чем вы его исказили. Но поскольку всякое искажение нужно считать чем-то позднейшим, во всяком случае происходящим по причине ревности (а она никогда не бывает прежде того, чему ревнует, и никогда не бывает при нем), - то любой разумный человек сочтет невероятным, чтобы мы, первые и вышедшие из самого Писания, искажали его превратным текстом, а те, которые были и позже, и противны ему, не делали этого. Один искажает Писание рукою, другой - извращает смысл превратным толкованием. Ведь хотя Валентин, по видимости, и пользуется неповрежденным текстом, он более лукавым образом, чем Маркион, наложил руку на истину. Ибо Маркион прямо и открыто использовал меч, а не стиль, так как для своего намерения совершил убийство Писания52. Валентин же пощадил его, потому что не Писание приспособил для своего предмета, а свой предмет для Писания; и тем не менее, он больше отнял и больше прибавил, устраняя собственное значение отдельных слов и привнося иное, не существующее на деле.

    39. Таковы козни духов нечестия (Эфес. 6,12), с которыми, братья, нам надлежит сражаться и основательно их разобрать; нужны для веры, дабы явились избранные и открылись нечестивые. Потому-то духи имеют силу и способность измышлять заблуждения и наставлять в них. Но не стоит удивляться этому как чему-то невозможному и невыразимому, ибо примеры такой способности встречаются и в языческих сочинениях. И ныне можно видеть, как из Вергилия составляется совершенно другой рассказ и содержание приноравливается к стихам, а стихи - к содержанию. Например, Осидий Гета целиком смастерил из Вергилия свою трагедию "Медея"53, а один мой родственник из того же поэта заимствовал, кроме прочих трудов своего пера, "Картину" Кебета54. "Гомероцентонами" ведь обычно зовут тех, кто составляет собственные сочинения из песен Гомера, подобно тому, как из многих лоскутков55, поставленных там и сям, сшивают нечто цельное. А Божественные сочинения, конечно, более изобильны самым разнообразным материалом для такого дела. Я ничем не рискую, если скажу, что и само Писание по воле Божьей так составлено, что предоставляет еретикам материал, - ибо читаю: Надлежит быть и ересям, а без Писания они быть не могут.

    40. Спрашиваемся, наконец: кем же внушается знание того, что пригодно для ересей? Разумеется, дьяволом, дело которого - извращать истину, который даже самим священным таинствам подражает в идольских мистериях. И он сам крестит некоторых, - тех именно, кто верит в него и верен ему: он обещает взамен снятие грехов в этой купели56. И если я еще помню, Митра чертит там [т.е. в царстве дьявола] знаки на лбах своих воинов57, празднует он и приношение хлеба, представляет образ воскресения и под мечом уносит венок58. Что же еще? Ведь и первосвященнику своему он установил единобрачие59; у него есть девственницы, есть и аскеты (continentes). Далее, если мы обратимся к суевериям Нумы Помпилия60, если рассмотрим обязанности жрецов, их знаки отличия и привилегии, жертвенные служения, священные предметы и сосуды самих жрецов, наконец, мелочную заботливость об умилостивлениях и обетах, - то не будет ли ясно, что дьявол подражает мелочному ритуалу иудейского закона? И уже конечно, тот, кто с такой притворной подражательностью стремился выразить в делах идолослужения самые средства (res), при помощи которых совершаются таинства Христовы, вне сомнения, так же и с тем же замыслом стремился и мог приноровить божественные тексты и сочинения святых мужей к чуждой и подражательной вере, заимствуя мысль из мысли, слова из слов, притчи из притч. Поэтому никто не должен сомневаться ни в том, что духовное нечестие внесено от дьявола, ни в том, что ереси тождественны идолослужению, ибо они того же происхождения и замысла, что идолослужение. Они измышляют другого бога вопреки Творцу или, - если признают единого Творца, - учат о Нем не по истине. Стало быть, всякое ложнословие о Боге есть некоторого рода идолослужение.

    41. Не премину я описать и самый образ жизни еретиков, - сколь он ветреный, сколь бренный, сколь земно-человеческий, без достоинства, без авторитета, без порядка церковного, - в полном согласии с их верою. Прежде всего, неясно, кто здесь оглашенный, кто верный61, - вместе входят, вместе выходят, вместе слушают, вместе молятся; ведь и язычники, если придут, бросят святыню псам и жемчуг свиньям, - пусть и не настоящий. Простотой они желают считать разорение порядка церковного, заботу о котором у нас они называют пустой прикрасой. Церковное общение делят они повсюду со всеми: для них оно ничего не значит (хоть все они учат по-разному), раз все они единодушны в желании низвергнуть единую истину. Все они надменны, все сулят знание. Оглашенные у них прежде становятся верными, чем научаются [вере]; а сколь дерзки сами женщины - еретички! Они осмеливаются учить, спорить, изгонять духов, обещать исцеление, а может, даже и крестить. Рукоположения у еретиков необдуманны, легкомысленны, беспорядочны: то назначают неофитов, то исполнявших мирскую службу, то наших отступников, - чтобы удержать их почестями, если не могут удержать истиной. Нигде так легко не продвигаются в должности, как в лагере бунтовщиков, ибо самое пребывание там вменяется в заслугу. А потому у них сегодня один епископ, завтра другой; сегодня диакон тот, кто завтра чтец, священник тот, кто завтра станет мирянином: они ведь и мирянам препоручают священнические дела.

    42. А что сказать о том, как они пользуются словом? Ведь заняты они не обращением язычников, а совращением наших. Славу они ищут скорее в том, чтобы низвергнуть стоящих, нежели воздвигнуть лежащих. А поскольку дело их происходит не от собственного их строительства, но от разрушения истины, то они подкапывают наше, чтобы возвести свое. Отними у них закон Моисеев, отними пророков и Бога-Творца - что они тогда смогут обвинять? Получается, что они более способны разрушать стоящие здания, чем воздвигать лежащие развалины. Лишь ради этого проявляют они смирение, обходительность и покорность; а в остальном не знают почтения даже к предстоятелям своим. Вот почему у еретиков почти не бывает расколов: они, если даже и есть, не бросаются в глаза. Их единство и есть раскол. Я солгу, если буду утверждать, что в своей среде они не преступают даже своих правил [веры], ибо любой по своему произволу так же изменяет то, что получил, как по своему же произволу это сочинил тот, кто передал. А последущие дела сами являют свою природу и образ своего происхождения. Валентинианам дозволено то же, что и Валентину, маркионитам - то же, что и Маркиону: по собственному произволу обновлять веру. Наконец, внимательное рассмотрение всех ересей обнаруживает, что они во многом расходятся со своими основателями. Многие не имеют даже церквей: без матери, без пристанища, без веры блуждают они, как никчемные изгнанники.

    43. Уже отмечено, сколь тесны сношения еретиков с многочисленными магами, шарлатанами, астрологами, философами - с теми, конечно, которые преданы любострастию. Ищите и найдете - этого они никогда не забывают. И постольку о свойстве их веры можно судить по образу их жизни: строгость нравов есть показатель достоинства веры. Они отрицают страх Божий - поэтому им все позволено и все разрушено. А где еще не страшатся Бога, как не там, где Его нет? Где нет Бога, там нет и истины; а где нет истины, там неизбежна и такая дисциплина. А где Бог, там и страх Божий, который есть начало премудрости (Пс. 110,10; Притч. 1,7). Где страх Божий, там и достойная серьезность, ревностное прилежание, беспокойная забота, вдумчивое посвящение в сан, обдуманное общение, продвижение по заслугам, благоговейное подчинение, преданное служение, скромное появление, единая церковь и все - Божье.

    44. Итак, перечисленные свидетельства нашей строгой церковной дисциплины умножают доказательность нашей истины: от нее невыгодно уклоняться никому, кто помнит о грядущем суде, - а всем нам должно предстать пред судилищем Христовым (2 Кор. 5, 10), чтобы дать отчет прежде всего в самой вере. Что же тогда скажут те, которые осквернили еретическим прелюбодеянием девственную веру, врученную им от Христа? Они, я думаю, станут оправдываться тем, что ни Христос, ни апостолы Его никогда ничего не возвещали им о грядущих учениях, ложных и превратных, и не заповедали беречься и остерегаться их. Тогда уже [Христу и апостолам] нужно будет признать, что виноваты они сами (а не еретики), - ибо они не предостерегли нас заранее62. Затем [еретики] приведут много соображений в защиту авторитета всякого еретического учителя: они-де особенно подтверждали верность своего учения тем, что воскрешали мертвых, исцеляли больных, предвозвещали будущее, - так что по праву считались апостолами. (Как будто и не было написано, что придут многие, которые сотворят великие чудеса, дабы усилить обман своей ложной проповеди.) И они-то заслужат прощение! Те же, которые, точно помня о предостережениях Господних и апостольских, пребывают в неповрежденной вере, те, я думаю, будут сомневаться в милости к себе, ибо Господь ответит им: "Я ясно предвозвестил, что будут ложные учители во имя Мое - и во имя пророков и даже апостолов; и Я повелел ученикам Моим проповедовать вам то же самое. Раз и навсегда вручил Я апостолам Моим Евангелие и учение об одном и том же правиле веры. Но так как вы не уверовали, то Мне угодно было потом нечто в нем изменить. Ибо Я обещал даже воскресение плоти, однако рассудил, что не в силах этого исполнить. Я объявил, что рожден от Девы, но потом это показалось Мне постыдным. Я назвал Отцом Своим Того, Кто сотворил солнце и дожди, но Меня принял иной, лучший Отец. Я запретил вам обращать слух к еретикам, но Я ошибся..." Такие мысли пленяют тех, которые, отклонившись от истинной веры, подвергаются опасности63.

    45. Теперь, однако, мы завершили общее наше рассуждение против всех ересей; несомненные, справедливые и неизбежные возражения требуют отказывать им в прении о Священном Писании. О прочем, если будет на то милость Божья, мы ответим некоторым еретикам особо64. Тем же, которые читают это с истинной верою, да будет мир и милость Бога нашего Иисуса Христа во век.

    ПРИМЕЧАНИЯ

    1 Cм. Матф. 7,15; 24,4; 11; 24; 1 Тим. 4,1-3.
    2 Cм. 1 Цар. 18.
    3 См. 1 Цар. 13,14.
    4 Cм. 2 Цар. 11.
    5 Cм. 3 Цар. 11,4.
    6 См. Евр. 4, 14-15.
    7 См. Иоан. 6, 66.
    8 См. Иоан. 1,1; 6,67-68; 16,30.
    9 Cм. 2 Тим. 1,15; 2,17; 1 Тим. 1,20. Упомянутого Гермогена Тертуллиан в трактате "О воскресении плоти" (24 ср. 1) причисляет к еретикам, отрицавшим воскресение плоти.
    10 См. 1 Кор. 11,18-19.
    11 См. Галат. 5,20.
    12 Значение термина αϊρεσις, как особой "системы взглядов" утвердилось еще в античной традиции (напр., Диоген Лаэртский VII 191 и др.).
    13 Апеллес - известный ученик Маркиона. Жил в Риме в конце II в. Значительную часть сведений о нем сообщает Тертуллиан. Информация о личной жизни Апеллеса у Евсевия (Церковная история V 13) и других авторов (Ипполит. Против ересей Х 20) не носит того оттенка скандальности, который присутствует у Тертуллиана. Апеллесу принадлежало сочинение под названием Φανερωσεζ ("Откровения"), в котором он изложил пророчества своей подруги Филумены, и, возможно, трактат "Силлогизмы", где критиковалась теология Моисея (см. Псевдо-Тертуллиан. Против ересей 19). В доктринальном отношении Апеллес отошел от резкого Маркионова дуализма и признавал единое начало для всего сущего. Тертуллиан написал специальный трактат против последователей Апеллеса (не сохранился).
    14 См. Валент. 26; Душ. 21.
    15 Видимо, намек на стоического мудреца, в своей безмятежности подобного богу.
    16 См. прим. 4 к трактату "О свидетельстве души".
    17 Имеется в виду стоическое учение о телесности сущего, сформулированное, по-видимому, уже основателем школы Зеноном. Телесно-огненный бог-логос стоиков напоминал огненный логос Гераклита.
    18 В тексте соответственно греч. ένθύμησις ("мысль") и εκτρωμα (букв. "выкидыш"); так Валентин обозначал последний, тридцатый Эон, т.е. Христа (см. ниже, гл. 34; Валент. 9-11; Иероним. 1 Комментарий на кн. Амоса 3).
    19 Quid ergo Athenis et Hierosolymis? quid Academiae et Ecclesiae? Букв.: "Так что же общего у Афин и Иерусалима, у Академии и Церкви?" Ср. Апол. 46.
    20 Поначалу апостолы учили в так называемом Портике Соломона в Иерусалиме (Деян. 3,11).
    21 Иоанн Креститель. Ср. Марк. IV 18; Крещ. 10.
    22 Неточность: у Луки не упоминается Илия.
    23 Текст испорчен. Принимаем чтение Rig. - Oehl.: expedit de sensu certare cum interpretationis gubernaculo.
    24 Эвион - имя, возможно, никогда не существовавшего ересиарха, которое Тертуллиан ошибочно выводит из названия иудео-христианской секты эвионитов (то же, что πτωχοι, "нищие" у Матф. 11,5; Галат. 2,10). Упоминаются со времен Иринея (Против ересей I 22), особое влияние имели в Иерусалиме. Вели аскетический образ жизни. От сочинений эвионитов сохранились лишь незначительные фрагменты. Известно, что у них было свое Евангелие (версия Евангелия от Матфея). Теоретические воззрения с трудом поддаются реконструкции из-за разноречивости источников. Обычно им инкриминируются христологические заблуждения - например, признание одного Христа до Его крещения, другого - после, отрицание рождения Христа от Марии (матери простого человека Иисуса) и т.п. (см. Пл. Христ. 24; Hilgenfeld, S. 421f). Под Симоном разумеется Симон Маг, самаритянин - чародей, упомянутый еще в "Деяниях" (8,9 - 24); с его именем связывают возникновение гностического учения. Ср. Идол. 9.
    25 Текст испорчен. Принимаем чтение Rig. - Oehl.: его itaque... dum ubique convenio... et velut si nusquam... Это чтение подкрепляется сходными местами (Напр., Марк. II 17); возможен и намек на фразу Сенеки (Письма 2,2): Nusquam est qui ubique est ("Кто везде, - тот нигде"). Ср. Mapциал VII 73. Convenio можно понимать в значении arcesso ("побуждаю").
    26 Regula fidei - здесь, собственно. Символ веры в его начальной редакции. См. след. главу.
    27 Текст испорчен. Принимаем чтение Rig.: curiosus tecum.
    28 Критические издания Н. 3. дают для Тит. 3,10 "после первого и второго вразумления". В тексте, которым пользовался Тертуллиан, отсутствовали слова "и второго".
    29 См. Пс. 108,8; Деян. 1,20.
    30) См. Иоан. 13,25-26; 19,26; 21,20; Матф. 17,1 сл.; Лук. 9,28 сл.
    30 Например, манихеи, Маркион, возможно, эвиониты.
    31 См. Галат. 2,11 сл.
    32 См. 1 Кор. 15,9.
    33 См. Иоан. 5,31.
    34 См. Деян. 16,3.
    35 О том, что Маркион происходил с Понта (область на северо-востоке М. Азии), сообщают Юстин (Апология 26; 58) и Ириней (Против ересей IV 6). Что он был корабельщиком, известно также из сообщения Евсевия (Церковная история V 13,3).
    36 Валентин и Маркион жили при императоре Антонине Пие (138-161), а, возможно, и при Марке Аврелии (161-180).
    37 Точнее, Элевтер - епископ Римский в 177-192. Упоминание Элевтера в данном контексте является анахронизмом.
    38 См. Марк. IV 4.
    39 Маркион запрещал брак.
    40 Нигидий - видимо, гностик; известен только из данного упоминания. Гермогену Тертуллиан посвятил специальный трактат.
    41 Текст испорчен. Принимаем чтение Rig.: Sic enim apostohis descripsit, solet facere...
    42 Апостольские церкви были основаны самими апостолами - в Коринфе, Филиппах, Фессалонике, Эфес и Риме. (См. ниже, гл. 36.) Евсевий (Церковная история VII 10) присоединяет к ним еще кафедру апостола Иакова в Иерусалиме. О Поликарпе и Клименте см. Евсевий V 20,5; III 15,34.
    43 Саддукеи - влиятельная (наряду с фарисеями) религиозно-политическая группировка в Иудее в I в. д.X. - I в. Объединяла по преимуществу высшие слои жречества. Считалось, что саддукеи отрицали воскресение мертвых и грядущий Суд (см. Матф. 22,23; Деян. 23,8; Терт. Воскр. 2; 36 и др.).
    44 См. Герм. 2-3; 6.
    45 Caiana haeresis Н. Щеглов переводит неверно как "ересь Гая". Между тем речь несомненно идет о "Каиновой ереси" (см. Крещ. 1, прим. 2). Основателем ереси николаитов считался Николай Антиохийский, поставленный в диаконы самими апостолами (Деян. 6,5). Николаиты сурово осуждаются в "Откровении" Иоанна (2,6; 14; 20) за то, что призывали "любодействовать" и есть "идоложертвенное" (ср. Марк. I 29; Климент Александрийский. Строматы II 20,118; III 4,25). Впрочем, Евсевий (Церковная история III 29,2) и другие считали невозможным, чтобы ересиархом оказался преемник апостолов, и были склонны оправдывать Николая.
    46 См. выше прим. 24.
    47"Подлинные" (authenticae) - вряд ли подлинные греческие автографы; скорее всего, просто тексты, свободные от еретических искажений (ср. Единобр. 11).
    48 Ахайя - область на севере Пелопоннеса. Во времена Римской империи - провинция с центром в Коринфе, включавшая всю Грецию.
    49 Согласно преданию, Петр был распят в Риме вниз головой, а Павел обезглавлен там же; их смерть относят к 65 году (Нероновы гонения против христиан). Это предание, оформившееся во II веке, Евсевием (Церковная история II 25) преподносится как нечто давно и хорошо известное. Версия о том, что ап. Иоанн перед ссылкой на о.Патмос был погружен в кипящее масло, принадлежит, видимо, самому Тертуллиану.
    50 См. 1 Тим. 5,21; 6,13; 2 Тим. 2,14; 4,1-4.
    51 Маркион исключил из Н.3. часть Ев. от Луки, "Деяния", "Откровение" и часть Посланий ап. Павла. В. 3. он отвергал полностью.
    52 Осидий Гета - лицо неизвестное. "Лоскутная" трагедия "Медея" (461-й стих) сохранилась в средневековых рукописях, но без имени автора.
    53 Pinax (Tabula) Cebetis - аллегорическое сочинение в форме диалога, приписываемое ученику пифагорейца Филолая и впоследствии слушателю Сократа Кебету Фиванскому (см. Диоген Лаэртский II 125). Настоящее время создания - не ранее 1 в. В диалоге заметно влияние кинических, стоических и пифагорейских идей.
    54 Cento (от греч. κεντρων) - лоскутное покрывало, нищенский плащ.
    55 Ср. Крещ. 5.
    56 Культ Митры, распространившийся в империи в первые века, испытал влияние гностицизма, а в некоторых элементах напоминал христианский культ.
    57 Sub gladio redimit coronam. Смысл неясен; возможно, имитация христианского мученичества.
    58 См. Жен. I 7.
    59 См. прим. 152 к трактату "К язычникам".
    60 Оглашенный" (от греч. κατηχεω, "оглашать", "наставлять") - человек, готовящийся к принятию крещения; он мог присутствовать вместе с "верными" (крещеными) при всех таинствах, кроме Литургии, или Евхаристии.
    61 Здесь и ниже сказано иронически.
    62 Нижеследующий абзац иногда присоединяется к гл. 44, но обычно выделяется в отдельную 45 гл.
    63 Фразу следует понимать в том смысле, что речь идет о больших антигностических трактатах ("Против Маркиона" и др.), так как следующий в некоторых рукописях непосредственно за 45 главой текст под названием "Против ересей", как установлено, не принадлежит Тертуллиану.

     

     

    Тертуллиан

    О свидетельстве души

    1. Тому, кто пожелает из самых распространенных сочинений философов, поэтов или каких-нибудь других наставников языческой учености и мудрости заимствовать свидетельства христианской истины, дабы обличить ее недругов и гонителей при помощи их же сочинений как в собственных ошибках, так и в несправедливости к нам, - понадобится для этого великая любознательность и еще большая память. Некоторые, впрочем, - кто сохранил и прилежную любознательность, и твердость памяти в отношении прежней литературы, - действительно снабдили нас небольшими сочинениями на сей счет. Они особо упоминают и приводят свидетельства относительно смысла, происхождения, преемства и доказательности тех суждений, из которых можно понять, что мы не внесли ничего столь нового и необычного, в чем не смогли бы снискать одобрения в самых распространенных и употребительных сочинениях, - хотя и отвергли кое-какие ошибки и привнесли некоторую правильность.

    Однако невообразимое упрямство людское отказывает в доверии даже тем своим наставникам, которые считаются превосходными и наилучшими в прочих вещах, - лишь только у них найдут доводы в защиту христиан. Поэты тогда пусты, когда приписывают богам человеческие страсти и разговоры. Философы тогда глупы, когда стучат в двери истины. Некто будет считаться мудрым и благоразумным лишь до тех пор, пока не возвестит нечто христианское: ибо если он приобретет кое-какую мудрость и благоразумие, отвергая обряды или осуждая век сей, - его сочтут христианином. Поэтому у нас уже не будет ничего общего с сочинениями и учением о превратном счастье, где доверяют скорее вымыслу, чем истине. Кто-то, пожалуй, мог проповедовать о единственном и едином Боге. Но уж во всяком случае [нам] не сообщено ничего такого, что христианин счел бы невозможным порицать; то же, что сообщено, не все знают, а те, кто знает, не доверяют своему знанию, - уж очень далеки люди от признания наших сочинений, и к ним обращается лишь тот, кто уже стал христианином.

    Я прибегаю к новому свидетельству, которое, впрочем, известнее всех сочинений, действеннее любого учения, доступнее любого издания; оно больше, чем весь человек, - хотя оно и составляет всего человека. Откройся нам, душа! Если ты божественна и вечна, как считает большинство философов, ты тем более не солжешь. Если ты не божественна в силу своей смертности (как представляется одному лишь Эпикуру), ты тем более не будешь лгать, - сошла ли ты с неба или возникла из земли, составилась ли из чисел или атомов, начинаешься ли вместе с телом или входишь в него потом, - каким бы образом ты ни делала человека существом разумным, более всех способным к чувству и знанию.

    Я взываю к тебе, - но не к той, что изрыгает мудрость, воспитавшись в школах, изощрившись в библиотеках, напитавшись в академиях и аттических портиках. Я обращаюсь к тебе - простой, необразованной, грубой и невоспитанной, какова ты у людей, которые лишь тебя одну и имеют, к той, какова ты на улицах, на площадях и в мастерских ткачей. Мне нужна твоя неискушенность, ибо твоему ничтожному знанию никто не верит. Я прошу у тебя то, что ты привносишь в человека, то, что ты научилась чувствовать или от себя самой, или с помощью творца твоего, каков бы он ни был. Ты, сколько я знаю, не христианка: ведь душа обыкновенно становится христианкой, а не рождается ею. Но теперь христиане требуют свидетельства от тебя, чужой, против твоих же, - чтобы они постыдились хоть тебя, ибо они ненавидят и высмеивают нас за то, в знании чего они сейчас уличают тебя.

    2. Мы потому неугодны, что во всеуслышание называем этим единственным именем единственного Бога, от Которого все и Которому все подвластно. Засвидетельствуй, душа, если ты знаешь это. Ведь ты, как мы слышим, открыто и со всей свободой, которой пет у нас, возвещаешь так: "Что Бог даст" и "Если Бог захочет". Этими словами ты указываешь, что существует Тот, власть Кого ты признаешь и на волю Кого обращаешь свой взор. При этом ты утверждаешь, что не существует других богов, которых перечисляешь по именам: Сатурн, Юпитер, Марс, Минерва. Ты ведь утверждаешь, что существует лишь один Бог, и лишь Его, ты называешь Богом; поэтому, когда порой ты и тех называешь; богами, ясно, что ты пользуешься чужим и как бы взятым в долг именем. Не скрыта от тебя и природа того Бога, Которого мы проповедуем. "Бог благ", "Бог благотворит"-вот твой глас. И ты, конечно, прибавляешь: "А человек зол", - указывая этим противопоставлением, непрямо и фигурально, что человек зол именно потому, что удалился от Благого Бога. И ты столь же, охотно, как это подобает христианину, провозглашаешь, что Бог добра и благости есть источник всякого благословения (это у нас считается наивысшим таинством учения и общения): "Бог тебя благословит". Но если ты благословение Божье обращаешь в проклятие, то, как и следует, вместе с нами признаешь всю власть Его над нами.

    Находятся и такие, которые, не отвергая Бога, не признают Его Надзирающим, Распоряжающимся и Судящим, за что нас более всего и порицают, ибо мы принимаем это учение из страха перед возвещенным судом. Почитая Бога таким образом, они освобождают Его от тягот надзирания и наказания, не признают за Ним даже и гнева. "Ибо, - говорят они, - если Бог гневается, Он подвержен порче и страсти; а то, далее, что страдает и портится, может даже и погибнуть, - для Бога же это недопустимо". Соглашаясь при этом, что душа божественна и произошла от Бога, они впадают, по свидетельству самой души, в противоречие с тем [своим] мнением, которое приведено выше. Ведь если душа божественна или дарована Богом, то она, без сомнения, познала Дарителя своего, а если познала, то, конечно, и страшится Его - столь великого Творца.

    Как же не страшиться ей Того, Кого она желала бы видеть милостивым, а не гневным? Откуда, в таком случае, естественный страх души перед Богом, если Бог не знает гнева? Как вызывает страх Тот, Кто не знает оскорбления? А чего страшатся, как не гнева? А откуда гнев, если не из желания наказать? Откуда желание наказать, если не из правого суда? Откуда сам суд, если не из всемогущества? А кто всемогущ, кроме единого Бога?

    Именно поэтому тебе, душа, подобает со всей искренностью, без всякой насмешки и колебания, провозглашать и про себя и во всеуслышание: "Бог зрит все", "Препоручаю Богу", "Бог воздаст", "Бог рассудит меж нами". Откуда это у тебя, - ты ведь не христианка? Ведь часто, даже увенчавшись головной повязкой Цереры, накинув алый плащ Сатурна или полотняное одеяние Исиды, в их храмах ты слезно взываешь к Богу-Судии. Ты стоишь перед Эскулапом, украшаешь медную Юнону, одеваешь на Минерву шлем с фигурными изображениями, - и никого из этих богов не призываешь. На форуме своем ты взываешь к иному Судии, в храмах твоих терпишь иного Бога. О свидетельство истины, - оно превращает тебя в свидетеля христиан перед лицом самих демонов!

    3. И в самом деле, какой-то последователь Хрисиппа насмехается над нами, будто мы, признавая существование демонов, не доказываем этого, - хотя только мы и изгоняем их из тел! Да ведь твои заклятия, душа, говорят, что демоны существуют и вызывают отвращение! Ты называешь демоном человека, исполненного нечистоты, злобы, высокомерия или любого порока, который мы приписываем демонам, - и столь несносного, что он неизбежно вызывает ненависть. Ты понимаешь сатану всякий раз как страдаешь, испытываешь омерзение или проклинаешь. А мы считаем его вестником зла, творцом всякого заблуждения, извратителем всего мира. С самого начала он так обольстил человека, что тот нарушил заповедь Божью и потому был отдан смерти, а тем самым подверг этому проклятию и весь род [человеческий], произошедший из его семени. Значит, ты чувствуешь губителя своего, - хотя знают его только христиане да какая-нибудь секта подле Господа, - но ведь и ты узнала его, раз возненавидела.

    4. Ну, а теперь, что до суждения, которое более всего тебе близко, ибо относится к твоему собственному положению, то мы утверждаем: ты пребываешь и после конца жизни в ожидании Судного дня, когда сообразно заслугам будешь определена на муку или успокоение уже навечно. Для того чтобы испытать это, ты, конечно, должна получить обратно прежнюю свою субстанцию (substantia), - материю (materia) и память того же самого человека, - ибо ты не можешь чувствовать ни зла, ни добра вне способности плоти к ощущению, да и суд не имеет никакого смысла, если не представлен тот самый, кто заслужил приговор суда. И хотя это христианское мнение гораздо предпочтительнее Пифагорова, ибо не переселяет тебя в зверей; хотя оно полнее Платонова, ибо возвращает тебе тело, твое достояние; хотя оно серьезнее Эпикурова, ибо защищает тебя от гибели, - все же, за одно имя свое, считается пустым, глупым и, как говорится, предрассудком. Но мы не устыдимся, если ты подкрепишь этот наш предрассудок. Ибо, во-первых, вспоминая о каком-нибудь усопшем, ты называешь его "несчастным" не потому, разумеется, что он лишился благ жизни, но потому, что уже подвергся суду и наказанию. Кроме того, ты называешь мертвых "покойными", признавая этим, что жизнь тягостна, а смерть благодетельна. Впрочем, ты говоришь об их покое и тогда, когда выходишь за ворота с яствами и напитками к могилам, чтобы принести жертвы скорее себе самой, или приходишь с могил, охмелев. А мне нужно твое трезвое мнение. Ты называешь мертвых несчастными, когда говоришь от себя самой, будучи далеко от них. Ведь на пиру, где они словно бы присутствуют, возлежа вместе с тобой, ты не можешь сетовать на их участь. Ты должна льстить тем, благодаря кому живешь веселее. Ты, значит, называешь несчастным того, кто ничего не чувствует? Но что на самом деле бывает, когда ты злословишь над ним, словно над чувствующим, поминая его с какими-нибудь язвительными нападками? Ты просишь ему тяжелой земли, а пеплу - мучения в преисподней. А кому ты обязана благодарностью за благую долю, костям и пеплу того ты просишь покоя и хочешь, чтобы в преисподней он "упокоился с миром".

    Если для тебя нет страдания после смерти, если не сохраняется никакого чувства, если, наконец, ты и сама превращаешься в ничто, покинув тело, то зачем ты обманываешь себя, утверждая, что и по смерти способна чувствовать? Более того, почему ты боишься смерти, если тебе нечего бояться по смерти, ибо после нее нет страданий? Можно, конечно, возразить: смерти нужно бояться не потому, что она грозит чем-то в мире ином, а потому, что отнимает благо жизни; но так как одновременно ты оставляешь и много большие тяготы жизни, то страх перед худшей участью ты удаляешь тем, что приобретаешь больше. Да и вообще не нужно страшиться утраты благ, которая возмещается другим благом - успокоением от тягог. Не нужно страшиться того, что освобождает нас от всякого страха. Если ты боишься уйти из жизни, поскольку считаешь ее наивысшим благом, то тем более не следует бояться смерти, - ведь ты не знаешь, зло ли она. А если боишься, - стало быть, знаешь, что она зло. Но ты не сочла бы ее злом и не боялась бы, если бы не знала: бывает после смерти нечто такое, что делает ее злом, которого ты боишься. Не станем говорить о естественном страхе смерти: никто не должен страшиться того, чего не в силах избежать.

    Я приступаю к другой части - [именно], к надежде на лучшее после смерти. В самом деле, почти всем врождено желание посмертной славы. Долго будет толковать о Курциях и Регулах или о греческих мужах, которых непрестанно хвалят за презрение к смерти ради посмертной славы. Да и сегодня кто не стремится упрочить о себе память, сохраняя имя свое литературными трудами, либо просто похвалою своим нравам, либо пышностью гробниц? Почему душа и сегодня стремится к тому, чего желает после смерти, и так усердно готовит то, чем будет пользоваться после исхода из тела? Разумеется, она ничуть не заботилась бы о будущем, если бы ничего о нем не знала. Но, быть может, об ощущении после смерти ты знаешь вернее, чем о Воскресении, которое когда-то наступит, - из-за которого нас и обвиняют в предрассудках. Но ведь и об этом проповедует душа. Ибо если о человеке, давно уже умершем, спрашивают как о живом, то самое обычное дело сказать: "Он уже ушел, но должен возвратиться".

    5. Эти свидетельства души чем истиннее, тем проще, чем проще, тем доступнее, чем доступнее, чем известнее, тем естественнее, а чем естественнее, тем божественнее. Не думаю, чтобы кому-то они могли показаться вздорными или смешными, если он поразмыслит о величии природы, - по нему и нужно судить о достоинстве (auctoritas) души. Сколько ты дашь наставнице, столько же присудишь и ученице. Природа-наставница, душа-ученица. Все, чему научила первая и научилась вторая, - сообщено Богом, а Он - Руководитель самой наставницы.

    А что душа может составить себе представление о Верховном Наставнике, об этом можно судить по той душе, которая есть в тебе. Вчувствуйся в ту, которая сделала тебя способным чувствовать. Познай прорицательницу в пророчествах, толковательницу в знамениях, провидицу в событиях. Разве удивительно, что душа, данная человеку от Бога, способна прорицать? Так ли удивительно, что она знает Того, от Кого дана? Даже стесненная недругом, помнит она о своем Творце, о Его благости и заповеди, о своем конце и даже о своем недруге. Так ли удивительно, что она, данная от Бога, вещает то, что Бог дал знать своим?

    Тот, впрочем, кто не считает подобные проявления души поучением природы или молчаливыми посланиями врожденной совести, - тот, скорее, усмотрит в этом обыденный и даже порочный способ вести беседу при помощи расхожих, да к тому же книжных мнений. Несомненно, душа старше буквы, слово - старше книги, а чувство - старше стиля, и сам человек - старше философа и поэта. Но разве поэтому нужно думать, что до появления литературы и ее распространения люди были немы без таких речей? Разве никто не говорил о Боге и Его благости, о смерти, о преисподней?

    Речь, мне кажется, была бедна; но ее и вообще не могло быть в отсутствие того, без чего даже и сейчас она не может стать лучше, изобильнее и разумнее, - если не существовало еще того, что ныне так легко, привычно и так близко, что рождается почти на самых губах, - то есть письмен не было в мире прежде чем, как я думаю, не родился Меркурий. А откуда же, спрашиваю я, в сами эти сочинения попало и распространилось в речи то, чего ни один ум никогда не представлял, ни один язык не произносил, ни одно ухо не слышало? Да ведь Божественное Писание, которое есть у нас и у иудеев, к дикой маслине коих и мы привиты, много старше языческих сочинений, в большинстве не слишком древних, - как мы показали это в своем месте для утверждения его достоверности. И если душа заимствовала свои речения из сочинений, то, надо полагать, несомненно из наших, а не из ваших, ибо древние сочинения более способны наставить душу, нежели позднейшие, которые и сами полагались на поддержку первых. Ибо если мы и допустим, что душа получила наставления из ваших сочинений, все же наставление это восходит к первоначальному истоку, а он целиком принадлежит нам, как и все, что удалось заимствовать из наших сочинений и передать другим. А поскольку дело обстоит именно так, то не слишком важно, создано ли сознание души (animae conscientia) самим Богом или же Божественными сочинениями. Почему же ты хочешь, человек, чтобы все это вошло в прочный повседневный обиход из твоих человеческих сочинений?

    6. Итак, доверяй своим сочинениям, тем более, - как мы разъясняем. - Верь божественным, но особенно, - по решению самой души. - Верь природе. Выбери из этих сестер истины ту, которую ты почитаешь более верной. Если в своих сочинениях ты сомневаешься, то ни Бог, ни природа не обманут. А чтобы поверить природе и Богу, верь душе, - и тогда окажется, что ты и себе поверишь. Душу ты ценишь в меру того, чем она тебя сделала, ей ты принадлежишь целиком, она для тебя - все, без нее ты не можешь ни жить, ни умереть, ради нее пренебрегаешь и Богом. А раз ты боишься стать христианином, - спроси ее: почему, почитая других, она славит имя Божье? Почему, браня духов, вызывает к демонам? Почему заклинает небо и проклинает землю? Почему служит в одном месте, а защитника ищет себе в другом? Почему судит о мертвых? Почему на устах ее речи христиан, которых она не желает ни слышать, ни видеть? Почему она научила нас этим речам или переняла их у нас? Почему она или учила, или училась?

    При такой нескладности жизни складность учения подозрительна. Ты неразумен, если эту складность станешь приписывать только нашему или греческому языку (которые в родстве между собою) - до такой степени, что пренебрежешь всеобщностью природы. Душа сошла с небес не только для латинян или аргивян. Человек одинаков во всех народах, различны лишь имена; душа одна - различны голоса; дух един - различны звуки; у каждого народа свой язык, но материя языка - всеобща.

    Повсюду Бог и повсюду благость Божья; повсюду демоны и демонские проклятья, повсюду призывы к Суду Божьему; повсюду смерть и сознание смерти, и повсюду свидетельство этого. Всякая душа по праву своему возглашает то, о чем мы не смеем и пикнуть. Стало быть, всякая душа заслуженно является и виновницей и свидетельницей, - и настолько же виновница заблуждения, насколько свидетельница истины, и в Судный день предстанет перед чертогами Божьими, не имея, что сказать.

    Ты проповедовала Бога, но не искала Его, отвращалась от демонов и почитала их, взывала к Суду Божьему и не верила в него, представляла себе муки адовы и не остерегалась их, разумела имя христианское и христианское имя преследовала.

     

     

     

    Тертуллиан

     Об идолопоклонстве

    1. Идолопоклонство — главное преступление рода человеческого, наивысшее прегрешение мира, единственная причина Страшного Суда. Ибо всякое иное преступление может быть отнесено к особой разновидности и подлежит суду под своим именем, в случае же идолопоклонства совершаются все преступления одновременно. Отбрось же определения, смотри прямо в суть деяния! Идолопоклонник — тот же убийца. "Кого убил он?" — спросишь ты. Суть преступления, в котором мы его обвиняем, в том, что он убивает не постороннего, не противника, а самого себя. Из какой засады? Из засады своего заблуждения. Каким оружием? Оскорблением Бога. Сколькими ударами? Столькими, сколько раз совершается идолопоклонство. Тот, кто отрицает, что служащий идолам — убийца, отрицает и то, что он осужден на гибель. В служащем идолам следует признать также прелюбодея и развратника. Ибо тот, кто служит ложным богам, несомненно является прелюбодеем в отношении истины, ибо всякая ложь есть прелюбодеяние. Так же точно он погружен в разврат. Действительно, разве тот, кто призывает себе на помощь нечистых духов, не оказывается вместе с ними повинным в мерзости и разврате? Ведь и Священное Писание употребляет именно слово "разврат", когда порицает идолопоклонство. Полагаю, что мошенничество имеет место тогда, когда либо берут чужое, либо не возвращают долга, причем мошенничество, совершенное в отношении человека, — весьма тяжкое преступление. Но идолопоклонник совершает мошенничество в отношении самого Бога, отказывая Ему в причитающихся почестях и отдавая их другим, так что с мошенничеством здесь соединяется оскорбление. А поскольку как мошенничество, так и разврат с прелюбодеянием влекут за собой смерть, то идолопоклоннику не удается избежать также и обвинения в убийстве.

    После столь губительных, столь вредоносных для спасения преступлений идолопоклонства остальные его проступки существуют до некоторой степени обособленно. Есть в нем и мирское вожделение — ибо какое же торжество идолопоклонников обходится без пышного убранства и украшений? Присутствуют здесь и разнузданность с опьянением, когда потребляются обильные яства — и ради утробы, и похоти ради. Есть в идолопоклонстве и несправедливость. Ибо есть ли что более несправедливое, нежели не знать самого Отца справедливости? Присутствует в идолопоклонстве и безумие, поскольку весь разум в нем погружен в безумие. Есть в идолопоклонстве и ложь, ведь вся его сущность — ложь. Так вот и получается, что все преступления одновременно обличаются в идолопоклонстве, и само оно уличается во всех преступлениях. Но можно подойти к этому делу и с другой стороны. Именно, поскольку все преступления противны Богу, а ничто направленное против Бога невозможно без участия демонических сил и нечистых духов, которым и принадлежат идолы, то несомненно, что всякий преступник совершает идолопоклонство. Ведь он совершает то, что свойственно делать и обладателям идолов.

    2. Однако распустим все преступления по их собственным вотчинам и рассмотрим идолопоклонство как таковое. Довольно и этого враждебного Богу имени, тучного пастбища греха, пустившего столько ветвей, распространившего столько побегов, что к нему следует обращаться, используя как можно более обширный материал, чтобы на нем показать, насколько разнообразны опасности, подстерегающие нас на необъятном пространстве идолопоклонства. Ибо оно в состоянии разнообразными способами губить рабов Божьих не только вследствие их неведения, но и посредством собственного коварства. Многие так и полагают, что идолопоклонство состоит лишь в воскурении или заклании и принесении в жертву, либо в обязательствах, взятых в отношении каких-либо храмов или жрецов. Это все равно что считать прелюбодеяние состоящим в поцелуях, объятиях и самом плотском соитии, а убийство — лишь в пролитии крови и исторжении души. Но насколько шире смотрит на это Господь, определяя прелюбодеяние и через вожделение, — если кто смотрит с похотью и тем воспламеняет свою душу. Убийством же Он считает также и злословие с поношением, а также гневливость и небрежение братской любовью. Так и Иоанн учит, что ненавидящий брата есть убийца (1 Иоан. 3, 15). Но незначителен был бы злой умысел дьявола и непритязателен Бог в своем требовании нашего послушания, которым Он нас вооружает против уловок дьявола, если бы в нас осуждались только такие поступки, которые осудили уже язычники. Каким образом наша справедливость превзойдет справедливость книжников и фарисеев, раз того требовал Господь, если мы не увидим, как много неправды противостоит Ему? А если источник неправды — идолопоклонство, то прежде всего нам следует вооружиться против всей его рати, усматривая идолопоклонство не только в явных его проявлениях.

    3. Некогда идолов не существовало. До тех пор, пока не появились в изобилии творцы этих чудовищ, существовали только храмы с пустыми помещениями, следы чего можно видеть и ныне в некоторых древних святилищах. И все же идолопоклонство практиковалось, если не по имени своему, то по делам. Ведь и сегодня ему можно предаваться и вне храма, и без идола. Но когда дьявол ввел в мир творцов статуй, картин и изображений всяческого рода, тогда-то и получило от идолов свое название это в то время новое, а впоследствии распространившееся бедствие рода человеческого. С тех пор источником идолопоклонства стало всякое искусство, каким бы образом оно ни создавало своих идолов. Ведь безразлично, вылепил ли их скульптор, вырезал ли резчик или выткал вышивальщик, потому что нет разницы, создан ли идол из гипса или посредством красок, из камня или бронзы, из серебра или ниток. Поскольку идолопоклонство совершается и без идола, то когда идол уже наличествует, безразлично, из какого он вещества и каков по форме, так что пусть никто не полагает, что идолом следует считать лишь освященное человеческое изображение. Следует здесь истолковать само слово. <...> по-гречески означает "картина", отсюда происходит уменьшительное <...>, как у нас от "картины" происходит "картинка". Поэтому всякую картину или картинку, что-либо изображающую, следует считать идолом. Идолопоклонство же — это всякое служение, всякое угождение идолу. Поэтому создатель любого идола повинен в одном и том же преступлении, а вина служащего идолу народа не становится меньше, если он освящает для себя статую не человека, а бычка.

    4. Бог запрещает как создавать идола, так и поклоняться ему. Поскольку изготовление предшествует служению, то самое главное — чтобы не создавалось то, чему запрещено поклоняться. По этой причине, а именно с целью уничтожения почвы для идолопоклонства Божьим законом заповедано: Не делай идола, а сразу вслед за этим говорится: А также изображений тех, что на небе, на земле и в море (Исх. 20,4), согласно чему рабам Божьим вообще были запрещены подобные искусства. Первым возвестил Енох, что все стихии и вообще все, что населяет мир, то есть живет на небе, на земле и в море, будет демонами и духами отступившихся ангелов направляться к идолопоклонству. Эти силы будут стараться сделать так, чтобы вместо Бога и наперекор Богу служением и почетом окружили их самих. Вот потому-то человеческое заблуждение и почитает все что угодно, только не Творца всего. Эти изображения суть идолы, а почитание идолов священными — идолопоклонство. Кто совершает идолопоклонство, тот несомненно должен быть причислен к творцам этого самого идола. Поэтому тот же Енох в равной степени грозит и поклоняющимся Идолам и тем, кто их изготовляет. Так говорит он: Клянусь вам, грешники, что вам уготована печаль в день погибели. Предупреждаю вас, служащих камням, и изготовляющих изображения золотые и серебряные, а также деревянные, каменные и глиняные, служащих привидениям, демонам и духам преисподней, и следующих заблуждению, а не учению, что не найдете вы в них помощи себе. И Исайя говорит: Вы Мои свидетели: есть ли Бог кроме Меня. И не было тогда тех, кто лепит и режет, все они безумны, творящие угодное себе, то, что им не поможет (44, 8 — 9). И далее все это высказывание обращено как против создателей идолов, так и против их почитателей. А заключительные слова Исайи таковы: Знайте, что прахом и землей будет сердце их. и никому из них не дано освободить свою душу (20). И Давид то же самое говорит о создателях идолов: Так будет с теми, кто творит подобное (Пс. 113, 16). Стоит ли мне, человеку с не слишком хорошей памятью, что-либо сюда прибавлять? Нет нужды прибегать к Священному Писанию. Разве недостаточно голоса Святого Духа и следует ли раздумывать относительно того, предал ли уже Господь проклятию изготовителей тех вещей, почитателей, которых Он осудил и проклял?

    5. Отвечу подробнее на оправдания подобных художников, которых, если кто знает такое искусство, и допускать-то в Божий дом не следует. На выдвигаемое обычно возражение, что мне, мол, не на что иначе будет жить, можно ответить коротко и стро-го: "Выходит, ты все-таки живешь!" Что тебе до Бога, если ты живешь по своим собственным законам?! А что некоторые осмеливаются ссылаться на Писание, где апостолом сказано: В каком состоянии был, в том пусть и остается (1 Кор. 7, 20), — то по этому толкованию нам следует оставаться в грехе. Ведь никто из нас не оказался без греха, поскольку Христос сошел на землю не для чего иного, кроме как для того, чтобы освободить нас от грехов. Но ведь и про Него говорят, что Он предписал, чтобы по Его примеру всякий да живет трудами рук своих (1 Фесс. 4, 11). Если это предписание распространять на какие угодно руки, так и те воры, которые промышляют по баням, живут от своих рук, и разбойники руками делают то, что дает им средства к жизни. Также и подделыватели завещаний не ногами, а именно руками составляют поддельные бумаги, а актеры — те вообще не только руками, но всеми членами зарабатывают хлеб свой. Что ж, значит церковь открыта всем, кто питается от труда рук своих и нельзя назвать ни одного ремесла, которое не допускалось бы согласно Божьему учению?

    Однако некоторые возражают и против запрещения создавать изображения, ссылаясь на то, что Моисей в пустыне сотворил из бронзы изображение змеи. Но ведь это совсем другое дело — изображения, которые воздвигаются для истолкования чего-либо скрытого и служат не упразднению закона, но защите своего дела. В противном случае, то есть если это понимать как нарушение закона, то почему нам заодно с маркионитами не обвинить Всевышнего в непоследовательности? Обвиняют же они Его в непоследовательности за то, что Он в одном месте Писания что-то запрещает, а в другом это же предписывает! Но кому не очевидно, что эта статуя подвешенной в воздухе бронзовой змеи должна была символизировать обличье Господнего Креста, которому предстоит освободить нас от змей, то есть ангелов дьявола, и на котором будет подвешен на нем же умерщвленный дьявол, то есть змей. Возможно, более достойным откроется другое толкование этого изображения, но только апостол утверждает, что с народом все именно так и получилось. Хорошо, что тот же самый Бог и запретил Своим законом изготовлять подобия, и чрезвычайным Своим предписанием повелел быть изображению змея. Если ты почитаешь этого Бога, то повинуйся Его закону не изготовлять подобия. Если же впоследствии тебе откроется предписание изготовить изображение, поступай подобно Моисею и не изготовляй никакого изображения, если только и тебе не предпишет сделать это Бог.

    6. Если бы даже никакой Божий закон не запрещал нам изготовлять идолов, если бы никакой глас Духа Святого не грозил творцам идолов не меньшими карами, чем их почитателям, то по самим нашим священнодействиям все же можно было бы сделать вывод, что эти ремесла противны нашей вере. Как мы можем отрекаться от дьявола и ангелов его, если сами их изготовляем? Как можем мы расторгнуть связь с этими, я не скажу — нашими сожителями, но все же — существами, доходами от изготовления которых мы живем? Как можем мы быть враждебны к тем, чьей милости мы обязаны собственным пропитанием? Можешь ли ты своим языком отрекаться от того, что делаешь руками? Словом разрушить содеянное на деле? Исповедовать единого Бога, самолично изготовив стольких богов? Исповедовать истинного Бога, делая ложных? "Делаю идола, — скажет кто-нибудь, — но не почитаю". Но ведь он не осмеливается почитать не по какой иной причине, как по той же, по какой не должен был вообще делать, а именно потому, что то и другое — оскорбление Бога, - Именно что ты почитаешь, ведь ты своими руками делаешь то, что будут почитать другие люди. Причем почитаешь ты не посредством какого-либо гнусного воскурения, но посредством твоего собственного духа, и в жертву этому идолу приносятся не души скотов, а твоя собственная душа. Этому идолу жертвуешь ты свой собственный ум, ему возливаешь свой пот, на служение ему воспламеняешь свое мастерство. Ты больше, чем просто жрец этих идолов, ведь это через тебя они имеют жрецов, и в твоей искушенности — их сила. Отрицаешь, что, делая идола, служишь ему? Но сами они не станут отрицать, ведь им ты приносишь самую упитанную и позлащенную жертву — твое вечное спасение!

    7. Но тут ревностная вера, пылая гневом, начинает свою обвинительную речь. Она возглашает следующее: "Так что же, выходит, христианин от своих идолов может приходить в церковь? От богопротивных служений — в дом Божий? Простирает к Богу-Отцу руки, создававшие идолов? Складывает для молений руки, которые только что за дверьми воздевал против Бога, и к Телу Божьему простирает те самые руки, которые творили тела демонов?" Но и этого мало. Не только из чужих рук принимают они Тело Божье, чтобы Его осквернять, но и сами оскверненное раздают другим. Уже и в церковное сословие принимают изготовителей идолов. Позор! Иудеи только единожды подняли руки на Христа, эти же ежедневно терзают Его Тело. О эти руки, которые следовало бы отсечь! Пусть подумают, не на этот ли случай сказано: Если рука твоя тебя соблазняет, отсеки ее (Матф. 18,8). Что еще отсекать, как не руки, сеющие соблазн в отношении Тела Господня?!

    8. Существуют и многие другие виды ремесел, которые, хотя и не имеют отношения к изготовлению идолов, тем не менее оказываются повинны в нем же, поскольку благодаря им создается то, без чего невозможны идолы. Ибо безразлично, создаешь ли ты идола, украшаешь его или строишь ему храм, алтарь или святилище, вырезаешь ли ты для него бляшку либо другое украшение или строишь целый дом. Такие работы имеют даже большее значение, ибо если благодаря им и не создается сам идол, то он наделяется влиянием. Если так уж велика нужда, есть и другие занятия, которые могут доставить пропитание без нарушения заповедей, то есть без сотворения идолов. Штукатур в состоянии и крышу отремонтировать, и заново ее перекрыть, и цистерну для воды побелить, и карниз навесить, и украсить стены любым узором, лишь бы он ничего не изображал. И художник, и каменотес, и литейщик, и любой резчик знают свои ремесла во всем их объеме и, разумеется, им доступны более простые работы. Не легче ли будет тому, кто способен нарисовать картину, расчертить стену? Вырезывающему из липы Марса — сделать шкаф? Ведь всякое ремесло или порождает любое другое, или по крайней мере родственно ему, так что нет ремесла, которое стояло бы особняком. Ремесел столько, сколько человеческих потребностей. Правда, имеются различия в вознаграждении и оплате труда, поэтому разновидность ремесла имеет значение. Но ведь более дешевая услуга и требуется чаще. Много ли стен нуждается в картинах? А много ли нужно храмов и святилищ для идолов? С другой стороны, сколько требуется особняков, резиденций, бань, городских домов! Золотить сандалии и туфли приходится ежедневно, а Меркурия и Сераписа — отнюдь не ежедневно. Хватит ремесленникам на их нужды. Да любовь к роскоши и тщеславие надежнее любого суеверия! В кубках и тарелках скорее нуждается тщеславие, чем суеверие. Любовь к роскоши требует венков в большем количестве, чем обряды. Но в то же время, выслушивая увещевания обратиться к ремеслам, которые не касаются идолов и того, что с ними связано, мы должны не упускать из виду, что многое служит и людям, и идолам, так что нам следует остерегаться, как бы что-либо изготовленное нами не было с нашего ведома обращено на пользу идолам. Если мы это допустим, а не применим обычных средств против этого, то я не думаю, что мы сможем избежать заразы идолопоклонства, ведь мы будем схвачены с поличным как сознательно участвующие в служении демонам или оказании им почестей и услуг.

    9. Среди ремесел мы выделили бы некоторые занятия, которые прямо повинны в идолопоклонстве. Об астрологии и говорить нечего. Но поскольку в недавнем прошлом один астролог сам вызвал нас на ответ, оправдываясь в своем нежелании расстаться со своим занятием, я на этом задержусь несколько подробнее. Не стану говорить о том, что астролог почитает идолов, чьими именами он расписывает небо и которым приписывает все Божье могущество, так что люди больше не считают необходимым обращаться с просьбами к Богу, думая, что нас направляет непреклонная воля звезд. Скажу лишь, что идолы эти — ангелы-богоотступники, вступавшие в связи с женщинами и так-же изобретшие эти искусства, а потому проклятые Богом. О, мудрость Божья, достигающая до самой земли, свидетельством чего являются даже люди, не уразумевшие истину! Вот уже изгоняют звездочетов, как и их ангелов. Рим и вся Италия запрещены звездочетам, так же как небо — их ангелам. Одно и то же наказание — изгнание — определено и учителям и ученикам! Но, скажут нам, приходили же к Христу маги с Востока. Нам известна близость магии и астрологии. Значит, толкователи звезд первыми возвестили о Рождении Христовом, первыми Его почтили. В этом, полагаю я, они оказали Христу услугу. Ну и что же? Неужели нынешним звездочетам покровительствует вера тех магов? Будто нынешняя астрология идет от Христа, словно Христовы звезды они наблюдают и предсказывают по ним, а не по звездам Сатурна, Юпитера, Марса и прочих покойников того же рода. Но дело в том, что эта наука допускалась лишь до Евангелия, так что после появления Христа никто уже не должен был толковать ничью судьбу по небу. И те ладан, смирна и золото, которые маги принесли к колыбели Господа, означали как бы завершение священнодействий и мирской славы, которые должен был прекратить Христос. И несомненно, что по воле Бога привиделся им сон, чтобы они шли обратно к себе, но не той же дорогой, которой пришли. Это надо понимать как знак того, что им следовало оставить свою секту, а не так, что необходимо было избежать преследования Ирода, поскольку он их и не преследовал и не подозревал, что они отправились по иной дороге, так как не знал и той, по которой они пришли, так что под дорогой надо понимать секту и учение. Потому магам и было предписано, чтобы оттуда они шли по-ином.

    Также и другой вид магии, которая занимается чудесами практиковалась в том числе и против Моисея, Бог допускал ишь до Евангелия. Так, уже обратившийся в христианскую веру Симон Маг, который задумал образовать торгашескую секту и в числе чудес своего ремесла торговать и Духом Святым, нисходящцим через возложение рук, был осужден апостолами и отвергнут. Другой маг, состоявший при Сергии Павле, за то, что он противостоял тем же апостолам, был наказан слепотой. Я уверен, что та же судьба постигла бы и астрологов, если бы кто из них столкнулся с апостолами. Но поскольку магия, видом которой является астрология, наказывается, должны наказываться и все ее виды. После Евангелия только и приходится слышать, что о покоренных софистах, халдеях, заклинателях, гадателях и магах. Где мудрец, где книжник, где изыскатель века сего? Не посрамил ли Бог мудрость века сего? (1 Кор. 1, 20). Ничего-то ты не ведаешь, астролог, если не знаешь, что должен стать христианином. А если бы знал, то знал бы и то, что нечего тебе заниматься этим делом. Оно само открыло бы тебе свою опасность, как другим возвещает опасность с помощью таблиц. Нет тебе здесь ни части, ни судьбы (Деян. 8, 21). Что Царству Небесному до того, что чей-то палец или чья-то линейка блуждают по небу?

    10. Следует также задаться вопросом и о школьных учителях, а также об учителях прочих дисциплин. Нет никакого сомнения, что они также во многом близки к идолопоклонству. Прежде всего потому, что им необходимо проповедовать языческих богов, возвещать их имена, происхождение, мифы, а также рассказывать о подобающих им украшениях. Также людям этих занятий необходимо соблюдать обряды и праздники этих богов, чтобы получать свое жалованье. Какой учитель отправится на Квинкватры без изображения семи идолов? Даже первый взнос нового ученика учитель посвящает чести и имени Минервы, так что, если он сам себя и не посвящает идолу, то по крайней мере на словах о нем можно сказать, что он ест от идоложертвенного и его следует избегать как идолопоклонника. Что, разве в этом случае осквернение не так значительно? Настолько ли предпочтительнее жалованье, посвящаемое чести и имени идола? Как Минерве принадлежит Минервино, так Сатурну — Сатурново, так как праздновать Сатурналии необходимо даже мальчишкам-рабам. Также необходимо строго соблюдать и праздник Семихолмия, совершать все необходимое на праздник зимнего солнцестояния и на Каристии, а в честь Флоры украшать школьное здание венками; фламиники и эдилы священнодействуют, а школа в праздничном убранстве. То же самое совершается для идола рождения, когда при большом стечении народа справляется праздник дьявола. Кто сочтет все это подобающим христианину, кроме разве того, кто согласится, что такое подобает делать всякому, а не только учителю?

    Мы знаем, нам могут возразить, что если рабам Божьим не подобает учить, то не следует им и учиться. А как же тогда получать необходимые человеку познания в науках, да что там — как вообще воспитывать чувства и поведение, когда образованность является необходимым вспомогательным средством для всей жизни? Как нам отказаться от мирского образования, без которого невозможно и религиозное? Что ж, для нас тоже очевидна необходимость образованности, и мы полагаем, что отчасти его следует допускать, а отчасти — избегать. Христианину подобает скорее учиться, нежели учить, поскольку учиться — это одно, а учить — другое. Если христианин будет обучать других, то, обучая вкрапленным там и сям обращениям к идолам, он будет их поддерживать, передавая их, будет подтверждать, упоминая о них, — давать о них свидетельство. Он даже будет называть идолов богами, в то время как закон, мы об этом говорили, запрещает называть кого-либо Богом и вообще поминать это имя всуе. Таким образом, с самого начала образования начинает возводиться здание почитания дьявола. Ясно, что виновен в идолопоклонстве тот, кто преподает науку об идолах. Когда это изучает христианин, то если он уже понимает, что такое идолопоклонство, он его не приемлет и до себя не допускает, тем более если он это понимает давно. Или когда он начнет разуметь, то сначала пусть он уразумеет то, что выучил раньше, — а именно о Боге и вере. После этого он сможет отвергнуть лжеучение и будет так же невредим, как человек, который сознательно принимает яд из рук невежды, но не выпивает. Ссылаются на то, что по-другому, мол, учиться невозможно. Но куда проще отказаться от преподавания, чем от учебы. И ученику-христианину проще, чем учителю, избежать участия в мерзких общественных и частных священнодействиях.

    11. Если мы перечислим остальные преступления, то прежде всего обнаружим стяжательство, корень всех бед, ибо однажды попав в его сети, многие терпят крушение в вере, а кроме того, тот же апостол дважды называет стяжательство идолопоклонством. Обман также находится на службе у стяжательства. Я уж не говорю о ложной клятве, поскольку христианину и вообще клясться непозволительно, да, по правде говоря, и торговля пристала ли христианину? А если стяжательство будет изгнано, то будет ли существовать причина приобретательства? Если же не будет причины для приобретательства, то не будет и необходимости в торговле. Впрочем, пусть даже это будет справедливый промысел, ничего общего не имеющий ни с жадностью, ни с обманом, и все равно я полагаю, что занимающийся этим делом человек повинен в идолопоклонстве, поскольку он находится в связи с самой душой, с самим духом идола и питает всех демонов сразу. Да не в этом ли и состоит самое главное идолопоклонство? И неважно, что тот же самый товар, который используется в служении идолам (я говорю о благовониях и прочих привозных диковинах), служит также и людям в качестве лечебного снадобья, а также служит нам утешением во время похорон. Разве ты не выставляешь себя пособником идолов, когда пышные процессии со многими жрецами, с курениями идолам устраиваются по поводу всех связанных с торговлей опасностей, ущерба, убытков, замыслов и ведения переговоров?

    Никто не требует, чтобы вся вообще торговля была запрещена. Дело в том, что более тяжкие проступки требуют повышенного к себе внимания из-за связанной с ними большей опасности, поскольку мы должны обезопасить себя не только от них самих, но и от того, посредством чего они происходят. Пускай даже прочие делают запрещенное законом, лишь бы они творили это не с моей помощью. Я ни в чем не должен быть пособником тому, кто совершает непозволительное для меня. Это я должен понимать так, что мне следует остерегаться, дабы то, что запрещено мне, не совершилось через меня. И в случае других, не менее тяжких преступлений я руководствуюсь тем же. Так, если мне запрещен разврат, то я не буду в этом отношении также и другим способствовать — ни словом, ни делом. Ибо поскольку я удерживаю свое тело от публичных домов, то тем самым я признаю, что мне невозможно быть и содержателем такого дома или заниматься чем-то подобным, способствуя в разврате другим. Таким же образом и запрещение убивать людей указывает мне на то, что владелец гладиаторской школы не может быть допущен в церковь, хотя он сам и не делает того, чему учит других.

    Вот еще пример того же рода. Если в христианство обратится поставщик животных для общественных жертвоприношений, то следует ли ему дозволять продолжать заниматься этим? Или, если таким делом вдруг начнет заниматься христианин, следует ли его допускать в церковь? Полагаю, что нет, в противном случае найдется и такой, который найдет извинительной даже торговлю благовониями. И жертвы, и благовония, видите ли, предназначены для других людей. Но поскольку до появления идолов еще не вполне определившееся идолопоклонство обходилось такими средствами, если и теперь в случае отсутствия идола идолопоклонство все-таки совершается посредством воскурения благовоний, то разве торговец благовониями не оказывает демонам более значительную услугу? Ведь идолопоклонство легче совершить без идола, чем без товара торговца благовониями. Спросим-ка у его собственной совести. Какое выражение лица должно быть у христианина-торговца благовониями, когда он проходит по храмам идолов? С каким лицом он должен отвергать и проклинать дымящиеся жертвенники, о которых самолично перед тем позаботился? Не должен ли он, будучи последовательным, проклясть своих учеников, которым предоставляет для занятий свой дом с кладовой? Если он даже отрекается от демона, то пусть он не слишком кичится своей верностью христианству, поскольку изгнал вовсе не врага. Ведь ему не составило труда упросить удалиться того, кого он ежедневно подкармливает. Следовательно, никакое ремесло, никакое занятие, никакая торговля, которые служат созданию идолов или украшению их, не могут избежать обвинения в идолопоклонстве. В противном случае нам пришлось бы толковать идолопоклонство иначе, не как почитание идолов и служение им.

    12. И не слишком-то ловко мы прикрываемся необходимостью добывать пропитание, если говорим уже после принятия веры: "Мне не на что жить". Сейчас я подробнее отвечу на этот краткий довод. Дело в том, что он выдвигается слишком поздно. Следовало прежде поразмыслить, подобно предусмотрительному строителю, который, до того как начать строительство, оценивает свои возможности, чтобы не пришлось пережить позора, бросив здание неоконченным. Впрочем, слова Господа и Его пример отнимают у тебя возможность ссылаться на что бы то ни было. Ведь ты что говоришь? "Буду беден". Однако называет же Господь бедных счастливыми. "Мне нечего будет есть". Но Господь говорит: Не думайте о пище (Матф. 6, 25). А что касается одежды, то в этом примером для нас может служить лилия. "Мне необходимо имущество". Но ведь следует вообще все продать и раздать нищим". "Но необходимо, наконец, позаботиться о детях и потомках". Однако никто не в состоянии пахать, положив руку на плуг, и в то же время оглядываться назад (Лук. 9, 62). "Но я принадлежал к определенному званию". И на это сказано: Никто не может служить двум господам (Матф. 6, 24). Если хочешь быть учеником Господа, бери свой крест и следуй за Господом, то есть изволь претерпеть лишения и пройти весь крестный путь, пусть даже крест этот будет всего лишь твоим телом, которое до некоторой степени подобно кресту.

    Ради Бога тебе следовало оставить всех — родителей, супругу, детей. И ты еще сомневаешься, следует ли тебе бросить твое ремесло, торговлю или иное занятие, которому ты предаешься ради родителей или детей! Нам уже было однажды сказано, что ради Господа следует оставить и залоги, и ремесла, и все дела. Бросили же призванные Господом Иаков и Иоанн и отца и лодку, оставил же Матфей место сборщика податей. Даже отца родного похоронить — и то было слишком большой отсрочкой для дела веры! Никто из тех, кого избрал Господь, не сказал: "Мне не на что жить". Вера ведь не страшится голода. Ей известно, что от голодной смерти, принимаемой за Бога, следует отрекаться не в большей степени, чем от любой другой смерти. Вере уже известно, что не следует дорожить самой жизнью, что же говорить о средствах к жизни? Много ли таких найдется? Но трудное для людей легко Богу (ср. Лук. 18, 27). Будем же льстить себя надеждой на кротость и милость Божью, и постараемся не только не допускать, чтобы потребности наши могли в чем-то соприкоснуться с идолопоклонством, но избегать самого духа его, словно он несет с собой чуму. Причем будем поступать так не только в тех делах, о которых уже было сказано, но и во всем, что считается людскими предрассудками, — относятся ли они к языческим богам, покойникам или царям: поскольку во всем этом присутствует все тот же дух скверны — где через священнослужение и жречество, где через зрелища и тому подобные вещи, а где и через праздники.

    13. Что говорить о священнодействиях и жреческом служении? Зрелищам и связанным с ними наслаждениям мы уже посвятили целое сочинение. Здесь место поговорить о праздничных днях и других чрезвычайных торжественных службах, в которых мы принимаем участие, то потакая своей тяге к удовольствиям, то уступая своему страху, чем грешим против веры и учения, поскольку сообща с язычниками принимаем участие в делах идольского служения. Прежде всего я остановлюсь на том, должен ли раб Божий таким образом вступать в общение с язычниками — то ли в отношении одинаковой с ними праздничной одежды, то ли роскошного угощения, то ли разделяя их радость каким-либо иным способом. Направлявший нас к единодушию апостол сказал нам относительно наших братьев: С радующимися радуйся, с горюющими горюй (Римл. 12, 15). Но ведь нет ничего общего у света и тьмы (ср. 2 Кор. 6, 14), у жизни и смерти, в противном случае мы преступники против Писания, где сказано: Мир будет радоваться, вы же — горевать (Иоан. 16, 20). Если же мы будем радоваться вместе с миром, то как бы нам не пришлось с ним вместе и горевать! Будем же горевать, когда мир радуется, зато потом, когда мир будет горевать, будем радоваться! Так Елеазар на том свете нашел упокоение на лоне Авраамовом, а вверженный в огонь богач мучениями искупает свое следование то добру, то злу. Существуют дни воздаяния, в которые принято отдариваться и возвращать денежные долги. "Что ж, — говоришь ты себе, — получу-ка я нынче свое, или заплачу то, что должен". Но если этот обычай установлен людьми на основании суеверия, то почему ты, чуждый всему их безумию, будешь участвовать в их идольских служениях, словно и тебе назначен этот день? Почему тебе не отдать то, что ты должен, в другой день? Сам подай пример того, как ты хотел бы, чтобы вели дела с тобой. Да и зачем тебе скрываться, ведь вводя в заблуждение другого человека, ты оскверняешь свою совесть из-за того, что твой напарник не знает, с кем имеет дело. Если известно, что ты христианин, то ты сам впадаешь в соблазн, поскольку вопреки знанию другого человека ты ведешь себя не как христианин. Если же тебе удается ввести окружающих в обман, ты будешь осужден как соблазненный. Но в любом случае ты будешь виноват в том, что постыдился Бога. А ведь Он говорит: Кто постыдится Меня перед людьми, того и Я постыжусь перед Лицом Отца Моего Небесного (Матф. 10, 33; Лук. 9, 26).

    14. Правда, многие люди придерживаются того мнения, что следует проявлять снисхождение, когда христианин делает то же, что и язычники, если только им не была допущена хула в отношении имени христианина. Но ведь хула, которой нам следует всячески избегать, по моему мнению, состоит и в том, что кто-то из нас дает язычнику повод для справедливого осуждения нашего имени, потому что один из нас его обманул, поступил с ним несправедли-во, нанес ему обиду или совершил еще что-то достойное иска, в котором имя наше будет вполне заслуженно опорочено, так что Господь будет справедливо разгневан. Вообще же если слова: Из-за вас будут хулить Мое имя (Римл. 2, 24; Ис. 52, 5), — понимать в том смысле, что в виду имеется любая хула, то все мы бываем осуждены на гибель, когда заполненный до предела цирк кощунственными возгласами незаслуженно поносит имя христианское. Что ж, отступимся — и хулы не будет? Нет уж, пускай хулят тогда, когда мы следуем учению, а не отступаем от него, когда нас поистине одобряют, а не укоряют. О хула, приближающаяся к свидетельству мученичества, которая, когда она обращена на меня, как раз и свидетельствует о том, что я христианин! Поношение за верность учению — это настоящее благословение имени. Апостол говорит: Если бы я захотел быть угодным людям, я не был бы рабом Божьим (Галат. 1, 10). Но в другом месте он же велит, чтобы мы старались всем нравиться. Как я угоден всем и во всем, — говорит он (1 Кор. 10, 33). Чем же это он так понравился людям? Уж не тем ли, что вместе с ними справлял Сатурналии и январские календы? Или своими скромностью и терпимостью? Или своими серьезностью, человечностью, цельностью характера? И когда он говорит: Со всеми и все буду я делать, чтобы всем принести выгоду (1 Кор. 9, 22), то неужели он имеет в виду, что вместе с идолопоклонниками будет идолопоклонником? Или вместе с язычниками — язычником? Или вместе с мирянами — мирянином?

    Апостол, говоря: В остальном же устранитесь от мира (5, 10), — не запретил нам общение ни с идолопоклонниками, ни с прелюбодеями, ни с прочими преступниками. Однако хоть он и признал, что нам необходимо сосуществовать и вступать в общение с грешниками, это не значит, что поводья нашего с ними общения он до того отпустил, что позволил вместе с ними грешить. Где имеется общежитие, которое апостол дозволил, там и грех, чего не позволял никто. С язычниками дозволено сосуществовать, но не умирать в грехе. Будем же сосуществовать со всеми людьми и вместе с ними радоваться — вследствие общности нашей природы, но не общности суеверий! У нас одна душа, но не одно учение, мы совместно владеем миром, но не заблуждением. Но если нам никоим образом не дозволено подобное общение с иноземцами, то настолько же более нечестиво предаваться ему со своими соотечественниками? Кто в состоянии это терпеть или даже оправдывать?

    Дух Святой осуждает иудеев за их праздники. Ненавистны душе Моей ваши субботы, ваши новолуния (numenias) и обряды, — говорит Он (Ис. 1, 14). Мы же, которым тем более чужды возлюбленные когда-то Богом субботы, новолуния и праздники, справлйяем Сатурналии, Януарии, Брумы и Матроналии! Мы, как и вce прочие, делаем друг другу подарки к празднику, участвуем во всеобщем веселье, ходим на пиры. Насколько же более верны своей вере язычники, ведь они не усвоили никаких христианских праздниов! Ни воскресений, ни Пятидесятницы они у нас не переняли, хотя и знают их, потому что боятся, как бы их не приняли за христиан. Мы же не опасаемся, как бы нас не объявили язычниками. Если же ты считаешь, что плоти следует дать послабление, то тебя для этого не то что равные, но куда большие возможности. Ведь у язычников всякий праздник бывает только однажды в году, а у тебя каждый седьмой — воскресенье. Пересчитай языческие праздники: их не хватит на то, чтобы заполнить время Пасхи!

    15. Да будут славны ваши дела, — говорит Господь (Матф. 5, 16). Ныне же если что и славится, так это наши лавки и наши вывески. Скорее встретишь дом язычника без фонаря и лавровой ветви, чем дом христианина. Что следует сказать относительно этой разновидности идолопоклонства? Если почести воздаются идолу, то несомненно это есть идолопоклонство, если же почести воздаются человеку, то следует полагать, что в данном случае идолопоклонство происходит ради человека. Можно вспомнить и о том, что всякое вообще идолопоклонство есть почитание людей, поскольку известно, что сами языческие боги некогда были людьми. Так что безразлично, относится ли это суеверие к покойникам или к ныне живущим людям. Идолопоклонство осуждено не за то, что почести оказываются недостойным, а за само служение, принадлежащее демонам. Господь сказал: Цезарю следует отдавать цезарево. Хорошо, что Он добавил: А Богу — Божье (Матф. 22, 21). Что же принадлежит цезарю? Очевидно, то, относительно чего был задан тогда вопрос, то есть: следует ли платить налог цезарю? Потому-то Господь и потребовал, чтобы Ему по-казали монету, и спросил, чье там изображение, а когда услышал, что цезаря, то сказал: Так отдайте то, что цезарево — цезарю, а Богу — Божье. Этим Он хотел сказать, что изображение цезаря, находящееся на монете, следует отдать цезарю, а Богу — образ Божий в человеке. Так что отдавай цезарю деньги, а Богу — себя самого. В ином случае, если все цезарево — то что же будет принадлежать Богу?

    "Но, — возражаешь ты, — фонарь над дверью и лавр на косяке воздают честь Богу". Однако совсем даже не Богу предназначен этот почет, а то, что почитается здесь под видом Бога, втайне восходит к демонам. Ведь нам следует знать, хотя это, быть может, кому-то неизвестно вследствие незнания языческой литературы, что у римлян почитаются древние боги: Кардея, именуемая так от петель (a cardinibus), Форкул — от ворот (a foribus), Лиментин — от порога (a limine) и сам Янус — от двери (a ianua). И неважно, что эти имена — искусственные и ничего не значат, это безразлично, поскольку в любом случае они восходят к суевериям, за них хватаются демоны и всякий нечистый дух, поскольку связь с ними скреплена священнодействиями. В противном случае у демонов вообще не было бы собственных имен. А когда есть имя — в нем демону и порука. Кроме того, нам приходилось читать, что у греков почитаются Аполлон Тирейский и Антелий — демоны-привратники. С самого начала это предвидел Святой Дух и через своего древнейшего пророка Еноха возвестил о том, что и дверные проемы окажутся предметом суеверия. Между тем нам приходится видеть, что также почитаются и другие двери — в банях. Так что если имеются существа, которые почитаются в дверных проемах, то к ним и относятся фонари и лавровые ветви. Все, что ты совершаешь в честь двери, ты совершаешь в честь идола. Здесь я заручусь также и свидетельством Божьей воли, поскольку небезопасно было бы обходить молчанием то, что, будучи совершено в отношении одного человека, должно было послужить уроком всем. Именно, мне известно, что один наш брат за то, что его рабы украсили гирляндами дверь его дома по случаю внезапно объявленных общественных торжеств, в ту же самую ночь был жестоко наказан в посланном ему сновидении. Между тем он даже не принимал участия в этой затее и не приказывал украшать дверь, поскольку его в это время не было дома и он узнал о происшедшем лишь по возвращении.

    Итак, вы видите, насколько ревностно относится Бог к тому, чтобы учение соблюдалось среди членов нашего семейства. Так что и в отношении почестей, воздаваемых царям или императорам, нам указано достаточно определенно, согласно предписанию апостола, что необходимо во всем подчиняться должностным лицам, императорам и властям. Однако при этом следует не выходить из границ вероучения, то есть никоим образом не впадать в идолопоклонство. Потому и был возвещен этот пример с тремя братьями, которые, оказывая прочие почести царю Навуходоносору, твердо решили не оказывать их его изображению, утверждая, что это идолопоклонство, поскольку выходит за границы подобающих человеку почестей и возвышает его до божественного величия. Так и Даниил, в остальном покорявшийся Дарию, оставался на своей должности, пока не было опасности его вероучению. А чтобы избежать этой опасности, он не более устрашился царских львов, нежели те три брата — царского огня! Так что пусть те, в чьей душе нет света, ежедневно зажигают фонари, пусть те, кому угрожает адское пламя, прикрепляют к дверным косякам лавры, обреченные на сожжение: тут имеется и свидетельство их непросветленности и предвидение будущих мучений. Но ты, христианин — свет мира и вечнозеленое дерево (ср. Матф. 5, 14; Пс. 1, 3). Если ты отрекся от храмов, так не превращай в храм дверь дома твоего. Скажу более того: если ты отрекся от публичных домов, не придавай своему дому вид нового притона разврата.

    16. Что же касается совершения частных и общественных обрядов, таких, как надевание тоги, помолвки, свадьбы, именины, то, я полагаю, здесь невозможно усмотреть даже какой-либо намек на идолопоклонство. Для начала следует рассмотреть причины, по которым совершается тот или иной обряд. Мне представляется, что сами по себе они невинны, потому что ни мужская одежда, ни обручальное кольцо, ни брачный союз не восходят к почестям какому-либо демону. И вообще я не вижу, чтобы Богом осуждалась какая-либо одежда, разве только женская — на мужчине, ведь сказано: Ибо проклят всякий надевающий женское (Втор. 22, 5). Тога же даже по своему названию принадлежит мужчине. И справлять свадьбу Бог запрещает не в большей степени, чем давать имя новорожденному. Правда, все эти обряды сопровождаются жертвоприношениями. Но ведь зовут меня не на жертвоприношение, а раз так, выполнение мною долга возможно. О, если бы нам только было дано и не видеть того, что нам запрещено делать! Но поскольку лукавый настолько заполонил мир идолопоклонством, нам дозволено присутствовать на некоторых церемониях, где мы отдаем свой долг не идолу, а человеку. Если меня позовут на жреческую службу и жертвоприношение, я не пойду (это ведь обряд, посвященный самому идолу) и не буду ничему подобному способствовать ни советом, ни деньгами, ни чем-то другим. Если меня позовут на жертвоприношения и я на него отправлюсь, я буду соучастником идолопоклонства. Но если меня связывает с приносящим жертву человеком какая-либо посторонняя причина, я буду лишь зрителем жертвоприношения.

    17. Что же делать рабам, вольноотпущенникам, верным своим господам, и служащим, когда жертву приносит их господин, патрон или начальник? Ведь даже если он всего лишь передаст вино совершающему жертвоприношение, даже если только одним словом окажет помощь в совершении обряда, его следует считать соучастником в идолопоклонстве. Памятуя об этом правиле, мы можем исполнять свой долг в отношении властей и начальников, следуя в этом за патриархами и прочими древними, которые состояли при царях-идолопоклонниках до самого конца века идолопоклонства. С этими сомнениями вплотную связан вопрос о том, может ли раб Божий занимать место какого-нибудь начальника, наделенного определенным весом и властью. Ведь благодаря дарованной ему благодати, а также ловкости он может оставаться совершенно непричастным любому идолопоклонству, подобно тому, как Иосиф и Даниил оставались незапятнанными идолопоклонством даже достигнув высшей власти, вплоть до права носить пурпур в Египте и Вавилоне. Так что мы допускаем, что возможно и такое, чтобы человек любого, даже высокого положения, воспринимал причитающиеся ему почести только внешне и не совершал жертвоприношений, а также не поддерживал их весом своей власти, не обещал жертв, не распределял обязанности по уходу за храмами и не обеспечивал их денежным довольствием, не устраивал зрелищ ни за свой, ни за общественный счет, и на них не председательствовал, не назначал и не вводил никаких торжественных празднеств, а также не клялся. Что же касается предоставленных ему полномочий, то пусть он не судит ни по уголовным делам, ни по делам об оскорблении, а разве что по имущественным делам, и пусть не выносит приговор ни лично, ни своими распоряжениями, не ввергает никого в оковы, не бросает в тюрьму, не пытает, если это возможно.

    18. Следует теперь рассмотреть вопрос о самих почетных украшениях и убранстве. У всякого человека имеется одежда как для повседневного ношения, так и для торжественных случаев, когда по какой-либо причине необходимо выказать почтение. Поэтому пурпурные одежды и золотые украшения на шее были у египтян и вавилонян таким же знаком достоинства, как теперешние претексты, трабеи и пальматы, а также золотые венки жрецов в провинциях. Впрочем, в случае египтян и вавилонян смысл был иной, поскольку таким образом воздавались почести тем, кто удостоился близости с царем, потому их так и называли — от пурпура — "царевы пурпурные" (purpurati regum), как у нас по белой тоге (a toga Candida) называют людей "кандидатами". Но в любом случае это одеяние не было связано с жречеством любого рода или обязанностями в отношении каких-либо идолов. В противном случае муж такой святости и твердости в вере, как Даниил, тут же отверг бы оскверненное одеяние, и сразу же (а не по прошествии долгого времени) обнаружилось бы, что он не служит идолам и не поклоняется Белу и дракону. Следовательно, это простое пурпурное одеяние было у варваров не знаком высокого достоинства, а признаком происхождения от свободных родителей. И как Иосиф, бывший рабом, и Даниил, изменивший свое положение вследствие пленения, в одежде последовали вавилонскому и египетскому обычаю, обозначавшему у варваров знатность, так и у нас христианин может допустить, чтобы и юноши носили претексту, и девушки — столу. Ведь это знак их состояния, а не власти, рода, а не почета, сословия, а не суеверия. Однако в Риме пурпурная одежда и прочие знаки отличия должностных лиц, связанные с высотой их положения, изначально предназначены властями идолопоклонству и им запятнаны. Кроме властей, в трабеи, претексты и латиклавы одевают и идолов, а также перед ними носят фасции, и не зря. Ведь демоны — это власть нынешнего века, и потому они кичатся пурпуром и фасциями как знаком того, что и они — власть. Что тебе толку, если ты будешь носить убранство, но не будешь творить соответствующие дела? Никто не может почитать себя чистым, будучи одет в нечистое. Если ты наденешь тунику, которая осквернена сама по себе, то, быть может, она от тебя и не осквернится, но ты из-за нее не сможешь быть чист.

    Что же касается Иосифа и Даниила, то знай, что не всегда следует сопоставлять старое и новое, грубое и обработанное, только зародившееся и развитое, рабское и свободное. Ведь Иосиф и Даниил были на положении рабов, а ты ничей не раб, лишь только одного Христа, который освободил тебя от плена века сего, так что ты и вести себя должен как учил Господь. Ибо Сам Господь входил в дом неуверенно, будучи облечен робостью и невзрачен видом, ведь Он сказал: Сын человеческий не имеет, где преклонить голову (Лук. 9, 58). Одежда у Него была небогатая, иначе Он бы не сказал: Вот, те, кто носят мягкие одежды, живут в царских дворцах (Матф. 11, 8). И лицом, и видом Своим Он не был замечателен, как об этом свидетельствует и Исайя (49). Если Он не воспользовался правом Своей власти даже в отношении собственных учеников, которым Он, напротив, услужал; если Он, зная о Своем царстве, отказался от того, чтобы быть царем, то этим Он с исчерпывающей полнотой показал, что Его последователи должны отказываться от всякого возвышения и почета как в отношении достоинства, так и власти. Ведь кому, как не Сыну Божьему, принадлежали они по праву? Сколько великолепных фасций должны были бы Его сопровождать, какой яркости пурпур должен был бы покрывать Его плечи, какой чистоты золото должно было сверкать у Него на голове, если бы Он не счел, что мирская слава чужда Ему и тем, кто идет за Ним! Следовательно, то, чего Он не захотел. Он отверг, что отверг, — то проклял, а что проклял, — то отнес к свите дьявола. Ибо Он не проклял бы, если бы это не было Ему чуждо, а значит — не принадлежало бы исключительно дьяволу, поскольку не Богу. Когда ты уже отрекся от дьявольской пышности, то если ты вновь к чему-то из нее прикоснешься, знай, что это и есть идолопоклонство. Не забывай так-же и о том, что все власти этого века не только чужды, но и прямо враждебны Богу, поскольку по их воле происходят казни рабов Божьих, из-за них же не совершается кара, уготованная нечестивцам. И твое происхождение, и богатство могут оказаться помехой, когда будешь стараться избежать идолопоклонства. Средств же его избежать не может не хватить, но если вдруг их не станет, всегда остается одно, прибегнув к которому ты сможешь занять высокое положение не на земле, а на небе.

    19. В настоящей главе будет рассмотрено то, что касается воинской службы, которая также связана с властью и достоинством. На этот счет спрашивают, может ли христианин поступать на военную службу и допустимо ли даже простого воина, которому не обязательно совершать жертвоприношения и произносить приговоры, принимать в христианскую веру? Однако не согласуется Божья присяга с человеческой, знак Христа — со знаком дьявола, воинство света — с войском тьмы. Нельзя, имея одну душу, обязываться двоим — Богу и цезарю. Если есть желание пошутить, то можно сказать, что и Моисей носил жезл, а Аарон — застежку, что Иоанн был препоясан, а Иисус Навин водил войско в бой, и вообще весь народ Божий сражался на войне. Вопрос состоит в том, как человек этот будет сражаться, то есть я хотел сказать, каким образом будет он нести службу во время мира, без меча, который отобрал у него Господь? Ибо хоть к Иоанну и приходили солдаты, и приняли они некую форму благочестия, а центурион так даже уверовал, но всю последующую воинскую службу Господь упразднил, разоружив Петра. Нам не разрешено никакое состояние, служба в котором будет направлена на непозволительное для нас дело.

    20. Но поскольку следованию божественному учению угрожают не только дела, но и слова, ибо сказано: Вот человек и дела его", и: Словами своими оправдаешься (Матф. 12, 37), — нам следует помнить о том, что и на словах следует остерегаться того, как бы не впасть в идолопоклонство, будь то слова, произносимые по привычке или из страха. Закон вовсе не запрещает называть по имени языческих богов: нам приходится их произносить, чтобы быть понятными. Ведь нередко приходится говорить "найдешь его в храме Эскулапа", "я живу на улице Исиды", "он сделался жрецом Юпитера" и многое другое в том же роде, поскольку ведь и людям даются подобные имена. Ведь я не оказываю Сатурну почестей, если называю его по имени, как не почитаю Марка, если назову его Марком. Правда, в Писании сказано: Не поминай имен других богов, пусть они не слышатся из твоих уст (Исх. 23, 13). Тем самым нам предписано, чтобы мы не называли их богами. Ибо еще раньше того было сказано: Не используй имя Господа твоего напрасно (20, 7), то есть не называй идола Богом. Следовательно, впадает в идолопоклонство тот, кто почитает идола Божьим именем. Так что если тебе приходится именовать богов, следует прибавлять еще что-то, из чего следовало бы, что ты не считаешь их богами. В Писании также упоминаются "боги", но каждый раз добавляется "их боги" или "боги язычников". Так поступает и царь Давид, когда упоминает богов, говоря: Боги язычников — демоны. Впрочем, все это мне в значительной степени пригодится в дальнейшем. Что до прегрешения, связанного с привычкой, то многим случается говорить: "Боже мой!" (Mehercule) или "Боже мой правый!" (Medius Fidius), не ведая того, что это — клятва Геркулесом. Что же будет означать клятва теми богами, которых ты отверг, как не идолопоклонство и лицемерие в отношении истинной веры? Ибо кто не почитает того, кем клянется?

    21. О боязни заходит речь в том случае, когда кто-либо другой обязывает тебя своим богом, клятвой или другим образом призывая его в свидетели, а ты, чтобы не быть уличенным в христианстве, промолчишь. Но, храня молчание, ты подтверждаешь величие тех, чьим именем ты якобы связан. И какая разница, своими ли собственными словами ты подтвердишь, что боги язычников — настоящие боги, или только слыша это и ничего не возражая? Сам ли ты поклялся идолом или промолчал, когда клялись за тебя? Потому нам и трудно распознать изощренность сатаны, который, если не может от нас добиться, чтобы мы сами произнесли те или иные слова, устраивает так, что из уст его людей в наши уши проникает идолопоклонство. Разумеется, кем бы ни был этот человек, клятвой он хотел либо связать тебя с собой узами дружбы, либо закрепить вашу вражду. Если клятва направлена на вражду, это значит, что ты вызван на бой и тебе следует сражаться. Если же на дружбу, будет намного надежнее, если ты передоверишь свое обязательство Господу, чтобы разорвать свое обязательство перед тем, через кого лукавый тщился тебя подтолкнуть к почитанию идолов и идолопоклонству.

    Всякая терпимость такого рода оборачивается идолопоклонством. Ты почитаешь тех, чьим именем были скреплены выполняемые тобой обязательства. Я знаю одного человека, да простит ему Господь, который, когда ему кто-то в споре на людях сказал: "Да покарает тебя Юпитер!", ответил: "Того же и тебе желаю!" Что, разве по-другому ответил бы язычник, который верит в Юпитера, что он бог? Даже если бы этот человек ответил не той же бранью, пускай бы даже в ней вовсе не упоминался никакой Юпитер, все равно он подтвердил бы ею, что Юпитер — бог, которым его выбранили, а он так недостойно себя повел, ответив бранью. На что ты оскорбился, когда тебя выбранили именем то-го, о ком ты знаешь, что его нет? Ведь если ты вышел из себя в ответ на это, то тем самым подтвердил, что он есть, и идолопоклонство будет проявлением твоего страха, причем в большей степени, если ты ответишь той же бранью, потому что этим воздашь Юпитеру те же почести, что и тот, кто тебя к этому побудил. Верный христианин должен в этом случае рассмеяться, а не выходить из себя. Более того, согласно нашему учению, тебе самому следует вовсе не проклинать Именем Божьим, но им благословлять, чтобы и идолов низвергнуть, и Бога проповедовать, и исполнить предписание нашего учения.

    22. Так же человек, посвященный в христианство, не может смириться с благословением языческими богами. Он всегда будет отвергать оскверняющее благословение и, претворяя его в Божье, очищать. Благословлять языческими богами — все равно, что проклинать Именем Божьим. Если я подам кому-либо милостыню или окажу какое-либо другое благодеяние, а тот человек призовет на меня милость своих богов или демонов-покровителей города, то тем самым мое приношение или деяние превращаются в почитание идолов, что уничтожает благодать благословения. А почему бы тому человеку не узнать, что я действовал во Имя Божье, чтобы тем самым и Бог прославился, и демоны не почитались через то, что я сделал ради Бога? Если Богу известно, что действовал я ради Него, то Ему известно и то, что я не хотел обнаружить, что сделал это ради Него, так что я до некоторой степени обратил Его повеление на пользу идолам. Многие возразят, что не следует себя навязывать. Я же полагаю, что не следует и отрекаться от себя. Ведь отрекается тот человек, который всячески старается в любом деле показать, что он — язычник. А всякое отречение — это, разумеется, идолопоклонство, как и всякое идолопоклонство — отрицание либо на словах, либо на деле.

    23. Имеется еще одна разновидность идолопоклонства. Она вдвойне опасна, поскольку совершается и на деле, и на словах, хотя некоторые и льстят себя надеждой, что и в том и в другом случае за ними вины нет, так как деяния никто не видит, о слове никто не свидетельствует. Именно, занимая деньги у язычников под залог, христиане дают расписку с клятвой, но то, что тем самым они поклялись, отрицают. "Мы не желаем этого и знать, — говорят они. — Знаем только время, когда будет разбираться дело и место слушания, а также имя судьи". Но ведь Христос велел нам не клясться вообще, — скажем мы. "Но я же только написал, а ничего не сказал; язык, а не буква скрывает в себе опасность". Тут уж я призываю в свидетели природу и совесть. Природу — потому что рука не может написать ничего, даже при неподвижном языке, что не было продиктовано душой. Ведь даже когда говоришь, это душа диктует то, что возникло в ней самой или заимствовано ею откуда-нибудь. И не стоит говорить, что распи-ска была кем-то продиктована. Тут я призываю в свидетели совесть и спрашиваю, не душой ли воспринимается то, что диктует другой человек, а уж душа то ли в сопровождении языка, то ли без него передает это руке? Хорошо сказано Господом о грехе души и совести: Если вожделение или зло поселились в сердце человека, это все равно, как если бы он уже был преступником .

    Следовательно, ты сознавал то, что происходило в твоем сердце, поскольку не можешь утверждать ни того, что этого не знал, ни того, что не хотел. Ведь когда ты сознавал, ты знал, а когда знал, опять-таки хотел. Так что в этом случае имеется и деяние и помышление о нем. И ты не можешь оборониться от большего греха меньшим, говоря, что клятва твоя была ложной, поскольку ты не делал того, в чем клялся. "По крайней мере от Бога я не отрекался, — говоришь ты, — поскольку не клялся". Но как же, даже если ты и не поклялся, ты все же утверждал, что клянешься, если согласился на такую сделку? "Не имеет силы то, о чем не говорится при заключении письменной сделки и о чем молчат буквы". — Ведь и Захария, наказанный временной немотой, смог ее преодолеть, разговаривая посредством души. Своими руками продиктовал он слово, идущее из глубины сердца, без языка смог произнести имя сына. Речь его раздавалась из-под пера, и рука его звучала на письме яснее и звучнее всякого звука. Как можно задаваться вопросом, говорил ли тот человек, о котором точно известно, что он говорил! Помолимся же Господу о том, чтобы никогда нам не приходилось оказываться в таком положении, когда необходимо заключить подобную сделку. Если же все-таки это произойдет, да наградит Господь братьев наших возможностью нам помочь или же нас самих — такой твердостью, чтобы преодолеть неотступность нужды. В противном случае эти заменяющие речь строки отрицания Бога будут предъявлены против нас в Судный день, и подписаны они будут уже не стряпчими, но ангелами.

    24. Среди таких вот скал и заливов, мелей и проливов идолопоклонства, под парусом Духа Божьего плывет корабль веры. Кораблю этому ничто не угрожает, если вера зряча, он в безопасности, если вера восторженна. Тем же, кто упал с корабля, не выплыть из глубин, тем, кто с него сброшен, не избежать погибели, тем, кто погряз в идолопоклонстве, не одолеть водоворота. Всех, кого захлестывает поток идолопоклонства, заглатывает преисподняя (ad inferos). И пусть никто не говорит: "Кому же тогда под силу уберечься?" Следовало просто оставить мир. Разве не лучше уйти от него, чем оставаться и быть идолопоклонником? Нет ничего легче, чем обезопасить себя от идолопоклонства, если в душе присутствует страх перед ним. Любая нужда не так страшна, как опасность идолопоклонства. Потому-то Дух Святой и ослабил через апостолов наши узы и оковы, дабы мы свободнее избегали идолопоклонства. Это и будет нашим христианским законом, а раз он так прост, тем полнее следует его исполнять, ибо через это нас будут узнавать и проверять язычники. Этот закон следует предлагать приступающим к вере, а вступающим в нее — запечатлевать в сердцах, дабы приступающие поразмыслили, верные соблюдали, а неверные от него отказывались. Не так страшно, если, словно во втором ковчеге, в Церкви окажутся ворон и коршун, волк и собака, а также змея. Но ясно, что идолопоклонников там не должно быть. Никакое животное невозможно себе представить перевоплотившимся в идолопоклонника. А чего не было в ковчеге, не должно быть в Церкви.

     

     

     

    Квинт Септимий Флорент Тертуллиан

     Против Гермогена

    1. Обычно, ради краткости, мы опровергаем еретиков ссылкой на их позднее происхождение. Ибо, поскольку учение об истине, обличившее даже будущие ереси, появилось раньше других, постольку все более поздние учения будут считаться ересями, раз они были предсказаны более древним учением об истине. Учение же Гермогена и вовсе новое. Да и сам он до сего дня человек мирской, по природе еретик, и даже закоренелый; болтливость он считает даром слова, наглость - решимостью, а злословие в адрес всякого - долгом чистой совести. Кроме того, он рисует неприличные изображения, постоянно меняет жен, заповеди Божьи насчет удовлетворения желаний соблюдает, а насчет искусства забывает. Вдвойне бесчестный, и кистью, и пером, он полностью изменяет законам Божьим и мирским. Дурной знак можно увидеть и в совпадении имен: ведь и тот самый известный из апостольских времен Гермоген не сильно усердствовал в исполнении предписаний учения.

    Но оставим личность Гермогена, так как нас главным образом интересует его учение. На первый взгляд, он признает Христа Богом, но изображает Его таким, что возникает сомнение, Бог ли это христиан? Мало того, Гермоген вообще не признает главное дело Бога, отрицая, что Он сотворил вселенную из ничего. Обратившись от христиан к философам, от Церкви к Академии и Портику, Гермоген позаимствовал у стоиков идею уравнять материю с Богом, которая, таким образом, и сама всегда существовала, нерожденная и несотворенная, не имеющая ни начала, ни конца, из которой впоследствии Бог создал все.

    2. И вот, начав свою картину с такой тени, причем совершенно беспросветной, этот живописец раскрасил ее самыми наихудшими аргументами. Он предположил, что Бог сотворил все или из Себя Самого, или из ничего, или из чего-либо, чтобы после того, как он покажет, что Бог не мог сотворить ни из Самого Себя, ни из ничего, отсюда заключить, что останется: Бог творил из чего-либо, а это что-либо и было той самой материей. Итак, Гермоген отрицает, что Бог мог творить из Себя Самого, потому что все, что ни сотворил бы из Самого Себя Бог, было бы частью Его Самого. С другой стороны, Он не раскладывается на части, так как Неделим, Неизменяем и всегда Один и Тот же, раз Он - Бог. Далее, если бы Он сотворил что-либо из Самого Себя, то оно принадлежало бы Ему Самому. Всякое же нечто, и которое возникло, и которое Он сотворил, должно считаться несовершенным, потому что возникло из части и из части Он сотворил. Если же, будучи всем. Он сотворил все, то следовало бы, чтобы Он одновременно и был, и не был бы всем, потому что следовало бы и чтобы Он был всем, чтобы сотворил Сам Себя, и чтобы не был всем, чтобы возник из Самого Себя. Но это слишком трудно. Ведь если Он был, то не стал бы, поскольку был. А если бы не существовал, то и не сотворил бы, так как был бы ничем. Он же, Который пребудет всегда, не возник, но существует во веки веков. Следовательно, не из Самого Себя сотворил Тот, у Кого не было условий и возможности творить из Себя Самого.

    Затем Гермоген рассуждает таким же образом о том, что Бог не способен творить из ничего. Для этого Гермоген определяет Бога как Благого и Всеблагого, Который постольку желает творить благое и всеблагое, поскольку Сам таков. И ничего не благого и не всеблагого Он вообще не хочет и не делает. Стало быть, следует, чтобы от Него происходило только благое и всеблагое согласно Его же характеру. Однако существует и зло, сотворенное Им, хотя и не по Его усмотрению, и не по Его воле, - так как по Своему усмотрению и желанию Он не сделал бы ничего несообра-зного и недостойного Себя. Поэтому то, что Он сделал не по Своей воле, надо полагать, совершенно в результате вредного воздействия какой-то иной причины, без сомнения - материи.

    3. К этому доказательству Гермоген добавляет и другое. Бог всегда был Богом, и даже Господом, и никогда не-Господом. Но никоим образом Он не мог всегда быть Господом, подобно тому как всегда был Богом, если не существовало ранее и всегда чего-либо, чьим Господом Он всегда был. Из этого вытекает, что материя была всегда соприсуща Богу-Господу.

    Это его соображение я поспешу тут же опровергнуть, чтобы научить пониманию и преодолению и других его аргументов, поскольку это добавление он сделал в расчете на непонимающих. Итак, мы считаем, что имя Бога у Него Самого и в Нем Самом было всегда, а имя Господа не всегда. А ведь каждое из этих имен предполагает разное состояние своего обозначаемого. "Бог" есть имя самой субстанции, то есть божественности (divinitas), "Господь" же - не субстанции, но Божественной силы, или власти (potestas). Субстанция всегда была при своем имени, каковое есть "Бог". Только впоследствии заходит речь о Господе, а именно как о чем-то привходящем. Ибо как только появилось то, на что начинает воздействовать Божественная сила Господа, именно благодаря проявлению Божественной силы Он с того самого момента сделался и стал называться Господом. Точно так же Бог есть Отец, а равно и Судья. Однако не всегда Он Отец и Судья, потому что всегда Бог. Ведь Он не мог стать ни Отцом прежде появления Сына, ни Судьей прежде сотворения греха. Было же время, когда не было ни греха, ни Сына, сделавших Бога Судьей и Отцом. Так и Господом Он не мог стать прежде того, благодаря чему Он стал Господом. Первоначально Он мог быть только Богом, еще только намеревающимся когда-нибудь стать Господом благодаря тому, что Он сотворит Себе для служения, как, в свое время. Он станет и Отцом благодаря Сыну и Судьей вследствие греха.

    Наверное, Гермоген, с твоей точки зрения я предаюсь пустословию? Но нам большую поддержку оказывает Священное Писание, которое различает и то, и другое имя и каждое вводит в свое время. Ведь имя "Бог", которое существовало всегда, оно употребляет сразу же: В начале сотворил Бог небо и землю (Быт. 1, 1). И затем, пока Он не сотворил то, Господом чего собирался быть, Писание употребляет только имя "Бог": И сказал Бог, и создал Бог, и увидел Бог (3), и нигде до тех пор "Господь". Но когда Он завершил творение всего и, главное, конечно, самого человека, который, собственно, и должен был постичь Господа и как раз дать Ему имя, тогда уже Писание присоединило имя Господа; И взял Господь Бог человека, которого сотворил, и повелел Господь Бог Адаму (2, 15). Итак, Тот, Кто до того был только Богом, стал Господом с того времени, с которого у Него появился тот, чьим Господом Он был. Ибо Богом Он был Сам по Себе, а для тварей стал Богом тогда же, когда и Господом. Следовательно, если Гермоген будет полагать, что материя всегда существовала потому, что всегда существовал Господь, из этого будет следовать, что существовало ничто, так как известно, что Господь существовал щ всегда. Пожалуй, для непонимающих, - а среди них Гермоген являет предел непонимания, - я добавлю кое-что еще и к тому же использую против него его собственное оружие.

    Раз Гермоген отрицает, что материя рождена или сотворена", то, я полагаю, нельзя к Богу прилагать имя Господа в связи с материей, ибо необходимо, чтобы была свободной та, которая, не имея рождения, не имеет и родителя, так что она никому не обязана и поэтому никому не подчинена. Таким образом, как только Бог проявил Свою власть над ней, творя из нее, с того момента материя, принявшая Господа Бога, доказывает, что Он не был Им, пока этого не сделал.

    4. Я начну вновь рассуждать о материи именно с того, что ее создал Бог, хотя она и представляется как нерожденная, несотворенная, вечная, без начала и конца. Ведь что другое может быть, наивысшим достоянием Бога, если не вечность? Есть ли у вечности иное свойство, нежели всегда быть в прошлом и будущем благодаря тому, что у нее нет ни начала, ни конца? Если таково свойство Бога, оно должно принадлежать одному Богу, Чьим свойством и является. Но раз вечность приписывается и другому, она уже не является неотъемлемой собственностью Бога, а разделена между Ним и тем, чему приписывается. Ведь хотя существуют те, которые именуются богами, как на небе, так и на земле, однако для нас только один Бог-Отец, из Которого все (1 Кор. 8, 5-6). Тем более необходимо, чтобы и у нас одному Богу принадлежало то, что есть неотъемлемое свойство Бога. И, как я уже сказал, вечность не была бы неотъемлемым свойством Бога, если бы она принадлежала другому. Ведь если Бог существует, то необходимо, чтобы существовало нечто единственное и чтобы оно принадлежало [Ему] одному. Чему же и быть единственным, как не тому, с чем ничто не может сравниться? Чему первоначальным, если не тому, что выше всего, прежде всего и из которого все? Благодаря тому, что Бог один владеет вечностью, Он есть Бог. А так как лишь Он один владеет ею, то и существует только Он один. Если бы ею владел и кто-то другой, то сколько существовало бы богов, скольким было бы свойственно то, благодаря чему они могут быть богами! Итак, Гермоген вводит двух богов, раз материю считает равной Богу. Но Бог должен быть одним, потому что лишь наивысшее есть Бог. Наивысшим же не может быть ничего, кроме единственного в своем роде. А единственным в своем роде не может быть то, с чем что-то сравнивается. Если материи приписывается вечность, она признается равной Богу.

    5. Но Бог есть Бог, а материя есть материя. И все же, разве сможет воспрепятствовать сравнению простое различие имен, если обозначаемым ими предметам приписывается одно и то же свойство? Пусть у них и природа различна, пусть и форма не одна и та же. Пока у них одно и то же свойство, у них единый смысл. Бог не рожден. Неужели, в таком случае, рождена материя? Бог вечен. Неужели же материя не вечна? Оба без начала, оба без конца. Оба в равной степени творцы вселенной: как Тот, Который сотворил, так и та, из которой Он сотворил. Ведь не может и материя не считаться создательницей всего, из чего состоит вселенная. Что же на это ответит Гермоген? Что не надо поспешно сравнивать материю с Богом, даже если в ней есть что-нибудь, принадлежащее Богу, так как она сама, не обладая всем, не претендует и на полное равенство? Каким же образом Гермогену удалось оставить Богу побольше, чтобы не показалось, что все, принадлежащее Богу, он отдал материи? "По крайней мере, - скажет Гермоген, - несмотря на подобные свойства материи, пусть Богу останется и могущество, и субстанция, благодаря чему Его считают и Одним, и Единственным, и Первым, и Создателем, и Господом всего".

    Истина же, защищая единобожие, требует, чтобы все, принадлежащее Богу, принадлежало только Ему одному. Таким образом, если все будет принадлежать только одному, то будет принадлежать Ему Самому, так как на этом же основании существование какого-либо иного бога не допускается, раз никому нельзя иметь ничего из принадлежащего Богу. "Следовательно, - скажешь ты, - и мы не имеем ничего от Бога?" Напротив, имеем и будем иметь, но по Его, а не по нашей воле. Мы можем даже стать богами, если удостоимся быть теми, о которых Он возвестил: Я сказал: вы - боги, и стал Бог в собрании богов (Пс. 8, 1, 6). Но это может произойти только по Его милости, а не благодаря нашим способностям. Ибо только Он один обладает способностью творить богов. Он и свойством материи делает то, что при-общает ее к Богу. А если она получила от Бога то, что Ему принадлежит, я имею в виду свойство вечности, то можно ли верить, что, хотя у нее есть нечто общее с Богом, она не Бог? И как же это понять, когда Гермоген говорит, что материя имеет нечто общее с Богом, и при этом настаивает, что это общее, не отрицаемое им как свойство материи, принадлежит одному лишь Богу?

    6. Гермоген говорит, что только Богу по силам быть Одним, Единственным, Первым, Творцом всего, Господином всего и ни с кем не сравнимым. Но причину всего этого он также приписывает и материи. А ведь тот же самый Бог некогда призывал в свидетели богов и клялся Самим Собой, что никто другой не будет, как Он Сам. Но Гермоген сделает Его лжецом. Ведь и материя будет, как Бог: несотворенная, нерожденная, не имеющая ни начала, ни конца. Скажет Бог: Я первый (Ис. 41, 4; 44, 6). Но как может быть Первым Тот, Кому материя совечна? Ведь среди со-вечных и со-временных не может быть неравенства. Или материя также первая? Бог говорит: Я Один только простер небо (44, 24). Ан нет, не один: и та тоже простерла, из которой Он простер. Когда Гермоген утверждает, что материя существует, не нарушая свойства Бога, разве не можем мы точно так же возразить, что Бог существует, не нарушая свойства материи? В конце концов свойства у них общее. Следовательно, верно будет и для материи, что она существует одна, но вместе с Богом, с Богом она первая, так как и Бог Первый вместе с ней. И она несравнима с Богом, так как и Бог несравним с ней. И вместе с Богом она созидательница и вместе с Богом - госпожа. Таким образом. Бог обладает не всеми, а некоторыми свойствами материи. Богу же Гермоген не оставил ничего, чего бы он не приписал и материи. Так что не материя к Богу, а, скорее, Бог приравнивается к материи. И вот когда то, что мы признаем свойствами Бога, - что Он существовал всегда, без начала, без конца, и был Первым и Единственным, и Создатетелем всего, - приписывается также и материи, я спрашиваю: чем же отличным и чуждым Богу и потому свойственным только ей обладает материя, из-за чего она не может сравниться с Богом? Если в ней находятся все свойства Бога, это-достаточное основание для дальнейшего сравнения.

    7. Если Гермоген утверждает, что материя меньше и ниже, чем Бог, и поэтому отлична от Него, несравнима с Ним, как с большим и высшим, то я возражаю, ибо вечное и нерожденное приемлет никакого уменьшения и унижения, потому что именно вечность и нерожденность делают Бога таким, как Он есть, и коим образом не меньшим и не подчиненным, но, напротив, большим и превосходящим всех. Ведь подобно тому, как все прочее (что рождается и умирает и потому не вечно, будучи заложником как конца, так и начала) допускает то, чего Бог не приемлет, то есть умаление и подчинение, - раз уж это прочее рождено и создано, - так и Бог потому этого не допускает, что и не рожден, и вообще не создан. Таково же и положение материи. Итак, мы утверждаем, что из двух вечных сущностей, нерожденных и несотворенных, Бога и материи, на общем основании равно обладающих тем, что не допускает ни умаления, ни подчинения, - то есть вечностью, - ни одна не может быть ни меньшей, ни большей, ни одна более низкой или более высокой, но обе равным образом велики, равным образом возвышенны, равным образом обладают тем незыблемым и совершенным счастьем, имя которому - вечность. И не будем сближаться с мнением язычников, которые, если когда-либо бывают вынуждены признать Бога, тут же хотят подчинить Ему и других богов. Божественность ведь не имеет степени, поскольку единственна в своем роде. Если бы она была и в материи, точно так же нерожденной, несотворенной и вечной, то она была бы целиком присуща обоим, так как никоим образом не может быть ниже себя. Итак, каким же образом Гермоген осмелится сделать различие, а также подчинить Богу материю, вечную Вечному, нерожденную Нерожденному, создательницу Создателю, имеющую право сказать: "И я-первая, и я прежде всего, и я та, из которой все. Мы равны. Мы были одновременно, оба без начала и конца, оба без творца и господина. Кто меня подчинил со-временному мне и со-вечному Богу? Если потому, что Он называется Богом, то и у меня есть мое имя. Но и я - Бог, а Он также и материя, так как оба мы суть то, чем является каждый из нас"?

    8. И вот, Гермоген, полагая, что материя не равна Богу и тем самым подчиняя ее Ему, на самом деле даже ставит ее выше Бога и, скорее, Бога подчиняет материи, когда считает, что Бог все сотворил из материи. Ведь если Он использовал ее часть для создания мира, то материя, которая доставила Ему средство творения, оказывается выше Него, и Бог кажется подчиненным материи, в чьей субстанции Он нуждался. Ведь никто не может не испытывать нужды в том, чьей собственностью он пользуется; никто не может не подчиниться тому, в собственности которого он нуждается, чтобы пользоваться ею; так что никто не может не быть меньше того, собственностью которого он пользуется, и никто, позволяя пользоваться своим, не может не быть в этом выше того, кому он дает возможность пользоваться. Итак, материя сама не нуждалась в Боге, но предоставила Богу, Который в ней нуждался, себя, богатую, обильную, благородную - худшему, очевидно, и немощному, и не способному сделать из ничего то, что пожелает. Она на самом деле оказала Богу великое благодеяние, так что у Него теперь есть тот, кто признает Его Богом и называет Всемогущим. Хотя какой уж Он Всемогущий, если Он не способен сотворить все из ничего. Конечно, и для себя кое-что выгадала материя. Так что и она может быть теперь признана вместе с Богом, равная Богу, мало того - помощница. Вот если бы только не одному Гермогену она была известна, да патриархам еретиков, философам. А от пророков и апостолов она сокрыта и до сих пор. Впрочем, я думаю, - и от Христа.

    9. Гермоген не может утверждать и того, что Бог использовал материю для сотворения мира как Господь. Ведь Он не может быть Господом со-вечной Ему субстанции. Скорее, использование было взаимным (а не исходило из Его власти) потому именно, что, видя зло в материи. Он тем не менее вынужден был пользоваться ею. К этому принуждала Его собственная посредственность, препятствовавшая Ему творить из ничего, а также немощь. Ведь если бы Он относился к материи (в которой видел зло) со всем могуществом Господа, то, будучи Благим Богом, Он прежде всегй сделал бы ее доброй, чтобы, если уж пользоваться, то добром, а не злом. Однако Он хоть и благ, но не Господь; значит, воспользовавшись той материей, какая у Него была, Он показал Свою зависимость и согласился на условия материи, которую исправил бы, будь Он Господом. Так нужно ответить Гермогену, когда он утверждает, что Бог именно благодаря Своему господству использовал материю-вещь, к тому же, Ему не принадлежащую, а следовательно, Им не сотворенную.

    Значит, зло исходит от Него Самого; если Он и не приумножил зла, не будучи его Творцом, то определенно попустительствовал ему как Господь. Если же материя не принадлежит Богу (ведь зло Ему не свойственно), то Бог воспользовался чужим: или путем займа, если Он слабее материи, или путем грабежа, если сильнее. Ведь только тремя способами приобретается чужое: по праву, благодаря любезности и в результате разбоя, то есть по праву собственности, путем займа и путем насилия. Так как право собственности не принадлежит Богу, то Гермоген может выбрать наиболее приличествующее ему лишь из двух последних способов: создать вселенную благодаря займу или насилию. Но не лучше ли, чтобы Бог решил вообще не создавать ничего, нежели творить в результате займа или насилия, да к тому же из зла? Неужели, будь материя даже самой лучшей, Он счел бы достойным Себя творить из чужой собственности, пусть и доброй? Не слишком разумно было бы с Его стороны творить мир для Своей славы и в то же время являть Себя должником чужой и притом не доброй субстанции.

    10. "Что же, - говорит Гермоген, - неужели Бог должен был творить из ничего, чтобы зло также было приписано Его воле?" Право, велика слепота еретиков, применяющих такое рассуждение, когда они или хотят верить в другого Бога, доброго и всеблагого, так как Творца считают производителем зла, или полагают рядом с Творцом материю, чтобы выводить зло из материи, а не от Творца. Ведь никакой Бог не должен быть освобожден от вопроса, почему, не будучи виновником зла, Он может быть сочтен тем, кто, хотя и не сам сотворил зло, все же допустил его происхождение от кого-нибудь и откуда-нибудь. Поэтому пусть послушает Гермоген, пока мы порассуждаем о смысле зла в другом отношении, а заодно и о том, что у него. ничего не получилось с этим его возражением.

    Вот ведь, хотя и не виновником, но пособником зла считают того Бога, Который терпел за век до сотворения мира зло материи, которую как благой соперник зла должен был бы исправить. Ибо Он или мог исправить, но не захотел, или же хотел, но на деле не смог, будучи немощным. Если же Он мог, но не захотел, то и Сам Он зол, так как покровительствовал злу. И поэтому Бог уже считается виновником зла, хотя Сам Он его не сотворил. Ибо, не захоти Бог, чтобы зло существовало, его и не было бы. Но Сам Бог поступил так, будто не захотел, чтобы зла не было. Что может быть позорнее? Если Он хотел бытия того, чего Сам сотворить не хотел, то Он действовал против Себя Самого. Ибо, с одной стороны, Он хотел бытия того, чего Сам не хотел творить, с другой же стороны, Он не хотел творить того, бытия чего Он хотел. Он словно хотел его бытия как блага и словно не хотел его творения как зла. Не создавая его, Он объявил его злом, а допустив, провозгласил его добром. Допуская зло вместо добра и не искореняя его решительно, Бог является его защитником. Зло по доброй воле хуже, чем по необходимости. Бог станет или служителем зла, или его другом, если Он будет всего лишь общаться со злом материи, не говоря уже о созидании чего-либо из ее зла.

    11. Но как же убеждает нас Гермоген, что материя зла? Он, конечно, не может не называть злом того, чему приписывает зло. А ведь мы выше определили, что не может допускать умаления и подчинения вечносущее, чтобы не считаться ниже другого, со-вечного ему. Отсюда мы теперь и утверждаем, что зло не может быть свойством материи, так как материя не может быть ему подчинена, потому что она вообще не может быть никому подчинена, поскольку она вечносущая. Но раз в другом месте установлено, что высшее добро есть то, что вечно (каков Бог; благодаря чему Он и единствен в Своем роде, пока вечен, а следовательно, и добр, пока Бог), то каким образом материи может быть присуще зло, если ее как вечную необходимо считать высшим добром? Или если то, что вечно, может вмещать в себя и зло, тогда зло может быть помыслено и в Боге. И без причины гордится Гермоген, что избавил Бога от зла, если, приписывая его материи, он тем самым допускает его как свойство вечности. И уж, конечно, раз вечное может считаться злом, то зло тогда будет непобедимо и непреодолимо как вечное. И мы, в конце концов, напрасно трудимся, удаляя зло из нас самих? Тогда и Бог напрасно предписывает и повелевает это. Мало того, и суд напрасно учредил Бог, в любом случае несправедливо намереваясь наказать тех, для кого, в отличие от зла, неизбежен конец, - когда наместник зла, дьявол, прежде чем быть сброшенным в пропасть бездны, будет предан огню, который Бог приготовил ему и ангелам его; когда Откровение Сыновей Божьих освободит от зла творение, повсеместно подчиненное суете; когда в результате восстановления невинности и невредимости творения домашние животные заключат мир с дикими и дети будут играть со змеями; когда Отец низвергнет к ногам Сына недругов, особенно творцов зла п. Таким образом, если злу присущ конец, то нужно, чтобы было присуще и начало. Будет и материя иметь начало, раз у зла существует конец. Ибо то, что приписывается злу, принадлежит и другой его форме - материи.

    12. Ну, хорошо! Давайте поверим, что материя зла и даже очень зла, во всяком случае - по природе. Верим же мы, что Бог благ и в высшей степени благ - тоже по природе. Далее, природу следует считать постоянной и незыблемой, неколебимой как во зле у материи, так и в добре у Бога и, конечно, не способной к превращениям и неизменяемой. Потому что, если бы в материи природа изменялась из зла в добро, то могла бы тогда изменяться и в Боге из добра во зло. В этом месте кто-нибудь может сказать: "Следовательно, из камней не произойдут сыны Авраама, и исчадия змей не принесут плодов покаяния, и сыновья гнева не станут сыновьями мира, если природа не может изменяться?" Не подумав, указываешь ты на эти примеры, о человек. Ибо с материей, которая не имеет начала, несравнимо все, что имеет таковое: камни, змеи, люди. Конечно, природа последних, имея начало, может иметь и конец. Материя же, не забывай, раз и навсегда определена как вечная, несотворенная и нерожденная. И поэтому следует полагать, что она обладает неизменяемой и непреображаемой природой, даже и по мнению Гермогена, которое он противопоставляет нашему, когда отрицает, что Бог мог творить из Себя Самого, потому что не изменяется существующее вечно. Что, разумеется, будет утрачено, если в результате изменения возникнет то, чего не существовало, и, таким образом, исчезнет вечность.

    Итак, вечный Бог не может сделаться иным, чем Он был всегда. Этим определением и я нанесу Гермогену вполне заслуженный им ответный удар. Материю я также осуждаю, когда из нее, злой, и даже очень злой, Бог творит благие и даже весьма благие вещи: И увидел Бог, что созданные им предметы хороши, и благословил их Бог (Быт. 1, 21-22), - разумеется, потому, что они очень хорошие, а не потому, что плохие и очень плохие. Значит, материя допустила изменения, а если это так, она утратила состояние вечности, то есть умерла в своем прежнем виде. Но вечность не может быть утрачена; если бы это было возможно, она не была бы вечностью. Следовательно, она не может допустить изменений, так как будучи вечностью, никоим образом не может измениться.

    13. Теперь спрашивается: если из материи было сотворено только доброе, которое никак не могло быть результатом ее изменения, то откуда в плохом и наихудшем семя хорошего и наилучшего? Конечно, ни доброе дерево не дает дурных плодов (как и Бога нет, кроме благого), ни дурное дерево добрых (как и материи не существует, кроме самой наихудшей). А если мы припишем ей что-нибудь вроде зародыша добра, то она уже будет не однообразной природы, то есть дурной в общем и целом, но двойственной, то есть и дурной, и доброй природы. И тогда вновь спрашивается: может ли быть что-либо общее в хорошем и плохом, свете и тьме, сладком и горьком? Ведь если бы противоположность обоих, добра и зла, могла совпасть и природа материи стала бы двойственной, изобилующей теми и другими плодами, то уже и само добро не приписывалось бы Богу, чтобы и зло не примысливалось Ему, но оба вида, позаимствованные из свойства материи, относились бы к ней. При таком условии мы не обязаны Богу ни благодарностью за добро, ни ненавистью за зло, ибо Он ничего не совершил согласно Своим природным свойствам, и этим ясно доказывается, что Он отступился в пользу материи.

    14. Хотя и говорят, что Бог при благоприятном расположении материи и вместе с тем по Своей воле мог произвести добро, как бы случайно позаимствовав благо у материи, это, конечно, тоже позорно, так как из нее же Он создает и зло. Сотворив зло явно не по Своей воле, Бог оказался рабом материи, не будучи способен делать ничего другого, кроме как творить из зла. Конечно, Он творил неохотно, так как Он добр. И по необходимости, раз неохотно. И в силу рабской обязанности, раз по необходимости. Что же достойнее, сотворить зло по необходимости или по доброй воле? Конечно, Он сотворил по необходимости, если из материи; а если из ничего (ex nihilo), то по Своей воле. И совсем напрасно ты стараешься представить Бога неповинным в зле. Потому что, если Он сотворил из материи, то зло приписывается тому, кто сотворил, поскольку сотворил именно Он. Напротив, если бы Он сотворил из ничего, то уже неважно, из чего именно. Таким образом, имеет значение, как Он сотворил, - дабы Он сотворил наиболее подобающим для Него образом. А наиболее прилично для Него творить по Своей воле, чем по необходимости, то есть скорее из ничего, чем из материи. Достойнее также считать Бога свободным творцом зла, чем зависимым. Любая власть больше подходит Ему, чем ничтожность. Таким образом, если мы согласимся, что материя не имеет ничего доброго, а Бог, если Он и создал что-либо доброе, создал Своею силою, точно так же появятся и другие вопросы. Во-первых, если добро вообще не было присуще материи, то оно и сотворено не из нее, потому что материя была совершенно его лишена. Затем, если не из материи, тогда, следовательно, оно сотворено от Бога. Если не от Бога, тогда, следовательно, сотворено из ничего. Это единственный выход для рассуждения Гермогена.

    15. Но если добро сотворено и не из материи (потому что его не было в ней как во злой), и не от Бога (потому что ничего не могло возникнуть от Бога, как определил Гермоген), то оказывается, что добро, как ни от кого не произошедшее, создано из ничего, - стало быть и не из материи, и не от Бога. И если добро - из ничего, то почему бы и не зло? Мало того, почему не все из ничего, если что-нибудь из ничего? Разве что Божественная сила, которая произвела из ничего нечто, была недостаточной для произведения всего. И если добро произошло от злой материи (если не из ничего и не от Бога), значит, оно произошло в результате преобразования материи, вопреки решительно отвергнутому изменению вечного. Таким образом, из чего бы ни состояло благо, Гермоген готов вообще отрицать, что оно из чего-либо может состоять. Необходимо же, чтобы оно произошло из чего-то такого, из чего, как он полагал, оно не могло произойти. Впрочем, если зло потому не произошло из ничего, чтобы не принадлежать Богу (ибо оно покажется сотворенным по Его воле), но из материи, чтобы принадлежать той, из субстанции которой оно было сотворено, то и здесь, как я сказал, творцом зла будет считаться Бог. Ибо хотя Он одной и той же силой и волей должен был бы произвести из материи все доброе или только доброе, однако не все сотворил добрым, но кое-что даже и злым. Во всяком случае, или Он желал, чтобы зло существовало, - если Он мог воспрепятствовать существованию зла, - или Он не в состоянии был сделать все добрым, если хотел и не сделал.

    Между тем, неважно, стал ли Бог творцом зла по слабости или по Своей воле. Или был какой-нибудь смысл, чтобы Он, хотя и мог сотворить добро, будучи Благим, все же создал зло, словно не был добрым? Почему Он не стал творить только в соответствии с собственной сущностью? Что была Ему за необходимость по завершении Своих дел заботиться о материи и творить зло? Чтобы Его Одного и Единственного узнавали как доброго по добру, а материю не считали злой на основании зла? Добро больше процветало бы без влияния зла. Ведь и Гермоген оспаривает доводы некоторых, утверждающих, что зло было необходимо для придания яркости добру, понимаемому как противоположность зла. Итак, основания творить зло или вообще не было, или, если какое-либо иное основание вынудило ввести зло, почему оно не могло быть создано из ничего? Ибо то же самое основание извиняло бы Господа, чтобы Он не считался виновником зла, которое теперь извиняет зло, когда Он творит его из материи, - если извинение есть вообще. Итак, куда ни взгляни, везде натыкаешься на этот вопрос, на который не желают ответить те, которые упрекают Бога во зле, сделав много недостойных выводов, но не исследовав сущности зла и не разобравшись в том, приписывать ли зло Богу, или отделить его от Него.

    16. Итак, предварительно определяя этот предмет (к которому, быть может, следует вернуться еще раз в другом месте), я устанавливаю, что добро и зло нужно приписывать или Богу (если Он создал их из материи), или самой материи (из которой Он творил), или же то и другое им обоим (если Тот, Который сотворил, и та, из которой Он сотворил, обязаны друг другу), или Одному одно, а другой-другое. Ведь третьего, кроме материи и Бога, не существует. В свою очередь, если то и другое будет принадлежать Богу, Он окажется творцом зла. Но Бог, будучи добрым, творцом зла быть не может. Если же то и другое принадлежит материи, то материя даже будет казаться матерью добра. Но будучи целиком злой, материя не может быть источником добра. Если то и другое будет принадлежать тому и другому, то материя тем самым будет приравниваться к Богу, и оба они станут равны как одинаково сопричастные злу и добру. Но материя не должна приравниваться к Богу, чтобы не получилось двух богов. А если одно Одному, а другой - другое, то, конечно, Богу - добро, а материи - зло. Ведь невозможно приписать ни зло Богу, ни добро материи. Но создавая добро и зло из материи, Бог творит вместе с ней. Если это так, то я не знаю, каким образом мог бы выкрутиться Гермоген, который Бога, - каким бы способом Он ни создал из материи зло, то ли по Своей воле, то ли по необходимости, то ли по разуму, - не считает творцом зла. Далее, если создатель зла есть Тот Самый, Кто создал творение, - конечно, в союзе с материей, доставившей Ему субстанцию, - то уже нет причины вводить материю как источник зла. Ибо, несмотря на это, Бог оказывается творцом зла благодаря материи, - хотя она и была допущена для того, чтобы Он не считался виновником зла. Таким образом, после устранения материи (допустим, что в ней нет необходимости) становится ясно, что Бог сотворил все из ничего. И не важно, будем ли мы рассматривать все зло с момента его появления (зло оно или нет), - и зло ли, кстати, то, что ты считаешь таковым. Ибо для Него достойнее произвести по Своей воле, творя зло из ничего, чем по чужому предписанию, если бы Он творил из материи. Богу приличествует свобода, а не необходимость. Я предпочитаю, чтобы Он Сам захотел сотворить зло, нежели чтобы не мог не сотворить.

    17. Единобожие требует признать следующие положения. Бог один только при условии, что Он-Один-Единственный. Один-Единственный только потому, что нет ничего вместе с Ним. И Первым Он будет потому, что все после Него. Так, и все после Него, потому что все от Него. А от Него, потому что из ничего. Важно, чтобы все это не вошло в противоречие со смыслом Писания: Кто познал мысль Господа? Или кто был советником Ему? Или у кого Он спрашивал совета? Может, кто указал Ему путь разумения и знания? Есть ли кто, кому Он обязан за сделанное одолжение? (Римл. 11, 34-35). Разумеется, нет таких. Так как не было рядом с Ним никакой силы, никакой материи, никакого существа иной субстанции. А если бы Он сотворил из чего-либо, то должен был бы от этого самого получить и план, и разъяснение к нему, как путь разумения и знания. И тогда Он должен был бы творить сообразно качеству вещи и природным особенностям материи, а не по Своей воле. Так что Он и зло сотворил бы не согласно Своей воле, а в соответствии с природой субстанции.

    18. Если Богу для сотворения мира, как полагал Гермоген, необходима материя, то у Бога есть материя гораздо более достойная и удобная, сведения о которой следует искать не у философов, а у пророков, то есть Его Мудрость (sophia). В конце концов, она единственная познала мысль Господа. Кто знает то, что принадлежит Богу и что находится в Нем, кроме Духа, Который в Нем находится? (1 Кор. 2, 11). А Мудрость есть Дух. Она была советником Бога. Она есть путь разумения и знания. Из нее Бог сотворил, творя через нее и с нею. Когда Он укреплял небо, - говорит она, - я была с Ним. Когда Он укреплял на ветрах высокие облака и когда утверждал источники того, что находится под небом, я была с Ним и помогала Ему. Я была той, которой Он радовался. А я ежедневно радовалась перед лицом Его, когда Он радовался, устрояя вселенную и наслаждаясь среди сынов человеческих (Притч. 8, 27-31). Кто не захотел бы скорее признать ее источником и началом всего, истинной материей всех материй: не подверженную тлению, не меняющую своего состояния, не мечущуюся в суете, не безобразную видом, но родную, собственную, упорядоченную и подобающую, в которой Бог вполне мог иметь нужду, нуждаясь все же в Своем собственном, а не в чужом? Как только Он чувствует, что она необходима для творения мира, тотчас же зачинает и рождает ее в Самом Себе. Господь, - говорит она, - сделал меня началом путей Своих на дела Свои. Прежде веков основал меня, прежде чем создал землю, прежде чем установил горы, прежде всяких холмов родил меня, прежде бездны я родилась (22-25).

    Итак, Гермоген должен признать, что утверждение о рождении и творении даже Мудрости Божьей сделано для того, чтобы мы верили: нет ничего нерожденного и несозданного, кроме одного только Бога. Ведь если внутри Бога то, что возникло из Него Самого и в Нем Самом, не было без начала - прежде всего, Его Мудрость, рожденная и сотворенная в тот момент, когда она начала действовать в уме Бога для творения мира, - то тем более не могло не иметь начала что-либо, что находилось вне Бога. Если действительно та же Мудрость есть мысль, есть Слово Божье, без которого ничего не сотворено, как и без Мудрости ничто не приведено в порядок, - каково же то, что могло бы наряду с Отцом быть древнее и тем самым родовитее Сына Божьего, Слова Единородного и Первородного, не говоря уже о том, что нерожденное могущественнее и несотворенное сильнее? Ибо то, что не нуждалось ни в каком создателе, чтобы существовать, будет гораздо выше того, что для своего бытия нуждалось в каком-либо создателе. Поэтому, если зло не рождено, [а о благе], то есть о Слове Божьем, сказано: Ибо Он изрыгнул блаженнейшее Слово (Пс. 45, 2), - я не знаю, может ли быть произведено зло от добра, сильное от немощного, то есть нерожденное от рожденного? Значит, Гермоген предпочитает материю Богу, предпочитая ее Сыну. Ибо Сын есть Слово, и Бог есть Слово (ср. Иоанн. 1, 1): Я и Отец - одно (10, 30). Разве что Сын равнодушно согласится, чтобы Ему была предпочтена та, которая приравнивается к Отцу.

    19. Но я обращусь и к подлинн