Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РУССКОЕ ВОСПИТАНИЕ
    Т. И. ФИЛИППОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • О началах русского воспитания
  • Записка о народных училищах
  • Не так живи, как хочется
  • Несколько слов о несторианах
  • Приветственное слово Сербскому митрополиту Михаилу, произнесенное в заседании Славянского комитета 26 октября 1869 года
  • Ответ Сербского митрополита на речь Т. И. Филиппова
  • Краткое сказание о житии святых Кирилла и Мефодия, Просветителей Словенских
  • Решение греко-болгарского вопроса
  • Письмо к Ивану Федоровичу Нильскому
  • Признательное приветствие единоверцев Вселенскому патриарху Иоакиму III
  • О нуждах единоверия
  • Три замечательных старообрядца
  • Предисловие собирателя песен
  • Речь, произнесенная в заседании Православного Палестинского Общества 2 декабря 1882 года вице-председателем Общества Т. И. Филипповым
  • Речь, произнесенная на обеде 21 мая 1885 года по случаю открытия памятника М. И. Глинке в Смоленске
  • Воспоминание о графе Александре Петровиче Толстом
  • А.В. Горский
  • О деятельности и литературных заслугах Н. Ф. Щербины
  • Памяти И. Ф. Горбунова
  • Речь, произнесенная Государственным Контролером в общем Собрании Государственного Совета 29 декабря 1890 года
  • Переписка Т. И. Филиппова с К. Н. Леонтьевым
  • Комментарии

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность.
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов.
    Нечволодов А. Д. «Николай II и евреи».
    Чванов М. А. Русский крест.
    Киреев А. А. Учение славянофилов.
    Стогов Д. И. Черносотенцы: жизнь и смерть за великую Россию.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы и Священный Союз Русского Народа.

    В книге впервые после 1896 публикуются основные труды русского государственного деятеля и мыслителя, богослова и публициста славянофильского направления Т. И. Филиппова. Он считал, что основой русского воспитания должна быть любовь к Отечеству, которая «требует любви ко всему отечественному, ко всему, что относится к целости Отечества». Основу воспитания составляет Церковь и русский язык. По мнению Филиппова, церковные Соборы и патриаршество делали Церковь живой действенной силой, обеспечивающей симфонию властей. Такой строй Церкви наиболее соответствовал национальным особенностям русского народа. Филиппов оказал большое влияние на мировоззрение русских писателей, и, прежде всего, А. Н. Островского и Аполлона Григорьева.

    ISBN 978-5-902725-21-3 © Институт русской цивилизации, 2008. — 448 с.

    Предисловие

    Тертий Иванович Филиппов был одним из тех деятелей политики и культуры, которые оказали огромное влияние на всю русскую жизнь конца XIX столетия. Вы- ходец из социальных низов русской провинции, старообрядец по вероисповеданию, благодаря исключительно личным заслугам, без всякой протекции, Тертий Ивано- вич сделал блестящую карьеру. Он был одним из самых высокопоставленных чиновников Российской империи, имея высший гражданский чин Действительного тай- ного советника (II классный чин, что соответствовало полному генералу среди военных и обер-камергеру сре- ди придворных чинов и давало ему право титуловаться как «Ваше Высокопревосходительство»). Филиппов занимал должность Государственного Контролера, оказывавшего самое непосредственное влияние на по- литическое и экономическое развитие страны. Он был кавалером многих российских и иностранных орденов. Портрет Филиппова кисти И. Е. Репина находится в Рус- ском музее в Петербурге.

    И при этом Тертий Филиппов был другом компози- торов М. П. Мусоргского, М. А. Балакирева и Н. А. Рим- ского-Корсакова, покровителем Ф. Шаляпина, давним соратником по борьбе за народность русского искусства драматурга А. Н. Островского, поэта и критика Аполло- на Григорьева и писателей А. Ф. Писемского и Н. С. Ле- скова. Более полутора десятка лет Филиппов перепи- сывался с Константином Леонтьевым, на философские и политические взгляды которого он оказал большое влияние. Тертий Филиппов дал также «путевку в жизнь» философам В. В. Розанову и А. И. Введенскому, историку А. В. Васильеву, социологу И. И. Каблицу (Юзову), не- когда очень популярному драматургу В. П. Череванско- му и еще ряду литераторов, которые работали под его руководством на государственной службе. Требователь- ный начальник, Филиппов, тем не менее, вполне одобрял внеслужебное художественное творчество своих подчи- ненных, обеспечивая им возможность публикации в ве- домственных изданиях. Тертий Филиппов был одним из виднейших сла- вянофилов, активно участвовавшим в издательской и культурной деятельности славянофильского движения. Без Тертия Филиппова, активно пропагандировавше- го русскую народную музыку, трудно представить себе развитие музыкальной культуры России того времени. Переписка Филиппова с Достоевским, Львом Тихомиро- вым и Константином Леонтьевым дает очень много для понимания развития русской философской мысли. Кста- ти, Тертий Филиппов оказался, наряду с Константином Победоносцевым, одним из немногих славянофилов, сде- лавших карьеру на государственной службе.

    Тертий Филиппов был крупным ученым в области церковной истории, и неслучайно стал в 1893 году по- четным членом Академии наук. Вместе с тем Тертий Филиппов также был почетным членом Императорского Географического общества, Общества истории и древ- ностей российских. Он был и светским богословом, без которого трудно представить религиозную жизнь не только России, но и православного Востока в конце XIX столетия. Не случайно Филиппов был награжден право- славным иерусалимским патриархом почетным званием епитропа Гроба Господня. Как вице-президент Палестин- ского общества, созданного в 1882 году при его активном участии, и один из создателей Русского археологического института в Константинополе (кстати, единственно- го археологического научного института за пределами Российской империи) Филиппов сыграл видную роль в развитии мирового византиеведения.

    И тем не менее, в наши дни это имя незнакомо даже большинству профессиональных историков. «Мы лени- вы и нелюбопытны» — пенял русским людям А. С. Пуш- кин. Действительно, о многих великих государственных деятелях мы судим лишь по тем пристрастным суждени- ям, которые оставили нам проигравшие деятели. Воспо- минания и дневники Тертия Филиппова до сих пор оста- ются неопубликованными. В исторической науке пока о жизни и деятельности Тертия Филиппова судят лишь по тенденциозным сообщениям (а то и вовсе измышлениям) его политических недоброжелателей.

    Думается, что пришла пора воздать должное одному из самых оригинальных русских политиков, богос- ловов и собирателей музыкального фольклора. Поэтому мы предлагаем на суд читателей некоторые сочинения Тертия Филиппова, по которым можно составить пред- ставление о нем как о личности, выяснить основу его взглядов и почувствовать дух эпохи, в которой он жил и действовал.

    * * *

    Тертий Иванович родился 24 декабря 1825 года в го- роде Ржеве Тверской губернии в семье местного аптека- ря. Старинный Ржев впервые упоминается в летописях в 1216 году, но на самом деле город старше на несколько веков. Его можно назвать типичным городом русской глубинки. Разумеется, это не означает, что Ржев являлся захолустьем. Русская провинция всегда была богата та- лантами, и Ржев не является исключением. Уроженцами Ржева были знаменитый преподоб- ный Арсений, строгий подвижник и затворник, осно- вавший Арсеньев монастырь в Великом Новгороде. Согласно преданиям, когда Иван Грозный прибыл в Новгород и расправлялся со знатью и народом, царь посещал Арсения. «Насытился ли кровию, зверь кро- вожадный? — сказал ему праведник. — Кто может благословить тебя, кто может молить Бога о мучителе, облитом кровию христианскою»? Иван Грозный молча выслушал Арсения и позвал его с собой в Псков. Но когда наутро прибыли за ним гонцы, они обнаружили в келье мертвого старца.

    Другим великим ржевитянином был преподобный Дионисий. Он был архимандритом Троице-Сергиевой лавры в годы Смуты начала XVII века. Вместе с келарем лавры Авраамием Палицыным Дионисий сыграл выдаю- щуюся роль в обороне монастыря от банд поляков и в организации ополчения Минина и Пожарского. Расска- зывают, что когда Минин прочитал грамоту Дионисия, он сказал: «Святой Сергий явился ко мне во сне и прика- зал возбудить уснувших; прочтите грамоты Дионисиевы в Соборе, а там что будет Богу угодно». Ежегодно 12 мая (25-го по новому стилю) отмечается как день преподоб- ного Дионисия. Одним из древнейших русских аристократических родов являлся род князей Ржевских, первый предста- витель которого впервые был упомянут в летописи под 1314 годом. Один из первых Ржевских, Родион Федорович, участвовал в Куликовской битве. В дальнейшем из Ржевских вышло много государственных деятелей, военачальников, поэтов. В родстве с Ржевскими по материнской линии был А. С. Пушкин. И в дальнейшем Ржевская земля дала немало вы- дающихся людей. Здесь родились и жили оригинальный мастер-самоучка Терентий Волосков, и лихой партизан 1812 года Александр Никитич Сеславин.

    Вот таков был Ржев, когда в нем открыл глаза ма- ленький Тертий. Он навсегда сохранил привязанность к своей малой Родине. В современном Ржеве до сих пор сохраняется название «Филиппова дача» для обозначе- ния одного из самых живописных уголков города, рядом с островами на левом берегу Волги. Правда, большая часть города была разрушена в годы Великой Отече- ственной войны, и от Филипповой дачи также осталось одно название. Лишь несколько деревьев, включая вели- канский вяз высотой более 20 метров, свидетельствуют о том, что когда-то здесь был парк и уютный дом Тертия Филиппова.

    Два века тому назад Ржев имел еще одну особен- ность, которая, впрочем, роднила его со многими горо- дами Центральной России. Ржев был одним из центров старообрядчества. Большинство жителей города кре- стились двумя перстами, хотя многие из них формально относились к официальному «никонианскому» верои- споведанию. Правда, в 1800 году часть старообрядцев, сохранив свои прежние обряды, вернулись в состав Рус- ской Православной Церкви, составив единоверие. Боль- шинство ржевитян, включая и семью Тертия Филиппова, исповедовали единоверие.

    Интересно, что язык, на котором говорили рже- витяне, как, впрочем, и всей российской провинции в то время, был очень близок к церковнославянскому. Не случайно впоследствии даже литературное творчество Тертия Филиппова было намеренно переполнено славя- низмами.

    Такова среда, в которой вырос и сформировался как личность Тертий Филиппов.

    * * *

    Учился он в тверской гимназии (единоверие да- вало возможность учиться в учебных заведениях на- ряду с чадами Церкви греко-российской), затем закон- чил историко-филологический факультет Московского университета. Образование Филиппов получил весьма качественное. Он превосходно знал древнегреческий и латынь, творения Отцов Церкви, каноническое право, русскую историю. Но самой большой любовью Тертия Ивановича стала русская песня. Он всегда прекрасно пел, знал множество мелодий. С 1848 по 1856 год он преподавал русскую сло- весность в 1-й Московской гимназии. Какие мысли вкладывал молодой учитель в души учеников, можно свидетельствовать по его речи «О началах русского вос- питания», произнесенной им в разгар Крымской войны в 1854 году. За годы своего учительства сблизился с круж- ком славянофилов.

    Сердцевину и творческую основу национально- го своеобразия каждой страны, по мысли славянофи- лов, составляет вера. В России это Православие. Кроме православной веры, другой особенностью России сла- вянофилы справедливо считали крестьянскую общину. Коллективистский характер русского общества в значи- тельной степени способствовал широкому укоренению в России самых различных социалистических теорий и, напротив, привел к тому, что идеи либерализма от Ека- терины II до Ельцина не имели никакого воздействия на массы. Заметим, что на Западе левые исповедуют кол- лективистские теории, а для правых характерен упор на индивидуальные права. В России и для левых и для большинства правых присущ своеобразный культ кол- лективизма, и отличия левых с правыми заключаются лишь в степени признания социального равенства между группами людей, будь то сословия, классы или другие социальные группы.

    Тертий Филиппов в славянофильских кругах бы- стро выдвинулся в число самых ярких и оригинальных публицистов. Он не претендовал на создание универ- сальной философской системы, поскольку исходил из того, что уже в творениях Отцов Церкви мы можем най- ти все то, что предлагала самая новейшая европейская философия. Но вот особенности национального воспи- тания русских людей (актуальнейшая особенно в наши дни проблема!), жизнь Русской Церкви, превращенной в незначительное госучреждение имперской властью, положение старообрядцев, собирание и популяризация народных песен, — все это составляло круг научных интересов Тертия Филиппова. Вскоре ему представи- лась возможность выступить на страницах славяно- фильской печати.

    У славянофилов всегда были проблемы с популяри- зацией своих взглядов. В 1845 году у них неожиданно по- явился свой печатный орган – журнал «Москвитянин». Его прежний редактор, известный историк М. П. Пого- дин передал заведование журналом одному из видней- ших славянофилов Ивану Киреевскому. Тот сразу же стал помещать в «Москвитянине» стихи В. А. Жуковско- го, Н. М. Языкова, Л. А. Мея, Константина Аксакова, пу- блицистические статьи Хомякова и братьев Киреевских. В результате количество подписчиков сразу же удвоилось. Однако Киреевский выпустил только три номера журнала. Из-за конфликтов с Погодиным и придирок цензуры он оставил редактирование, а выпуск журнала был приостановлен. Правда, издание «Москвитянина» было возобновлено в 1847 году. «Москвитянин» прино- сил убытки, и в 1850 году Погодин решил привлечь к из- данию молодых авторов славянофильского направления. Так появилась «молодая редакция» журнала, в которую входили драматург А. Н. Островский, поэт и критик А. А. Григорьев, писатель А. Ф. Писемский. «Молодая редакция» поместила в журнале ряд произведений, став- ших русской классикой, но в целом помещать теоретиче- ские статьи она не могла.

    Филиппов не просто сам стал участником «моло- дой редакции». Под его непосредственным влиянием драматург А. Н. Островский и поэт А. А. Григорьев вошли в состав «молодой редакции». Интересно, что Аполлон Григорьев примкнул к кружку славянофилов под влиянием песни, исполненной Тертием. В романе А. Л. Писемского «Взбаламученное море» есть эпизод, в котором славянофил Тертиев (намек на Филиппова более чем прозрачен) исполняет «Ваньку-ключника» в трактире. Также под влияние его личности попал и стал другом на всю жизнь драматург Александр Островский. В 1856 году драматург гостил у Филиппова во Ржеве. Вероятно, именно Ржев выделен под именем города Ка- линова в знаменитой «Грозе». В 1852 году славянофилы решили выпустить литературно-художественный «Московский Сборник». Собственно, под таким названием они выпускали сбор- ники в 1846 и 1847 годах при финансовой поддержке симбирского помещика В. А. Попова, но в силу цензур- ных давлений и отсутствия значительных концепту- альных статей эти сборники не стали заметным этапом развития славянофильской теории. Теперь славянофи- лы могли надеяться на участие всего «генералитета» своего движения. Организационную и финансовую сторону взял на себя обладающий значительным состоянием Александр Иванович Кошелев, а редактором издания стал Иван Ак- саков. Вышло два тома «Сборника».

    Первый том вышел в свет в апреле 1852 года. Самым же значительным произведением в «Московском Сбор- нике» был некролог Гоголю, умершему в феврале, при- надлежащий перу И. С. Тургенева. «Сборник» стал одним из важнейших культурных событий того времени. В первый же месяц разошлось 750 экземпляров «Сборника» (для того времени – значитель- ная цифра). Но читатели больше обращали внимание на оппозиционный тон издания. Реакция властей последо- вала незамедлительно. Второй том сборника был запре- щен. Цензор князь В. В. Львов, пропустивший первый сборник, был уволен с должности. Тургенев за некролог Гоголю был по высочайшему повелению отправлен на съезжую, а затем на год сослан в деревню.

    * * *

    В 1856 году Филиппов неожиданно стал одним из важных правительственных экспертов, чьи рекоменда- ции могли помочь России справиться с последствиями только что закончившейся злосчастной Крымской вой- ны. Как специалиста по фольклору Морское министер- ство командировало его на Дон и Азовское море для ис- следования быта, нравов и обычаев местного населения. Подобное поручение от моряков было не случайно: по- сле поражения в Крымской войне России было запреще- но иметь на Черном море военный флот. Однако русское морское командование было готово в случае необходи- мости быстро вооружить торговые суда и мобилизовать жителей черноморских губерний в возрождающийся флот. Подобное поручение пришлось по вкусу Филиппо- ву: можно было изучать фольклор и при этом служить Отечеству. С поручением он справился блестяще, и его рекомендации были использованы при воссоздании Чер- номорского флота в 1870 году.

    По возвращении с юга Тертий Иванович оставил работу учителя, став чиновником по особым поруче- ниям при обер-прокуроре Святейшего Синода графе А. П. Толстом. Репутация знатока церковной истории и канонического права, а также обширные знания в обла- сти богословия, прекрасное владение греческим языком быстро сделали Тертия Ивановича чем-то вроде мини- стра по связи с восточными православными и инослав- ными (несторианами и монофизитами) церквями. До Филиппова никто связями с единоверцами на Востоке не занимался. Не случайно с такой горечью писал Фи- липпов в статье «Несколько слов о несторианах» о том, что в России совершенно не знают о том, что в Турции и Персии живут в крайней бедности и угнетении тысячи христиан древних церквей. При этом, отмечал Филип- пов, западные миссионеры уже установили контакты с восточными церквями, зато Русская Церковь проявляла непонятное равнодушие к восточным христианам. Разу- меется, это объяснялось вовсе не отсутствием подвиж- ников в русском Православии, а той ненормальной ситу- ацией, что сложилась в Церкви в синодальный период. Превратившись в малозначимое госучреждение, управ- ляемое бюрократическими методами, Церковь отчасти утратила свои качества пастыря и защитника. Впрочем, полагал Тертий Иванович, все может измениться в луч- шую сторону, если Русская Церковь вновь займет подо- бающее ей место в русской жизни.

    Кроме того, занимался также Филиппов вопросами реорганизации духовных учебных заведений. Это была очень важная работа, ведь именно из числа семинаристов как раз в 50—60 годы вышло множество нигилистов и революционеров. И причиной этого было казенное, за- формализированое, оторванное от жизни и от религи- озной практики преподавание в духовных заведениях. Не без влияния Филиппова в 1863 году выпускников духовных семинарий стали принимать в университе- ты и военно-учебные заведения. Впрочем, когда руко- водитель специального комитета по реформе духовных заведений арх. Дмитрий (Муретов) предпринял было попытку вообще превратить все духовные учебные за- ведения в общеобразовательные школы, причем в этом его поддержало большинство членов комитета, Филип- пов резко высказался против.

    Тертий Иванович при этом не прекращал публици- стическую деятельность. В 1856 году московские славя- нофилы стали издавать журнал «Русская Беседа». Его редактором первоначально стал основной спонсор из- дания А. И. Кошелев, позднее редактирование целиком легло на плечи Ивана Аксакова. Т. И. Филиппов (вместе с П. И. Бартеневым и М. А. Максимовичем) стал соре- дактором «Русской Беседы».

    Журнал действительно стал одним из образцов русской национальной журналистики, в чем есть и за- слуга Тертия Филиппова. Как соредактор, он во многом определял направление издания. Среди значительных статей журнала, в которых излагались славянофильские взгляды на многие стороны общественного, экономи- ческого и культурного развития России, можно назвать «Обращение к читателям» А. С. Хомякова, незакончен- ная статья только что умершего Ивана Киреевского «О необходимости и возможности новых начал для филосо- фии», «Два слова о народности в науке» Ю. Ф. Самарина, «Предсмертное неоконченное сочинение А. С. Хомяко- ва», «О правде и искренности в искусстве» А. А. Гри- горьева, «Соображения касательно устройства железных дорог в России» А. И. Кошелева.

    Журнал внес большой вклад в развитие русской литературы. В «Русской Беседе» были опубликованы стихи И. и К. Аксаковых, В. А. Жуковского, И. С. Ники- тина, Каролины Павловой, А. К. Толстого, Ф. И. Тютче- ва, К. П. Победоносцева, А. С. Хомякова, Т. Г. Шевчен- ко, неизвестное до этого стихотворение А. С. Пушкина («Страдалец произвольной муки», 1859 г., кн. 3). Поме- щались поэтические переводы славянских поэтов. Из прозы, ставшей событием в литературной жизни России, были помещены произведения С. Т. Аксакова («Литера- турные и театральные воспоминания», 1856, №4; 1858, т.1—3; «Встреча с мартинистами», 1859, кн.1), пьеса А.Н.Островского «Доходное место». Филиппов поместил объемную рецензию на пье- су своего друга А. Н. Островского. Впрочем, его роль в журнале определяли не его собственные статьи, а общее направление издания.

    * * *

    В 1864 году Филиппов перешел на службу в Госу- дарственный Контроль, в котором прослужил до конца своих дней. Государственным Контролем называлось существовавшее с 1810 года ревизионное ведомство, проверявшее финансовую отчетность учреждений империи, разрабатывавшее и утверждавшее годовой бюджет. Правда, первые полвека его существования различные ведомства контролировали себя сами, и Го- сударственный Контроль не играл заметной роли. Как раз в 1864 году Государственный Контролер В. А. Тата- ринов сумел добиться подчинения себе всех ведомств Российской империи (кроме министерства Двора), и Го- сударственный Контроль превратился в одно из самых значимых госучреждений страны. Государственный Контроль по своему положению напоминал нынешнюю Счетную Палату, но при этом обладал и многими пол- номочиями прокуратуры. Тертий Филиппов, отличав- шийся замечательными организаторскими способно- стями, а также удивительно цепкой памятью и хорошим знанием законов, быстро продвинулся в этом учрежде- нии по служебной лестнице.

    С 1878 года Филиппов состоял товарищем (т. е. заместителем) Государственного Контролера, с 1883 стал сенатором и в 1889 — Государственным Контро- лером. Понятно, что занимать такую должность дол- жен человек с организаторским талантом, знаток всей бухгалтерии и, самое главное, неподкупный. Филип- пов полностью отвечал этим требованиям. Когда было помещено официальное сообщение о назначении Фи- липпова Государственным Контролером, один из его биографов, К. А. Скальковский, справедливо отмечал: «Мы глубоко убеждены, что «Правила и формы смет- ного, кассового и ревизионного порядка» ему так же хорошо известны, как творения Вальсамона, Аристи- на и Зонары». (Речь шла о византийских канонистах XII века – Феодоре Вальсамоне, Алексее Аристине и Иоанне Зонара.)

    Чиновники прозвали своего начальника «Тертым», переделав так его имя, поскольку никто не мог провести Филиппова. Однако деятельность высокопоставленного чинов- ника не была единственной в его жизни. Несмотря на занятость на службе, Филиппов много печатался в раз- личных изданиях национального направления, в част- ности в «Русском вестнике» М. Н. Каткова, в «Гражда- нине» кн. В. П. Мещерского, был, как уже говорилось, одним из основателей журнала «Русская Беседа». Фи- липпов также справедливо имел репутацию авторитет- ного светского богослова.

    Принципиальность Филиппова проявилась, в част- ности, в вопросе о болгарской автокефалии. В публич- ных чтениях 1870—72 годов в петербургском Славянском комитете (членом которого он был с момента основания в 1869 году) Филиппов вступил в полемику со своими соратниками по славянофильскому лагерю. Дело в том, что в 1872 году болгарская православная церковь само- вольно провозгласила свою автокефалию, отделившись от Константинопольского патриархата. Это вызвало тя- желый раскол среди балканских христиан. Так, Констан- тинопольский патриарх отлучил болгарскую церковь (причем это отлучение было снято только в 1945 году). Подавляющее большинство славянофилов, да и все рус- ское общество приветствовали болгарскую автокефа- лию, видя в этом успех славянского движения. Однако только Филиппов, а также еще Константин Леонтьев, осуждавший распространившееся в России «болгаробе- сие», обратили внимание на каноническую незаконность провозглашения автокефалии. Разумеется, Филиппов поддерживал борьбу болгар за независимость от турецкого ига, но он считал, что благородное дело требует благородных средств. Автокефалия болгарской церкви, провозглашение которой носило характер внутрицерковного переворота, игнорировавшего все канонические правила и постановления, могла быть эффективным политическим действием в конкретный исторический мо- мент, но оборачивалось стратегическим поражением, ведь создавался прецедент вмешательства в церковную жизнь сиюминутных политических пристрастий. С по- зиций сегодняшнего дня можно признать, что Тертий Филиппов был прав, и болгарская автокефалия, которая действительно стала первым шагом к обретению Болга- рией независимости в 1878 году, все же способствовала упадку Вселенской Церкви на Балканах. В конце кон- цов, Болгария была освобождена русскими войсками, а балканские христиане оказались в духовном плане рас- колоты на множество мелких националистических церк- вей, «балканизированных» так же, как и все общество на Балканах. Показательно, что в освобожденной Болгарии к власти пришли представители либеральной интел- лигенции, быстро повернувшие молодое государство к разрыву отношений с Россией, несмотря на искреннюю любовь к России болгарского народа.

    Религиозно-философские вопросы Тертий Филип- пов рассматривал на заседаниях созданного с его ак- тивным участием в 1872 году петербургского отдела Общества любителей духовного просвещения, имевшего право рассматривать актуальные вопросы жизни Церк- ви. Заседания общества стали заметным явлением в ин- теллектуальной жизни России. Так, частым посетителем заседаний общества был Ф. М. Достоевский. Материа- лы заседаний Общества публиковались на страницах известного охранительного издания, газеты-журнала «Гражданин», редактируемого князем В. П. Мещерским. Кстати, Филиппов радел за Православие не только свои- ми статьями и речами. Он был одним из щедрых спонсо- ров Оптиной пустыни и еще ряда обителей.

    Помимо текущих проблем Русской Церкви, Филиппов много занимался старообрядчеством. Как исследователь фольклора и чиновник экономического ведомства, он видел, что старообрядцы сохранили в своем быту исконные русские традиции и при этом оказались уме- лыми промышленниками, обеспечив не только благосостояние своей общине, но и в значительной мере способ- ствовали индустриальному подъему России. Филиппов всячески защищал старообрядцев, выступая за полную отмену всех существующих для них ограничений. Он считал себя «мирским ходатаем за старообрядцев». Защищая ревнителей старой веры, Филиппов проходил все инстанции, вплоть до царя. «Опять этот несносный Фи- липпов пришел просить за своих бородатых друзей!» — добродушно ворчал император Александр III, получив прошение от Государственного Контролера о внеочередной аудиенции.

    В 1873—74 годы, в Обществе любителей духовно- го просвещения произошла знаменательная полемика между Филипповым и профессорами Духовной акаде- мии Иваном Федоровичем Нильским, специалистом по расколу, и Иваном Васильевичем Чельцовым, редакто- ром журнала «Христианское Чтение», по вопросу о единоверии, ставшем вскоре важным событием культурной и религиозной жизни страны. Тертий Филиппов, вы- ступая в Обществе любителей духовного просвещения с сообщениями о единоверии, для решения многих ак- туальных вопросов жизни Церкви и для примирения со старообрядцами предлагал созвать Вселенский Собор. По мысли Филиппова, Собор должен был снять клятвы на старообрядцев 1667 года и придать новый импульс русскому и вселенскому Православию. Напомним, что со времен правления Екатерины II и Павла I были разреше- ны старые, «дониконовские», обряды, однако Соборное определение 1667 года не было пересмотрено. Это авто- матически делало старообрядцев людьми второго сорта.

    Разумеется, Тертий Филиппов, как единоверец, как госу- дарственный чиновник и как гражданин, не мог с этим смириться и поэтому выступил с предложением созыва Вселенского, или, если не удаться получить поддержку от восточных патриархов, Поместного Собора Русской Церкви по старообрядческому вопросу. Однако его инициатива не вызвала энтузиазма ни в Святейшем Синоде, руководство которого опасалось превращения Вселенского Собора в чисто политическое мероприятие, ни у иерархов Восточных церквей. Пони- мая всю сложность и проблематичность созыва Вселен- ского Собора, Филиппов осторожно, в иносказательных выражениях проводил мысль о восстановлении патриар- шества в России. Но и это звучало чуть ли не революци- онно для синодальных чиновников. У священноначалия предложение Филиппова не вызвало никаких практи- ческих действий. И неудивительно, что патриаршество было восстановлено в России только в 1917 году, причем оно тут же попало в пленение на семь десятилетий. Ста- рообрядцы же получили право на автономное существо- вание, создание собственных училищ и кладбищ и воз- можность занятия государственных должностей только по указу от 17 апреля 1905 года, а клятвы на старообряд- цев были отменены вообще только в 1971 году.

    В 1894 году при непосредственном участии Филип- пова в столице Османской империи был создан Русский Археологический институт в Константинополе (РАИК). Директором института стал ученый-византиист Федор Иванович Успенский. Интересно, что твердая позиция Филиппова во время конфликта болгарской Церкви с константинопольской патриархией сыграла свою роль в том, что греческое духовенство предоставило воз- можность сотрудникам Института изучать рукописи афонских монастырей, а турецкий султан разрешил РАИК проводить раскопки по всей Османской империи с правом сохранения за собой половины найденного. Сотрудники РАИК не только открыли и описали многие памятники византийской истории, но изучали истори- ческое наследие народов, некогда входивших в состав Византии. Так, сотрудники РАИК открыли и исследо- вали древнюю столицу Болгарии Плиску. Интересно, что греческое духовенство не только Османской импе- рии, но и собственно Греции, в знак признательности к Филиппову за его бескомпромиссную позицию в греко- болгарской церковной распре, разрешило сотрудникам РАИК вести раскопки на территории Греческого коро- левства. Кстати, сам Филиппов стал членом Афинского Археологического общества.

    Истинное призвание Филиппов нашел в собирании русских народных песен. Он не только старательно их записывал, расшифровывал «крюковую» нотную запись старинных песен, но и много сделал для популяризации песенного фольклора среди просвещенного слоя обще- ства. Став членом Русского Географического Общества, Филиппов создал при нем в 1884 году специальную пе- сенную комиссию для снаряжения фольклорных экспе- диций. Вместе с Н. А. Римским-Корсаковым Филиппов выпустил сборник «40 народных песен». Этот сборник вошел в историю как «филипповский». Композитор М. П. Мусоргский с голоса Тертия Ивановича записал и переложил для оркестра и хора пять русских песен. Сам Модест Петрович говорил, что Филиппов может считать- ся соавтором либретто к опере «Хованщина». Именно Тертий Филиппов стоял у истоков создания в 1888 году Великорусского народного оркестра под руководством Василия Васильевича Андреева.

    Вообще Тертий Иванович оказался добрым ангелом для многих русских музыкантов. Так, Мусоргско- го он постоянно поддерживал морально и материально, устроив его на службу в Государственный Контроль, что было немаловажно при полной житейской несобранно- сти композитора. После смерти Мусоргского Филиппов стал его душеприказчиком, а также собрал и издал его сочинения. Композитора М. А. Балакирева Филиппов смог устроить управляющим Придворной хоровой ка- пеллой, а Н. А. Римского-Корсакова – его заместителем. Благодаря Филиппову молодой Федор Шаляпин дебю- тировал на сцене столичного оперного театра. Свою принципиальность вместе с христианскими чувствами Филиппов продемонстрировал в отноше- нии писателя Николая Лескова. Замечательный белле- трист, славянофил по своим взглядам, Лесков, однако, отличался тяжелым характером и болезненно воспри- нял некоторые критические замечания Филиппова в адрес своих произведений. Последовал разрыв всяких личных отношений. Но когда Филиппов в 1895 году узнал о том, что Лесков лежит при смерти, одинокий и брошенный, он немедленно явился к писателю. Прося прощения за все причиненные вольные и невольные обиды, Государственный Контролер Филиппов встал перед Лесковым на колени (хотя виновником их раз- рыва был сам Лесков). Как отмечал биограф Филип- пова, А. И. Фаресов, «...спустя несколько дней… Ле- сков действительно скончался, и его примирение с Т. И. Филипповым было одной из последних радостей его земной жизни». Десятилетие 1889—1899 годов, когда Филиппов был Государственным контролером, было временем бурного экономического подъема, возрождения интере- са к народному творчеству, да и в целом — временем культурного расцвета. И в этом во всем была также и заслуга Тертия Ивановича. Известно, что «тертый» Государственный Контролер раскрыл несколько махинаций, в которых были замешаны высокопоставленные чиновники.

    Тертий Иванович Филиппов скончался 29 ноября 1899 года. Умер выдающийся мыслитель России. В силу многих исторических обстоятельств, более чем на сто лет он оказался незаслуженно забытым. В настоящем издании впервые после 1917 года публикуется все самое значительное, написанное Филипповым.

    Сергей Лебедев

    О началах русского воспитания

    Речь, произнесенная в торжественном собрании первой Московской гимназии 3 октября 1854 года препо- давателем русского языка и словесности Тертием Филипповым.

    Милостивые государи!

    Одна из главнейших обязанностей просвещенного человека есть внимание к общественному воспитанию: ибо от его направления весьма много зависит образ мыслей и нравственность будущих поколений, а с тем вместе и весь будущий ход народной жизни. Кто спо- собен отвлекаться от влияния текущих обстоятельств и смотреть на настоящее в связи с прошедшим и буду- щем; кто притом, по любви к Отечеству, его потребно- сти включает в число своих собственных нужд, тот, без сомнения, не может остаться равнодушным к ходу на- родного образования и не решится сложить с себя все заботы о нем, предоставив их исключительно тем, кому оно поручено правительством; тому, вместе с важно- стью этого дела, откроется и трудность, и многослож- ность его; тот поймет, что вести его с успехом и уберечь от вредных влияний может только дружное и согласное действие воспитателей и общества. И потому не удивляюсь, дамы и господа, что вы так благосклонно приняли приглашение нашей гимназии и поспешили к нам, хотя, без сомнения, знали наперед, что за труд своего посе- щения вы будете вознаграждены лишь ощущением ис- полненного долга. Но как свойственно было вам, во ис- полнение своих обязанностей к просвещению, почтить нас своим присутствием, так еще свойственнее нам на такое высокое внимание ваше отвечать глубочайшею благодарностью. Считаю себя счастливым, что вслед за достойным начальником вашим и я имею возможность выразить вам чувства нашей признательности и уверить вас, что, ободренные вашим сочувствием к нашим за- нятиям, мы обратимся к ним с большею надеждою на успех и с новою ревностью, чтобы тем оправдать в ми- лости, вновь оказанный нам правительством, и ваше внимание, и доверие к нам общества, свидетельствуемое числом наших воспитанников.

    И если попечение об общественном воспитании во всякое время составляет долг просвещенного члена об- щества, то в настоящее время не делается ли этот долг обязательнее, нежели когда-либо прежде? Западная об- разованность, за которою мы так решительно следова- ли в деле знаний, искусств и общежития, в наше время выразила себя в таких печальных явлениях, которые о самом существе ее дают весьма невыгодное понятие. Лучшие представители нашей словесности уже издав- на с замечательною проницательностью и предусмо- трительностью старались обратить внимание общества на существенные недостатки западного просвещения и на различие его начал от основных начал просвещения русского; но привычка относиться к Западу с безотчетным уважением, воспитанная в нас его полуторавековым влиянием, мешала решительности нашего суждения, так что ясные, как день, доказательства и мнения казались нам сомнительными предубеждениями в пользу своего.

    Наконец, последние события сильнее и решительнее вся- ких рассуждений раскрыли нам глаза на самих себя и на Запад и, можно сказать, устыдили медленность нашего мышления и наше равнодушие к своей народной сущно- сти. Мы много употребили усилий для того, чтобы в де- лах внешней мудрости сравняться с Западом. Опасаться за распространение в нашем Отечестве нужных знаний нельзя: за будущие успехи нашего народного образова- ния ручается с избытком и постоянная заботливость о нем правительства, и развитая уже любознательность общества. Нам теперь должно подумать о другом: как бы привести в ясность наши неопределенные отношения к европейскому просвещению, как отделить в нем нужное и полезное для нас от того, чего нам должно избегать, как лишнего и даже вредного. Нужно наконец привести во всеобщее сознание то, что нас отдаляет от Запада и что составляет основные начала нашей самобытной жизни, и потом, приведя эти начала в живое сознание, поставить их краеугольным камнем русского воспитания.

    В воспитании усматриваются две цели, тесно между собою связанные: первая имеет в виду развитие общих человеческих свойств независимо от случайных условий, вторая достигается применением общих начал воспита- ния к историческим условиям; первая имеет в виду чело- века, вторая — гражданина. В первом случае основанием делу служит религия: она воспитывает в нас те вечные, всеобщие стихии духа, которые необходимы всякому че- ловеку без различия места, времени и народности. Хотя она собственно приготовляет нас к жизни, ожидающей человека по ту сторону гроба, но, тем не менее, в ней на- ходится единственное руководство и для вашего земного пути: ибо только тот способен пройти беспректновенно путь земной жизни, кто видит в ней приуготовление к вечности, а не заключает в ее тесные пределы всех своих ожиданий. Науки и искусства суть цвет человеческой де- ятельности; они не только украшают и услаждают нашу жизнь, но и составляют существенную ее принадлеж- ность, без коей нет полноты жизни: однако благо чело- веку и народу, который в своей жизни отводит им при- надлежащее им место и не теряет из виду их отношений к высшей духовной деятельности человека — религиозной. В противном случае из орудий блага они становятся источником частного и общественного зла, разрушают внутренний мир человека и благосостояние общества.

    Мы знаем, что Запад стоит во главе человечества в деле знаний и искусств, однако замечаем там крайнее смущение совести в отдельных лицах и страшное коле- бание всех общественных основ в государствах. При- чины тому очевидны. Оторвавшись от истинных начал жизни, проповеданных Евангелием, западный человек ищет для нее новых оснований и, разумеется, не нахо- дит: ибо их нет. Все, что бы ни создал человек сам от себя в замене отвергнутой им истины, все будет ложь; до истинных законов человеческого естества не может возвыситься наше поврежденное умствование, они от- крыты только божественному видению. Итак, в основа- ние человеческого воспитания должно положить учение христианское: оно одно может указать человеку, в чем состоит истинное просвещение, истинная добродетель и истинное счастье; без него он нигде и ни в каком случае не может быть ни счастлив сам, ни полезен другим.

    Но, говоря о христианском воспитании, мы не долж- ны забывать и того, что оно должно быть не какое иное, как предлагаемое православною Церковью: ибо един- ственная и неизменная хранительница правой веры в то же время есть по необходимости и единственная со- кровищница истинного разумения вещей и чистых нрав- ственных понятий. Кроме исключительной истины и чистоты своего учения, православие дорого русскому народу и по бесчисленным благодеяниям, которые оно оказало ему в течение его истории. Православию мы обя- заны всем: оно спасло нас в древний период нашей жиз- ни от тысячи бед, татарских, литовских, польских и т. д.; оно охраняло нас от западных искушений и доселе со- храняет невредимою нашу народность от бесчисленных иноземных влияний; и в годину настоящих испытаний оно — причина нашей брани, оно же — и наша защита, и наше упование. Оно и до конца жизни нашего народа да будет ее неизменным основанием, источником нашего величия и славы, нашею первою похвалою!

    Вторая цель воспитания состоит в применении об- щих его начал в той среде, в которой Провидение судило жить человеку. Конечно, внутреннее воспитание должно возносить человека над всеми случайными условиями его быта; но оно должно достигать этого, не разрушая его законных связей с Отечеством, обществом и семьей; напротив того, своею силой и священным действием сво- им оно должно укреплять и освящать их. В сущности, нет ничего противоположнее христианского учения об этом предмете учениям нашего времени о всемирном гражданстве: христианство, воспитывая человека в люб- ви к своему народу и всему окружающему, стремится распространить эту любовь на все человечество; учения космополитические, внушая безразличную любовь ко всему, доводят до полного равнодушия к своему и чужому. И потому за общими началами воспитания, образую- щими человека, необходимо должно следовать (я говорю не о хронологической последовательности, а о мере важ- ности) воспитание народное, связующее человека с его местными, временными и вообще историческими усло- виями. Этой цели воспитания преимущественно пред другими предметами способствует отечественная исто- рия, отечественная словесность и отечественный язык. Преподавание двух последних предметов в этом заведе- нии поручено высшим начальством мне; позвольте, дамы и господа, представить вам краткий обзор моих занятий, указать на объем их и на приноровление моего препода- вания к вышеупомянутой цели народного воспитания.

    Я начинаю свои занятия с четвертого класса и от моих товарищей принимаю воспитанников, знакомых уже с теориею нашего языка. В первый год наших занятий они ее повторяют, причем рядом с нею идет класс языка церковнославянского. Очевидная важность изучения его, как языка богослужебного, понятна всем; знакомство с ним открывает воспитаннику весь внешний смысл Св. Писания и богослужения, по местам затруднительный, а иногда и вовсе непонятный для людей, по навыку, а не научно знающих тот язык. Таким образом, он становится у нас в России весьма важным вспомогательным предме- том и в религиозном образовании. Но, кроме этого всем известного значения, церковнославянский язык имеет еще другое: его судьба тесно связана с самыми корен- ными вопросами в истории нашего времени. Обязанный своим происхождением принятию славянскими племе- нами православной веры, он впоследствии явился глав- ным орудием ее хранения. Западные наши соплеменни- ки, рано отторгнутые от православия насилием римского духовенства, скоро утратили славянское богослужение и таким образом лишились последней связи со своими православными родичами. В течение многих веков Сла- вяне жили во взаимном отчуждении, позабыв свое пле- менное и религиозное единство; каждый из славянских народов был занят своею судьбой, вырабатывал свою отдельную народность под влиянием различных истори- ческих обстоятельств. Нашему столетию принадлежит честь того великого умственного движения в племенах славянских, которое привело их к ясному разумению их истории и через то к сознанию их исконного родства и бывшего некогда единоверия. Церковнославянский язык получил, таким образом, особую важность, как орудие утраченного религиозного единства. Сверх того, в его древнейших свойствах каждое из славянских наречий находит что-нибудь свое, что естественно должно уси- ливать еще более их стремление ко взаимности, как к чему-то не новому, уже бывшему, следовательно, закон- ному. Церковнославянский язык становится, стало быть, некоторым средоточием, около которого собираются эти стремления.

    Далее: совмещая в себе множество свойств, разбро- санных по различным славянским наречиям, и таким об- разом, делаясь средоточием, по силе словопроизводства, по богатству звуков и древнейших форм подходя ближе всех наречий к языку древле-славянскому, церковный язык является полнейшим и преимущественным предста- вителем нашего племени в ряду языков индо-европейской семьи и в этом обнаруживает свое новое, можно сказать, всемирно-историческое значение. У нас в Отечестве он имеет особенную важность по своей теснейшей связи с нашим языком, проходящей через всю историю сего по- следнего. Я не говорю уже о древнем периоде нашей сло- весности, когда язык церковнославянский так сливался с языком устным, народным, что эти две стихии никак почти нельзя разнять в древнерусских письменных па- мятниках; но даже впоследствии, в новый период нашей словесности, церковнославянский язык не переставал и не перестает обогащать наш язык своими сокровищами и охранять его от вторжения иноплеменных выражений. В эпоху преобразования России, когда к нам настежь растворились двери всему чуждому, и в язык наш вошло много варваризмов, смутивших его чистоту. Чтобы по- ложить предел этому наплыву и вывести нашу речь из хаотического состояния, великий учредитель нашего нового языка прибегнул к языку церковнославянскому, как оплоту его чистоты. И последующие великие писа- тели наши не уклонялись от влияния этого языка: и не только духовные витии, которым свойственно украшать свою речь славянскими речениями и возвышенный слог которых так близко подходит к торжественному строю речи церковнославянской, но и на лучших представите- лях нашей светской литературы его влияние отразилось очень заметно, например: на Державине, Карамзине, Жу- ковском и особенно на Пушкине.

    Познакомившись с церковнославянским языком, мы переходим к изучению древнерусского языка, которому посвящается отдельный класс. Здесь мы знакомимся с русским языком на всем пространстве древнего периода его истории: от языка первобытной нашей письменно- сти, встречаемого в проповеди митрополита Иллариона, летописи Нестора, Слове о полку Игореве, богатырских песнях, до языка схоластических писателей, который мы видим в силлабических виршах Симеона Полоцко- го и его современников и в произведениях духовного красноречия того временя. А между тем, рядом с этим практическим изучением нашего языка идет преподава- ние риторики, цель которого, собственно, состоит в том, чтобы познакомить воспитанников с общими правила- ми построения речи, но оно не остается бесплодным и по отношению к языку: отрывки, приводимые в пример риторических правил из лучших наших писателей от Ло- моносова до Пушкина и Гоголя, знакомят воспитанников с языком и слогом нового периода русской словесности. Таким образом, поскольку можно уместить в тесные пределы отмеренного нам времени, мы изучаем исторически язык нашего народа от начала нашей пись- менности до последнего времени. И пусть изучение это не особенно глубоко: оно важно, как семя, от которого ожидать плодов должно в будущем. Во всяком случае, и в этом ограниченном размере оно есть залог патриоти- ческих убеждений в воспитаннике; оно сближает и род- нит его с его народом и Отечеством: ибо язык есть образ народа или, лучше сказать, сам народ, выразивший себя в своем слове. Вам известны, дамы и господа, печаль- ные следствия того могущественного влияния, которое имеет на наше общество язык французский: пристра- стие к этому языку находится в прямом противоречии с патриотическим воспитанием, ибо оно переносит наше сочувствие от своего к чужому. «Любить отече- ство и иметь пристрастие к чему-либо вне отечества», говорит ревнитель русского слова1, «значит не любить отечества.

    Любовь к отечеству требует любви ко все- му отечественному, ко всему, что относится к целости отечества. Вера, законы, нравы, обычаи отечественные суть предметы, которые сердце каждого сына отечества должно обнимать всею крепостью, как свое родное, природное. Особенно же язык отечественный, которым выражаются мысли и чувствования, внутренний харак- тер и дух соотечественников, которым изображены за- коны и вера отцов, которым прославляется Бог в стране отечественной, сей язык требует любви твердой, посто- янной, пламенной, которая бы в употреблении и в слы- шании его находила свое приятнейшее удовольствие и утешение». И потому, повторяю еще раз, несмотря на необширный объем исторического изучения русского языка в гимназиях, последствия его должны быть са- мые благотворные. И вы увидите, что просвещенные распоряжения правительства, клонящиеся к усилению преподавания отечественного языка, увенчаются полным успехом и поселят в юношестве сознательное ува- жение ко всему, что носит на себе печать нашей народ- ности. Юноши наши будут говорить и по-французски, и по-английски, и на всех других языках, но уже не из тщеславного щегольства своим мнимым образованием, но в нужных случаях, чтобы помочь незнакомству ино- странцев с нашим языком.

    Затем мы переходим к теории словесных произ- ведений, сначала прозаических, потом поэтических. Главное внимание при сем обращается на объяснения внутреннего построения словесных произведений, на условия, коим подлежат различные роды их. Теоретиче- ское изучение словесности сопровождается примерами, которые берутся преимущественно из писателей отече- ственных и из произведений иноземных, усвоенных русской словесности переводами наших знаменитых пи- сателей. Было время, когда в преподавании словесности преимущественно перед практическим знакомством с нею изучали правила и законы ее видов, отчетливо разъ- ясняли взаимное различие их и особенные их свойства, но не знакомили достаточно воспитанников с живыми примерами, столь важными для смысла теории, и тем придавали какую-то мертвенность нашему предмету, в сущности, живому и привлекательному. Такой методе, убивающей дух предмета, противодействуют современ- ные мнения о преподавании, советуя в средних учебных заведениях обогащать воспитанников преимущественно чтением и личным знакомством с образцовыми произве- дениями словесности. Если бы выбирать из этих двух метод, то без сомнения, должно предпочесть последнюю первой; но и относительно ее нельзя обойтись без неко- торых замечаний: она, в свою очередь, переступая за- конные границы, вредит надлежащему познанию пред- мета. В наше время так нетрудно встретить молодого человека с большою начитанностью, которая не столько радует за него, сколько печалит: этот способ чтения все- го без разбора и отчета приводит читателя к крайнему смешению понятий. Все роды словесных произведений с особенностями назначения каждого из них и с особен- ностями условий, свойственных каждому из них, сли- ваются в голове неразборчивого читателя в одну хаоти- ческую груду: он читает и поэму, и ораторскую речь, и сатиру, и басню, выщипывая из них какие-нибудь общие мысли и занимаясь общностью их содержания, упуская вовсе из виду частную красоту каждого рода, ему толь- ко свойственную. От этого такой упадок и такое смеше- ние художественных понятий в наше время: от этого и наша критика такая, какая она есть. Да и в отношении к обогащению мышления такая метода более вредит, не- жели приносит пользы, ибо мышление обогащается не столько простым знакомством со многими предметами, сколько уразумением отношений, между ними по при- роде существующих, и умением всякой вещи указать ее место, существом ее определяемое.

    Наконец, в заключение гимназических занятий проходится курс истории русской словесности. За- пас сведений, заготовленный предыдущими занятия- ми в классе и собственною начитанностью учеников, здесь пополняется и приводится в стройный порядок; те писатели, с которыми ученики знакомились из от- рывков, изучая историю языка или прилагая примеры к правилам риторики и пиитики, вновь предстают пред них, но уже в полноте своей деятельности, поясняемой притом теоретическими замечаньями. Многообразная духовная жизнь нашего народа, выразившаяся в его словесности, раскроет здесь воспитаннику свой смысл, поскольку он может воспринять его, и обоймет его мо- гуществом своего влияния. И древний период нашей истории, в течение кото- рого возрастали коренные начала русской жизни, явится ему во всем своем величии и святыне. Там пройдут перед ним и глубокомысленные церковные витии первых трех веков нашего христианства, Илларион, Кирилл и Серапи- он; там услышит он правдивые сказания нашего честного Нестора о первых временах нашего государства и чуд- ную повесть о подвижниках печерских, основателях на- родного благочестия; там расскажет ему игумен Даниил о своем благочестивом посещении Св. Мест, столь вожде- ленных для сердца христианина; там прочтет ему благо- верный Мономах свое Поучение, повергающее мысль в прах перед величием древнего русского христианина, и митрополит Никифор своим посланием укажет на лю- бовные отношения церкви русской к верховной власти, чуждые даже тени совместничества или соперничества; там прозвучит перед ним скорбная песнь о пленении Игоря и радостная повесть о Куликовской битве, пред- тече освобождения нашего Отечества; там услышит он стихи нашей нищей братии, в которых выразилось глубо- кое сочувствие русского человека к богоугодному житию праведников, и песнь нашего народа, какой нет другой в мире (ибо по народу и песнь), откликающуюся и на важ- ные события нашей истории, и на красоты внешней при- роды, и на живые ощущения внутреннего мира души; там услышит он священный призыв духовного пастыря, спа- сающего отчизну во дни безначалия, и ответный глас ис- тинных сынов и спасителей Отечества; там, наконец, он возблагоговеет перед ревностью Святых Отцов наших — Иосифа Волоцкого, Геннадия, Максима Грека, Димитрия Ростовского и иных, которые сохранили святую право- славную Церковь нашу от всех опасностей, грозивших ей со стороны стригольников, жидов, раскольников и других врагов ее, и которые завещали нам оружие для ее защиты, как бы предчувствуя, что жизни русской предстоят новые и сильнейшие искушения.

    При таком действии на воспитанника нашей древ- ней словесности можно ожидать, что и в произведениях нового ее периода он сумеет отличить существенные яв- ления от несущественных. Ничто не воспрепятствует в таком случае духу великих наших писателей обнять его ум своим благотворным влиянием и уберечь его от на- силия беглых современных мнений. Высокая нравствен- ная чистота, лежащая в основе всей их деятельности, будет постоянною охраною его от искушений, всюду расставленных на скользком пути юности; возвышен- ность и глубина их помыслов не даст ему погрязнуть в тине низких страстей или ограничить свои стремления в жизни какими-нибудь мелочными выгодами себялю- бия; наконец их пламенная любовь к Отечеству, любовь деятельная и самоотверженная, научит его приносить все свои дарования и силы в жертву Отечеству и с тем вместе вселит в него глубокое и сознательное уважение к нашей народности.

    На этих двух началах нашей жизни, то есть на право- славии и народности, созидается третье его основание — самодержавие, которое от православия заимствует свое освящение, а в истории находит блистательное опытное подтверждение своей истине. Эти основные начала нашей жизни давно уже созна- ны нашим правительством и поставлены им в основание русского воспитания. Оживить смысл их в сознании уча- щегося юношества и тем предохранить его от проникаю- щих всюду современных заблуждений — вот что состав- ляет задачу русского воспитателя, желающего оправдать доверенность к нему правительства, которое за все свои благодеяния, нам оказываемые, требует от нас одного: верного исполнения своих мудрых предначертаний.

    В заключение речи хочу сказать несколько слов вам, юные друзья мои, в напутствие вашего нового поприща. В последний раз обращаю к вам слово свое с правом, ибо вижу вас в стенах того заведения, в котором столько лет вы слушали мои наставления. Вы вступаете в ту пре- красную пору жизни, которая обыкновенно почитается лучшею и счастливейшею. Я очень хорошо знаю и живо чувствую все привлекательные свойства юности, тем более, что сам едва переступаю за ее черту; но не хочу скрыть от вас и опасностей этого возраста. Чистота по- буждений еще не ручательство за чистоту умствования и действий; не много таких сердец, которые, предваряя опыт, отвращаются от всего того, что содержит в себе примесь порока; редко встречается такой чистый смысл, который, при первой встрече с вещью, еще до вниматель- ного разбора ее, отделил бы в ней от истины ложь. Боль- шая часть людей, можно сказать, все идут путем опыта и проходят, один более, другой менее, искушения зла; и по- тому необходимо строгое и постоянное внимание к себе. Берегитесь самонадеянности, которая так тесно связана с неопытностью и незнанием меры своих средств, не почи- тайте всего себе известным и охотнее преклоняйте слух свой к указаниям воздерживающей вас любви, нежели к обаянию на все соизволяющей лести. Воспитывайте в себе строгое понятие о своих обязанностях в обществе, которое отныне будет смотреть на вас уже не как на без- ответственных детей, а как на юношей, способных да- вать себе разумный отчет во всем. Более же всего храни- те чистоту сердца и совести и не уступайте ее никаким внушениям и требованиям лжеименного разума.

    Кончу словами великого вселенского учителя:
    «Возвышайся более жизнию, нежели мыслию: ибо жизнь может сделать тебя богоподобным, а мысль довести до великого падения»2.

    Записка о народных училищах

    «Записка о народных училищах» составлена была в 1862 году, в ту пору, когда против бесспорного дотоле права Церкви руководить первоначальным обучением народа впервые возвысился голос министерства народ- ного просвещения, которое из верного союзника Церкви внезапно обратилось в завистливого и недоброжелатель- ного соперника. Бороться с таким неожиданным нападе- нием в области правительственной выпало на долю быв- шему в то время обер-прокурору Святейшего Синода А. П. Ахматову, которому в помощь и представлена была эта записка, изображающая главные и самые крупные черты вопроса об отношениях народной школы к Церкви как в нашем Отечестве, так и на Западе. Исход борьбы известен: вопреки всеобщему и исконному убеждению самого народа, желающего для своих детей только та- кой школы, которая из Церкви исходит и к Церкви ве- дет, и в нарушение правительственных преданий, школа была искусственно отторгнута от Церкви и насильствен- но уклонена на те странные и исполненные опасностей пути, по коим она поныне блуждает. В настоящую минуту, когда зловещие указания опыта возбудили внимание Правительства к сему ро- ковому вопросу и когда возникают надежды, что православному Русскому народу, вместо подносимого ему столько времени камня, дадут, наконец, чистый и пи- тательный хлеб, всякое слово в ограждение народной школы от «странных и различных научений» получает особую цену и право на распространение между людь- ми, способными внимать угнетенной предубеждениями истине. Их просвещенному вниманию составитель «За- писки о народных училищах» поручает и свои любовью к церкви, народу и истине внушенные размышления.

    Назначение первоначальных народных училищ состоит, прежде всего, в нравственном воспитании народа. Из предметов обучения, обыкновенно вносимых в программу первоначального училища, этому главно- му его назначению может соответствовать только один Закон Божий; все же прочие предметы его программы: чтение, письмо, счисление и даже какие-нибудь начатки наук по природе своей не содержат в себе ни малейшей нравственно действующей силы и могут лишь сделаться орудием нравственного воспитания, если только люди, которым вверена школа, захотят и сумеют употребить их для этой, а не для противной цели.

    Более обширный курс учения в народной школе был бы в настоящее время для нас решительно не по силам: безрассудно было бы гнаться за излишним, ког- да нет достаточных средств устроить как следует не- обходимое. Такое стремление тем более могло бы по- казаться странным, что даже у тех народов, которые преимущественно пред другими прославились цвету- щим состоянием своих народных школ, почитают не- обходимым избегать разнообразия в их программе. Так, при определении курса народных училищ в Пруссии в 1854 году, правительство этой страны заботилось пре- имущественно о том, чтобы удержать народное образование в пределах необходимо нужных и простых и не допускать в его программу разнообразных полезных предметов (Vielerlei)*.

    Впрочем, какая бы программа ни была принята в первоначальных училищах, хотя бы самая обширная и разнообразная, нравственно-воспитательное значение этих заведений через то еще не было бы упрочено: ибо развитие и обогащение ума не состоит в необходимой и непременной связи с просвещением и утончением совести. Не всякое образование ума приводит к преу- спеянию нравственному: существуют самые ясные и неопровержимые доказательства того, что с развитием народной образованности, при превратном ее направ- лении, умножаются порочные наклонности народа и увеличивается число его преступлений. Посему спра- ведливо будет заключить, что если желают сохранить народные школы верными их главному и существеннейшему призванию воспитывать народ в началах ис- тинной нравственности, то средств к достижению этой цели следует искать отнюдь не в расширении их учебной программы.
    ____________________
    * Поборником разнообразия в прусской палате был депутат Гаркордт, но все его возражения против простоты первоначального обучения были по- бедоносно опрокинуты знаменитым Шталем, автором регулятивов 1854 года. Известный статистик Франции Quetelet в начале 30-х годов нашего века составивший карту Франции и Нидерландов, в которой обозначены местности этих государств, с одной стороны, по степени образованности народа, с другой, по количеству совершаемых уголовных преступлений, показал, что центральные департаменты Франции, в которых совершалось наименее преступлений, были самыми невежественными; что, наоборот, в Эльзасе и департаменте Сены, самых просвещенных во Франции, совер- шалось ежегодно преступлений всякого рода более, чем в соседних мест- ностях. М. Fayet в 1850 году сообщил Парижской Академии нравственных и политических наук, что в продолжение двух последних десятилетий число преступлений и проступков ежегодно возрастало в большей пропорции в департаментах более образованных, нежели в менее образованных.
    В известном сочинении Dupanloup (т. 1, стр. 326) приводятся многие дру- гие, столь же неопровержимые доказательства той мысли, что между об- разованием ума и усовершенствованием нравственным нет непременного соотношения (прим. Т. И. Филиппова).

    «Чтобы сделать народ нравственным, говорит Vinet, самый верный и краткий путь учить его нравственности». Между тем для народа не может быть никакого ино- го источника нравственных понятий, кроме религии; по- нятие о долге, лежащее в основании всякой нравствен- ной деятельности, в народе может быть прочно связано только с идеею о Боге; следовательно, предлагать ему нравственное учение независимо от вероучения значило бы трудиться совершенно напрасно и строить на песке. И хотя бесспорно, что истинной нравственности без ре- лигии нет не только для низших слоев народа, но и для всех его классов богатых, просвещенных и довольных; но эти классы имеют, по крайней мере, некоторую воз- можность воображать себе противное и в жалком само- обольщении довольствоваться ограниченною и низкою мерою нравственных идей, истекающих из постижений естественного разума. Для народа невозможно даже та- кого рода самообольщение, и потому сообщать народу нравственные начала — значит учить его вере и воспи- тывать его в ее правилах.

    Но религиозное воспитание народа не может быть совершено одним преподаванием в народной школе предметов веры даже и тогда, если бы из общего числа учебных часов для сих предметов была определена часть более приличная их важности, чем та, которую уделяют ему проекты министерства народного просвещения1. Знаменитый автор французского закона о перво- начальном обучении (Loi sur L’instruction primaire, 28 juin 1833), разительными и горькими указаниями опыта убежденный в несчастных последствиях народного обу- чения, свободного от влияния веры, говорит:
    «Чтобы обучение народа было на самом деле здравым и полезным обществу, ему необходимо быть глубоко религиозным. Под этим я разумею не только то, что обучение предметам веры должно получить в про- грамме народного училища свою часть и что религи- озные упражнения ее воспитанниками должны быть строго соблюдаемы; нет! народ не может быть воспи- тан религиозно такими ничтожными и механическими средствами. Народное воспитание должно совершаться посреди религиозной атмосферы так, чтобы религиоз- ные впечатления и навыки проникали в него со всех сторон. Религия не есть занятие или упражнение, ко- торому можно назначить свое место и свой час; это — вера, это — закон, который должен постоянно и всю- ду чувствоваться и который только при этом условии (а се prix2) производит на душу и жизнь спасительное действие. Влияние религии в народных школах долж- но быть преобладающим, если священник не доверяет учителю и удаляется от него, если учитель почитает себя независимым соперником, а не верным помощни- ком священника; тогда нравственное значение школы утрачено, и она (из благодеяния народу) легко может обратиться в опасность (для него)*».

    Этими замечательными словами необыкновенно- го человека ясно и определительно обозначаются два предмета: 1) какое место в программе и вообще в жизни народной школы принадлежит религии и 2) в какие от- ношения к народной школе должен быть поставлен свя- щенник - законоучитель, если желают, чтобы народная школа была благом, а не опасностью для страны. Свидетельство Гизо3 тем особенно важно, что оно приходит из Франции, из той страны, законы которой до последнего времени старались изгонять отовсюду, осо- бенно из области общественного и народного воспитания, влияние религии и духовенства, и от того самого человека, которому принадлежит закон 1833 года, по- ставлявший этому влиянию немалые препятствия.
    ____________________
    * Mémoires etc. par M. Guizôt, t. III., p. 69 (Мемуары г-на Гизо, т. 3, с. 69) (прим. Т. И. Филиппова)

    Главный и существенный порок этого закона, по признанию самого Гизо, состоял в том, что его начер- таниями ослаблено было влияние на народную школу церкви. Учитель школы был поставлен этим законом в совершенно независимое отношение к приходскому свя- щеннику (кюре), и хотя священник признан был непре- менным членом общинного совета, учрежденного для наблюдения над народною школою; но председательство мэра, сопряженное с решительнейшим перевесом его над значением священника, и совместничество других неза- висимых членов общинного совета, делало влияние свя- щенника на народную школу совершенно ничтожным, в той же почти мере, как предположено это сделать во вновь изготовленном проекте нашего министерства на- родного просвещения*. «Поставляя священника и учителя народной школы, говорит знаменитый автор книги «О воспитании», в та- кое странное взаимное равенство, измеряя тем же уров- нем авторитет и характер обоих, унижали одного и надмевали неизбежно другого. Кто же удивится, что такой закон произвел во Франции, по энергическому и столь часто повторяемому выражению Тьера, 40.000 anticurés, 40.000 священников атеизма и социализма»**. Что касается до других стран Западной Европы, то в большей части их определенное словами Гизо отношение к народной школе религии и ее наставника или положительно узаконено, или же соблюдается преобладающею силою мнения большинства.
    ____________________
    * В другом проекте, изготовленном тем же министерством, даже и не упо- минается о каком бы то ни было влиянии священника на народную школу (прим. Т. И. Филиппова).
    ** De L’education, par M. Dupanloup, т. 1, p. 315—316. Гизо оправдывается, впрочем, тем, что закон его подвергся весьма значительным изменениям, прошед через две палаты (прим. Т. И. Филиппова).

    Так, в Пруссии, по силе ныне действующих зако- нов (регулятивы 1854 г.), в существенном согласных и с прежними постановлениями, лица духовного звания принимают самое близкое участие в управлении народ- ными школами. Каждая суперинтендентура или деканат (в католических округах) составляет народно-учебный округ, управляемый инспектором, так что с званием су- перинтендента или католического епископа (в Пруссии) совмещается и должность инспектора народных училищ в округе. В случае отказа суперинтендента или епископа от инспекторской должности ее возлагают на старших после них лиц (непременно) духовного звания.

    Ведению суперинтендента подлежат собрания училищных старшин (Schulvorsände), заведывающие сельскими школами. Хотя председательство в этих со- браниях и предоставляется попечителю из мирян, но по силе действительного влияния, и там главное лицо есть пастор: так как должность попечителя ограничивается в настоящее время только правом предлагать высшему начальству (и то чрез суперинтендента) кандидатов для занятия учительских мест. В его отсутствие председа- тельствует в собраниях пастор. Должность местного инспектора и ревизора народ- ных школ поручается также лицам духовного звания. Этим ревизорам принадлежит наблюдение за умствен- ной, нравственной и хозяйственною частью народных училищ; им вменено в непременную обязанность созы- вать ежемесячно всех учителей на общие совещания, на которых рассматриваются письменно разработанные и предварительно представленные учителями задачи по предметам их занятий. Этим же ревизорам предоставля- ется свидетельствовать о поведении народных учителей. Деятельность народного учителя ограничивается одними учебными занятиями. В служебном отношении он непосредственно подчинен местному пастору, кото- рый, будучи членом собрания старшин, исключительно заведывает учебною частью школы, как духовный на- ставник всей общины (Seelensorger) и как преподаватель главного предмета.

    Главное назначение народной школы, по прусско- му уставу, состоит в сообщении народу истинно рели- гиозного воспитания, в пробуждении ясного сознания христианских обязанностей и в указании способов, по- средством которых учение веры может и должно быть применяемо ко вседневной жизни: так, чтобы эти прави- ла и наставления сроднились с образом мыслей учащего- ся, укрепились в его сердце и перешли бы наконец в са- мую жизнь. (Наставления учителям сельских и низших городских школ 16 декабря 1794 г.) Так как главная задача народной школы заключает- ся именно в том, чтобы во вверенном ее попечению юно- шестве были насаждены и развиты семена христианской жизни, то первое место в учебной программе элементар- ного курса занимает Закон Божий (регулятив 3 октября 1854 г.). Сравнительно с другими предметами, входящи- ми в программу прусской народной школы, курс Закона Божия особенно обширен. Достойно внимания, что из всех протестантских го- сударств Германии, Пруссии (вместе с Саксонией) при- надлежит никем неоспариваемое первенство в отношении к благоустройству народных училищ: ее школы почита- ются наилучшими образцами германских заведений это- го рода как в самой Германии, так и у чужих народов*.
    ____________________
    * См., например, знаменитый Rapport de M. Cousin, представленный им ми- нистерству народного просвещения из Германии в 1831 году, или не менее замечательное сочинение англичанина: The social conditional and education of people in England and Europe, by Ioseph Kay (прим. Т. И. Филиппова).

    В Англии коренное право церкви на воспитание, и в особенности на народную школу, даже до последнего времени признавалось почти повсюду как нечто данное, как факт; на учителя всегда смотрели как на самого близ- кого, естественного помощника пастору; обыкновенно говорили: пастор есть учитель духовной школы, а учи- тель школы есть светский пастор. Последние прения о школах, бывшие в парламенте, ясно показали, что боль- шинство еще доселе в пользу сочетания школы с церко- вью. Как в верхней, так и в нижней палате всего сильнее указывали на необходимость сохранения религиозного характера в деле народного воспитания и всячески ста- рались попечение о том оставить за разными церковны- ми корпорациями. Генлей, член нижней палаты, всякую другую систему воспитания назвал просто помойной си- стемой, из воды и молока, без силы и жизни. Люди противного направления, желающие лишить народную школу религиозного характера, пользуясь упущениями господствующей церкви в деле народно- го образования и упорством ее представителей в неко- торых неизвинительных предрассудках, успели, было, сильно подействовать на общественное мнение в Ан- глии, но не надолго. Вообразив, как будто бы оставалось выбрать одно из двух — или светское, или религиозное воспита- ние, — большинство стало на сторону церкви. Лучше хотели остаться с нею при всех невыгодах ее односто- роннего воспитания, чем подать руку ее противникам и таким образом послужить к разведению змеиного семени по всей земле. Воспитание, вполне отданное в руки администрации, думает большинство англичан, будет заключаться только в образовании ума, которое без образования религиозного вместо благословения приносит проклятие. Вот почему, как скоро являлись какие-либо попыт- ки лишить народные школы религиозного их характера, в самое короткое время собирались невероятно огромные суммы, единственно с той целью, чтобы основать новые школы на началах церкви. События 1848 и 1849 годов в остальной части Европы еще более утвердили их в исклю- чительности сего направления. Там и доселе ссылаются на 1848 год, чтоб доказать, как опасно образование наро- да, которое не простирается далее пределов этой земли.

    Нельзя не видеть, что там, где кончилось влияние религии на народ, порывы его к свободе не знают меры, потому что все движения страстей считаются позволен- ными. Всякому народу необходимы твердые основы, людям нужен наставник, который учил бы их во имя Христово и научил бы их, по крайней мере, тому, что скорби и лишения — необходимое условие нашей жиз- ни. Потому-то и в бесчисленных английских сочинениях касательно образования и воспитания народа пробным камнем действительности народного воспитания полага- ется не иное что, как способность народа к самоограни- чению и готовность его на борьбу со страстями. То воспитание, говорят англичане, которое не дает народу ни религии, ни нравственной и гражданской сво- боды, не заслуживает имени воспитания. (Письма о вос- питании в Англии доктора Визе, С. 107 и 113.)

    В Дании все элементарные школы, исключая копен- гагенские, существующие на особом положении, нахо- дятся под управлением особых комиссий из прихожан, в которых приходские пасторы бывают непременными и самыми деятельными членами, а в деревенских при- ходах даже непременными председателями. Пасторы по закону наблюдают за порядком учения в школе, за учи- телями и учениками, заботятся о снабжении школы всем нужным и ведут отчетность. Низшим церковнослужителям закон предписывает быть наставниками приходских детей, в особенности в предметах веры; посему должность дайнов или дьячков в Дании стараются соединять с должностью наставни- ков народных школ. Так как число богословских кандидатов, выдер- живающих экзамен на пасторскую должность, бывает, по крайней мере, вдвое более того, чем сколько нужно их для замещения свободных пасторских мест, то, по крайней мере, половина студентов до получения па- стырской должности (а это продолжается иногда весь- ма долго) должна искать других занятий. Посему очень многие из этих будущих пасторов занимают временно учительские места в народных школах. Пробсты или благочинные суть ближайшие начальники над духовенством и народными школами. Они наблюдают за поведением и исправностью па- сторов, дайнов и учителей, принимают и ревизуют отчеты о состоянии школ, производят в них экзаме- ны и т. д.

    Епископам и суперинтендентам принадлежит высший надзор за состоянием народного образования4. Можно было бы значительно продолжить ссылки и указания на иностранные законодательства, на мнения замечательных людей, на многоразличные свидетельства опыта, благоприятствующие мысли о необходимости теснейшего союза между народной школой и церковью, но пределы настоящей записки не дозволяют вполне воспользоваться этой возможностью. Переходя к России, встречаемся со следующими вопросами:
    Существовало ли доселе в нашем законодательстве какое-либо систематическое воззрение по вопросу о первоначальном народном обучении?

    Замечалась ли в самом народе какая-либо ясно и определительно выраженная склонность к тому или дру- гому способу его обучения или воспитания? Кем и в какой мере эта склонность, если она выразилась, была досель удовлетворяема? Ввиду этой склонности в чем состоит задача тех властей, которые призваны устроить судьбу народного обучения или воспитания в России?

    То, что для этой цели намереваются в настоящее время предпринять, сообразно ли с природою предмета, с уроками, почерпаемыми из чужого опыта, с желаниями народа, с ожиданиями церкви и государства, наконец, с нашими средствами.

    Все наши доселе бывшие постановления, касавшие- ся этого предмета, не представляют полной и стройной законодательной системы, объемлющей все стороны во- проса и его существеннейшие отношения. Причина тому заключается, конечно, в том, что размеры, которых до сих пор достигало дело народного образования в Рос- сии, были весьма необширны, и через то самый вопрос о его устройстве возбуждал слишком мало участия как в обществе, так и в законодателях. При всем том частные законоположения, касавшиеся сего вопроса, склонялись постоянно к той мысли, что в первоначальной народной школе духовенству должно предоставить естественное законное первенство. Такое начало принято было в основание при устройстве в 1836 году сельских школ в ведомстве государственных имуществ, куда наставники определялись (как и доселе определяются) епархиальными начальствами из лиц, им подведомых. Епархиальному же начальству предоставлено было в 1850 году определять в тех школах: порядок преподавания и наблюдения за ним, правила испытаний и отчетности, выбор учебных руководств и книг для чтения. Что касается до собственного воззрения народа на главную цель образования и школы, то оно издревле и к великому счастью до наших дней выражалось всегда одинаково неизменно, в пользу церковного влияния.

    «В народе, — говорит один из замечательных наших писателей5, — существует особое воззрение на грамот- ность. Грамота для него есть дело в некоторой степени священное: она есть дверь, отверзаемая к уразумению Божественного Писания. Книжная мудрость в народном словоупотреблении почти равнозначительна богосло- вию; начетчик означает человека, изучившего много свя- щенных книг. Таким образом, понятие о книжном обуче- нии у простолюдина неразрывно связывается с понятием об истолковании слова Божия; в простом учителе чтения он ждет видеть наставника в Законе Божьем. Поэтому он отдает дитя свое в обучение преимущественно лицу, ко- торое признает за священное». На основании этих совершенно верных соображе- ний автор брошюры, предложив самому себе вопрос: кому должно быть вверено первоначальное обучение на- рода, имел полное право дать следующий, сколько реши- тельный, столько и справедливый ответ: «Духовенству. Ответ так не сомнителен, что только намеренное жела- ние поколебать в народе христианские начала, или же совершенное незнание народных склонностей, могут от- вечать иначе. Народ сам признает духовенство законным своим учителем».

    В какой же мере отвечали стремлению народа те, у которых он преимущественно желал учиться? Если до последнего времени учительная деятельность рус- ского духовенства не произвела плодов, которыми могла бы гордиться история нашего просвещения, то причины тому скрываются в множестве различных об- стоятельств нашей общественной жизни: в жалком состоянии нашего просвещения вообще, в стесненном и бедственном положении духовенства, у которого отня- ты были средства даже к собственному образованию, и наконец, в крепостной зависимости целой половины на- рода, державшей его во мраке и вредно действовавшей на общий строй русской жизни.

    Но лишь только человеколюбие царя изрекло слово народного освобождения и лишь только освобожденный народ с неимоверною, всех изумившею, жаждою, столь противоположной его прежнему равнодушию, устре- мился к учению: русское духовенство явило не менее изумительную готовность и способность послужить внезапно возникшей и с каждым днем усиливающейся потребности народа. В течение 2—3 лет оно усадило учредить по всему необъятному пространству Русской земли такое количество народных школ, которое могло бы показаться невероятным, если бы не было вполне достоверным и несомненно засвидетельствованным. Общее число их в настоящее время простирается до 18 229, что составляет 3/4 числа приходских сельских церквей в России. Есть епархии, и их немало, в которых каждый приход имеет уже свою народную школу, и в этих школах, помещающихся по большей части в до- мах священно -и церковнослужителей, учатся уже сот- ни тысяч (более 300 тыс.) детей обоего пола, у тех же священно-и церковнослужителей и у их жен. И все это множество детей народа посещает школы не только без всякой платы своим неимущим наставникам, но неред- ко приходится встречать в печати известия, что такой- то священник построил для своей приходской школы дом, другой пригласил себе в помощь учителя из окон- чивших курс семинаристов и платит ему из своих по- следних достатков 25, 50 и 75 руб. в год; третий выписал на свой счет учебные в другие полезные народу книги и разные учебные принадлежности.

    В некоторых епар- хиях уже учреждены, а в иных учреждаются, особые блюстители народных школ, заводимых духовенством, которые обязываются обозревать школы своего участ- ка, доводить до сведения епархиального начальства о их состоянии и нуждах, подавать наставникам советы и т. п. В консисториях учреждаются особые учебные столы, в которых производятся дела, относящиеся ис- ключительно к церковно-народным училищам. Таким образом, русское духовенство, никем не поддержанное, лишенное не только какого-либо деятельного пособия от правительства, но даже всякой нравственной опоры со стороны общества, оскорбляемое дурно направлен- ною литературою, по местам встречающее даже про- тиводействие от лиц, имеющих в крае большую силу (например, поляков-владельцев в западных епархиях), и от представителей местной гражданской власти, име- ющих на образование народа свой взгляд, — это рус- ское духовенство, при таких обстоятельствах, явилось в высшей степени верным своей существенной обязан- ности обучать народ и заслужило полнейшее право на всеобщую и глубокую признательность: благодаря его святой ревности, 3/4 сельских приходов в России уже имеют даровые народные школы.

    Явление поразительное, которое объясняется единственно тем и вместе очевидно доказывает то, что нравственная связь духовенства с народом, несмотря на все неблагоприятные для нее влияния всей нашей истории за последние 150 лет, в такой еще мере жива и крепка, что может производить дела, едва вероятные и без нее решительно невозможные. Счастливо государ- ство, которое в помощь своим трудным предприятиям может призвать такую великую и спасительную силу; в союзе с нею оно совершит легко и скоро то, о чем без ее содействия невозможно было бы и подумать. Разве есть какая-нибудь и для кого бы то ни было (для лиц, корпораций, учреждений и т. д.) возможность в тече- ние 2—3 лет завести около 20 тыс. училищ? Но, между тем, это, по-видимому, невозможное и невообразимое явление есть совершившееся и никакому сомнению не подлежащее событие; совершитель этого события есть русское духовенство. Можно этому радоваться или этим огорчаться, видеть в этом средство к спасе- нию народа или к утверждению в нем суеверия, — это зависит от личных расположений и взглядов каждого; но никто не может отвергнуть того, что 3/4 всех сельских церквей в России имеют при себе народные учи- лища благодаря усердию и жертвам нашего русского духовенства.или политическом) его собственным намерениям и воз- зрениям на цель народного образования. 4) Ввиду этого многозначительного явления в чем же должна состоять задача правительства относительно устройства училищ для первоначального народного образования? Ответ его может быть затруднителен. С теми средствами, которыми оно располагает, ему сле- дует прийти на помощь к скромным и бескорыстным деятелям, которые, не дожидаясь ничьего содействия, по свободному побуждению своей любви к народу, при- няли на себя заботы о его обучении и устроили уже 3/4 того количества училищ, которое составляет край же- ланий самого правительства*. Отказать в таком содей- ствии начинаниям духовенства и стараться исхитить из рук его воспитание народа правительство могло бы без греха лишь в том случае, если бы оно:
    а) убедилось, что направление и дух учрежденных духовенством школ не соответствует в каком бы то ни было отношении (религиозном, нравственном, учебном или политическом) его собственным намерениям и воззрениям на цель народного образования.
    ____________________
    * Проект министерства предполагает учредить в каждом сельском приходе по школе (прим. Т. И. Филиппова).

    Или:
    б) думало, что эти школы, согласуясь с видами пра- вительства, не угодны, однако, самому народу и устрое- ны не по его мысли и склонности, и что, следовательно, поддержка их со стороны правительства была бы тяж- ким и непростительным насилием народу: так как по- истине безрассудно и не нравственно употреблять из народа извлеченные средства на насильственно навязы- ваемое ему образование, от которого он отвращается. Или, наконец:
    в) надеялось открыть от себя такое же или даже большее количество школ, какое основано духовен- ством, и при том такого же или даже лучшего качества, с меньшими издержками и общественными или госу- дарственными неудобствами. Можно с уверенностью сказать, что ни убедиться в первом, ни думать второго, ни надеяться на последнее русское правительство не может.
    а) Оставаясь верным выраженному им самим* и совершенно справедливому воззрению на первую и главную цель народной школы, воззрению общему, как выше показано, и всем просвещенным народам Европы, русское правительство не может в этом отно- шении найти ни одного слова не в пользу тех школ, которые заведены духовенством. Если бы оно завело и свои особые народные школы, все же никому, кро- ме духовенства, оно не могло бы вверить исполнения главной их задачи, т. е. утверждения воспитанников в религиозно-нравственных понятиях посредством пре- подавания Закона Божия. Преподавать же из Закона Божия духовенство и в школах министерства стало бы то же самое, в том же, конечно, духе и (если бы мини- стерство не поставило от себя преград) в том же раз- мере, как оно преподает теперь в своих собственных училищах.
    ____________________
    * § 1 Проекта общего плана устройства народных училищ (прим. Т. И. Филиппова).

    Общее влияние приходского священника и вообще духовенства на народную школу признанное, как выше показано, законодательством и обществен- ным мнением просвещеннейших стран Европы за не- обходимое условие того, чтобы школа не обратилась из благодеяния в опасность для народа, конечно, не может быть менее действительно в школах, учрежден- ных духовенством, чем в тех, которые были бы заве- дены самим министерством. И так как правительство, знакомое, конечно, с историею, современным состоя- нием в уставами народных школ в Западной Европе, не могло не признать и со своей стороны необходимость этого влияния и вследствие того постановило (§ 40 проекта) правилом, чтобы общее наблюдение за право- славным характером народной школы принадлежало законоучителю, то и в этом отношении министерство должно бы, по-видимому, признать учрежденные ду- ховенством школы вполне соответствующими своим собственным воззрениям на цель школ.

    В отношении к учебной программе заведенные духовенством школы также сообразны с намерениями министерства; предметы обучения в них те же самые (чтение, письмо, начало арифметики), какие предпола- гаются проектом и в будущих школах министерства. Нельзя не порадоваться, что в этом отношении ни ду- ховенство, ни министерство не выходят из пределов, указываемых здравым разумением цели первоначаль- ных училищ и тех средств, которые в настоящее вре- мя могут быть употреблены для открытия их в числе, достаточном для удовлетворения повсеместно обнару- женной народной потребности. Когда предстоит неимо- верно трудная для правительства задача устроить такое огромное количество школ для первоначального обуче- ния народа, то увеличивать затруднения усложнением программы этих школ (как выше показано, и вообще вредным и неуместным) значило бы подвергнуть самое дело народного образования опасности многоразлич- ных неудач и даже вреда. Франция, находившаяся в 30-х годах нашего века по отношению к этому вопросу в положении весьма сход- ном с нынешним положением России, то есть, занятая созданием прочной и разумной системы первоначально- го народного образования и учреждением самых школ, была вовлекаема в эти затруднения и опасности людь- ми неблагоразумными, не понимавшими существенной цели народных школ и не соображавшими своих положе- ний со средствами государства и народа.

    Но мнения истинных друзей просвещения и на- рода постоянно устремлялись против неумеренности и недальновидности этих ревнителей разнообразия (multi-- plicite) и указывали на необходимость держаться самых скромных размеров обучения и обращать особенное внимание на нравственное или, что то же, религиозное воспитание народа… Враги религиозного направления первоначальных народных школ обыкновенно прибегают к разнообразию программы, думая ею заменить даже самое действие религиозно-нравственного воспитания. Доктор Визе в своих превосходных письмах о воспитании в Англии с ужасом говорит о некоторых народных школах Манче- стера, Ливерпуля и Эдинбурга, учрежденных противни- ками �ational Societу, которое, как известно, воспитыва--- ет народ на началах господствующей церкви. «В этих школах, — говорит он, — устроенных ис- ключительно для светского воспитания, о религии и не упоминается: она совершенно оставлена на личный про- извол каждого. Чему ж они учат молодых людей в этих школах, чтобы с самых юных лет подготовить их для жизни? Почти невероятно, чему! Между прочим, их учат популярной физиологии, краниологии, анатомии». «Науки эти, — прибавляет прусский педагог, — ко- нечно, имеют свою цену, но заменяют ли они ту строгую религиозную систему воспитания, которая дала Англии столько высоких людей, столько добродетельных членов общества?»* К счастью для нашего народа, министерство на- родного просвещения не обнаруживает стремления к разнообразию и широте школьной программы и желает ограничиться в этом отношении теми же предметами, которые преподаются в школах, открытых духовенством**: это счастливое обстоятельство показывает, что и учебное устройство школ духовенства сообразно с воз- зрениями правительства. Разность между воззрениями министерства и ду- ховенства может возникнуть при вопросе о методе пер- воначального обучения и способе приготовления на- родных учителей; ниже предложены будут замечания о том, чего можно ожидать в этом отношении от ми- нистерства и от духовного ведомства, и может ли этой разностью быть оправдано стремление министерства, оставив без внимания 20 тыс. существующих народных школ, вновь заводить свои.
    ____________________
    * Там же, с. 115, русский перевод Е. Н. Попова.
    ** Странно, что два особые проекта по устройству народных училищ, об- народованных от одного и того же министерства, в этом параграфе, равно как во многих других существенно важных частях своих, противоречат друг другу. По проекту Устава общеобразовательных учебных заведений мини- стерства (§ 15), курс учения в народных училищах начинается с наглядного учения, затем преподается Закон Божий, русский язык, чтение и письмо, арифметика и пение; а по проекту общего плана устройства народных учи- лищ (§ 58) ни наглядного обучения, ни пения, ни даже письма не полагается. Но тот и другой проект согласно избегают вредного разнообразия программ (прим. Т. И. Филиппова).

    В отношении политическом школы, учрежденные духовенством, не только совершенно безопасны, но, можно сказать, спасительны как для самого народа, так и для государства и для всего общества. Православная церковь и ее служители хотя и учат не бояться могущих только тело убити, но в то же время приписывают бес- прекословное повиновение властям, как от Бога постав- ленным. Ни неверию, ни мятежному сопротивлению от Бога поставленной власти никогда не научит своих вос- питанников служитель церкви. Конечно, никто не имеет права сомневаться в том, что министерство желает и своим школам внушить такое же христианское направление и такую же верность по- литическим обязанностям; но, с другой стороны, всякий обязан крепко подумать о том, успеет ли оно в своих же- ланиях при том образе действий, который намерено из- брать. Нельзя предположить, чтобы министерство имело надежду или намерение в своих школах преподавать на- роду какие-либо политические понятия, которые прости- рались бы за пределы политической морали катехизиса: это дело невозможное, опасное и, что всего лучше, вовсе ненужное. Итак, и в этом отношении народные школы, основанные духовенством, должны не только удовлетво- рять требованиям министерства, но представляться ему тем желаемым образцом, к которому его школы могут и должны приближаться*. б) Что народные школы, основанные духовенством, ответствуют требованиям и желаниям самого народа, тому нет лучшего и более сильного доказательства, как самое их существование и число, и количество обуча- ющихся в них детей.
    ____________________
    * Правда, § 13 проекта устава и т. д. предполагает нечто особенное каса- тельно внушения 10—15-летним детям понятия о их правах; но нельзя ду- мать, чтобы в этом параграфе был выражен общий взгляд правительства, а не частное воззрение министерства (прим. Т. И. Филиппова).

    Никто не мог и не хотел привле- кать в эти школы детей приманкой или принуждением:
    20 тыс. первоначальных школ с 300 тыс. учеников есть плод свободного расположения духовенства просвещать народ и столь же свободного желания народа учиться у своих духовных пастырей. И в этом смысле совершенно справедливы слова вышеупомянутой брошюры. «Ис- тинно понятая свобода образования в России требует мер, которые бы, согласно с собственными склонностя- ми народа, помогали ему глубже и сознательнее утверж- даться в церковном учении. Следовательно, свобода-то образования и требует, чтоб обучение народа вверено было духовенству*.

    Справедливость этой посылки и выведенного из нее заключения не в силах опровергнуть никто, если бы кому-нибудь и понадобилось это для своих целей: ибо посылка есть бесспорный и живой факт, а заключение выведено совершенно согласно с законами общей логи- ки, равно для всех обязательной. Желание подчинить свободу просветительной деятельности духовенства и свободу народного расположения стеснительным усло- виям правительственной регламентации с целью взять в свои руки чужое дело, конечно, может действовать ис- кусительно и склонять к презрению законов силлогиз- ма; но чтобы своему властолюбию принести в жертву не только логику, но и высшее духовное благо народа, или своим личным всегда ограниченным соображением подчинить его свободное и всеобщее настроение, кото- рого причины скрываются в бесконечно разнообразных и, к счастью, неизгладимых влияниях всей историче- ской его жизни, — для этого надобно или без меры пре- зирать народ, или слишком уже недалеко видеть, или, наконец, иметь необыкновенно твердую совесть, спо- собную без трепета принимать на себя самую тяжкую ответственность.
    ____________________
    * Там же, стр. 7.

    в) О том, есть ли для министерства возможность за- вести в 2—3 года 20 тыс. школ, было бы странно и рас- суждать. Наконец, что дешевле: заводить школы вновь, следовательно, строить или покупать для них помеще- ния, учреждать для образования народных учителей особого рода заведения, платить этим специально для народных школ приготовленным учителям жалованье, потом платить также жалованье — и большое — дирек- торам народных училищ и их помощникам и т. д. или же учрежденным уже училищам, по мере добровольно оказываемых ими услуг народному образованно, при- ходить на помощь с денежными пособиями, не создавая при этом нового непроизводительного разряда людей, не платя директорам и их помощникам и не учреждая нор- мальных школ? Ответ ясен.

    Ясно и то, что в общественном и политическом от- ношении несравненно удобнее и безопаснее оставить народу тех учителей, которых он сам выбрал и которых церковь благословила учить его на основании своих бо- жественных истин, нежели создать особый класс народ- ных учителей направления неизвестного (это еще самый успокоительный эпитет), обеспеченного, несмотря на значительные издержки на него казны, весьма неудо- влетворительно, от народа оторванного и никакого иного пути перед собою не имеющего, следовательно, непре- менно недовольного.

    Таким образом, для правительства решительно нет ни политических, ни нравственных, ни экономических, ни педагогических, одним словом, никаких причин при устроении системы народного обучения оставить без поощрения и содержания школы, основанные духовен- ством, и совместно с ними, как будто в перебой, заводить какие-либо особые училища, уничижая чрез то достох- вальные подвиги духовенства и показывая явное пре- зрение к его жертвам на общую пользу народа и само- го правительства. Однако несмотря на то, министерство не только имеет это намерение, но сделало уже важные шаги к его осуществлению: на основании Высочайшего Повеления 18 января 1862 года, им исходатайствованно- го, оно заводит уже свои училища рядом с училищами, учрежденными духовенством, полагая, без сомнения, что для подобного соперничества или, вернее сказать, противодействия духовенству оно имеет достаточные и достойные уважения основания. Важность дела побуж- дает внимательно рассмотреть эти основания, если они есть, и вникнуть в существо и достоинство намерений министерства.

    5) Исходатайствованное им Высочайшее Пове- ление 18 января сего года изложено (без сомнения, г.Управляющим министерством) в таком виде: Высочай- ше повелевается: а) «Учрежденные ныне и впредь учреждаемые (вероятно: те, которые будут впредь учреждаемы?) ду- ховенством народные училища оставить в заведовании духовенства, с тем чтобы министерство оказывало со- действие преуспеянию оных по мере возможности».

    б) «Оставить на обязанности министерства народ- ного просвещения учреждать во всей Империи, по сно- шении с подлежащими ведомствами, народные училища, причем министерству следует пользоваться содействием духовенства во всех случаях, когда министерство при- знает сие нужным и когда духовенство найдет возмож- ным оказать ему содействие». Если министерству вменяется в обязанность обра- щаться к содействию духовенства только в тех случаях, когда оно само (т. е. министерство) признает это нуж- ным, иначе, когда оно захочет или когда ему заблаго- рассудится, то для него открывается полная и законная возможность даже вовсе не обращаться к духовенству за содействием, если оно того не захочет, или же, если министерство не решится явно оскорбить нравственно- го приличия и общественного чувства, предоставить духовенству такую малую долю влияния на свои шко- лы, которая будет вовсе ни для кого не заметна и не ощутительна.

    Что намерения министерства клонятся именно к тому, это с очевидностью выражено в изъяснении Высо- чайшего Повеления 18 января, предложенном в отноше- нии г. Управляющего министерством к Киевскому ми- трополиту (от 3 июля сего года за № 5062), «Министерство народного просвещения, — сказа- но там, — с своей стороны обязано, во-первых, не нару- шать общих правил, связующих духовное ведомство, а во-вторых, предоставлять законоучителям такое возна- граждение, которое привязывало бы их к преподаванию и обеспечивало образование юношей в духе религиозной чистоты. Далее сего обязанности министерства народ- ного просвещения не идут: следовательно, соглашение с духовным ведомством обязательно преимущественно в отношении приискания законоучителей». В этом премрачном изъяснении Высочайшего Пове- ления не все понятно: без нового разъяснения невозмож- но уразуметь, к чему именно обязало себя министерство, обещая не нарушать общих правил, связующих духовное ведомство, и что это за общие правила и в каком смысле они связуют духовное ведомство. Но в дальнейших сло- вах отношения, несмотря на примечаемую и в них не- точность, понятно выражена мысль, что министерство не признает за духовным ведомством никакого другого права на учреждаемые министерством школы, кроме права (вернее будет сказать, обязанности) назначать в них, впрочем, не по своему избранию, а по соглашению с министерством, законоучителей.

    Приметить можно, что и это необширное право ис- полнять свою непременную обязанность министерство оставляет за духовным ведомством только потому, что не видит возможности отнять его. «Что касается, — сказано в том же отношении г. Управляющего министерством, — до условий определе- ния в будущие училища законоучителей, то само собой разумеется, что без законоучителей училища обойтись не могут, равно и то, что законоучители не могут быть взяты иначе, как из духовного ведомства». Действительно, было бы не совсем удобно оставить народные школы без законоучителей или пригласить в них для преподавания Закона Божия студентов или канди- датов университета; и нельзя не воздать г. Управляющему министерством должной чести за то, что он это понял. Но в то же время нельзя не сказать и того, что, соглашаясь принимать от духовного ведомства зако- ноучителей для своих народных школ, министерство только покорялось необходимости и хотело соблюсти приличия: ибо, по его намерению, и в первоначальных училищах влиянию законоучителей оставляется такая же малая мера, какая предоставлена ему в средних и высших училищах министерства; а это значит, что это- го влияния вовсе никто не будет ни замечать, ни испы- тывать. Из слов г. Управляющего министерством оче- видно, что и та весьма ограниченная доля влияния на народную школу, которая определялась § 40* Проекта общего плана устройства народных училищ, законоучи- телю предоставлена не будет и что все отношения его к народным школам министерства будут ограничиваться преподаванием уроков трех в неделю.
    ____________________
    * В § 40 «Независимо от обязанностей по обучению Закону Божию зако- ноучитель имеет постоянное наблюдение, чтобы и вообще преподавание в училищах всех прочих предметов совершалось в духе православной веры и христианского благочестия» (прим. Т. И. Филиппова).

    Здесь прилично припомнить вышеприведенные слова Гизо:
    «Необходимо, чтобы народное образование было глубоко религиозное. И я разумею под этим не только то, что преподавание предметов веры должно иметь там свое место; нет! народу нельзя сообщить религиозно- го воспитания такими ничтожными и механическими средствами». «Необходимо, чтобы народное воспитание сообща- лось и воспринималось среди религиозной атмосферы, чтобы религиозные впечатления и навыки проникали в него со всех сторон. Религия не есть занятие и упражне- ние, которому назначается свое место и свой час; это — закон, который должен быть ощущаем постоянно и по- всюду и который этим только путем производит на душу и жизнь спасительное влияние».

    Уже и средние, и высшие училища министерства подвергаются горьким и, к сожалению, совершенно справедливым обвинениям в том, что влияние религии на их жизнь вовсе не существует и что должностное, мертвенное отношение к ним законоучителей, состоя- щее в одном преподавании предмета, не может вовсе препятствовать разрушительному и всюду проникаю- щему действию духа неверия и нестроения. Г. Пирогов в одном из своих педагогических рассуждений с откро- венностью, его отличающею, решительно объявил (что всем, впрочем, очень хорошо известно), что богослов- ская кафедра в университетах при настоящем положе- нии дел не приносит никакой пользы, вследствие чего и предлагает уничтожить обязательное преподавание богословия в университетах. Оставляя в стороне странность заключения, нельзя не признать истины того яв- ления, из которого оно выведено. Сословия, ближайшие к народу, начинают уже подумывать об учреждении сво- их особых гимназий, которые намереваются подчинить руководству духовных лиц, дабы чрез то водворить в них то религиозное настроение, которое совершенно утрачено в гимназиях министерства, находящихся со служителями и учителями веры в самых далеких и чи- сто официальных отношениях. Важные для общества и весьма поучительные для министерства признаки! Изумительно, что они не про- изводят на министерство ни малейшего действия: ибо, оставляя их без всякого внимания, оно и для народных школ, которых главное и существенное назначение со- стоит именно в религиозно-нравственном воспитании народа, не хочет от учителей веры принять ничего, кро- ме должностных уроков, освобождая учителя народной школы от всякого влияния священника.

    Для того, кто желает видеть, легко предусмотреть, каковы будут плоды таких школ. «Если священник, — говорит Гизо, — не доверяет учителю и удаляется от него; если учитель считает себя независимым соперником священника, а не верным ему помощником, тогда нравственное значение школы утра- чено, и она (из благодеяния народу) легко может обра- титься в опасность (для него)». То же самое, только еще яснее и убедительнее го- ворят законодательства, общественное мнение и опыты просвещеннейших стран Европы, на которые указано было выше. Можно ли предположить, чтобы министерству были незнакомы такие простые и, кажется, бесспорные сооб- ражения? Как ни обидно для его правительственной че- сти такое предположение, но предстоит необходимость на него решиться: ибо другое предположение (третьего же не может и быть по закону дилеммы), будто мини- стерство заведомо презирает столь ясные и всеобщим опытом всех просвещенных народов подтверждаемые указания и, вопреки им, хочет послужить, как выража- ются в Англии, разведению по земле змеиного семени, будет для него еще оскорбительнее, как обвинение в злых намерениях, на которое можно решиться только тогда, когда действий министерства нельзя будет объяс- нить неопытностью. Министерство народного просвещения, по- видимому, не имеет намерения посягать на существова- ние народных школ, учрежденных духовенством, и же- лает делить с ним труды народного обучения.

    «Совместничество (?) в этом деле духовенства и ми- нистерства,— сказано в том же отношении г. Управляю- щего, — составляет одно из условий успеха в деле народ- ного образования; остается только дойти до разумного и справедливого уравновешения взаимного (совокупного?) действия означенных ведомств в деле, общем для них во многих отношениях». В чем же, по мнению г. Управляющего министер- ством, будет состоять справедливое уравновешивание действий обоих ведомств? Во-первых, в том, что духовное ведомство и мини- стерство совершенно независимы друг от друга в деле открытия и развития (?) народных училищ; Во-вторых, в том, что прежде устроенные (духовен- ством) училища могут свободно оставаться и содержать- ся* на прежних основаниях, на которых они учреждены. Это значит, что правительство, по истолкованию г.
    ____________________
    * В Высочайшем Повелении 18 января ничего, впрочем, не сказано о способах содержания народных школ обоих ведомств (прим. Т. И. Филиппова).

    Управляющего министерством, не запрещает духовенству и на будущее время учить народ без всякого воз- награждения, жертвовать на пользу народа свое время, свой труд, свои дома и деньги (одним словом, гонения на духовные школы воздвигать не намерено); но само не обещает ему ни малейшего денежного пособия. «3асим, — говорит г. Управляющий министерством, — и не должно быть речи о распределении меж- ду прежними приходскими училищами тех денежных средств, которые предоставлены министерству на новые учебные заведения». Это значит, что весь новый налог по 27 1/2 коп. с души (более 1/4 всех подушных), который предполагают вновь взимать с народа на учреждение первоначальных училищ и который составит миллионы рублей, сполна будет предоставлен в распоряжение министерства.

    Неужели подобное уравновешивание двух ве- домств в самом деле представляется г. Управляющему министерством справедливым? Если бы дело не было так серьезно, то в этом эпитете можно было бы пред- полагать посильную шутку. Если же рассуждать о деле без всяких шуток, то нельзя не понять, что такое рас- пределение средств, которые правительство намерено назначить на содержание первоначальных школ, приве- дет неизбежно, хотя и мало-помалу к тому, чего на сло- вах как будто не хочет министерство; а именно к тому, что училища, открытые духовенством, станут одно за другим закрываться и народ лишится средств получать образование, какого он сам ищет и в школах министер- ства конечно не найдет. Постоянные жертвы вообще не в природе челове- ческой, невозможно поэтому рассчитывать на то, чтобы русское духовенство, само нищее и требующее помо- щи, могло постоянно жертвовать народу своим трудом, временем и имуществом. С него слишком довольно той заслуги и чести, что оно в самую нужную минуту на- родной жизни явило такую удивительную ревность к об- щему благу и в такой мере облегчило правительству ис- полнение одной из самых трудных в самых важных его задач. И не будет ли оно в совершеннейшем праве поки- нуть начатый им подвиг, если увидит, что все средства, извлекаемые из безвозмездно просвещаемого им народа, перед его глазами раздаются тем, которые нимало для народа не трудились и которые будут народу чужды по духу и, следовательно, будут стараться внести в народ собственный дух?

    В высшей степени достойно замечания то, как министерство приступило к учреждению народных школ. «Действуя в точных пределах своих обязанностей, — сказано в том же отношении г. Управляющего, — министерство должно стараться открывать новые народные училища везде, где представляется к тому надобность и возможность, и в особенности везде, где местное население явно нуждается в больших средствах образования и сами просят о большем развитии между ними учебного дела».

    По смыслу сих слов возможно было бы ожидать, что министерство прежде всего обратит свою просветительную деятельность на те местности, в которых духовенство не могло или не потрудилось завести достаточного количества школ: тогда действительно можно было бы сколько-нибудь увериться в искренности желаний ми- нистерства совокупно с духовенством, хотя и не без соперничества с ним, воспитывать народ. Но что делает министерство?

    Оно прежде всего заводит свои училища в пределах той епархии, в которой гораздо более приходских церковных школ, чем самых приходов, где учреждены особые блюстители (из духовных лиц) этих школ, в консистории которой учрежден особый стол, заведы- вающий исключительно делами этих школ, просвещен- ный начальник которой неусыпно заботится о успехах этих школ и тем снискал уже себе высочайшую при- знательность, глубокое уважение всей образованной России и даже лестный отзыв самого г. Управляющего министерством. «Я знаю, — пишет он к преосвященному митропо- литу Киевскому, — как усердно трудится духовенство Киевской епархии, под высоким христианским руковод- ством Вашего Высокопреосвященства на пользу религи- озного образования вверенных ему чад и как ревностно оно подвизается для воспитания их в духе благочестия и преданности св. церкви». Нельзя не поблагодарить г. Управляющего мини- стерством за такое искреннее и полное признание бо- лее чем успешной деятельности духовенства Киевской епархии; только мудрено при этом понять, с какою же целью министерство стало заводить свои школы прежде всего в пределах этой же епархии? Ведь оно само призна- ет своею обязанностью открывать школы прежде всего там, где в них ощущается особенная нужда. Отчего же оно не устремило своей энергии и средств на те епархии, где школ еще мало и где они дурны, а выбрало епархию, наиболее богатую и славную своими школами?* Такое противоречие между словами и делом может быть объ- яснено только таким образом: Как ни хороши народные школы, основанные ду- ховенством Киевской епархии, все же они не могли до- стигнуть такой степени совершенства, чтобы, владея большими денежными и педагогическими средствами, нельзя было учредить школ лучших, то есть, удобнее помещенных, щедрее снабженных книгами и учебными принадлежностями, и т. п.
    ____________________
    * Если потому, что Киевская епархия принадлежит к западным, то отчего не начать с Полоцкой и Могилевской? Впрочем, для школ западных епархий еще нужнее, чем для других, влияние православного духовенства (прим. Т. И. Филиппова).

    Министерство, получив от правительства для учреждения народных школ денеж- ные средства, которыми не думает делиться с духовным ведомством, хочет завести пока немного школ и без со- мнения устроить их на славу. «Так как министерство, — пишет г. Управляю- щий, — имеет пока еще только ограниченные средства и так как размельчение денежных пособий между зна- чительным числом школ привело бы к результатам ни- чтожным, отнимая всякую цену у самых пособий, то я признал более полезным начать с опыта учреждения на известную сумму такого числа вполне снабженных (?) и благоустроенных училищ, какого можно достигнуть на счет означенной суммы». Немудрено после этого, что эти пробные школы министерства окажутся во многих отношениях (кроме, впрочем, самого важного и существенного) лучше школ киевского духовенства. Затем, стоит послать какого- нибудь ревизора, который для большего доверия к ис- кренности его донесений не будет иметь от министер- ства официального поручения, а пойдет будто бы от себя, как путешествующий друг народа; осмотрев шко- лы обоих ведомств, он, если будет умен, отдаст должное школам духовенства, но тут же прибавит, что несмотря на их неоспоримые достоинства, они все-таки не могут выдержать сравнения со школами министерства.

    Этот отзыв можно будет напечатать и, кому нуж- но, показать; в нем не будет по-видимому и лжи. Но вы- вод, который из этого отзыва может сделать общество и правительство, окажется совершенно ложным и по- ложительно вредным: ибо на основании этого односто- роннего сравнения могут признать духовное ведомство неспособным соперничать с министерством в учреж- дении народных школ, и вследствие того все средства, какие правительство найдет возможным изыскать для этого дела, вручить исключительно мнимо способ- нейшему ведомству. Нельзя не отдать справедливости ловкости приемов министерства, и ей можно было бы радоваться, если бы она была употреблена для лучшей цели. Но на духовном ведомстве лежит прямая обязан- ность предупредить опасность такого ложного и вред- ного заключения и своевременно объяснить обществу и правительству, что школы, учрежденные духовен- ством, рассеяны по всему пространству России, тогда как министерство открывает несколько образцовых школ в одном ее уголке; что духовенство для своих 20 тыс. школ не получило ниоткуда ни копейки, напро- тив, жертвовало им своею собственностью, тогда как министерство для своего десятка школ получило от правительства достаточные средства, которых не хоте- ло «размельчать», ибо в таком случае, по собственному его признанию, результаты его деятельности оказались бы ничтожными. Это признание очень важно и его должно иметь в виду. Это есть признание, конечно, не- чаянное, вырвавшееся невольно, но весьма решитель- ное, в победе духовного ведомства над министерством, которое прямо говорит, что с малыми пособиями оно может прийти только к ничтожным результатам, тогда как духовенство, действуя без всяких посторонних по- собий, достигло уже результатов, которых не назовет ничтожными самый бессовестный клеветник.

    Выражая стремление овладеть всеми денежны- ми средствами, какие государство может отделить на устроение народных училищ, что в состоянии мини- стерство обещать для этого дела такого, что было бы невозможно без его содействия?

    Оно думает, конечно, что может обещать для народ- ных школ таких учителей, каких неоткуда взять никако- му другому, в том числе и духовному ведомству. Но име- ет ли оно их в готовности? Пока нет. Оно только надеется создать их в известный срок, если государство даст ему средства устроить рассадники этих учителей, так назы- ваемые учительские семинарии или нормальные шко- лы. В эти нормальные школы по проекту общего плана устройства народных училищ предполагается разными выгодами и льготами привлекать людей способных из всяких званий, которым, при поступлении в должность народного учителя, обещают:
    а) 250 р. в городах и 150 р. в селах, с квартирою и отоплением. При назначении такого содержания имели в виду «вещественное положение народных учителей обеспечить настолько, чтобы они не испытывали крайних недостатков и не были вынуждены лишать себя предметов первой необходимости!»
    б) Прибавки жалованья через 10 и 20 лет и образование эмеритуры.
    в) Права общественной службы, свобода от повинностей и телесных наказаний. Означенные льготы предполагается дать с такою похвальною предосторожностью, чтобы при этом не извлекать народных учителей из их среды (в этом намерении не предоставляют им прав государственной службы, между прочим, права на чин) и чтобы еще более не расплодить и без того уже весьма тягостного, непроизводительного класса чиновничества.

    Из этого видно, что надеются получать учителей народных школ преимущественно из тех же сословий, к коим принадлежат и ученики, сообразно с мыслью, выраженною г. Пироговым. Но предполагаемый учитель по вступлении в свою должность уже перестает участвовать в вещественной производительности своего сословия и получает свобо- ду от всех его повинностей, следовательно, из учителей, и без награждения их чинами, создается законом новый разряд людей, непроизводительных и разобщенных со своим сословием более, нежели чином, своим образова- нием и особенным во всяком случае положением. Опыты чужих народов должны и в этом отношении научить нас осторожности. «Германия имеет учреждение сельских учителей и вкушает плоды его: в ежегодном количестве преступле- ний на долю сельских учителей выпадает особенно значительный процент»*. Воспитанники французских нормальных школ под- вергаются обвинениям еще важнейшим. Вот верная и живая характеристика их, сделанная замечательным ученым и политическим деятелем Франции.

    «Мне говорят, — пишет Тьер, — что между на- родными учителями (maitres d`école) есть хорошие: это возможное дело, но они не что иное, как чудо; ибо вы употребили все ваше умение, чтобы сделать их отврати- тельными». «Когда вы берете в деревне маленького крестьяни- на, когда вы увозите его в 15 или 16 лет в большой город, когда вы даете ему черное платье, когда вы помещаете его в превосходной нормальной школе и когда там в те- чение двух лет вы даете ему более ума, чем сколько он может понести, когда вы учите его физике, геометрии, алгебре, тригонометрии, истории и прочему и после это- го когда вы отсылаете его в 18 лет в глубь деревни, с 200 франков в год, чтобы там умереть со скуки с грубыми маленькими детьми, которые не умеют ни читать, ни писать и часто не хотят учиться ни тому, ни другому, вы по необходимости делаете из него недовольного, врага».
    ____________________
    * О первонач. нар. обуч., стр. 4 (прим. Т. И. Филиппова).

    «Как вы хотите, — продолжает Тьер, — но, чтобы быть народным учителем, потребны смирение, самоот- вержение, на которые мирянин редко бывает способен; тут нужен священник, духовный: мирской дух, мирская преданность делу тут недостаточна». «Я часто жил в деревне и посещал соседние селе- ния; по моему обычаю, я старался осведомляться о всех предметах, которые могли меня занимать. Я старался видеться и побеседовать поочередно со священником, мэром, учителем, фермерами, работниками. И что же? Я встречал священника: его положение почти такое же, как и народного учителя, немного побогаче; положе- ние, нужно сказать, по малой мере весьма скромное и заброшенное. И однако, несмотря на все это, я не на- ходил его недовольным; напротив, он являлся мирным, покорным своей судьбе; он принимал меня без грусти и разговаривал со мной весело. Что касается до учи- теля, я находил его всегда недовольным: его лицо, его слова — все было грустно и исполнено раздражения. И причина всему этому та, что священник покоряет- ся, мирянин — нет. Священник покоряется: у него есть свои обязанности, своя обедня, книги и несколько дру- зей; у учителя нет ничего»6.

    Весьма замечательны эти слова в устах человека, который никак уже не может быть заподозрен в пристра- стии к духовенству или церкви; но еще замечательнее признание самого создателя французского закона о на- родном обучении 1833 (loi sur L�instruction primaire), самого Гизо. «1848-й год, — говорит он7, — подверг этот закон, как и вcе наши законы, наши школы, как и всю Францию, страшному испытанию. Как только буря немного утихла, возникла сильная реакция против первоначального обу- чения, как и вообще против свободы, движения и про- гресса. Элементарных наставников обвиняли в том, что они были, иные прямыми участниками и виновниками, иные орудием революции. Зло было несомненно, хотя и не столь общее, как тогда говорили и думали. Однажды я спросил у одного уважаемого и совестливого епископа, который очень хорошо знал историю школ в одном из наших больших департаментов: сколько, по его мнению, наставников в том краю были преданы революционному духу. «Много, что из пяти один», — отвечал он мне. Это было много, слишком много, и симптом болезни весьма заслуживал лечения».

    Неужели «толикий облежащий нас облак свидете- лей», даже таких, которым, как, например, Гизо, было бы гораздо выгоднее и для самолюбия приятнее утверждать противное тому, что он говорил, не окажется в глазах нашего правительства достойным внимания? Неужели весьма свободного в деле веры Тьера и протестанта Гизо можно провозгласить клерикалами и под этим предлогом признать их свидетельство пристрастным? И неужели не постыдятся не понять, что есть самое простое, легкое и навязывающееся на наше внимание средство избежать всех затруднений и общественных опасностей, сопря- женных с учреждением нормальных школ? Эго средство состоит в том, чтобы их просто не заводить и оставить дело народных училищ естественному течению, предо- ставив в них духовенству то законное и естественное первенство, которое предоставляется ему законодатель- ством просвещеннейших народов Европы, которое соот- ветствует главному назначению народной школы и кото- рое, наконец, принадлежит уже ему даже на основании права primi occupantis8. Неужели, покорствуя каким-либо вредным предубеждениям, закроют глаза на те выгоды, которые обещает такое решение правительству, обществу и народу? А именно:
    а) священника нет нужды привлекать к жизни в селе или в малом уездном городе: он и без того живет в своем приходе, никогда не помышляя его оставить. Выше определенное годовое жалованье и некоторые другие выгоды, обещаемые за труды обучения в народных школах, столь недостаточные для вновь созидаемого сословия учителей, явились бы для священников истинным благодеянием, которое в большей части приходов удвоило бы их содержание и чрез то исполнило бы их глубочайшей признательности к правительству;
    б) при учителе-священнике излишни все рассуждения о правах и внешнем положении учителя: значение священника в приходе и отношения его к прихожанам ясны. Отношения эти имеют выгоду естественной между духовным отцом и детьми близости и нравственной власти;
    в) при учителе-священнике никто не отвлекает- ся от производительных занятий, никто не выходит из своего состояния, никто не обременяет общество упла- тою податей и свободою от повинностей и обществен- ной службы. Почти все сказанное о священнике прилагается и к диакону.

    В отношении же к воспитанникам семинарии долж- но заметить следующее: по окончании курса весьма многие, даже отличные, воспитанники семинарии остаются целые годы без мест, приискивают себе занятия случайные, не соответствующие ни полученному ими воспитанию, ни будущему их предназначению, и при этом подвергаются искушениям праздности и ничем не стесняемой свободы. С получением доступа в сельские школы они освобождаются от опасности всех этих искушений, и нравственная чистота их, столь нужная и для народа, который они готовятся пасти, приобретает надежный приют. Между тем, звание учителя было бы наилучшим средством для сближения с народом будущих его пастырей и для приготовления их к священническому служению*. Духовное же начальство, принимая на себя ответственность за добрую нравствен- ность определяемых в школы воспитанников семинарий, может поставить правилом оценивать способность их к священническому служению, сообразуясь с усердием их к просвещению народа.

    Достойно внимания, что светских учителей, ко- торых предполагается создать, теперь еще нет; следо- вательно, предоставив духовенству первоначальное обучение детей низших сословий, правительство не коснется ничьих выгод и прав. Если же закон создаст этот новый разряд людей и привлечет их к определен- ным занятиям, тогда из тех народных учителей, кото- рые оказались бы не соответствующими ожиданиям начальства и лишились бы своих специальных занятий, образуется непристроенный и по праву недовольный класс людей с таким же направлением, какое означено в выше приведенных словах Тьера и Гизо. От одинако- вых причин весьма естественно ожидать одинаковых последствий. Может быть, есть надобность предупре- дить еще одно возражение: могут утверждать, что вос- питанникам духовных семинарий не сообщают такого педагогического приготовления, какое получали бы воспитанники нормальных школ. Но: а) в курсе духовных семинарий, кроме специаль- ных богословских предметов, заключается полный гим- назический курс. Там преподаются: русский и славянский языки и русская словесность, история, география, математика, физика, философские науки, древние и но- вые языки и т. д.
    ____________________
    * Такой порядок дел существует, как показано выше, в Дании (прим. Т. И. Филиппова).

    Сомнительно, чтобы курс нормальных школ когда- либо мог быть обширнее этого общеобразовательного (не считая уже специального) курса духовных семина- рий; даже и равного размера курс нормальных школ был бы напрасною и вредною роскошью*; следовательно, в отношении к общему образованию ученики духовных семинарий будут несравненно выше воспитанников нор- мальных школ;
    б) по новому уставу духовно-учебных заведений, изготовленному бывшим при Святейшем Синоде коми- тетом, в программу духовных семинарий предположе- но ввести педагогику, причем особенное внимание об- ращено на преподавателей тех ее частей (дидактики и методологии), которые научают лучшим и простейшим способам учения; следовательно, и в отношении к тео- ретическому педагогическому образованию воспитан- ники духовных семинарий нисколько не окажутся ниже питомцев нормальных школ и будут обучаться теории воспитания, прежде чем открыта будет какая-либо нор- мальная школа;
    в) правда, ученики предполагаемых нормальных школ будут иметь неизвестные семинариям практиче- ские упражнения в преподавании; но и этот недостаток духовно-учебных заведений ничего не стоит воспол- нить. Будто трудно учредить при каждой семинарии образцовую народную школу, в которой воспитанники в назначенную для каждого очередь занимались бы об- учением детей под надзором профессора педагогики и, таким образом, готовились бы заблаговременно к про- хождению предстоящего им учительского поприща?
    ____________________
    * По нынешнему проекту министерства, нормальные школы должны быть учреждаемы с возможно ограниченным по объему курсом, главная задача которого должна состоять в воспитании методически подготовленных учи- телей грамотности (прим. Т. И. Филиппова).

    Устроить такие школы при семинариях будет весьма полезно, даже необходимо, и они обойдутся правительству без сравнения дешевле и удобнее, чем особые нор- мальные школы, в которых при этом уже не окажется ни малейшей нужды. Впрочем, эти замечания предложены единственно в предупреждение возражений. На самом же деле о педагогических совершенствах народных учителей мож- но пока рассуждать гораздо полегче; курс народных училищ не таков, чтобы мог затруднить мало-мальски сносного воспитанника семинарии или какого-либо другого среднего заведения. И вот еще один и очень уважительный довод против немедленного учреждения нормальных школ: на них пока нет требования.

    Не так живи, как хочется

    Народная драма в трех действиях. Сочинение А. Н. Островского. Москва. 1855 год При появлении своем на поприще нашей словес- ности г. Островский сразу отделился от остальных современных ему русских писателей* яркими признаками необыкновенного дарования. Если припомнить впечат- ление, которое произвела на общество его первая коме- дия, «Свои люди — сочтемся», то можно решительно сказать, что после Гоголя никто не имел у нас такого громкого, общего и вполне заслуженного успеха, как г. Островский. Никто из ныне действующих писателей, какой бы успех ни предположить в развитии их дарова- ний, не подойдет даже близко к тому необыкновенно- му искусству в создании чисто народных комических лиц, в выражении их мельчайших оттенков и особенно в соблюдении истинного склада их речи, какое показал в своей первой комедии г. Островский. Последующие его произведения, даже лучшее из них, «Не в свои сани не садись», не имели уже того успеха; несмотря на все неоспоримые их достоинства, общество принимало их холоднее и всеобщего, безусловного одобрения, как первой комедии, не оказывало.
    ____________________
    * Гоголь в то время молчал (прим. Т. И. Филиппова).

    В них не видно было прежней художественной силы; отделка становилась небрежнее, в языке стали по- падаться сперва редко, а потом и довольно часто, такие выражения, которые от частого употребления сделались нестерпимы, которыми так богаты наши лженародные произведения и которых даже следа нет в «Своих лю- дях». В самых замыслах, несмотря на сравнительно большую глубину их, стало замечаться какое-то коле- бание и какая-то нерешительность, как будто бы они зарождались в переходном состоянии мышления, без полной свободы окончательно выработанного и твердо установленного воззрения на жизнь. Критика, неблаго- склонная к духу новых произведений г. Островского, заметив в нем ослабление исполнительных сил, доволь- но сурово обошлась с ним и с видимым удовольствием отмечала его слабости, обходя отчасти умышленно, от- части по недостатку вкуса и проницательности, досто- инства его произведений. Критика, пристрастная к его дарованию, не хотела видеть, как это всегда бывает, его недостатков и, конечно, по прекрасному побуждению отстоять правду, но, к сожалению, без основательного разбора, одною силою своей горячности старалась от- разить все нападения, отчасти ею же самою вызывае- мые или, по крайней мере, умножаемые. Дело кончи- лось тем, что г. Островский из писателя, стоявшего на некотором особом возвышении, сделался мало-помалу во мнении большинства, почти даже в общем мнении, равным по достоинству с некоторыми другими писате- лями, которые подобно ему посвящают свои силы изо- бражению искомого русского человека.

    Это, однако, не мое мнение. Несмотря на то, что я вместе с другими чувствую и признаю значитель- ную слабость в исполнении последних произведений г. Островского, все-таки его отличие от других писателей, изображающих наш народный быт, для меня оста- ется существенным. Можно почти так сказать, что даже в то время, когда г. Островский явился с первой своей ко- медией, когда во всем современном ему поколении писа- телей не было ему равного, он не столь существенно от- личался от своих совместников, как теперь, если только позволено думать, что взгляд на жизнь в художнике так же важен, как и исполнительные его дарования. В то вре- мя отличие его от других состояло только в силе художе- ственной, так сказать, внешней: ни у кого не было такого языка, как у него, такой определительности в очертании лиц, такой близости к изображаемому быту и многих других, не спорю, весьма важных, но все-таки внешних художнических преимуществ; но в сущности воззрения на жизнь, и в особенности на русскую жизнь, различие было не столь велико. «Свои люди— сочтемся» есть, ко- нечно, такое произведение, на котором лежит печать нео- быкновенного дарования, но оно задумано под сильным влиянием отрицательного воззрения на русскую жизнь, отчасти смягченного еще художественным исполнением, и в этом отношении должно отнести его, как ни жалко, к последствиям натурального направления.

    Были уже и в этой комедии признаки того, что для г. Островского возможен иной взгляд на русскую жизнь, взгляд самостоятельный, но только признаки; в после- дующих его сочинениях эти признаки стали гораздо яснее, отрицательное отношение к жизни сменилось со- чувственным, и вместо мрачных изображений, какие мы видели в «Своих людях», появляются образы, создание которых внушено другими, лучшими впечатлениями от жизни. Ясно стало, что усмотрения г. Островского сде- лались глубже и полнее: русская жизнь стала понемногу открывать ему свои заветные стороны, которые недо- ступны предубежденному отрицанию, в которых рисуются существенные свойства нашего народного духа и в которых, между прочим, скрыт ответ на многие важ- нейшие вопросы, предстоящие мышлению современного человека. Скажут, может быть, что взгляд на русскую на- родность вообще изменился, что прежнего ожесточения против нее уже нет, что и в произведениях других писа- телей, ее изображающих, видно везде скорее сочувствие к ней, чем противное, что, следовательно, разницы в этом отношении между г. Островским и другими нет никакой. Но дело не в каком-нибудь неопределенном и безотчет- ном сочувствии, которое более похоже на снисходитель- ное внимание, чем на истинное сочувствие: мало сочув- ствовать, надобно разумно и самостоятельно оценить то, чему сочувствуешь.

    Все другие писатели, заимствующие содержание своих произведений из народной жизни, относятся к ней двояко: иной подходит к ней как любопытный ис- следователь и наблюдатель; ему дорого подсмотреть осо- бенности наблюдаемого быта, которые для него много, много, что занимательны, а не редко и странны, но ему самому, для его собственной внутренней жизни они не нужны. Это характерные картины, которые ему приятно рассматривать, еще приятнее уметь нарисовать самому, но внутреннего, глубокого сочувствия с этой жизнью у него нет: основы этой жизни и его жизни личной иные. От этого такая робость в приемах: ибо любопытному до- ступна только поверхность жизни, и он заботится лишь о том, чтобы не взять какого-нибудь резкофальшивого звука, и потому бледную точность рисунка ставит сво- ею конечною целью. От этого и такой холод: потому что любопытный может быть внимательным, но любить не может. А без любви к жизни, с одним каким-то средним расположением к ней возможно ли художнику проник- нуть в тайны внутреннего ее смысла и из них извлекать художественные задачи? По необходимости придется в эту чуждую, неусвоенную область приносить свои во- просы, извне навеянные, а не из нее собственно возник- нув. Это есть какое-то формально-художественное отношение к жизни.

    Есть другое к ней отношение, которое принадлежит направлению в истинном смысле натуральному: здесь писатель боится спросить о чем-либо жизнь, и самый не- далекий идеальный полет его пугает, как нечто такое, к чему он не привык, что вне знакомых ему представле- ний, что поэтому кажется ему натяжкой и нарушением естественности. Здесь вся забота о том, как бы повернее сделать снимок с того, что доступно самому внешнему наблюдению, что происходит в низменных слоях нрав- ственной народной жизни. Здесь нельзя искать того, чем живут истинные произведения искусства: присутствия той внутренней художественной силы, которая пользу- ется природою, как веществом, и, свободно распоряжа- ясь ею, претворяет ее в новое произведение, являющееся чрез то уже произведением духа, а не произведением природы. Это направление, почитающее себя свободно художественным, на самом деле есть самое подчинен- ное из всех направлений: даже те писатели, которые делают свои произведения орудием для решения обще- ственных или нравственных вопросов, хотя они тем и нарушают основный закон самобытности искусства, все-таки, по моему мнению, свободнее натуралиста, ко- торый не подчиняется влиянию человеческих вопросов единственно по равнодушию к ним, но зато находится в полной зависимости от своих наблюдений, стало быть, от того вещества, которым должен бы был сам владеть и которым истинный художник действительно владеет. И как бледность рисунка, и скудость натуры составля- ют отличительные признаки предыдущего направления, так, наоборот, здесь все отличается пестротою окраски и обилием мелочных подробностей; в этом ставит славу свою натуральное направление.

    Г. Островский не чужд до некоторой степени не- достатков последнего из обозначенных нами направле- ний, но эти недостатки проистекают не из природных свойств его дарования, а из невольных предрассудков его художественного воспитания. Видно, что он посто- янно стремится создать нечто самобытное, что он си- лится проникнуть в глубину народной жизни, извлечь из нее достойные истинного искусства образы (он уже и создал некоторые, а еще более наметил весьма ясно и выразительно); но у него иногда не достает решительно- сти и смелости в исполнении задуманного: ему как будто мешают ложный стыд и робкие привычки, воспитанные в нем натуральным направлением. Оттого нередко он за- теет что-нибудь возвышенное или широкое, а память о натуральной мерке и спугнет его замысел; ему бы сле- довало дать волю счастливому внушению, а он как буд- то испугается высоты полета, и образ выходит какой-то недоделанный, не в угоду ни истинно-художественной, ни натуральной критике. Несмотря на эти недостатки, я полагаю, что ни от кого из нынешних писателей нель- зя ожидать такого глубокого и истинного изображения нашей народной жизни, как от г. Островского: за это ручается, кроме особенностей его дарования, и теплое сочувствие его к этой жизни, и разумное уважение к ее глубокому смыслу. Он рисует ее не как посторонний любопытствующий пришлец, но как человек, выросший сам посреди этой жизни и усвоивший себе с малолет- ства ее разнообразные очертания: он в то же время не боится извлекать из нее идеальные изображения, зная, что они весьма ей свойственны, хотя их с трудом замеча- ет наш искаженный глаз.

    Правильность его отношений к нашей жизни лучше всего доказывается тем, что он с особенной любовью берет в содержание своих произве- дений те ее стороны, в которых видится искажение пре- красных свойств нашей природы тлетворным влиянием извне принятых обычаев и чуждого нам образа мыслей. Прибавлю, что в произведениях г. Островского задачи не только правильны (это достоинство отрицательное), но и полны глубокого смысла и всегда здравы в нравственном отношении, что в особенности должно сказать о драме, которой оценка здесь предлагается. И нельзя не пожа- леть, что как будто нарочно именно это произведение, так прекрасно задуманное и так прекрасно в драматиче- ском отношении расположенное, по исполнению слабее всех других доселе писаных произведений г. Остров- ского. На это весьма справедливо могут заметить, что исполнение в художественых произведениях так важ- но, что его недостатков не могут искупить никакие до- стоинства замысла и расположения. Это правда; я и не причисляю эту драму к произведениям, украшающим собою нашу словесность, я вижу ее недостатки, и буду говорить о них беспристрастно. Но я не считаю также себя вправе умолчать и об ее достоинствах: ибо замысел драмы никак не следует относить к предметам, ничего не значащим, особенно если он взят не из отвлеченных представлений о человеческих отношениях, а возник из таких глубоких усмотрений действительной жизни, как это есть в настоящем случае. Так задумать драму может только художник: ни ум, ни познания, никакие другие свойства души не помогут в этом случае, кому не дано творческого дара. Сверх драматического своего достоин- ства задача этой драмы замечательна в высшей степени и по отношению к жизненному смыслу, в ней заключенно- му: здесь предлагается художественное решение одного из важнейших нравственных и общественных вопросов; и вопрос этот тем для нас особенно занимателен, что ре- шается весьма различно, даже противоположно, у нас и на Западе. Г. Островский взял в содержание своей драмы происшествие из нашей народной жизни, которым ре- шается этот вопрос с русской точки зрения. Дело идет о правах личного чувства и о границах сих прав.

    Взаимная любовь мужчины и женщины есть чув- ство естественное, следовательно, законное; ибо закон естественный в своей чистоте есть тот же божественный закон, как данный свыше нашей природе при создании, а не изобретенный впоследствии чьим-либо вымыслом. Посему никто не сомневается, что человек может испы- тывать чувство любви и пользоваться счастьем, из него проистекающим, с полным правом и несмущенною со- вестью. И кто не чувствует естественного стремления к этому счастью, в том без всякого сомнения следует пред- положить особенный холод душевный, сухость сердца и вообще болезненное состояние души, соединенное с важными нравственными недостатками. Иное дело воль- ное отречение от этого блага для высших целей: это — обет души великой, сильной и любящей, способной за- быть личное счастье для высшей любви. Не отсутствие сердечной теплоты, а изобилие ее побуждает человека, которому предлежит подвиг, воздержаться от всего, что, несмотря на свою законность, может отвлечь его силы от главной задачи жизни и чувством наслаждения ослабить крепость и напряжение душевных сил.

    Но оставим людей необыкновенных, которым ле- жит особый путь, и возвратимся к людям обыкновенного порядка, которых касается обсуждаемый нами вопрос. Личная любовь, как естественное чувство, имеет свои права; но это чувство не есть единственное в нашей душе, следовательно, правам его должны быть поставлены гра- ницы. В составе нашей душевной жизни оно встречается с другими побуждениями и чувствами, которые так же естественны, следовательно, так же законны: отсюда естественно проистекает мысль о необходимости меры для наших ощущений. И правильность нашей внутрен- ней жизни зависит именно от истинной меры, до кото- рой мы позволяем доходить нашим душевным движени- ям: при таком только художественном устроении души в нее вселяется истинная красота. И если стремление к счастью встречается с такими препятствиями, которые преодолеть нельзя, не оскорбив нравственной своей чи- стоты, то лучше отказаться от прав на счастье, чем при- нять его на условиях унизительных, оскверняющих со- весть. Не тот высоко ценит чувство любви, кто боится пронести жизнь, не испытав ее наслаждений, но тот, кто принимает счастье лишь тогда, когда оно не входит в раздор с высшими требованиями нравственного закона, кто отказывается от своих прав на счастье, боясь оскор- бить святыню самого чувства какой-либо порочной при- месью или постыдным торгом с совестью. Кроме того, что любовь, — чувство законное, но все-таки личное, — должна бывает иногда посторониться и дать дорогу другим побуждениям, но даже и в тех случаях, когда ее стремления не встречают никаких нравственных пре- пятствий, не должно брать ее только с одной стороны ее значения, т. е. только как источник личного счастья и на- слаждения: у нее есть более важные стороны. Семейный союз, как основа всякого общества, и рождение детей, как поддержание жизни человеческого рода, — суть яв- ления, которым любовь служит поводом; следовательно, с нею существенно соединены обязанности супружеской верности и воспитания детей. Как важны эти обязанно- сти, очевидно для всякого: если супружеский союз есть основа общественного быта, то нарушение супружеских обетов есть источник общественного распадения: что же касается до воспитания детей, то нужно ли говорить, что от него зависит нравственное, общественное и телесное состояние целых поколений, иначе, вся судьба человече- ского рода? На условии сих-то обязанностей союз любви признается христианским законом и освящается в браке таинственным благословением Сотворившего мужеский пол и женский. Таким образом, в христианском браке объемлются супружеские отношения во всей полноте: требуя от соединяющихся полной свободы побуждений при вступлении в союз и нерушимой взаимной верности после вступления, он чудным образом уравновешивает права и обязанности чувства в свободном обете.

    Казалось бы, такой взгляд на эти отношения, как основанный на божественном учении, как сообразный с природою вещей, как оправданный вековыми опыта- ми, должен быть выше всякого возражения. При таком верном руководстве, единственною заботою человека оставалось бы стремление приблизить свои жизненные отношения к их первообразу: ибо в этом состоит вообще вся задача жизни, когда закон ее найден. В обществах не- христианских усовершенствование может состоять еще в преобразовании самого закона жизни, но для христи- анского общества этой заботы не существует (ибо самые враги христианского закона не отвергают его безуслов- ной высоты и истины, но нападают на него именно за его высоту, тяжкую для нашей чувственной низости): его задача — осуществлять свой закон на деле. Без сомне- ния, в жизни уклонения от закона неизбежны; про это нечего и говорить: жизнь останется всегда ниже своего содержимого в уме образца; это справедливо не только в отношении к законам христианским, но и в отношении к законам земным, приязненным к временному состоянию обществ. Но эти частные уклонения, всеми за уклонения и признаваемые, еще не составляют существенного возражения против закона, а суть следствие естественной человеческой немощи, законом обличаемой и перед ним смиряющейся. Лишь бы закон, стоя на приличном ему возвышении, своею правдою освещал мрак нашей жиз- ни: видя свои слабости и свои уклонения от истины, мы можем, по крайней мере, при свете закона обличать их, сознавать их зло и покаянием обновлять свою жизнь. Стремиться к высоте законной и, не достигая ее, падать перед нею с благоговейным смирением, — вот истинные отношения жизни к закону, который в таком случае яв- ляется для нас источником нравственного воспитания и всякого внутреннего преуспеяния.

    И пока так мыслит общество, до тех пор для него возможно возрождение, как бы ни было на самом деле печально его нравствен- ное состояние; усиление воспитательных мер и другие благоприятные обстоятельства могут пробудить заснув- шее общественное сознание, и нравственная жизнь, на время замершая, может воскреснуть и вновь расцвести. Но совершеннейшая опасность наступает для челове- ческого общества в то время, когда жизнь не только по бессилию не достигает до своего образца, начертанного в законе, но когда, от свирепости ли страстей, или от сле- пого отрицания рассудка, или от совокупного действия той и другой причины, упраздняется самое понятие о за- конности, ограничивающей произвол наших желаний и действий, и узаконивается этот самый произвол. Вместо того чтобы тянуть жизнь вверх, к закону, здесь, напротив того, закон нисходит до уровня самых неправильных и случайных движений воли. Отсюда естественно проис- ходит полное смешение законного и случайного, добра и зла, отрицание всех безусловных понятий о чем бы то ни было, и в жизни, на место божественного порядка, воцаряется мрачный хаос того дозаконного времени, о котором говорит Апостол, когда лишь слабый луч естественной совести освещал человеку его нравственный путь. В западноевропейской жизни мы видим ясные при- знаки такого опасного нравственного состояния. Поло- жим, что в настоящее время, отличающееся совершен- ным отсутствием какого-либо умственного направления, к нам не доносится с Запада никакого резкого выражения тамошнего образа мыслей: грозные события последнего времени приковали к себе общее внимание и отвлекли его от умозрительных задач. Но в прошлом десятилетии, когда последние выводы европейской жизни и мысли вы- ражались с такою неумеренною искренностью, мы пом- ним, вся Европа огласилась странными учениями, ко- торые имели своею целью совершенно ниспровергнуть весь прежний нравственный и общественный порядок, упразднив все вечные, неизменно пребывающие начала человеческого быта. Эти учения касались всех сторон жизни: и государственных учреждений, и частных прав, и семейного союза, одним словом, всех человеческих отношений. Опыты политического применения стоили много крови, и дело кончилось тем, что суровая сила призвана была для спасения страны, бывшей главным средоточием этих применительных опытов. Но оставим политическую жизнь и возвратимся к нашему вопросу.

    Самые сильные и опасные по своему влиянию воз- ражения против семейного союза провозглашались в романах Жорж Занд. С именем этой женщины связано столько зла, что говорить о ее достоинствах приходится с большой осторожностью; но говорить о них необходи- мо как по чувству правды (потому что они действитель- но существуют), так и для того, чтоб объяснить причины столь могущественного ее действия на общество. Безу- словное порицание без разбора всего в таких деятелях может более повредить истине, чем способствовать ее торжеству: преступник по увлечению, а не по умыслу, имеет право на рассудительное обличение, которое не пропустило бы и того, что может служить к смягчению приговора. Не подлежит сомнению, что Ж. Занд одарена такими свойствами, которые мы встречаем лишь в лю- дях, если так можно выразиться, первого разбора: во- первых на всем Западе не было последнее время такого сильного поэтического дарования в соединении с таким гибким и решительным умом и редкой тонкостью и оби- лием чувства. Во-вторых, она в свою ложь верит как в истину, и готова служить ей всеми своими средствами, во что бы то ни стало, в чем выражается искренность ее убеждений; а это есть такое свойство воли, которого нельзя не ценить, в ком бы оно ни было замечено: пусть будут ошибочны, даже преступны, только неумышлен- но преступны убеждения человека, но если он связывает с ними судьбу своей жизни и служит им с последова- тельностью и самоотвержением, в таком случае можно, по моему мнению, проклинать последствия этих убеж- дений и, разумеется, противодействовать их развитию и влиянию, но самого представителя их должно оплаки- вать, как жалкого безумца, нравственно погибшего по излишнему доверию к своей личной правде.

    Такие люди находят себе некоторое, весьма, впрочем, недостаточное, оправдание в том, что они по большей части бывают порождением злоупотреблений общественной жизни, преимущественно таких, которые лицемерно прикрыва- ются наружным уважением к закону; не вынося такого двоедушия, они в разгаре своей неудержимой страст- ности преступают должные пределы обличения, и вме- сте со злоупотреблениями борют и злоупотребляемую святыню. Это можно сказать и о Занд. Если вникнуть в смысл ее произведений, то легко открыть, что наиболее разжигает ее негодование и ее страсть к низвержению существующих учреждений: не смысл самых учреждений, хотя она и его не щадит, а бездушное отношение к ним тех, которые их существованием и общим призна- нием пользуются для своих выгод. Я никак не намерен защищать лицемерие; напротив того, изо всех зол чело- веческой жизни я нахожу его самым гнусным и самым гибельным: оно есть знак неисправимого внутреннего бесстыдства, знак истинного неверия в самом глубоком значении этого слова, оно есть первый и самый верный повод к отрицанию святыни, к подрыву всего того, к чему оно оказывает свое уважение. Но что же сказать о тех, которые, соблазняясь лицемерием, не ограничива- ются борьбою с ним, но восстают и против тех священ- ных учреждений, которые сами в себе непорочны и не обязаны отвечать за чистоту каждого личного исповеда- ния? Такие люди, сами того не чувствуя, делаются самы- ми дружными сообщниками лицемеров: ибо другою до- рогою идут к одной с ними цели, — к ниспровержению истины, которая никогда не избирает крайних дорог, а идет всегда средним царским путем.

    Но злоупотребления были для Занд только пред- логом к борьбе и снабжали ее живыми возражениями; истинное же, внутреннее ее побуждение было иное: не- насытная страстность ее природы, влечениям которой она предаться не хотела, не узаконив их, вывела ее из здравого понятия о правах личной любви, которое пред- лагается уставом христианского брака. Обстоятельства, естественно ограничивавшие произвол наших личных ощущений, показались ей насильственными и не со- держащими в себе неприкосновенной правды: она их переступила, и свое преступление задумала возвести на степень общего закона. В средствах не было строгого разбора: все, что в житейских случайностях можно найти несообразного с достоинством брачных отношений, вся- кие исключительные, нетипические супружеские несчастья, одним словом, все, что может придумать самая не- истощимая изобретательность, воодушевляемая в своих поисках страстью, все было ею собрано и представлено в возражение против святого устава. За единственное осно- вание сердечного союза принята любовь как источник личного эгоистического наслаждения, а все остальное, все обязанности, соединенные с этим союзом, например, хоть бы судьба детей, все это препоручалось случайному устройству, как нечто не существенное, а второстепен- ное. То, что в христианском браке почитается поводом, здесь стало целью, и наоборот. Такой извращенный по- рядок мышления имел необыкновенно разрушительные последствия: то, что прежде сдерживалось предписания- ми нравственного закона, получало не только свободу, но какой-то призыв на усиленное развитие. Изящество лю- бовного наслаждения, столь приманчивое для кипящего юного возраста и столь опасное для его нравственной твердости, даже при тщательном ограждении постанов- лений, вдруг разрешается безусловно, даже с поощрени- ем. Женщина, до того времени исключенная из позорных прав, восхищенных мужчиною, получила уравнение с ним в этих правах, и все, что от века считалось ее укра- шением: стыд, целомудрие, скромность, верность од- нажды сделанному выбору, изгонялось как обветшалая принадлежность прежнего времени с его предрассудка- ми. Отсюда-то происходит это мрачное уныние совре- менного поколения, ибо священнейшие тайны нашего бытия, источник нашего счастья, нагло обнажаются пре- жде времени, и жизнь чрез то теряет всю свою красоту; отсюда и это общее умственное, нравственное и телесное расслабление в наше время, признанное свидетельством лучших умов и оплакиваемое друзьями человеческого рода. «Дрянь и тряпка стал всяк человек»* — есть выражение, неловкое по обороту и по местоимению всяк, но оно осмеяно и обругано напрасно: оно не с ветру ска- зано, а есть плод глубоких и беспристрастных наблюде- ний над современностью.
    ____________________
    * Переписка с друзьями (прим. Т. И. Филиппова).

    Да и как же иначе может быть? Наслаждение, став основным началом жизни, не может воспитать ничего твердого, сильного, здравого, трезвого (это все последствия воздержания и меры); оно порож- дает вялость, лень, болезненность, тревогу ума. До чего доводят эти учения женщину, им следующую, об этом я умолчу из стыда; где-то сказано: «На женщин, как бы не- кая узда, наложен естественный стыд; и если бы не он, то не спаслось бы ничто в мире». Не слишком ли я мрачно изобразил сущность и последствия новых европейских учений? Но возьмем образчик. Самым полнейшим обра- зом выражены понятия Ж. Занд о любви в ее знаменитом романе «Лукреция Флориани»: эта женщина, представ- ленная образцовою и во многих других отношениях, в особенности является такою в своих понятиях о любви и в своих способах устанавливать сердечные отношения. Что же такое Лукреция Флориани? Это есть мать четве- рых детей от различных и живых еще отцов, вступаю- щая в новый союз, который и составляет содержание романа. Какое же правило было у этой женщины при переходе от одного избранника к другому? Не очень мудреное: «Я его прогнала», — говорит она про одного из них. «Впрочем, я никогда не отдавалась без увлече- ния», — говорит она в другом месте; и вот все, чем она руководствовалась в своих выборах. Что же еще остает- ся? Еще бы без увлечения!!!

    Таков последний вывод европейской жизни и мыс- ли в столь существенной области человеческого быта? Не скажут ли, что это вовсе не общий взгляд в Европе на эти отношения, а частно принадлежащий известно- му писателю? Но Занд не столько нововводительница, сколько угадчица общего настроения западных обществ, которое она только выяснила и привела в порядок силою своего дарования*; кто ж бы принял ее уроки, если бы в умах было заготовлено твердое им противодействие? А ее романы обошли всю Европу, всюду собирая обиль- ную дань. Притом ее понятия естественно выводятся из европейского неверия, в распространении и владычестве которого на Запад, я думаю, не имеет сомнения никто: ни тот, кто этому рад, ни тот, кого это печалит. Когда же неверие ограничит стремления человека пределом его земного быта, куда же деться чувству? Отказаться от счастья, небесного или земного, оно не может (это его природа — искать счастье); небо затворено, земная дей- ствительная жизнь дает мало; остается строить самодель- ный рай. Нужды нет, что он похож на магометанский:
    «час — да мой»! вот все, к чему приводится человек, лишенный христианского упования. Если мне докажут противное, т. е. что Занд есть явление частное, особен- но возникшее вне связи с общим ходом западной жизни, я нимало не поколеблюсь отказаться от своего мнения, но я сомневаюсь в возможности это доказать, и Европа вряд ли откажется от Занд, которую она считает плодом своих умственных и общественных успехов. Странный, однако, прогресс!

    Где же наш русский взгляд? Где его искать? Суще- ствует ли он где-нибудь, строго определенный? Разве у нас в обществе нет вовсе этих грустных явлений, кото- рые в таком множестве встречаются и даже узаконяются на Западе? Конечно, есть, и немало. Но ведь у нас много своего, а более того — чужого, и чувство справедливости велит нам отдать Западу западное, а себе оставить свое.
    ____________________
    * А. С. Хомяков развил эту мысль в своей статье «Мнение русских об ино- странцах»: там он, между прочим, говорит: «Жорж Занд переводит в созна- ние и в область науки только ту мысль, которая была проявлена в жизни Ни- ною (Ninon d`Enclos) и которой относительная справедливость к обществу была доказана истинным уважением общества к этой дерзко-логической женщине» (прим. Т. И. Филиппова).

    Запад и у нас посеял много злого, пошатнул в нашем со- знании немало нравственных начал: это необходимые следствия наших неосторожных с ним сближений, чуж- дых всякой осмотрительности и разбора. Нам довольно знать, что то или другое идет с просвещенного Запада, и мы как будто какие неопытные малолетки, бросаемся на все с жадностью и кучей загребаем, что ни попало, по пословице: «Клади в мешок — дома разберем». Мы, однако, не будем распространяться о явлениях нашей об- щественной жизни: они известны столько же читателю, сколько и мне; притом в них многое проистекает не из сознательных побуждений, а из невольных увлечений, и все это так смешано, что трудно с точностью разграни- чить, что в них своего и что чужого. Обратимся лучше к нашей словесности, которая должна нам представить не житейские невольные увлечения, а твердо сознанные и исповедуемые начала; и тут мы найдем немало следов чужого влияния. Припомним, например, какие упреки сыпались на Татьяну Пушкина за то, что она не изменила мужу, к которому не имела особой нежности, для Онеги- на, которого любила и которого видела у своих ног. «Вот поистине русская женщина!» — говорили про нее с язви- тельной насмешкой. Да, мы еще счастливы, что с поняти- ем о русской женщине самые враги наши соединяют спо- собность не только любить так, как любила Татьяна, но и такой строгий взгляд на свои обязанности: да, это наше. Русская женщина не купила счастья ценой совести: слава ей! О, если бы эта слава осталась на веки за нею! Если бы просвещение Запада никогда не уверило ее, что верность и честь суть принадлежности слабого умственного раз- вития, что позорное счастье лучше чистой скорби! И кто же предпочтен Татьяне ее суровым критиком?

    Вера из «Героя нашего времени»: эта женщина, которую некогда любил Печорин, потом бросил, а она все от него не отста- ет, и когда он ее от скуки кликнет, бежит к нему опроме- тью, боясь пропустить счастливую минуту его прихоти! И у этого человека поворачивался язык говорить о че- ловеческом достоинстве! Конечно, мы попривыкли-таки ко всяким понятиям (и то сказать, уж пора), слух наш притерпелся, но, кому не в привычку, — я не знаю, — это должно привести в содрогание. Представьте себе свеже- го человека с естественно развитым чувством, воспи- танного вдали от современного растления, как на него должно это подействовать? Нужно ли распространяться еще о тех романах и повестях, в которых изображается на разные лады, как девушка идет замуж решительно по своей воле, даже по любви, сперва живет с мужем счаст- ливо, потом подвертывается кто-нибудь побойчее мужа, и начинается драма: и виноватого не сыщешь! Еще как- то так выходит, что муж виноват: чего он глядел? не ви- дал разве, кого за себя брал? Это уже Запад.

    Не грубо ли я обошелся с содержанием наших за- падных повестей и романов? Может быть, меня обвинят в том, что я не принял во внимание тонкости чувств и т. п.? Но беда пускаться в тонкости: здравая совесть всег- да несколько груба и не льстит пороку, как бы прилично он себя ни одевал, каких бы искусных и благовидных из- ветов к самооправданию он ни изыскивал. Мерзость — все мерзость, грех — все-таки грех, хотя бы кто грешил и с высшей точки зрения.

    Но где же, наконец, наш взгляд, собственно рус- ский? На Татьяне нельзя же основать никакого общего всему народу воззрения? Я и не имел такого намере- ния, и о Татьяне упомянул только по данному поводу. Так не присвоим ли мы себе христианский взгляд? Но он не наш, а общий всей Церкви. Впрочем, мы имеем некоторое право назвать его нашим в том смысле, что наш народный быт устроен совершенно на основании православных мнений, что все жизненные отношения, а в том числе и семейные, обсуждаются у нас в народе со- вершенно сообразно с учением церковным. Это должно быть известно всякому, кто имеет средства проникнуть, хоть несколько, в смысл нашей русской жизни; крепость же христианского семейного начала есть отличительная черта нашего народного быта, признанная, кажется, и друзьями сего начала, и противниками, хотя те и другие судят о нем разно. Но быт, скажут, дело темное: в нем так много противоречий, что не трудно сделать ошибку в выводе; об нем же такие ходят различные, даже взаимно- противоположные мнения, что из него мудрено извлечь как-либо бесспорные определения нашей народной сущ- ности. Я соглашаюсь с этим возражением и предлагаю для своего дела другой источник, которого нельзя ни оподозрить, ни отвергнуть, — народную поэзию. Никто, я думаю, не станет спорить, что народная поэзия есть самое искреннее и неподдельное выражение внутрен- ней жизни народа, сделанное им самим, а не кем-либо, со стороны пришедшим, притом проверенное общим судом всенародного ума и чувства. Известно, что в на- родной песне, как и вообще в поэзии, отражаются самые задушевные стороны жизни, которые в наибольшем ходу в народе; а семейные отношения так разработаны в рус- ской народной поэзии, что известный собиратель наших песен целый значительный отдел их назвал семейными. Как же бы извлечь из них существенные черты русско- го взгляда на семейные отношения? Постараюсь сделать это, сколько силы позволят.

    Есть у нас в народе песня, которую всякий может слышать и поныне, если час, другой постоит около лю- бого хоровода. Она начинается так: Взойди, взойди, солнце, не низко, высоко! Зайди, зайди, братец, ко сестрице в гости! Содержание песни такое: сестра, отданная замуж в недобрую семью, просит брата проведать ее и помочь ей советом в ее тяжелом и одиноком положении. Спроси, спроси, братец, про ее здоровье! У меня ли, братец, есть четыре горя, Есть четыре горя, пятая кручина:
    Как первое горе—свекор-то бранчивый,
    А второе горе—свекры* ворчалива,
    Как третье горе—деверек насмешник,
    Четвертое горе—золовка смутьянка,
    Пятая кручина—муж жену не любит.

    Что же делает в этом положении Русская женщина, оскорбленная, как показывает песня, во всех своих пра- вах, во всех самых естественных чувствах? Восстает ли она против ниспосланной судьбы? Нет! тени этого на- мерения не видно в песне. Клянет ли она, по крайней мере, своих мучителей и с ними вместе свою судьбу, со- вершенно ничем не заслуженную? Тоже нет! Посмотри- те, как просто и кротко, можно сказать, спокойно она говорит о своем несчастии; мужу не придала даже ника- кого прилагательного. Страдает ли она? Конечно; но что же она позволяет себе в своем страдании? Какую отра- ду? Одну тихую жалобу, обращенную к брату; и кроме брата, ее жалобы, наверно уж, никто не услышит. Чу- жие люди и злые соседи, если и узнают о ее несчастии, так уж верно не от нее. Я не знаю, как кому, а мне эта кроткая покорность судьбе, которой переменить нельзя, не нарушив того, что святее всякого личного чувства, представляется трогательнейшею чертою, умиляющею до слез.
    ____________________
    * Древняя форма слова: свекровь (прим. Т. И. Филиппова).

    Что же отвечает брат? Возмутил ли по крайней мере, он ее покорность, а вместе с тем и мир совести? Стал ли он раскрывать ей силу ее прав? Одним словом, растравил ли он еще более рану ее сердца, как бы сделал непременно всякий брат, который польстил бы минутно ее оскорбленному чувству, изобразив ей яркими черта- ми несправедливость к ней мужа и поругание ее прав? Нет! Брат не растерялся ни от множества сестриного горя, ни от тайного, неуловимого желания блеснуть си- лой своего участия; сохраняя полную ясность невозму- щенного ума, которую дает только истинное внимание к чужому делу и желание помочь ему (иначе: истинная любовь), он обозрел ее положение и посоветовал труд- ное, но лучшее:
    Потерпи, сестрица! Потерпи, родная!
    Сколько в этих словах любви! Какой честный, не льстивый, исполненный истинного и прозорливого участия совет! Ведь можно бы и иначе было посовето- вать: брось! уйди! или что-нибудь в этом роде. И это показалось бы, может быть, на первых порах любовью и самой сестре! Но какая безумная, если не преступ- ная, любовь! Будто тот нам друг, кто помогает падать, а не тот, кто во время изнеможения поддерживает нас на ногах? Ну, пусть она бы ушла, что же бы из нее вы- шло? Ни вдова, ни мужняя жена, каких — увы! — до- вольно в наше время. Но неужели век страдать и не ждать ниоткуда отрады? В чем же пройдет жизнь? Это не наше дело; мы не сами собой получили жизнь и не сами собой распоряжаемся своими обстоятельствами. Наше дело — идти своей дорогой, не сбиваясь с пути добродетели и долга; а там что будет, не узнаешь, да и не нужно: пошлется счастье — благодари, пошлется горе — терпи! Вот все правила для устройства обстоя- тельств нашей жизни. Но нашей несчастной не до кон- ца еще терпеть; брат предвидит изменение ее обстоя- тельств и утешает ее так:
    Свекор-то бранчивый, свекор скоро помрет, Свекры ворчалива за ним в землю пойдет, Деверек-насмешник в чужих людях возьмет, Золовка-смутьянка сама замуж выйдет, Муж жену не любит, другую не возьмет; Другую не возьмет, тебя не минет. Полагаю, что сказанного достаточно для уясне- ния нашего вопроса, т. е. для отличия наших народ- ных воззрений на семейные отношения от воззрений западных. Надеюсь, здесь доказано, по крайней мере, что есть это отличие; я оставляю каждому свободный выбор из этих двух воззрений, но желаю только, чтобы этих двух воззрений не считали за одно: хорошо ли для нас, или худо, что мы в этом разнимся от Запада, это особый вопрос; но смешивать различное — во всяком случае противно истине.

    Пожалуй, кто-нибудь скажет, что в наших народных песнях не всегда-то берется вопрос семейный с такой чи- стой стороны, что и в них поется иногда про неверность, нередко рисуется кипящая страсть, вовсе не строго суди- мая, а изображаемая с сочувствием к ней, что, следова- тельно, русская песнь разнообразна и непоследовательна, как самая жизнь; что поэтому и нельзя сделать из нее та- ких выводов, которые не опровергались бы другими, из того же источника почерпнутыми. Справедливо в этом возражении будет то, что русская песнь, как и всякая, впрочем, поэзия, разнообразна до бесконечности, что она берет в предмет своего пения всякие человеческие от- ношения. Но над этим разнообразием песни господствует везде воззрение безличного, но живого творца ее, рус- ского народа, который, как словесный художник между народами, не нарушает изящества своих творений, явно внося в них свой суд над их содержанием, предоставляя нам самим его угадывать. И кто умеет сам, не нуждаясь в указке, извлекать из поэтических произведений дух и созерцание поэта, тот оценит в русском народе эту худо- жественную воздержность и не сочтет ее за нравствен- ное безразличие, усмотрит в нашей песне, вместо отвле- ченной морали, присутствие живого нравственного суда. Она не строго судит страсть? Точно, она благодушна и не способна сурово судить о невольных увлечениях сердца: она человечественна и всегда помнит, что имеет дело не с отвлеченным идеалом, а с живым человеком. Но когда эти увлечения становятся преступны, то русскую песнь не подкупишь никаким блеском страстных движе- ний: она никогда не станет на сторону порока, хотя бы и разряженного и разукрашенного*.

    Обратимся, наконец, к драме г. Островского, кото- рая подала нам повод к изложенным рассуждениям; вот вкратце ее содержание. Молодой московский купец, Петр Ильич, бывая по делам в одном уездном городе, полюбил там небогатую девушку и с ее согласия увез из родительского дома. Впрочем, как человек с совестью, он не захотел ее погу- бить и женился на ней. Но дело, начатое в таком страстном забвении естественных обязанностей, не обещало хоро- ших последствий и в себе самом носило зародыш семей- ного горя, как справедливого возмездия: Петр Ильич, следуя тем же призывам своей страстной природы, по которым украдучи увез Дашу, полюбил другую краса- вицу (уже в Москве), и в доме пошло все вверх дном.
    ____________________
    * Из новейших песен есть уже и такие (в том числе и известная, превос- ходная в художественном отношении песня «Ванька-ключник»), но за новое время я не отвечаю: тут, наконец, и такие песни, которые раз в раз прихо- дятся по нравственной мерке эмансипации (прим. Т. И. Филиппова).

    Даша, заметя охлаждение к себе мужа и перемену в его жизни (он стал пропадать из дому, пить и т. д.), сперва не могла придумать, от чего это с ним сделалось; она думала было усиленными ласками и памятью прежних дней вновь обратить его к себе, но вышло еще хуже. Приходил отец и строго говорил сыну о его беспутстве, грозил близостью беды и отказом в своем благослове- нии, но страсть не допускала до сердца Петра никаких увещаний и только своими крайними последствиями могла привести его к сознанию его положения. Наконец Даша узнает об измене мужа и, как сама страстная, не вынесла этого известия и сразу собралась из мужнего дома к отцу с матерью.

    Тем временем старики, проведав, что дочь с мужем живет неладно, сами вздумали ее навестить и как раз съехались с ней на московском постоялом дворе, где жила Дашина разлучница, Груша. По тихим причита- ньям мать узнала дочь свою; сперва Даша стыдилась было взглянуть на отца, которого не видала с самого своего побега, но его нежность тотчас рассеяла ее стыд, и она стала рассказывать родителям о своем горе. Они слушали ее с большим участием; но как скоро речь дошла до того, что она кинула своего мужа и едет к ним на жи- тье, Агафон (отец Дашин) и слышать этого не захотел и повез ее назад к мужу. «Поплакать с тобой я поплачу; но Бог соединил, человек не разлучает».

    Груша слышала все Дашины рассказы и из них узнала свое положение и обман Петра, который ска- зался ей холостым. И когда вечером он к ней прихо- дит, Груша, сама не своя от досады, вычитала ему свои упреки и, уходя с гурьбой подруг на улицу, говорит в прекращение всяких его недоумений: «Жена твоя здесь была». Петр остается пораженный, как громом. Тут под- вертывается к нему Еремка (какое-то загадочное лицо, не то шут, не то колдун) и предлагает ему испытать для поправления своих дел волшебные средства. Под внуше- нием ложных наветов Еремки, Петр является домой и ищет жену, грозясь убить ее; но ее прячут, и он в ис- ступлении убегает из дому, думая отыскать ее по следу. Домашние остаются в ужасе. Отец с матерью видели, наконец, своими глазами, каково житье дочери, но ког- да она опять заговорила было о разлуке с мужем, отец ее остановил, припомнил ей, что она сама выбрала себе судьбу, представил ей обязанности жены и посоветовал ей ждать в терпении перемены своей участи. Его сове- ты скоро оправдались: во время общего беспокойства о Петре, когда хотели было бежать за ним его отыскивать, вдруг он является сам, чудесным образом избегши ги- бели, и, потрясенный своей недавней опасностью, на ко- ленях просит прощения у жены и у добрых людей. Отец говорит: «Что, дочка, говорил я тебе?» Даша бросается к мужу: «Голубчик, Петр Ильич!»

    Мысль этого произведения прекрасно выражает- ся его заглавием: «Не так живи, как хочется», особен- но если прибавить другую половину пословицы: «а как Бог велит»; но еще лучше можно бы выразить ее другой пословицей, тут же употребленной: «Божье-то крепко, а вражье-то липко». Здесь под Божьим должно разуметь начала закона, под вражьим начала страсти, воюющей противу закона. Намерение воспользоваться таким взглядом нашего народа на дела человеческого быта делает честь художническому выбору г. Остров- ского и подтверждает сказанное мною выше о глуби- не его усмотрений в области нашей народной жизни. Страстность понимается у нас в народе как одностороннее развитие души, как нарушение цельности вну- треннего бытия; закон, напротив того, как бесстраст- ный, почитается началом, уравновешивающим нашу внутреннюю жизнь чрез ограничение всякого крайнего развития одной какой-либо душевной силы. Г. Остров- ский понял это и представил в своей драме страстность как зло, воюющее против законного семейного начала, в совершенную противоположность тем западным ро- манам и повестям (о которых мы говорили выше), где выводится, наоборот, законное начало как зло, губящее свободу и красоту личной жизни. Мне хочется заме- тить, что г. Островский обязан этою глубиной своего воззрения близкому знакомству своему с русской пес- ней (по крайней мере, мне это так кажется), которая ото- рвала его взор от случайных и несущественных выра- жений русской народности и постепенно вводила его и не перестает вводить в полнейшее познание народного духа и его существенных проявлений: недаром он так любит вставлять русские песни в свои произведения. В этой же драме слышится даже некоторое влияние пес- ни, приведенной у меня выше (Взойди, взойди, солнце, не низко, высоко!).

    Я не смею сказать утвердительно, что г. Островский именно ею воспользовался (он мог и совпасть с нею), но не могу не обратить внимания чита- теля, например, хоть на конец драмы; в ее заключение так и просятся стихи:
    Муж жену не любит, другую не возьмет; Другую не возьмет, тебя не минет.

    Потом, когда Агафон говорит дочери о терпении, опять приходят на мысль из той песни слова:
    Потерпи, сестрица! Потерпи, родная!
    Кроме того, что мысль этой драмы имеет сама по себе глубокое значение, и драматическая обстройка ее заслуживает полного внимания критики как превос- ходное художественное намерение. В этой драме взяты муж с женою, соединившиеся по страстной взаимной привязанности, которая заставила их забыть важные естественные обязанности: они обвенчались тайком от родителей, не испросив на то их благословения. Но и после своего соединения они не умели развить своих отношений в истинно супружеские, оставаясь и в бра- ке страстными любовниками: те же самые побужде- ния, по которым они соединились, в дальнейшем своем естественном развитии привели их отношения к разла- ду, который и дан в драме исходною точкою действия. Цель драмы — восстановление разлаженных семей- ных отношений. При каких же условиях совершается это восстановление? При действии двух взаимно про- тиводействующих сил: с одной стороны, московский постоялый двор как искушающая сила, с отважной красавицей Грушей, с ее матерью Спиридоновной, ко- торая «уважает купцов за их жизнь», с темным колду- ном Еремкой, с масленичным пьянством и т. д.: с дру- гой стороны, представители Божьего начала: Илья, отец Петров, и Агафон, Дашин отец, которые, каждый по- своему, стараются умирить семейный быт своих детей, восстановив в нем законное начало, низверженное действием страсти*. Обстановка истинно драматическая! И в самом внешнем расположении действия г. Островский показал значительное искусство: действие развивается естественно и быстро, каждая сцена способствует его постепенному ходу к предположенной цели.
    ____________________
    * Заметим, что г. Островский показал тут богатство своего вымысла, пред- ставив законное начало в двух типах: Илья есть представитель строгой за- конности, не внимающий ничему, кроме своей отвлеченной правды; Агафон есть представитель истинно-христианской законности, отнюдь не соизво- ляющей безобразию страстных движений, но в то же время любовью по- крывающий чужую слабость (прим. Т. И. Филиппова).

    Исключать должно только появление Ильи, который как-то странно появляется, как случайное лицо, в начале драмы, чтоб выговорить свои нравоучения, и потом не принимает в ней никакого участия. Этот упрек, впрочем, не имеет важности. Гораздо важнее упрек, касающийся развяз- ки драмы: здесь г. Островский показал свою обычную слабость; он не умеет никогда свести своего действия к круглому заключению, которое удовлетворило бы чув- ству читателя. Так случилось и здесь: доведя действие до самой крайней точки драматического возвышения, он круто повернул его в противную сторону и привел читателя туда, куда тот и не думал попасть. То же са- мое мы видим и в другом его произведении, «Бедность не порок»; должно быть, это какой-нибудь природный порок в даровании г. Островского. Такие быстрые и неожиданные переломы встречаются в наших народ- ных сказаниях, которыми, видимо, руководствовался г. Островский, но сказания наши спасает в этом случае их эпическая форма: а как неловки в драме такого рода переходы, это испытал, наверно, тот, кто видел пьесу г. Островского на сцене.

    Но главный недостаток этой драмы, по которо- му она не имела ни малейшего успеха ни на сцене, ни в чтении, — слабость в создании характеров, какой до- толе не показывал г. Островский ни в одном из своих произведений. Правда, Агафон, Даша, Груша и Вася на- мечены довольно живо и, может быть, при лучшем соз- дании главного действующего лица они могли бы спо- собствовать общей красоте произведения; из них Даша, по моему мнению, заслуживает особенного внимания. Но Петр, на котором держится вся драма, исполнен так неудачно, что и самому посредственному художнику не принес бы чести: здесь повредила г. Островскому та ро- бость приемов, о которой я говорил как о влиянии на- турального направления. Следовало бы этот характер взять гораздо пошире, дать ему размах, свойственный русскому разгулу, который стремится уйти в какую-то бесконечность. Эта черта поддерживала бы постоянно высоту драматического настроения; и притом она наша русская черта, воспроизведение которой могло бы быть лестной задачей для нашего отечественного художника: она слышится и в нашей песне, и в бесконечном разливе ее напева: о ней упоминает и Пушкин как об основной черте нашей народной поэзии, ее брали и другие писате- ли наши и выражали иные очень удачно.

    А у г. Островского вышел какой-то средней руки гу- ляка, у которого всплывают наверх животные чувства, внушающие омерзение; а при таких условиях от лица трудно ожидать драматического впечатления. Возьмем, например, его пьянство. Я ни слова не говорю: пьянство здесь выведено совершенно уместно; оно очень свой- ственно в таком запутанном состоянии, в каком нахо- дится Петр. Но это должен бы быть запой от страшной внутренней тревоги, которой ничем ни зальешь, ни зату- шишь. А он что говорит? «Вина! да ты подай хорошень- кого, ведь нынче Масленица!»

    Объяснение его с Грушей оскорбляет вкус с другой стороны; это точно какой-нибудь герой из лженародной драмы Кукольника или Гедеонова. Он объясняется с нею в таких выражениях, которыми г. Островский никогда не позволял себе злоупотреблять: он был сперва так строг к себе в отношении к языку. «Жизнь моя, лебедь белая, прилука молодецкая!» и другие подобные выражения никогда не встречались прежде в его произведениях: они сами по себе прекрасны и взяты из народной поэзии, но наши романисты и драматические писатели так их опошлили неуместным употреблением, что их избегает художник с чистым вкусом.

    В особенности же дурень Петр в той сцене, когда он под внушением Еремкиных наветов является домой, грозясь убить жену. Тут ожидаешь страшного потрясающего действия: вдруг является отяжелевшей от хмеля, раскисший человек, который несет какую-то нескладицу, ничего в себе драматического не заключающую. Например:
    «Ты мне тетка, а ты меня не трожь! А то... ух! Не дыши передо мной, не огорчай меня».

    Это прямо норовит в какой-нибудь натуральный водевиль. Потом он говорит про жену:
    «Мне нынче человек про нее сказывал... Вот и коре- ньев мне дал... горюч камень алатырь... Привороты все знает, пущает по ветру...»

    Неужели же для того прибегал г. Островский к вол- шебной стихии, чтобы дать случай Петру сказать не- сколько нелепых суеверных выражений? Как же можно в такую страшную драматическую минуту смешить чита- теля бессвязным вздором? Хмель должно было взять как средство усилить исступление страсти, как подчиненное явление, а тут он является поверх всего, на главном месте. Непостижимая ошибка!

    Кстати, тут скажем и об Еремке. Вывести лицо таинственное и искушающее около запутавшегося Петра — мысль прекрасная, сообразная с общими понятиями о введении чудесной стихии в поэзию и в особенности сообразная с нашими народными сказаниями подобнoго содержания. Всякий из нас без сомнения слыхал в детстве немало народных рассказов о том, как человек, сбившийся с прямой нравственной дороги, встречается с каким-то таинственным лицом, которое всюду за ним следует и доводит его своими обольщениями до конечной гибели, и только особенная, ниспосланная вовремя помощь спасает заблудшего и возвращает его на истин- ный путь.

    В этом отношении мысль вывести Еремку и свести Петра на Москву-реку мы находим прекрасною, но исполнение ее весьма неудачным. Еремка похож более на шута, чем на колдуна, и вовсе уж не производит на читателя того околдовывающего впечатления, какое всегда есть в народном изображении этих лиц. Конеч- но, таким лицом можно воспользоваться и с комиче- ской стороны, но тогда нужно было бы переладить всю драму и обратить ее в комедию; в противном случае оно должно расстроить собою все драматическое впе- чатление, как это и случилось с Еремкой. Мало того, Еремка и не смешон, а до невероятности пошл, так что своими словами производит даже не смех, а нестер- пимую скуку и досаду. Он выходит такой, каким бы его вывел недальновидный художник, если бы желал потешиться над народным суеверием; в г. Островском такого нехудожественного намерения предположить нельзя; а для меня просто необъяснимо, отчего он так дурно воспользовался этим лицом, которое, при ис- кусном употреблении, могло бы выйти красою драмы, усилив ужас изображения внутренней страстной бури своим таинственным присутствием и искушающими внушениями.

    Столь слабое исполнение в создании главного лица, на котором держится вся драма, должно было отнять у нее всю красоту, как бы ни были хороши в ней отдель- ные явления, побочные лица и другие подробности. Я не остановлюсь на этих подробностях, хотя разбор их во многом смягчил бы строгий приговор художествен- ной стороны драмы. Никто не сомневается в способно- сти г. Островского ловко составить какую-либо сцену, зацепить мимоходом какую-нибудь любопытную чер- ту характера или народной жизни; но эти достоинства мы видим не редко в писателях и не столь даровитых, и потому мы пропускаем их на этот раз без внимания. Мы надеемся еще не раз встретиться с г. Островским на художественных вопросах; теперь же мы хотели по- ярче выставить недостатки его произведения с указани- ем главной их причины, чтобы сколько-нибудь с своей стороны способствовать освобождению г. Островского от привычек ложного вкуса.

    Главною же нашею целью в этом разборе было оценить важность той задачи, которую предложил себе г. Островский в своей драме: ибо в выборе ее он показал особенную проницательность, какой не видать ни в ком из современных писателей. В наше время, когда прежде всего просят решения вопросы, касающиеся нашей на- родной сущности, искусству предстоят великие и слав- ные задачи: ибо у него есть особенные средства, ему одному принадлежащие, уловлять тончайшие подроб- ности народной жизни и народных типов, которые не могут быть схвачены и определены наукою и в которых, между тем, отражаются внутренние свойства народного духа. Напрасно возражать против того, что искусство должно быть свободно в выборе задач и не слушаться в этом отношении никаких посторонних указаний, а пользоваться тем, что дает сама жизнь.

    Мы и не посягаем на свободу искусства и никак не хотим предписывать ему того или другого направления; но когда оно само склонилось к преимущественному изображению народной жизни, тут мы вправе пожелать ему, чтобы содержанием его были не одни внешние и незначитель- ные подробности ежедневного быта, на которые с такой жадностью кидаются современные писатели, но чтоб его задачи брались из существенных сторон внутрен- ней жизни народа. Г. Островский выбором своих задач, а особливо последней, совершенно удовлетворяет этому требованию и, как нам кажется, в этом отношении недостаточно оценен и даже понят; между тем как это- то и кладет решительную разницу между ним и други- ми современными писателями. Неудачи исполнения не должны пугать г. Островского, они случались не с ним одним. Перед ним будущность; мы ждем исполнения тех надежд, которые возбудил он в обществе при сво- ем появлении, и надеемся, что нам еще придется читать его произведения, столь же прекрасные по исполнению, как «Свои люди — сочтемся», и столь же глубокие по содержанию, как та драма, которая подала нам повод к этим рассуждениям.

    Несколько слов о несторианах

    В № 30 «Современной Летописи» «Русского Вест- ника» помещено известие о прибытии в Лондон двух членов несторианской секты, священника Йоганана (ве- роятно Иоганна, по нашему Иоанна) и диакона Йицксха- ка (Исаака), которые явились туда в надежде обратить внимание могущественного и благоденствующего наро- да на свою бедствующую и в настоящее время мало кому известную общину.

    Всех несториан в настоящее время насчитывается около 30 тыс. семейств. Живут они по обеим сторонам Курдского хребта, отделяющего Персию от азиатской Турции: в Персии, некогда главном местопребывании несториан, теперь их не более 8 тыс. семейств, которые помещаются по деревням в окрестностях города Урмии близ озера того же имени. В азиатской Турции, по дру- гому склону Курдского хребта, в области Хяккязи, их полагают в числе 20 тыс. с небольшим семейств. Здесь около города Джуламерга, в деревне Оджалус (иные вы- говаривают: Кудчанус), живет их патриарх, имеющий по- стоянное имя мар-Шимона (Симеона). Кроме того, близ тех же мест, но только вне черты Курдского хребта, по долинам, лежащим у его подошвы, около городов Мосу- ла, Багдада и др., насчитывается около 10 тыс. семейств бывших несториан, обращенных в XVII веке в латинство и составляющих особую от других католических на Вос- токе прозелитов общину латин-халдеев, под управлени- ем особого патриарха, носящего также постоянное имя мар-Юсуфа (Иосифа).

    Этот обычай присвоения патриархам и другим важ- нейшим архиереям постоянных имен встречается и в не- которых других восточных христианских церквах. Так, в яковитской церкви патриарх, сверх своего собственно- го имени, называется непременно Игнатием, в честь св. Игнатия Богоносца, от которого, как от антиохийского епископа, он производит свое иерархическое родосло- вие. Подобно тому мосульский (яковитский) митропо- лит присваивает себе второе имя Василия, почитая себя преемником св. Василия Великого, а Иерусалимский (яковитский же) архиерей — имя Григория, произво- дя свое родословие от св. Григория Неокесарийского. В честь каких святителей патриарх несториан называется мар-Шимоном, а патриарх латин-халдеев мар-Юсуфом, нам неизвестно.

    Кроме Персии, есть, как говорят путешественники, небольшой остаток несториан и в некоторых отдаленных частях Китая; но сколько их там, определить никто досе- ле не мог. Наконец, в небольшом тоже числе встречались несториане, под именем христиан св. Фомы в Ост-Индии, на Малабарском берегу1; но в весьма недавнее время они слились с обществом живущих на том же берегу моно- физитов яковитской церкви.

    Итак, если не считать халдеев-католиков, обращен- ных в латинство, как сказано, в XVII веке, то всех несто- риан на всем земном шаре будет около 30 тыс. семейств, то есть никак не более 150 тыс. душ: вот ничтожный остаток церкви, некогда весьма могущественной и мно- гочисленной. Происхождение несторианской ереси относится к началу V века. Корреспондент «Современной Летопи- си» замечает, что от константинопольского патриарха Нестория она получила только название, а существовала будто бы и до него. Вероятно, замечание корреспонден- та имеет тот смысл, что неправославные мнения о сое- динении в Богочеловеке лиц божеского и человеческого встречались и прежде Нестория. Действительно, доке- ты, манихеи, Павел Самосатский, Диодор Тарсийский, Феодор Мопсуэтский и многие другие еретики погре- шали против апостольского учения об этом предмете и за то осуждены церковью. Но при всем том, Несторию собственно принадлежит то решительное определение и возведение в положительный догмат неправого уче- ния о неипостасном соединении в Спасителе божеско- го и человеческого лица, которое послужило причиной отделения от апостольской церкви значительного числа христиан, основавших особую, доныне существующую, несторианскую церковь. И в этом смысле Несторий есть истинный родоначальник своей секты, точно так же, как, например, Лютер по справедливости почитается истинным основателем протестантской церкви, хотя и у него, как у Нестория, были предшественники: Виклеф, Гус, Иероним и другие.

    Учение Нестория, обличенное св. Кириллом Алек- сандрийским, было осуждено приговором III Вселен- ского Собора, созванного в Ефесе в 431 году. Но ясные и строгие запрещения собора и знаменитые в церковной истории двенадцать анафематств св. Кирилла не могли остановить быстрого распространения новой ереси по Месопотамии, Сирии и вообще по Востоку, где Несто- рий, как сирийский уроженец, был всем известен и, как человек ученый и по жизни строгий, пользовался вели- ким уважением. Неблагоразумные меры мирской вла- сти, вызванные ревнителем православия, эдесским епи- скопом Равулою, и устремленные против последователей Нестория, привели к тому, что они всем обществом уда- лились из пределов, подчиненных власти византийских императоров, и переселились в Персию, где в скором времени успели овладеть полным доверием правитель- ства и в свою очередь воздвигнуть гонение на обитавших в Персии православных.

    Персидские цари, естественные и постоянные враги византийских императоров, были недовольны тем, что весьма значительная часть их подданных, ис- поведовавших христианскую веру, находилась с Ви- зантией, как со средоточием восточного православия, в непрерывных и живых сношениях, в которых ви- зантийская политика относительно Персии почерпала важные выгоды. Посему персидское правительство весьма охотно согласилось на предложенную вкрадчи- выми несторианами меру, которая разом пресекла все сношения персидских христиан с Византией, именно: на признание несторианского вероисповедания из всех христианских исключительно терпимым в Персии. Мера удалась совершенно. После страшных гонений, воздвигнутых царем Ферозом на православных, не согласившихся на вероотступничество, все христиан- ские церкви в Персии очутились в руках несториан, и с тех пор сношения персидских христиан с Византией вследствие укоренившегося разномыслия совершенно прекратились.

    В самом конце V века был созван большой нестори- анский собор, утвердивший все заблуждения Нестория и все изменения в церковном чине, сделанные его последо- вателями. На этом соборе несторианский епископ Селев- кии, именем Бабей, был окончательно признан патриар- хом всего Востока: именование, принадлежавшее до той поры единственно антиохийскому патриарху*. Это время почитается обыкновенно началом самостоятельного су- ществованья несторианской церкви.

    Вслед за тем несторианство с необычайным успе- хом и быстротой распространилось по всей средней и южной Азии: в начале VI века несториан встречали уже в Индии, Китае, Счастливой Аравии2, Сокотре и других местах Востока. В Китае, как и в Персии, это учение пользовалось полною свободою проповеди не только в народе, но и при дворе. В VII веке, когда вместе с учением Магомета рас- пространилось по Востоку владычество его последова- телей, несториане успели стать к новым повелителям Востока еще в лучшие отношения, чем к персидским царям. Сам Магомет был к ним очень благосклонен и даровал им особые льготы и права, неизвестные под- властным ему христианам других исповеданий; обык- новенно полагают, что ту часть своего учения, которая отзывается христианскими понятиями, Магомет за- имствовал из несторианских источников. Преемники Магомета, аравийские халифы, известные покровители искусств и знаний, с особенным благорасположением смотрели на эту секту, отличавшуюся любовью к науке и во многих отраслях человеческого ведения оказав- шую значительные успехи. Наука не может без искренней признательности вспомнить о том, что сохранением многих драгоценных памятников умственной деятель- ности древних она обязана несторианам.

    Понятно, что несториане успели занять при дворе халифов все важные должности, требовавшие особых познаний и умственных даров. Своим влиянием они упрочили положение своей церкви в пределах, подвластных халифам, и из разоренной Селевкии перенесли кафедру своего патриарха в резиденцию халифов, Багдад.
    ____________________
    * Православный антиохийский патриарх доселе сохраняет в своем титуле это наименование: патриарх Божия града Антиохии и всего Востока (прим. Т. И. Филиппова).

    Многие епископские кафедры были вновь учреждены по различным местам Востока, так что в половине XIII века под властью несторианского патриарха насчитывалось до тридцати митрополий, рассеянных по всему обшир- ному пространству средней и южной Азии. Удар, нанесенный владычеству аравитян татарски- ми ордами, был также тяжким ударом и для несторианской церкви. Сначала, впрочем, ханы не только не пре- следовали несториан, но даже покровительствовали им; одна из татарских династий, ок-хан, принадлежала сама к несторианскому исповеданью. Полагают также, что жена знаменитого Чингисхана была несторианка. Но к концу ХIII века обстоятельства несториан изменяются, и на них воздвигаются, одно за другим, страшные гонения, из которых самое беспощадное и губительное для них было при Тамерлане.

    Этот кровожадный хан преследовал их с неутомимостью, приводящею в изумление; так что к концу его царствования от этой могущественной, недав- но столь цветущей, счастливой и просвещенной секты остались небольшие жалкие кучки, успевшие скрыться в неприступных возвышенностях Курдского хребта, около которого они живут и доныне, претерпевая беспрестан- ные гонения от турок и персов. Из преследований, постигших несториан в более близкое к нам время, особенно памятны для них те, которым они подверглись в XVII веке по влиянию латинских миссионеров, видевших в этом верное и простое средство для успеха в своих на- мерениях. В самом деле, предпринятые латинами меры оказались действительными: выше было сказано, что в XVII веке все несториане, живущие по долинам, обле- гающим турецкую часть Курдских гор, были обращены в латинство, в котором и до нашего времени пребывают. Только те из них сохранили независимость своего испо- ведания и спасли самостоятельное бытие своей церкви, которые успели скрыться в горах, недоступных гоните- лям. В этом главная причина общей ненависти несториан к латинской церкви, которая, несмотря на крайние уси- лия своих миссионеров и неисчислимые вещественные средства, находящиеся в их распоряжении, почти вовсе не приобретает между ними прозелитов.

    В настоящее время несториане находятся в край- не бедственном положении. Кроме некоторой их части, состоящей под влиянием американских миссионеров (к их числу принадлежат, как мы видим из «Современной Летописи», и лондонские гости), помогающих им как в нравственных, так и в вещественных нуждах, осталь- ные живут в бедности, в совершенном невежестве и по- стоянном страхе нехристианских правительств, кото- рым они подвластны. Не говоря уже о мирянах, в самом духовенстве их почти вовсе нет людей просвещенных в настоящем значении слова; немногие из представи- телей несторианского клира в состоянии с точностью определить основные положения их вероисповедания и разъяснить существенные отличия его от иных хри- стианских вероучений. Собственная их история также очень мало им известна, и все сведения о ней, какие мы имеем, почерпаются обыкновенно из исследований ев- ропейских ученых. Лучшим сочинением по этой части почитается книга англичанина Баджера; немало также известий об этой секте, этнографических и историче- ских, заключается в периодических изданиях латин- ских миссионеров.

    Нет сомнения, что в английском народе, к сочув- ствию которого обратились несториане чрез посред- ство священника Йоганны и диакона Йицксхака, всегда найдутся люди, готовые с теплым участием внять во- плю всякой бедствующей христианской церкви; что же касается до несториан, то они, по некоторым причинам, могут надеяться на особое внимание и покровительство англичан. Главная причина состоит, конечно, в том, что Ан- глия считает одною из священнейших своих обязан- ностей поддерживать действия протестантских мис- сионерских обществ на всем земном шаре, и на этот предмет тратит, как известно, огромные суммы; несто- риане же до сих пор ни с кем из представителей всех христианских исповеданий не вступали в такие тесные отношения, как с американскими протестантскими мис- сионерами, действующими преимущественно в Персии и пользующимися постоянным покровительством бри- танского посольства.

    Американские миссионеры успели уже подчинить своему влиянию более половины урмийских нестори- ан; но это не потому, как думают иные, что несториане близки будто бы к протестантам по своим церковным понятиям. Правда, что из всех восточных христианских церквей нет ни одной, которая так далеко ушла бы от апостольского учения и предания первенствующей церкви, как несторианская; справедливо также и то, что ни одно из христианских обществ на Востоке не отлича- ется такою разрозненностью в понятиях о собственном вероисповедании, как несторианское; яковиты, напри- мер, или армяне, или копты, имеют строго определен- ные догматические понятия, стройный чин богослуже- ния и вообще имеют вид религиозных обществ, хотя и заблуждающихся в некоторых предметах веры, но в точности знающих свои верования и свое отличие от других церквей. Несториане же не имеют точной, стро- го определенной символики, и даже образованные люди из их духовенства затруднились бы изложить все осо- бенности нынешнего несторианского вероучения, а тем более объяснить их историческое происхождение. Они находятся в состоянии разрозненности и смущения, и в этом смысле действительно подобны протестантам. Но в числе их верований есть такие, какие не согласит- ся признать ни одно отделение протестантской церкви: кроме основного догмата несториева, в их учении есть следы влияния пелагианского, оригеновского и даже языческих сект. И наоборот, в их учении, и особенно в обрядословии, есть такие древние церковные черты, по которым они гораздо ближе к другим церквам апо- стольским, преимущественно к православной, нежели к протестантству. И потому несправедливо приписывать успехи протестантских миссионеров между несториана- ми какой-либо положительной близости верований того и другого общества; гораздо вернее, по нашему мнению, объяснять эти успехи тем, что американские протестан- ты вовсе не касаются тех вопросов христианской дог- матики, которые могли бы подать повод к препиратель- ству и раздору. Они не имеют прямого и непременного намерения обращать несториан в свою веру (что было бы отчасти и несообразно с их собственным учением о свободе в деле веры всякого личного убеждения) и до- вольствуются тем, что помогают бедствующей общи- не во всех ее нуждах, вещественных, нравственных и гражданских. Во имя христианской любви они распро- страняют между этими забытыми миром людьми свет знаний и блага гражданственности, предоставляя дело единомыслия и согласия в предметах веры свободному произволению самих несториан.

    Когда американские протестанты в первый раз про- никли в селения урмийских несториан (это было лет 30 тому назад), они не нашли у них ни одного экземпляра какой бы то ни было печатной книги: даже Св. Писание и другие богослужебные книги были у них рукописные. И доселе у них в большой чести некоторые рукописные экземпляры Св. Писания, которым они насчитывают без малого 1000 лет и которые до введения печатных экзем- пляров были особенно для несториан важны, как верней- шие, по их мнению, кодексы Св. Писания. Американцы впервые познакомили несториан с искусством книго- печатания; они завели у них (в Персии) типографию, в которой напечатали все священные их книги. В настоя- щее время даже те из урмийских несториан, которые чуждаются американцев (а таких половина), пользуются плодами их просветительной деятельности и имеют пе- чатные экземпляры слова Божия, выпущенные из заве- денной американцами типографии, не только на древнем сирском языке, но и в переводе, совершенном теми же миссионерами на нынешний халдейский язык.

    Американцы же поспешили завести во всех несто- рианских селениях, подчинившихся их влиянию, при- способленные к потребностям и умственному состоянию жителей школы. В 1860 году их было по разным селам более 50; кроме того, две в самом городе Урмии, одна для мальчиков, другая для девочек; наконец, в Сыр-Даг они учредили центральное училище, вроде нормальной школы, в котором приготовляются из несторианских же юношей учители в сельские и урмийские училища. Американцами же заведена там аптека, раздающая безвозмездно врачебные пособия; при ней состоит и без- возмездный врач, готовый всегда и всюду спешить на приглашения больных бедняков.

    Нечего и говорить о том, что во всяких других жи- тейских нуждах американцы не оставляют несториан без своей щедрой помощи: они дарят им земледельческие и другие ремесленные орудия, хлебные семена и т. п. Наконец, во всех неприятных встречах несториан с персидскими местными властями, которых лихоимство превосходит всякое вероятие, американцы поручают их крепкой и надежной защите британского посольства. Для представителей так называемой высокой церк- ви существуют еще особые побуждения быть внима- тельными к несторианским путешественникам, если только с их прибытием связан какой-либо церковный вопрос. Поставленные изначала во враждебные отноше- ния к церкви римской и, по одному из основных своих принципов почитающие протестантство важным рели- гиозным заблуждением, эта церковь с весьма понятным сочувствием обращает взоры свои к христианскому Вос- току и ищет с ним соглашения и союза в деле веры. Из- вестно обращение ее к новоучрежденному русскому си- ноду в 1723 году и ответ на это обращение восточных патриархов, которым мы немедленно сообщили грамоту англиканцев. Не кончившаяся полным успехом попытка осталась во всяком случае знаком искреннего и сильного сочувствия англиканцев к православной Церкви, и кто знает: может быть залогом новых, более успешных сно- шений и переговоров.

    С тех пор, несмотря на то, что никаких официальных сношений между англиканскою и православною церко- вью не было, сочувствие англиканцев к нам не умень- шилось, но достигло, напротив, весьма значительных размеров, особенно со времени известного доктора Пью- зея, которого последователи, обратившись к глубокому исследованию писания древних Отцов Церкви и вообще церковной древности, пришли к неизбежным для бес- пристрастных исследователей выводам о превосходстве нашего Вероучения пред всеми другими христианскими, другими словами, о преимущественно апостольском ха- рактере православной восточной церкви. В таком духе писали многие из ученых представи- телей высокой церкви: Ниль, Аллайис (Allies) и особенно известный в России Палмер, бывший архидиакон англий- ской церкви, в настоящее же время латинский священник. Известно, что этот замечательный человек искал соеди- нения с православною церковью, которую предваритель- но изучал с пристыжающею нас обстоятельностью, и для этой цели долго жил в России и на Востоке; но разность в чине приятия иноверцев в лоно церкви, существующая с 1756 года между русскою и восточною церковью и к ве- ликому сожалению и вреду до сих пор не уничтоженная, послужила тому препятствием.

    В недавнее время нашлись, впрочем, между англи- чанами более решительные люди, которые не запну- лись и об это препятствие и сделались членами право- славной церкви: мирянин Стефан Гаферлей (Gatherley) в 1553 году принят был в недра Православия настоятелем греческой в Лондоне церкви, по чину греческому, то есть, чрез повторение над ним крещения; и священник английской церкви, Ричардсон, в прошлом году всту- пил в православную церковь в Ницце, где настоятель нашей посольской церкви совершил над ним таинство миропомазания. Но, отдавая честь и преимущество нашей церкви, churchmen›ы не почитают ее, однако, единою истинною; в противном случае они обязаны были бы перед своею совестью немедленно к ней присоединиться. Как извест- но, они смотрят на разделение христианских церквей со своей особенной точки зрения: не почитая ни одной из них, в том числе и своей, исключительным хранилищем откровенной истины, ясно определенной апостолами и соборами, они полагают, что все собственно апостоль- ские церкви, то есть, имея правильную и в непрерывном преемстве от апостолов идущую иерархию, получили в свой удел хранение, одна большей, другая меньшей доли христианской истины, и находятся только в наружном разделении и отчуждении, на самом деле существенно связаны между собою таинственным союзом и состав- ляют единое тело. Этим взглядом на взаимные отноше- ния христианских церквей объясняется то горячее уча- стие, которое принимают представители англиканской высокой церкви в судьбе всех древних неправославных (о православном уже говорено) исповеданий Востока. Участие их выражается не в одних ученых исследовани- ях прошедшей истории и современного состояния этих малоизвестных миру церквей, но и в человеколюбивых предприятиях, имеющих целью внести свет науки и бла- годеяния гражданственности в недра этих обществ, по- груженных в глубокий мрак.

    В наших духовных журналах (Прав{ославное} Обозр{ение}, 1860, июнь) была в сокращении напечата- на переписка знаменитого англиканского миссионера Вульфа, служившего на Востоке делу христианства бо- лее сорока лет, с ученым профессором Кембриджского университета, г. Вильямсом, также весьма известным на Востоке, где он прожил довольно долго в 40-х годах и вошел в близкие сношения с представителями всех хри- стианских церквей. Переписка эта касалась учреждения в каком-либо месте Англии таких училищ, в которых восточные юноши и отроки из армян, коптов, яковитов и других (также и из православных), могли бы, сохраняя полную независимость религиозных убеждений, полу- чать столь дорогое для них и, к сожалению, столь редкое между ними общечеловеческое просвещение.

    Г. Вильямс имел намерение учредить для этой цели в Кембриджском университете две особые коллегии, одну для православных учеников, другую для монофизитских (армян, яковитов, коптов). Для осуществления своей пре- восходной мысли он ездил еще раз, в том же 1860 году, на Восток, был и в России, где надеялся найти ей сочув- ствие и поддержку; но, как кажется, не имел успеха. Несторианская церковь, с англиканской точки зре- ния, заслуживает такого же внимания, как и церкви мо- нофизитские. Хотя она, как сказано выше, гораздо далее ушла от древних церковных постановлений, чем цер- ковь, например, яковитская или армянская; но в глазах англиканцев и она есть малая числом членов, но великая значением, отрасль христианства. Несторианская цер- ковь сохраняет доселе непрерывно преемственную ие- рархию, чего нельзя сказать о самой англиканской церк- ви, хотя, дорожа этим высоким преимуществом, она и усиливается доказать, что происшедшая в Англии в XVI веке церковная реформа ни на минуту не прерывала ие- рархического преемства*.

    Несторианская церковь хранит в своем ритуале та- кие важные особенности, которые весьма дороги для за- щитников истинной церковной древности и могут слу- жить преимущественно для православного полемиста весьма сильными и ясными доказательствами, с одной стороны, против латинских, с другой —протестантских заблуждений. В числе других особенностей этого рода, о которых не находим уместным распространяться, не можем не указать на одну: несториане приобщаются не только под двумя видами (sub utraque specie), но и по- рознь от тела и крови, как было в самые древние времена христианской истории.
    ____________________
    * В 1860 году нам случалось видеть в руках г. Вильямса только что отпеча- танную книгу, в которой перечислены по ряду все архиепископы англикан- ской церкви, от первого просветителя Англии до нынешнего ее примаса, именно с этим намерением (прим. Т. И. Филиппова).

    Наконец должно указать и на то, что несториане не в первый раз видят Лондон и входят в сношение с англичанами. В 40-х годах нашего столетия тот же самый Палмер, о котором выше была речь, тогда еще ан- гликанский архидиакон, имел от своей церковной вла- сти поручение вести с нами переговоры о соединении церквей чрез посредство несторианина Расама, бывшего в то время собственно для этой цели в Лондоне, в на- стоящее время английского консула (если нам не изме- няет память) в Мосуле. Переговоры эти не имели ника- ких важных последствий; но в подобных делах было бы неблагоразумно и недостойно просвещенного духовного правительства желать непременно полного и немедлен- ного успеха. Немалый успех следует видеть в подобных случаях и в том, если между разномыслящими церквами устанавливаются братолюбные и доверчивые сношения. Эта религиозная жадность, если можно так выразиться, составляющая одну из неприятных черт в поведении ла- тинских миссионеров, должна быть чужда всякому, кто в сношениях с разномыслящими христианами желал бы прийти к успешному и в то же время достойному пред- мета концу. Между посевом и жатвою должно быть по- рядочное расстояние времени. О семъ слово есть истинное, яко ин есть сеяй, и ин есть жняй.

    Впрочем, обличая неприятную черту церкви римской, мы не имели нисколько в виду ее беспокойной, лихорадочной деятельности противопоставить, как достойноподражаемый образец, наше собственное равнодушие и бездействие. Нет! мы далеки от подобного ласкательства или ослепления, и признаем не только ложною, но и совершенно безнравственною мысль, которую, впрочем, имеют некоторые члены нашей церкви: будто бы обладающим истиною довольно стоять в ней, и нет обязанности ходить с ее благовествованием по всему лицу земли. Такие мертвые хранители случайно и без всякой с их стороны заслуги принадлежащей им истины забывают, что истина более чем что-либо другое обязывает и что не исполнивший делом своих обязанностей перед нею напрасно стал бы уповать на то, что он исповедал ее уста- ми. Покажи мне веру твою от дел твоих.

    Дар истины и веры дается не для скупого хранения, а для независтного сообщения всем, кто по судьбам Про- мысла еще не озарен их светом. Наше общее спасение вверено нашим же общим усилиям, союзу нашей взаим- ной любви. Эти сонливые христиане не замечают того, что их понятия о долге благовестия, если б они по не- счастию сделались у нас общими (чего, конечно, не бу- дет), могли бы доставить латинам самое полное и легкое торжество над нами и покрыть нас стыдом: ибо кто мог бы сохранить уважение к церкви, которая бездействует не по силе встречаемых ею препятствий и по недостатку средств к деятельности, даже не по равнодушию, а по со- знательному убеждению? Они забывают и то, что с их точки зрения представляются бесполезными и суетны- ми апостольские труды ваших собственных немного- численных, но достойных вечной и неувядаемой славы благовестников, с самоотвержением обходящих безлюд- ные и суровые пустыни Камчатки, Северной Америки, островов Восточного океана и Алтая, чтобы приобрети Христу сидящих во тьме людей. Не вспоминают они и того, что наше собственное просвещение христианскою верою, равно как и всех про- чих славян*), есть плод благовестительных подвигов гре- ческой церкви. И если в IX и X веках восточная церковь почитала дело проповеди святым и апостольским, то почему в настоящее время было бы позволительно нам изменить о нем мнение? Неужели только потому, что противники нашей церкви в этой отрасли христианской деятельности успевают несравненно более нас? Причи- на недостойная истинной церкви, к которой мы имеем счастье принадлежать и которая, вопреки странному за- блуждению некоторых своих членов, никогда не отречет- ся от последования божественному примеру Спасителя.
    ____________________
    * Исследованиями ученых славянских положительно доказано, что все славянские народы приняли христианство от восточной церкви, и только впоследствии западная часть их попала под власть пап (прим. Т. И. Филип- пова).

    Те части православной церкви, которые стонут на Востоке под игом неверных и в то же время отражают бесстыдные натиски западной лжебратии, конечно, не могут и подумать в настоящее время о трудах благове- стия. Сами нуждаясь во всем, могут ли они благотворить неимущим? Сами лишенные средств к образованию, могут ли они делиться с другими тем, чего не имеют? Им не до миссий: единственная забота их в настоящее время — собственная оборона. С них пока довольно и той славы, что в страшный четырехсотлетний период порабощения они соблюли неизменную верность свое- му исповеданию. Но мы, свободные, сильные и могучие, можем ли пренебречь делом благовестия без опасения подвер- гнуться общему порицанию и, что гораздо важнее, уда- лить от наших собственных начинаний и дел благосло- вение Божие?

    Конечно, и в нашей жизни могут быть такие времена, когда иные заботы и трудности важных общественных задач не дадут заняться этим делом с полным вниманием и уделить на него такое количество средств, какого оно, по важности своей, заслуживало бы. К таким временам, без сомнения, принадлежит и то, которое мы пережива- ем. Но и в такую трудную пору мы должны, в возможной для нас мере, пользоваться всеми случаями просвещать незнающих Христова учения и вразумлять тех, которые в чем-либо уклонились от правого разумения его, и вме- сте со светом веры распространять между обделенными судьбою народами блага знаний и общежития. Конечно, у нас в этом отношении немало забот, так сказать, домашних: в нашем отечестве много еще языч- ников, магометан, иудеев; у нас есть поповщина, бес- поповщина, молоканы, скопцы, духоборцы, странники и т. п. Но как ни велики эти домашние заботы, они не могут, однако, освободить нас от всякого попечения о внешних сношениях по делам веры.

    Не говорим об общении в вере и в вещественных благах с нашими единоверцами: эту обязанность мы стараемся по возможности исполнять с усердием. Не подлежат, конечно, сомнению, что и эти дела могли бы идти лучше: например, мы могли бы лучше знать единоверный нам Восток, его действительное положе- ние и нужды, взаимные отношения входящих в состав православной церкви народов; могли бы изучать язы- ки и историю наших единоверцев и т. д. Мы многое могли бы еще делать кроме того, что делаем; но те- перь не о том речь. Мы полагаем, что и неправославные восточные церкви, издревле отделившиеся от общения с нами, должны бы по всему возбуждать в нас гораздо более участия, чем они на самом деле возбуждают, возбуж- дать, по крайней мере, нашу любознательность. Мно- гие ли у нас знают, что копты и абиссинцы исповедают христианскую веру? Кто слыхал о яковитах? А меж- ду тем, все эти отделы одной древней монофизитской церкви, за исключением своего основного заблужде- ния3, которое большею их частью поддерживается по недоразумению, весьма близки к нашей церкви и со- храняют в своем обряде много весьма замечательных особенностей, подтверждающих древность и истину православного предания. Они гораздо ближе к нам, чем к какой-либо западной церкви, и они нисколько нас не чуждаются. Напротив, по свидетельству всех входивших с ними в сношения, оказывают немалую готовность к сближению с нашею церковью.

    Об абиссинцах и шойцах, составляющих особую отрасль этого племени, но содержащих ту же веру, сказать в этом отношении нечего, ибо никто из русских не проникал к ним и не заводил с ними никаких сношений: хотя этот народ с 8 млн населения, имеющий своего независимого царя и исповедующий веру, весьма близкую к православной, конечно, заслуживал бы нашего внимания.

    Для предприимчивого русского путешественника мало, по нашему мнению, более заманчивых задач, как посещение этого мало известного и столь любопытного народа. С коптами, патриарху которого подчинена и абиссинская церковь, ознакомиться и сблизиться было бы гораздо удобнее: они и живут не в такой дали (их довольно и в Иерусалиме) и очень хорошо знают православную церковь и свою близость к ней. Недавно (в прошлом, кажется, году) скончавшийся коптский патриарх, по свидетельству знаменитого путешественника нашего архимандрита Порфирия (Успенского), питал к нашей церкви живое сочувствие.

    Даже в армянах, которые пользуются несравнен- но большим благоденствием и независимостью, имеют свою богатую историю и связанные с нею предания, обыкновенно препятствующие признанию чужого пре- восходства, в последнее время замечается наклонность к сближению с православною церковью, чему доказа- тельством могут служить довольно многочисленные и, конечно, совершенно добровольные обращения армян, совершающиеся на Востоке.

    Яковиты, живущие в Сирии, Месопотамии и частью в английской Индии (на малабарском берегу), в 1851—53 годах вели деятельные переговоры с нашим константинопольским посольством и, по уверению по- средника их*, были весьма недалеки от решительного соединения с нами. Война 1853—56 годов прервала эти сношения, которые были, впрочем, с их стороны воз- обновлены тотчас по заключении мира; но неизвестные нам причины помешали развитию этих сношений и во- жделенному для церкви исходу их**. Не так близка к нашему вероисповеданию церковь несторианская; но и на нее мы имеем обязанность об- ратить свое внимание и пользоваться теми случаями и обстоятельствами, которые представляются нам для общения и сближения с нею.
    ____________________
    * Сирийского уроженца Н. Г. Шамие. Господин Шамие происходит из древ- него и всеми православными на Востоке уважаемого рода. Он защитник прав своего отовсюду притесняемого племени и верный слуга России, ока- завший ей немалые услуги во время последней Турецкой войны. Ему же принадлежит начинание радостного для православной церкви события, не- давно совершившегося: присоединения к ней мелькитов (греко-униатов). Г. Шамие – племянник известного логофета антиохийского престола г. Шамие, которого церковные заслуги недавно почтены царским даром (прим. Т. И. Филиппова).
    ** В 1852—53 гг., когда происходили эти переговоры, бывший настоятель на- шей посольской церкви в Константинополе, ученый архимандрит Софония, перевел, при участии того же Шамие, яковитскую литургию на русский язык. Тому же архимандриту Софонии принадлежит превосходная записка о со- временном состоянии и быте яковитов. К сожалению, и тот и другой труд о. Софонии доселе остается в рукописи, следовательно, неизвестным для русского общества, которое следовало бы ознакомить с учеными трудами духовных лиц, способными уничтожать сильно распространенное преду- беждение против духовенства (прим. Т. И. Филиппова).

    По окончании последней Персидской войны (1829 г.), около ста несторианских семейств переселились из окрестностей Урмии в наши пределы и поместились в Закавказье, именно близ Эривани4 в трех селениях — Куйласаре, Дуйюне и Гкели. Лет через десять после переселения они приняли православную веру; ими по- строена была (конечно, не без препятствий со стороны местной полиции) церковь, при которой священником и до сих пор состоит обращенный из несториан свя- щенник же Иоанн (бывший мар-Йоганна) Ильин; часть православного богослужения была переведена тогда же на их айсорский (халдейский) язык*. Как слышно, религиозное и умственное состоя- ние этих недавних наших единоверцев не таково, что- бы мы могли почить от всяких забот о них. До сих пор они не только не имеют полного круга православных богослужебных книг на своем языке, но и та неболь- шая часть их, которая переведена была в самую ми- нуту их соединения с нами, требует тщательного ис- правления и в особенности пополнения. Из переписки с лицом, бывшим в их селениях и внимательно обо- зревшим положение православных айсоров, нам из- вестно, что у них нет очень важных принадлежностей богослужения: они не знают ни тропарей, ни кондаков, ни прокимнов, ни причастных, ни стихир и т. д. Даже литургия переведена далеко не вся, так что у них нет и Херувимской песни. Между тем айсоры не знают славянского языка и, следовательно, по необходимости остаются при том укороченном и изуродованном чине богослужения, который находят в своих неудовлетворительно пере- веденных служебнике и часослове. Не лежит ли на нас прямой и неотменной обязанности позаботиться о не- медленном и исправном переводе всего православного богослужебного круга на язык айсоров, и, таким обра- зом, доставить им средство узнать ближе учение и чин той церкви, в которую они вступили?
    ____________________
    * Несториане имеют очень много названий. Турки зовут их назареями (на- сара), как христиан; персы, кажется, так же; армяне зовут их айсорами или Ассори (асурами, ассириянами); мы зовем их именем ереси, которого они не терпят, почитая себя совершенно православными. Сами себя зовут они халдеями, с гордостью указывая на древность своего рода (прим. Т. И. Фи- липпова).

    С другой стороны, не достойно ли нашей просве- тительной ревности завести в этих айсорских селениях русские школы, в которых дети недавно приобретенных нами братьев изучали бы русский и славянский языки (кроме, конечно, других предметов первоначального обучения) и чрез то получили бы еще особый, лишний, способ уразумевать свою церковь и ее учение, а сверх того, мало-помалу знакомиться с русскою, и чрез нее с общечеловеческою образованностью. 400—500 человек православных айсоров (это все население их в пределах России) могли бы и в житей- ских своих нуждах быть успокоены нашим братолю- бивым участием. И все эти предприятия так легко ис- полнимы и так мало стоили бы жертв и трудов (кроме перевода священных книг), что мы позволяем себе вы- разить надежду на их осуществление. Наш голос, как он ни слаб, может быть, достигнет чьего-либо воспри- имчивого слуха; нам кажется, что удовлетворение всем означенным духовным нуждам православных айсоров составляет одну из самых прямых и в то же время са- мых легких задач Общества распространения право- славия на Кавказе.

    Между тем, наши православные айсоры находятся в непрестанных и живых сношениях, по торговым и дру- гим делам, с бывшими своими единоверцами, которые в числе 1500—2000 человек ежегодно приходят и нередко в своих требах, особенно в смертных случаях, обращаются к православным священникам. Таким образом, чрез по- средство наших айсоров возможно было бы действовать и на их соплеменников, живущих вне наших пределов и вне ограды православной церкви, и может быть, со вре- менем, привести их к единомыслию в вере. Не подражая в этом случае уже укоренной нами жадности латин, мы сделаем все, чего требует от нас долг наш, если с усердием и умением займемся судьбою уже приобретенных нами айсоров и, сколько от нас будет за- висеть, приобщать к изливаемым на них благам просве- щения и тех айсоров, которые живут в Персии и Турции. Успех весьма возможен.

    Так как при этом не будет и не должно быть никаких политических целей (да и каким политическим целям могло бы послужить это малочисленное, необразованное и забитое племя?), то, по крайней мере, персидское пра- вительство не будет иметь никакого повода подозревать нас и мешать нашим чисто христианским целям. Оно терпит же там американских и латинских миссионеров; почему мы могли бы казаться ему опаснее и вреднее? Нам известен один случай, из которого можно от- части заключать, что персидское правительство более расположено уважать наше вероисповедание, чем, на- пример, латинское. Известно, что ни в Тегеран, при нашем посольстве, ни в Тавризе, при нашем генеральном консульстве, нет, к сожалению, православной церкви; посему, для испол- нения православными членами нашего посольства и ге- нерального консульства христианского долга, ежегодно вызывается туда из Тифлиса какое-либо духовное лицо. В начале 50-х годов иеромонах, отправленный с этою це- лью в Тегеран, был по желанию шаха ему представлен, долго беседовал с ним о главнейших положениях нашей веры и так понравился шаху, что получил от него в дар трость, осыпанную дорогими каменьями.

    В то время жена нашего посланника только что обратилась в православную веру из латинства. Перевод- чик нашего посольства, бывший посредником между ша- хом и о. Моисеем (имя иеромонаха), был католик. Шах, тут же узнав об этом, спросил у него: «Для чего же ты, служа православному царю, не хочешь присоединиться к такой превосходной вере? Вот княгиня обратилась к ней и очень хорошо поступила». В заключение своих заметок почитаем необходимым сказать несколько слов о том предубеждении, с которым большая часть нашего общества смотрит на восточных христиан, не только иноверных, но и православных. Их невежество, хитрость, жадность к деньгам, продажность и другие пороки, которые отрицать было бы странно, внушают нам какое-то брезгливое отношение к этим не- счастным народам и не находят на нашем слепом суде никакого оправдания; тогда как это оправдание, по край- ней мере условное и относительное, само напрашивается на наше внимание. Эти народы — рабы.

    Может быть, некоторым из указанных нами поро- ков восточные племена причастны и по своей природе. Так, о Греках мы имеем простодушное и бесспорное сви- детельство нашего честного Нестора, который говорит, что они были льстивы и в его время, и прежде, следова- тельно, еще во дни своей свободы. Об армянах сохранялись такого же рода показания, более ранние; например, в знаменитом надгробном сло- ве Василию Великому, произнесенном другом и совос- питанником его Григорием Богословом, рассказывается чрезвычайно занимательный случай, бывший с св. Васи- лием в афинской школе и особенно сблизивший его со св. Григорием. Случай этот состоял в том, что армянское отделение афинской школы, завидуя необычайной уче- ной славе и гениальным дарам Василия, составило про- тив него заговор, имевший целью унизить его и лишить того всеобщего почета, который он успел приобрести, имея шестнадцать лет от рождения. Св. Григорий, успев- ший уничтожить злой умысел армян, повествуя об этом в надгробной речи, сделал общий о них отзыв: что армя- не скрытны, коварны и вероломны. Но сколько бы ни было в восточных племенах при- родной склонности к порокам, столь поражающим евро- пейца, мы, именно мы, сами причастные еще многим вос- точным порокам, должны быть рассудительнее в своих порицаниях и умерять наши неистовые вопли, которые могут обратиться на нашу собственную голову: вот, мо- гут сказать про нас, обрадовались, что нашли хуже себя.

    Главное же, мы не должны забывать, что восточные пороки порождаются, развиваются и поддерживаются рабством. Вспомним, давно ли и нашему народу даро- вана благодать свободы, и не осталось ли на нас самих следов только что уничтоженного рабства, без сравнения более мягкого и, следовательно, менее растлевающего, чем то, под игом которого стонут наши восточные бра- тья, не предвидя ему конца. Почтим же божественный дар свободы глубоким и теплым сочувствием к менее нас счастливым членам человеческого рода, которым суждено еще (Бог знает сколько лет) терпеть унизитель- ное и развращающее ярмо невольного порабощения, и в особенности щедрым и братолюбивым общением в ду- ховных и вещественных благах с теми из них, которые нас ищут и которых мы сами можем найти, чтобы про- тянуть им благодеющую руку. Перестанем оскорблять и без того переполненные скорбью сердца их жесткими и преувеличенными укорами и устыдимся по крайней мере великого язычника, который, задолго до проповеди Освободителя всех человеков*, своим всепостигающим гением уразумел, что было бы неправедно одним и тем же судом судить свободного и раба:
    Половину доблести отнимает Зевс у человека, Когда его постигнет день рабства5.
    ____________________
    * Так назван Спаситель в 8-м правиле III Вселенского Собора (прим. Т. И. Филиппова).

    Приветственное слово Сербскому митрополиту Михаилу, произнесенное в заседании Славянского комитета 26 октября 1869 года

    Доблестный предстоятель церкви сербской, Блаженнейший кир1 Михаил!

    Движимый естественным чувством признательно- сти к месту твоего воспитания, ты предпринял из своей благословенной родины не близкий путь в торжествую- щий Киев, чтобы украсить своим присутствием празд- ник его знаменитой академии, даровавшей России и вообще православному миру великое множество заме- чательных высотою просвещения в нравственною кре- постью деятелей, к славному сонму которых она имеет утешение сопричислять и тебя.

    Удивительно ли, что там, в этих родных тебе местах, свидетелях твоих ранних умственных подвигов, приго- товивших тебя к настоящему высокому призванию, ты был встречен как присный и вожделенный гость, и окру- жен подобающим тебе почетом и вниманием?

    Но оттуда ты подвигся далее на север, в глубь Русской земли, чтобы посетить другую древнюю ее столицу, и что же? Там точно так же, хотя прежде ты и «не был знаем лицем церкви московской», ее досточтимая иерархия и весь священный клир, высшие власти города, ученые и другие общественные учреждения, именитые сословия и, наконец, весь православный народ, которо- му ты явился в день одного из его торжественнейших воспоминаний, встретили тебя тем же единодушием и любовью, соревнуя друг другу в изъявлении своей радо- сти о твоем к ним пришествии.

    Откуда же эта радость и эта любовь?

    Источник их возвышен и чист. Москва, верный и испытанный страж завещанных русскому народу его прошлою жизнью преданий, в числе их с особенною ревностью хранит священный завет духовного союза Русской земли со всеми славянскими странами, и в особенности с теми, которые доныне пребыли с нами в общении веры, несмотря на все бедствия, в течение с лишком четырех веков насылаемые на них из широко растворенных и высоких врат адовых.

    Вот почему, увидав в своих стенах предстояте- ля единоверной нам церкви сербской и представителя одного из доблестнейших народов славянской семьи, Москва не могла удержать своего восторга и встретила тебя всенародным выражением своего искреннего со- чувствия.

    В обители преподобного Сергия, которого нетлен- ным останкам ты пожелал воздать благоговейное покло- нение, ты нашел ту же Москву, и там из уст светильника Русской Церкви2 и науки имел случай выслушать слова признательности сербской земле за услуги, оказанные ею духовному просвещению русского народа в иные, лучшие дни ее исторической жизни. И мы охотно присоединяемся к этому признательно- му заявлению и просим тебя засвидетельствовать перед твоим народом истину сложившейся у нас пословицы: русский человек добро помнит.

    Наконец, ты достиг до третьей, ныне предержа- щей, столицы Русского царства, которая носит стран- ное иноязычное имя, способное смутить слух славя- нина. Что делать? Мы сами, несмотря на ежеминутное обращение в наших устах этого имени, никак не можем освоиться, и думаю, что никогда не освоимся с ним как со знаком того духовного плена, в который русский на- род был отведен по особым судьбам своей истории и в котором его верхние слои, а за ними отчасти и сред- ние, отчуждались мало-помалу от начал собственной народной жизни, а вместе с тем и от естественного род- ства со славянством.

    Но «ослеплению Израилю бысть отчасти», и, бла- годарение Богу, мы видим тебя среди нас в такие дни, когда узы этого плена уже ослабли и готовы ежеминут- но порваться. Ты знаешь, что два года назад иноязыч- ное имя этой столицы не помешало ей приветствовать собравшихся сюда славянских гостей с таким порази- тельным единодушием, которого не превзошла в своих изъявлениях даже самая Москва. Ты, конечно, с уча- стием следил за подробностями этого восторженного приема, о котором провозгласили вслух всей Европе газеты и журналы и еще ближе и точнее могли возве- стить тебе возвратившиеся отсюда твои соотечествен- ники. Но какая еще нужда в свидетелях, когда ты сам при первой встрече с членами этого собрания, пришед- шими к тебе с приветом, благоволил сказать, что здесь, в северной столице Русского государства, ты чувству- ешь себя как бы дома, на юге?

    Итак, три столь отличные один от другого горо- да, представители трех различных эпох русской исто- рии, — великокняжеский Киев, царская Москва и императорский Петербург (не вся ли тут нынешняя и историческая Русь?), слились в единой мысли и в еди- ном чувстве, когда им пришлось принимать у себя вы- сокого славянского гостя: не явный ли это знак, что вся Русская земля, из края в край, приступает к служению великой идее славянской взаимности, в которой залог близкого избавления наших братий и нашей собствен- ной крепости и дальнейшего преуспевания на всех пу- тях жизни?

    Доблестный святитель! Позволь нам надеяться, что, по возвращении к своей пастве, ты возвестишь ей, как очевидец и верный свидетель, о тех успехах, кото- рые с каждым днем делает в русском обществе славян- ская идея, и тем утвердишь ее еще крепче в чувствах взаимной преданности и доверия к России. В словах моих нет тени сомнения в этих чувствах сербского на- рода, нет! они вызваны не сомнением, которое было бы для тебя оскорбительно, но весьма понятною заботли- востью о прочности наших взаимных связей, внушае- мою особым положением твоей родины и вообще юго- востока Европы.

    Для нас не тайна, что по всему его пространству рассеяны усердные служители враждебных нам властей и сил, принимающие на себя притворный образ наших друзей и ищущие отвлечь вас от природного союза с нами, чтобы потом обратить вас в орудие своих хищни- ческих целей. Без устали и без стыда они сеют среди вас разнообразные клеветы на Россию, пугая вас призраком нашего властолюбия. Предостереги же своих родичей от этих опасных внушений и не обленись повторять им, что у нас нет на уме ничего, кроме заботы о счастье и свободе (без которой нет и счастья!) наших единоверцев и единоплеменннков, что приписываемая нам алчность к поглощению иных народностей совершенно противна нашей природе; что мы не иначе, как с трудными усилиями, решаемся даже на необходимую оборону своих народных прав от посягательств некоторых из наших собственных инородцев, которые безнаказанно шлют нам вызов за вызовом.

    Это ли черты народа жадного и склонного к захва- там? Захваты, действительно, грозят вам, только не от нас, а от того же клевещущего на нас Запада, приближа- ющегося к вам с притворными участием, образом еван- гельского татя, который не приходит разве, да украдет, и убьет, и погубит.

    У нас же одна о вас мысль и единое попечение: чтобы, по исполнении времен, когда Господу, в руки Которого власть земли, угодно будет услышать возды- хания окованных и возвратить пленение людей своих, все единоверные и единокровные нам народы устроили судьбу свою на основании их действительных прав, не преступая в предел братень, и представили из себя союз мирных, никому не угрожающих сил, не ищущих воз- мездия за прошлое, но достаточно крепких для отпора новых посягательств на их покой и свободу. Заключаю мое слово сердечным желанием, обра- щенным, собственно, к твоему, блаженнейший архипастырь, лицу. Да продлятся, на счастье Сербии и на пользу славянства, благодатные дни твоей жизни до крайних пределов человеческого долголетия и да будет дано очам твоим узреть спасение твоего народа и испол- нение чаяний всего славянства! Да на местах, обесслав- ленных насилием, воссияет еще во днех твоих правда и множество мира, дондеже отымется луна.

    Ответ Сербского митрополита на речь Т. И. Филиппова

    Благодарю вас от души за вашу очень хорошую беседу. Крепка надежда сербского народа на великодушие Русских. Сербский народ искренно надеется на великого Государя русского и весь русский народ. Я уповаю и твердо верю, что мы дождемся наконец той счастливой минуты, когда можно будет всем нам, православным, свободно воспеть хвалебную песнь Богу в храмах, не менее благоустроенных и благолепных, чем те, которые украшают великую славянскую державу на славу и честь всего славянства.

    Краткое сказание о житии святых Кирилла и Мефодия, Просветителей Словенских

    Ведети подобает, благочестивый читателю, яко ис- перва един бе род Словене, иже седяху по Дунаеви, отню дуже насилия ради нашедших на ня язык разидошася по странам и прозвашася имены своими, яко же: Морави и Чеси со Словаки, Сербы же и Болгары, Хорвати и Хору- тане, Ляси же и Поморяне, и иныи, иже в пределах се- ления нашего седоша, от них же ныне сущая Русь. Тяко разидеся словенский язык. Времени же многу минувшу, неции от Словен крещением святым просвещены быша, прочим еще во тьме кумирослужения коснящим: обаче и крестившимся, своих же им письмен не имущим, нужд бе греческими и римскими письмены писати словенскую речь без устроения. Сим же тако бывшим, князие морав- стии послаша к греческому царю, глаголюще: земля наша крещена, и несть у нас учителя, иже бы протолковал нам святыя книги. Сего ради послите нам сицевыя учители: от вас бо добр закон исходит во всяку землю. Бе же в Со- луни град, иже есть близь святыя горы афонския, муж некий именем Лев, велика рода и царю знаем, и от сынов его два, Константин философ и Мефодий, разумива языку словенску (Солуняне бо вси чисто словенски беседоваху), от них же Константин измлада ко царю Михаилу в полату ят бысть, да купно с ним царь, еще отрок сый, на- учению книжному до конца навыкнет. Умолена от царя, идоста Константин и Мефодий в Мораву, и нача святый Константин составляти письмена азбуковная словен- ски. По сих преложиста с греческаго языка в словенский Евангелие и Апостол. Ради же беша Словене, слышаще величия Божия своим им языком.

    Инии же глаголют, яко прежде даже не приити послом моравским, уже бяху составлена святым Константином письмена словенская, потребы ради ближайших ко граду Солуню Словен, в Македонии живших. Сие же Бог свесть: едино точию вемы, яко вся племена словенская, начен от восточных стран македонских и болгарских даже до пределов селе- ния их к западу, добраго подвига сея блаженныя двоицы причастишася и даже до днесь, аще и разлучена теле- сы, обаче духом совокуплена и союзом любве связуема, память о них добре творят по реченному: «Поминайте наставники ваша, иже глаголаша вам слово Божие», и к сим умными очесы выну зрят, обновления жизни своея чающе. Видевше же епископи моравстии, иже от Немец бывшии, яко преложены быша Моравляном святыя кни- ги, позавидеша сему и клевету злу в слух папы римскаго на святыя изнесоша: темже повеле има приити в Рим, да воздадят пред ним слово о них же научиста и сотвориста в земли моравстей. Она же абие идоста (не оу бо бе папа отлучен от единости веры) и удобь изъявиста ему злохи- трых Немец лесть и безумное тех мудрование: глаголаху бо окаяннии, яко не подобает хвалити Бога имеми язы- ки, но точию еврейски, гречески и римски, по писанию Пилатову на кресте Господни. Папа же, еще правоверен сый, запрети Немцем, Пилату соревнующим, братиям же честь велику возда, к совершению благаго начала их призывая. Разболевся же святый Константин к смерти, схиму святую восприя и Кирилл наречеся, и тако душу свою честную и трудолюбную Господеви преда- де во граде Риме в лето Господне 869, месяца Февруариа в 14 день.

    Мефодий же возвратися в Мораву, архиепи- скопство области сея прием, и преложи тамо вся книги исполнь. Обаче Немцы онии зломудреннии от первыя злобы своея не престаша, и князя моравска Святополка прехитривше, святаго Мефодия в Швабы заточиша, иде- же пребысть святый в тесноте велицей два лета и пол. Последи же паки архиепископство свое восприят и по всей земли моравстей веру истинную утверди и многи во тьме идольстей сидящия к Христу приведе. Еще же и в Чехи достиг, князя чешского Боривоя и супругу его святую Людмилу крещением просвети, якоже и прежде, до пришествия в Мораву, князя болгарскаго Бориса крести. Таже в старости добрей, исполнь дней многих и дел благих, почи о Господе в лето Господне 885, Априлиа в 6 день, и в Велеграде моравстем погребен бысть. Тем же зовем: радуйтася, вертограда словенскаго делателя непо- стыдная, и Господа, Ему же со дерзновением предстоита, молита непрестанно: да вси паки едино будем о Христе Иисусе, Ему же слава во веки. Аминь.

    Решение греко-болгарского вопроса

    В минувшем марте месяце было оглашено известие об издании султанского Фирмана, коим установляется новая независимая православная церковь, болгарская. Оповестившие об этом событии петербургские газеты признали в нем окончательное решение так долго длив- шегося греко-болгарского вопроса. Правда, в сообщае- мых газетами известии упоминалось, что новоизданный султанский фирман не был еще вручен вселенскому патриарху, который был в пору его издания опасно бо- лен и которому вследствие того не решались объявить султанское повеление, столь близко касающееся прав и преимуществ занимаемой им кафедры и общих прав Церкви; но в этом обстоятельстве петербургская перио- дическая печать, по-видимому, не усматривала никакой особенной важности и, как кажется, вовсе не подозре- вала, чтобы в нем могло таиться действительное препятствие к осуществлению торжественно выраженной воли султана.

    Не имев в ту пору точных сведений ни о тех обстоятельствах, при которых состоялось повеление султа- на об учреждении болгарской независимой церкви, ни даже о содержании изданного Портою Фирмана, кото- рое в петербургских газетах передано было в самых неясных и явно искаженных чертах*, трудно было сказать что-либо верное о значении и ближайших последстви- ях совершившегося события; тем не менее, даже сквозь эту мглу газетных сведений, людям имеющим ясные понятия о природе церковных вопросов, не могло не прийти на мысль сомнение в твердости выраженных газетами надежд: так как, объявляя об окончательном решении греко-болгарского вопроса, они вовсе не при- няли в соображение той власти, без соизволения кото- рой подобное решение безусловно невозможно, и таким образом, считали, как говорит французское присловье, без хозяина. Чувствуя важность такого пропуска в со- ображениях наших газет, я счел необходимыми в ста- тье моей: «Вселенский патриарх Григорий VI и греко- болгарская распря» (которая печаталась в ту пору в «Журнале Министерства Народного Просвещения» и на которую я позволяю себе указать здесь как на орга- ническую часть настоящего моего рассуждения), сделать следующую оговорку. «Выражение телеграммы, что болгарский вопрос решен — слишком решительно и поспешно. Мы еще не имеем известия о том, чтобы независимая болгарская церковь была признана вселенским патриархом, без чего она не может быть принята, и в общение прочих независимых церквей. Есть даже известие противопо- ложного свойства, а именно: что патриарх отказывается от принятия султанского Фирмана, который решил дело решению и суду Порты не подлежащее. Будем ждать дальнейших сведений.
    ____________________
    * Только несколько позднее мы прочли сперва в «Московских Ведомостях» в сокращенном виде, а потом в «Православном Обозрении» (март) уже в полном объеме, истинный текст этого акта, который прилагается и к настоя- щей статье (прим. Т. И. Филиппова)

    Сведения эти не заставили себя долго ожидать. Первым делом патриарха, восставшего паче надежды с одра болезни, на который повергли его глубокие испытанные им в последнее время потрясения, было представление Порте протеста против изданного ею Фирмана, как нарушающего коренные основания цер- ковного права и вторгающегося в такую область, кото- рая всегда считалась и, по самой сущности дела, должна навсегда остаться недоступною не только для власти нехристианской, но даже для православных государей, коих Церковь помазует на царство и именует своими защитниками. По важности этого акта я позволю себе привести его в полном объеме: «Чрез Христаки-Эффенди Зографа и Александра Кара-Феодори-эффенди, писал патриарх, ваше высочество передали патриархии, без сопровождения тескере, высокий Фирман на пергаменте, коим императорское правительство думало путем официального решения, положить конец болгарскому вопросу, тянувшемуся в те- чение десяти лет и возбудившему столько шума».

    «Заботливая о строгом исполнении своих обязан- ностей к могущественному правительству, которое дано нам Господом, патриархия никогда не помышляла от- казывать в уважении и покорности повелениям нашего весьма чтимого государя относительно всего, что входит в область государственную. Церковь восточная никогда не изменяла сему началу в своих отношениях к мирской власти. Но равным образом надобно признаться, что и славные султаны, равно как и их могущественный пре- емник (да будет держава его непобедима), никогда не желали входить в дела, относящиеся исключительно к сфере церковной. Правительство султанов установляло всегда существенное различие между государством и церковью. Права и преимущества сей последней были торжественно признаваемы и утверждаемы высочайши- ми гатти (указами), и никогда никому не дозволялось посягать на преимущество той церкви, которая в течение пяти столетий состояла под непосредственным покровом престола султанов».

    «Если б этот Фирман был только подтверждением акта прямого соглашения между вселенскою патриар- хией и представителями болгарского вопроса, то подоб- ное императорское утверждение было бы, как и всегда, уважено и принято. Но в настоящем случае это не так. Вследствие сего патриархия не может подчиниться по- литическому ультиматуму в вопросе, принадлежащем к порядку чисто религиозному, более, что предписания этого документа явно противны как священным прави- лам, так и правам и преимуществам церкви». «Итак, имея в виду, что представители болгарско- го вопроса упорно отвергают всякое предположение о примирении, исходящее от патриархии; что прави- тельство по вопросу чисто церковному не может по- становить решения безвозвратного; что вследствие столь неправильного положения дел нарушены свя- щенные каноны (о чем вашему высочеству было не- однократно излагаемо), патриархия по всем сим осно- ваниям возвращается вновь к своей просьбе (которая была уже предъявлена вашему высочеству), чтобы вы согласились на созвание вселенского собора, который один будет вправе произнести решение действитель- ное, непогрешительное и одинаково обязательное для обеих сторон». «К высокому правительству обращается также на- стоятельная просьба о том, чтоб оно приняло необхо- димые меры в прекращении постоянно возрастающих беспорядков в провинциях, коим дана была новая пища чрез рассылку окружного послания так называемых представителей от 3 марта, обнародованного со времени издания Фирмана. Против этих беспорядков патриар- хия может только формальным образом протестовать».
    Писано 24 марта 1870 г (Подпись): Григорий и члены Синода.

    Этот протест, как известно, вызвал со стороны великого визиря ответ, который начинается указанием на то, что императорское правительство во все времена руководилось правилом не вступаться в дела чисто духовные и уверением, что как оно никогда не отступало от этого правила доныне, точно так же будет продолжать соблюдать это правило и в будущем. «Никакое сомнение, —говорит Аали-паша — не должно возникать относительно этого предмета, и я не думаю, чтобы была нужда далее об этом распространяться».

    Переходя засим к обстоятельствам, коими сопровождалось настоящее распоряжение Порты, великий визирь старается оправдать его тем, что все попытки, которые будто бы делало правительство к примирению враждующих сторон в течение десяти лет их раздора, оставались без успеха; что такое продолжение распри, при которой власть видела себя вынужденною прибегать к силе, чтобы заставлять болгар принимать греческих митрополитов и священников, было в ущерб миру и спокойствию страны и налагало на правительство обязанность принимать относительно одной части населения меры принуждения и строгости, несогласные с началом того высокого покровительства, коим августейший повелитель удостаивает всех своих подданных вообще.

    Затем Аали-паша дает делу такой оборот, будто бы содержание Фирмана и даже самое изложение его соответствует собственным видам и мнениям патриарха и расходится с ними только в предметах второстепенной важности.

    Устраняя таким образом упрек патриарха, великий визирь говорит: «Вашему святейшеству не безызвестно, что первый долг всякого правительства состоит в том, чтоб охра- нять и поддерживать покой и безопасность обитающих на его земле народов и стараться удалить всякий повод к волнению; что, при всем воздержании от вмешатель- ства в отправления различных исповеданий, коим сле- дуют наши соотечественники, и в их чисто духовные дела, императорское правительство не может, без заб- вения лежащих на нем обязанностей, остаться равно- душным зрителем событий, явно способных возмутить общественное спокойствие». Но и на это правительственное заявление патри- арх отвечал, как мы знаем из газет, повторением своих прежних представлений о невозможности решить во- прос о независимой болгарской церкви тем способом, который был избран Портою, и о необходимости рас- смотрения сего дела на общем соборе всех православ- ных (независимых и полунезависимых) церквей.

    Я не могу сообщить об этом патриаршем ответе бо- лее подробных сведений, так как у меня не было в руках его полного текста; но думаю, что в его подробном из- ложении нет и особенной надобности, ибо он представ- ляет, вероятно, только некоторое видоизменение выше- приведенного протеста, главная мысль коего та, что для учреждения новой автокефальной церкви недостаточно согласия мирской власти (не только мусульманской, но и православно-христианской), а необходимо соизволе- ние всей Церкви. Болгары со своей стороны усиливаются всеми ме- рами оправдать правильность и законность изданного Портою фирмана и опровергнуть доводы патриарха, на- правленные против права султанов учреждать своею властью, в пределах их державы, автокефальный церкви, Не знаю, вполне ли искренно, но представители болгарские всегда выражались за это право Порты. Читавшие мою статью — Вселенский патриарх Григорий VI и т. д. — быть может, постараются припомнить, что относительно сего предмета говорили болгары в своей просьбе о вос- становлении охридского архиепископства.

    Такое решение вопроса (волею султана), писали они, относится к кругу деятельности правительства как власти, имеющей силу утверждать или останавливать применение прав, существующих по законам церков- ным, и возвращать эти права тем, кои незаконно были лишены их. На том же «основании, на котором некогда правительство согласилось утвердить права, присвоенные патриархом (Самуилом), оно может ныне законным актом снова перенести эти права на охридскую архиепископию, предоставив их тем , кто в течение 1232 лет пользовался ими и были лишены их незаконно»*.

    Точно так же и в настоящее время болгары утверж- дают, что если в прежние времена султанский Фирман имел право уничтожить независимые патриаршества в Охриде, Ипеки и Тернове и присоединить их ко Вселенскому престолу, то и ныне такой же фирман может восстановить болгарский экзархат1.

    Ввиду такой крайней противоположности в воззрениях на это дело, я нахожу, что для русского общества, имеющего тысячи побуждений следить за совер- шающимися на Балканском полуострове событиями не только с участием, но даже с биением сердца, в высшей степени важно усвоить себе правильный взгляд на пред- мет разногласия.
    ____________________
    * Журнал Мин. Нар. Пр., март (прим. Т. И. Филиппова).

    Это вполне необходимо для надлежащего направления и справедливого соразмерения его сочувствий, которые в продолжении греко-болгарской распри не всегда и не во всем, по моему мнению, были на стороне не только формальной законности, но даже и внутренней правды. Для указанной мною цели, то есть, для установления верной точки зрения на предмет, наилучшим средством может послужить, как я думаю, обращение к свидетельству истории, которая сохрани- ла вполне верные и достаточно полные сведения о том, каким способом и на каких основаниях учреждались в православной Церкви независимые патриаршие пре- столы и равночестные им синоды, в законности коих никто не изъявлял и не изъявляет сомнения. Из сопо- ставления этих исторических примеров с настоящим случаем читатель сам легко выведет свое заключение о том, сколько правды в уверениях вселенского патриарха о необходимости церковного и притом соборного реше- ния настоящего вопроса и в соображениях болгарской стороны, готовой принять дар церковной независимости из рук мусульманского правительства.

    Древнейшие патриаршие престолы в православной Церкви были: римский, александрийский и антиохий- ский. Первое нам известное утверждение достоинства сих престолов изображено в шестом правиле первого Вселенского Собора: «Да хранятся древние обычаи, принятые в Египте и в Ливии, и в Пентаполе, дабы Александрийский епископ имел власть над всеми сими: понеже и Римскому епископу сие обычно. Подобно и в Антиохии и в иных областях да сохраняются преиму- щества церквей»2. Седьмым правилом того же собора патриаршее достоинство присвояется епископу святого града Иеру- салима, ради спасительных страстей Христовых3. Третьим правилом второго Вселенского Собора со- общено то же достоинство епископу Константинополь- скому: «Константинопольский епископ да имеет преиму- щество чести по Римском епископе, потому что град оный есть новый Рим»4. Вальсамон, толкуя это правило, говорит: «Сперва Византия не имела чести архиепископства, но епископ ее рукополагаем был митрополитом Ираклийским. Когда же Константин Великий перенес туда престол Римско- го царства, она переименована была Константинополем, Новым Римом и царицею всех городов. Потому и святые отцы второго Вселенского Собора определили епископу ее иметь преимущества чести после епископа ветхого Рима: ибо она стала Новым Римом».

    Двадцать восьмое правило четвертого вселенского собора говорит так:
    «Престолу ветхого Рима отцы прилично дали пре- имущества: поелику то был царствующий град. Следуя тому же побуждению, и сто пятьдесят боголюбезней- ших епископов предоставили равные преимущества свя- тейшему престолу Нового Рима, праведно рассудив, да град, получивший честь быть градом царя и синклита и имеющий равные преимущества с ветхим царственным Римом, и в церковных делах возвеличен будет подобно тому и да будет вторый по нем»5.

    Когда благочестивый царь Феодор Иоаннович воз- ымел намерение учредить в Москве патриаршество, то созванный им собор, одобрив его мысль, присовокупил: «Благочестивый царь! Если угодно тебе, пошли грамоты о таком важном деле к четырем вселенским па- триархам, чтобы они, по совету со своими митрополи- тами и епископами, утвердили грамотами таковое начи- нание. И ты, и мы почитаем их столпами благочестия, и хотя они находятся под властью неверных, но благодать и святыня владычеством нечестивых не оскверняются. Сношение с восточными патриархами необходимо и для того, да не подумают другие, особенно латиняне, пишущие на святую веру нашу, что в царствующем гра- де Москве патриарший престол устроился только одною царскою властью»6. По предварительно изъявленному согласию всех предстоятелей святой восточной Церкви, поставив Мо- сковскому государству патриарха, вселенский патриарх Иеремия возвратился на Восток и созвал в Константино- поль на собор всех прочих патриархов православных для окончательного утверждения патриаршества в России. На этом соборе Александрийский патриарх, знаме- нитый ученостью Мелетий Пига, обратившись к ука- заниям церковных правил, главным основанием: для учреждения в России патриаршества признал царствен- ное величие города Москвы. Выписав вышеприведенное 28-е правило халкидонского собора, он говорит:
    «Почитаю справедливым, чтобы православнейший город Москва, по Божию человеколюбию и благодати украшенный царством, и в делах церковных был возвеличен по 28-му правилу четвертого Вселенского Собора»7. Далее:
    «И святой великий собор 318 богоносных отец (первый Вселенский) распределил порядок и епархии между патриаршими престолами, которые он изобра- зил не на ином каком основании, как по вниманию к достоинствам царственных городов (столиц), поставив Александрию над Египтом, Ливиею и пр., Антиохию над Ассириею и всем Востоком, и как над Европою Рим, так над Азиею Константинополь... Посему сам почитаю справедливым и мнение сего великого и святого собора признаю истинным, чтобы престол благочестивейшего и православного града Москвы был и назывался патриархиею: ибо город сей удостоен от Бога царственной чести»8.

    Когда стеснявшийся значением патриарха Петр I задумал изменить патриаршее управление в России на си- нодальное, он не почел для исполнения сего намерения достаточным своего собственного решения, но признал необходимым снестись со вселенскими патриархами, ко- торые и утвердили мысль его своим согласием, прислав о том и свои всем известные грамоты9. Учреждение синода независимой Еллады соверши- лось так. С 1821 года естественно прекратились между восставшими против Порты греками и Константинопо- лем всякие сношения, и церковь елладская управлялась по нужде сама собою. По признании европейскими дер- жавами независимости греческого королевства, дела цер- ковные довольно долго оставались неустроенными; на- конец правительство новой державы обратило внимание и на них и предположило устроить в королевстве неза- висимый синод, который и был учрежден в 1843 году, по образцу Святейшего Синода единоверной русской дер- жавы, с некоторым, впрочем, отличием от сего последне- го. Он учрежден был собором всего елладского духовен- ства, всем исполнением христоименитых православных еллинов и законом короля10. Но, разумея недостаточность такого учреждения без признания его всеми единовер- ными церковными властями, правительство Еллады от- правило в 1850 году к патриарху константинопольскому грамоту с просьбой об утверждении независимости ее синода и с извинениями в умедлении сношений по сему делу. Эту медлительность старались оправдать полити- ческими затруднениями и внутренними неустройствами новой державы.

    «Теперь же, говорит грамота, когда трудные об- стоятельства Еллады Божиим споспешеством минова- ли, мы почли священнейшею своею обязанностью, к со- изволению его величества, по мысли же и требованию священного клира, возвестить о семь (об учреждении синода) Великой константинопольской церкви, почитая ваше всесвятейшество, яко первого пастыреначальника православной, кафолической, восточной Церкви, дабы, исследовав сие церковное законоположение и признав учрежденный оным священный синод еллинского коро- левства, вы приняли его, как во Христе брата, благосло- вив дело благоверного еллинского народа, и сообщили о том прочим блаженнейшим патриархам: Антиохийско- му, Александрийскому и Иерусалимскому, чтобы вместе с вашим всесвятейшеством и сии блаженнейшие патри- архи признали наконец и приняли, как брата во Христе, единочестный и единоверный священный наш синод, да тако всецело сохранится единение святой, кафолической и апостольской Церкви»11.

    Основанием для учреждения независимого церков- ного правительства представляли и в этом случае незави- симость королевства. Грамота выражается об этом так: «Поелику всем премудро и человеколюбиво правя- щий Промысл Всевышнего, по безмерной милости сво- ей, благоволил воздвигнуть Елладу в независимую и самоуправляющуюся державу, подобает всячески и пра- вославной церкви ее воспользоваться такою же незави- симостью, какою пользуются церкви других свободных и самоуправляющихся государств»12. Созванный по сему делу в Константинополе собор издал постановление, которым признаны существование и полная законность священного синода Еллады. Представленные нами свидетельства истории спо- собны, по моему убеждению, устранить всякое сомнение в истине того защищаемого патриархом и отвергаемого болгарскими представителями начала, что для учрежде- ния патриаршества недостаточно согласия мирской вла- сти, хотя бы то была власть и православного, не только что мусульманского, государя, а необходимо свободное согласие всей Церкви.

    Из тех же приведенных выше примеров видно, что автокефальные престолы учреждались главным образом ради царственной чести городов. Исключением из этого правила представляются лишь престолы иерусалимский, синайский и кипрский, из коих первые два пользовались независимостью ради священного значения тех мест, где они были учреждены. Последний пользуется, впрочем, не совсем полною независимостью, ибо Синайский ар- хиепископ, по древнему обычаю, рукополагается патри- архом Иерусалимским. Причины, по которым кипрская церковь удостоена самостоятельности, мне неизвестны; но мне известно, что она была независимою от времен весьма древних. Еще на третьем Вселенском Соборе воз- никал вопрос о нарушении ее прав соседним антиохий- ским престолом, и восьмым правилом этого собора была подтверждена и на будущее время ограждена независи- мость этой церкви. Были, впрочем, в истории православной Церкви примеры автокефальных церквей, которые учреждались и мирскою властью; но Церковь, терпевшая такие рас- поряжения до времени ради мира, никогда, однако, не признавала их законности. Так, права и преимущества, которые даны были императором Юстинианом архиепископу его родины Ведерианы (по иным Таврисия), переименованной тем же императором в Первую Юстиниану, сперва в 535 г. (новел. XI), а потом подтверждены и приумножены в 545 г. (новел. СХХХ1), вскоре после смерти Юстиниана были уничтожены; после тридцатилетнего с небольшим управления своею церковью на правах автокефального архиепископа, предстоятель церкви Первой Юстинианы является снова подчиненным римскому папе иерархом: в письмах папы Григория Великого (Двоеслова) мы видим его в звании наместника папы, коим он утверждается на престоле. От папы же он получает pallium и, наконец, подвергается папскому суду и даже запрещению.

    Точно так же непрочно и недолговечно было учреж- денное в X веке мирскою властью патриаршество вели- копреславское (доростольское). По смерти знаменитого болгарского царя Симеона, приводившего в трепет Ви- зантию, правительство греческое поспешило мирными предложениями и уступками привязать к себе Болгарию. Сыну Симеона Петру предложили невесту из царского рода, признали его царем и с тем вместе церковь болгар- скую объявили автокефальною. Архиепископ Дамиан был даже наименован патриархом; но так как это возве- дение в сан патриарха совершилось не по определению Церкви, а решением сената и повелением императора, то он и не удержался в этом звании. Дошедшая до нас от XII века греческая запись о первых архиепископах болгарских сообщает о нем такие сведения: «При нем (Дамиане) Болгария признана самоглавенствующею. Царским синклитом, по повелению царя Романа Лака- пина, Дамиан объявлен патриархом, но потом низложен Иоанном Цимисхием»13.

    Долее других автокефальных кафедр, установ- ленных мирскою властью, держалась архиепископия охридская, начало которой относится, по мнению, более других вероятному, к 1018 году, то есть ко времени воз- вращения Болгарии, при Василии Порфирородном, под власть Византийской империи, и которая упразднена была в 1767 году по прошению последнего архиепископа Охридского Арсения и подчиненного ему клира на осно- вании состоявшегося о том определения вселенского па- триарха Самуила и его синода, утвержденного впослед- ствии и султанским Фирманом. В установлении Терновского патриаршества, учреж- денного в первой половине XIII века и уничтоженная, вместе с падением Болгарского царства, в конце ХIV века, принимала участие и церковь; это доказывается и гре- ческими, и болгарскими свидетельствами. Так, Георгий Акрополит утверждает, что по поводу союза императо- ра никейского Иоанна Дуки Ватаци с болгарским царем Иоанном II Асенем архиерей Терновский почтен правом автономии; царским и соборным определением присуж- дено ему именоваться патриархом, в удовольствие князю Асеню, ради его родства и дружбы».

    Более подробное изложение обстоятельств, коими сопровождалось учрежденье терновского патриарше- ства, можно найти в статье г. С. Палаузова «Обновление патриаршества болгарского царства»14, составленной на основании древнего болгарского сказания, открытого Н. X. Палаузовым. Не буду входить в разбор этих свидетельств, кото- рый сделан мною в другом месте15 и который в настоя- щем случае был бы совершенно неуместен; для цели моего рассуждения достаточно будет указать лишь на то, что упразднение независимого терновского престола было прямым последствием покорения Болгарского цар- ства турками и упразднения царственной чести города Тернова, ради которой он был украшен и патриаршею кафедрой. Никакого султанского Фирмана, в издании ко- его болгарские представители обвиняют Константино- польскую патриархию, по этому поводу издано не было и даже быть не могло: ибо падение Болгарского царства и одновременное с тем упразднение Терновского патри- аршества последовало (в 1394 г.) за 59 лет до покорения Турками Константинополя. Без всяких со стороны патриархии усилий, само собою, упразднилось патриаршество Терновское, ибо уничтожилась самая причина (raison d��tre) ее бытия, царственная честь города Тернова. Совершенно подобный тому пример видим мы в уничтожении независимости гру- зинской церкви, которое последовало, по присоединении Грузии к Русской державе по тем же самым основаниям.

    Возвращаясь к главному предмету моего рассужде- ния, я еще раз повторяю, что все приведенные мною исторические свидетельства обращаются в подкрепле- ние требования патриарха Григория подвергнуть греко- болгарское дело рассмотренью и суду всей Церкви. Это требование предъявляется им уже не в первый раз. Известно, что святейший Григорий, тотчас по всту- плении своем на патриарший престол, составил проект примирения с болгарами на основании весьма широких уступок. Важность и искренность этих уступок была признана даже благомыслящими из Болгар, голос кото- рых оказался, к сожалению, слишком слаб, чтобы до- стигнуть до слуха народа и воздержать его от гибель- ных излишеств международной вражды. По отвержении проекта патриарха Григория, Порта изготовила, в замене его, другие два проекта, почти то- жественного содержания, которые были составлены бол- гарскими представителями и затем, по рассмотрении и утверждении их в совете министров, были предложены патриарху с обязательством принять один из них, по его выбору, к исполнению. Так как оба означенные проекта были преисполнены разного рода несообразностей и про- тиворечили коренным основаниям канонического права, то патриарх Григорий, созвав свой синод и рассмотрев со- вокупно с ним присланные ему проекты, решительно от- верг их и в том же заседании открыл синоду свою мысль перенести греко-болгарский вопрос на суд всех едино- верных церквей и с тою целью обратиться к ним с при- глашением на общий собор православной Церкви.

    Представители всех прочих церквей изъявили свое согласье на созвание собора и свою готовность прибыть на собор или лично, или чрез своих уполномоченных. Единственный голос против такого способа решения греко-болгарского вопроса был подан Святейшим Сино- дом русской церкви; но этот голос, как по значенью Рос- сии в составе православного мира, так и по особенным отношениям нашим к народу болгарскому, имел такое решительное значенье, что с отказом Святейшего Синода от участия в соборе, всякая мысль о его созвании должна была сразу быть покинута. Приступаю к рассмотрению ответа Святейшего Синода на приглашение вселенского патриарха с подобающим важности этого исторического документа вниманием. В кратком вступлении к своему ответу Святей- ший Синод объяснил, что доходившие до него изве- стия о долголетней церковной распре между греками и болгарами постоянно причиняли ему и всей церкви русской глубокую скорбь и возбуждали в нем самое живое сочувствие к страждущей церкви константино- польской и ее верховному архипастырю; что воздер- жание Святейшего Синода от прямого в этом деле уча- стия происходило единственно от глубокого уважения к правам церкви константинопольской, пределами которой ограничено было церковное возмущение, и что, наконец, теперь Святейший Синод чувствует себя свободным выразить относительно греко-болгарского вопроса свое мнение с братскою откровенностью, быв приглашен к тому самим патриархом, обратившимся к нему с предложением подвергнуть этот вопрос собор- ному обсуждению всей Церкви. Затем, взирая на дело, как он выражается, с точки зрения истины и справед- ливости, Святейший Синод приходит к следующим заключениям.

    Что вселенский патриарх есть законный архипа- стырь всех православных болгар, находящихся в преде- лах его области, и имеет по отношение к ним неоспори- мые иерархические права, так что если болгары хотят, чтобы вселенский патриарх сделал им те или другие уступки и отказался от каких-либо или даже от всех сво- их над ними прав, то они могут только об этой его про- сить, но ни в каком случае не требовать насильственно. Что сам вселенский патриарх вправе делать болга- рам те уступки, какие признает справедливыми и нуж- ными, вправе даже по своей доброй воле, признать и полную независимость болгарской церкви, до сих пор от него зависящей, как признал некогда независимость церкви русской и афинской. Но без его согласия болгары не могут отказаться от церковного подчинения ему как своему верховному архипастырю и самовольно оттор- гнуться от него, так как подобное действие, по церков- ным правилам, было бы признано расколом. Что, с другой стороны, если не все, то некоторые же- лания болгар, заявляемые ими пред вселенским престо- лом, суть желания самые естественные, основательные и законные, и что, следовательно, вселенский патриарх призывается своим пастырским долгом удовлетворить, по возможности, этим желаниям во имя христианской правды и любви, чем более удовлетворит, тем лучше.

    Что не только благо православной Церкви вообще, но и благо самих болгар требует, чтоб они не домога- лись совершенного отделения от вселенского патриарха и полной церковной самостоятельности, которой искать им было бы естественно и безопасно, если б они, подобно русским или жителям Еллады, составляли отдельное и самостоятельное политическое тело. Что учреждение болгарской самостоятельной церк- ви в пределах того же государства, в котором существует церковь греческая (константинопольская?), повело бы к увековечению вражды между племенами; но если болгары удовольствуются только значительными со стороны патриархии уступками, которые дали бы их церкви вид некоторой самостоятельности, оставаясь в иерархическом единении с церковью константинополь- скою и в подчинении вселенскому патриарху, то взаим- ная вражда между греками и болгарами мало-помалу должна бы утихнуть, столкновения между ними сдела- лись бы реже и удобно могли бы прекращаться, и обе церкви, греческая и болгарская, сказанные единством веры и высшей иерархической власти, могли бы нахо- дить поддержку одна в другой и противодействовать врагам православия.

    Что путь к такому соглашение болгар со вселенским патриархом уже предуказан, с одной стороны, в проекте, начертанном самим патриархом, а с другой, в проекте, представленном его святейшеству от лица умеренных болгар, прежде бывшим Филиипопольским митрополи- том Паисием. Так как оба означенные проекта совершен- но сходны между собою в главных чертах и отличаются один от другого только в частностях, то эти общие чер- ты обоих проектов и могли бы, по мнению Святейшего Синода, послужить началом для дальнейшего и оконча- тельного соглашения между греками и болгарами, при новых взаимных уступках. Что же касается Вселенского Собора, на суд кото- рого Константинопольский патриарх решается передать церковный греко-болгарский вопрос, то, не говоря о мно- гочисленных затруднениях, которые могут встретиться при созвании и составлении такого собора из епископов разных стран и народов, Святейший Синод выразил свои опасения, как бы этот Вселенский Собор вместо умире- ния Церкви не послужил поводом к еще большим в ней волнениям и раздорам и вместо ожидаемой пользы не принес в своих последствиях вреда. Если вопрос решит- ся в пользу патриарха, а не болгар, то они могут не по- кориться решению собора, и тогда последуют три самых печальных события: собор объявит болгар раскольника- ми; вселенский патриарх потерпит чрез отпадение бол- гар крайне чувствительную потерю, а с ним вместе поне- сет величайшую потерю и вся православная Церковь. Но если бы болгары и согласились покориться решению со- бора, их не удовлетворяющему, то покорность эта была бы вынужденною и ненадежною; чувство принуждения могло бы более усилить ненависть их к Грекам, и при первом случае обнаружились бы между обоими народа- ми прежние и даже еще большие распри и волнения.

    «Нет! — заключает Святейший Синод, — гораздо лучше, если его святейшество, не дожидаясь Вселенско- го Собора, постарается сам (ибо это его частное епархи- альное дело) войти в соглашение с болгарами, которое как он, так и они могли бы принять по доброй воле. Вот такое соглашение было бы и прочно, и вожделенно для всей Христовой церкви. Таким образом, как мы уже имели случай заметить, ответ Святейшего Синода русской церкви оказался в от- ношении к главному предмету, подлежавшему его обсуж- дению, то есть к вопросу о созвании Вселенского Собора Православной Церкви, совершенно противоположным общему мнению об этом деле всех прочих единоверных с ним независимых престолов. Болгарские представители, как и следовало ожидать, были обрадованы отказом Святейшего Синода принять приглашение вселенского патриарха на задуманный им собор: так как по содержанию и тону отзывов всех других православных церквей, а может быть, и по свидетельству их собственной совести, они должны были ожидать от собора строгого осуждения многих своих намерений и действий, и во всяком случае, не могли рассчитывать на достижение всех своих целей. Но с другой стороны, они остались недовольны и были даже как будто изумлены тем, что Святейший Синод считает, со своей стороны, как для общего блага всей Церкви, так и для самих болгар, совершенно необходимым пребывание их до времени (то есть, до политического их освобождения и образования независимой болгарской державы) в иерархической за- висимости от константинопольского престола, и что он весьма ясно отрицает присвояемое ими право устроиться в этом отношении, мимо воли патриарха, по собственно- му их усмотрению, путем ли восстановления одной из бывших автокефальных болгарских кафедр или на осно- вании одного из составленных ими и советом турецких министров одобренных проектов.

    Что такое суждение Святейшего Синода показалось для болгарских представителей неприятным, в этом, конечно, нет ничего удивительного: так как им сразу и окончательно испровергались их усиленные и много- кратные попытки доказать, что решение вопроса о новом церковном устройстве болгарского народа вполне зави- сит от усмотрения и воли Порты, но трудно объяснить себе их изумление по поводу выраженного Святейшим Синодом мнения, как будто в подобном воззрении его на дело могло быть для них что-нибудь неожиданное. С тех пор, как русская церковь стала получать из- вестия о греко-болгарских счетах и подавать о них свои мнения, которые хотя и имели характер частных сообще- ний и передавались большею частью к руководству для нашего константинопольского посольства, но тем не менее не могли и не должны были оставаться для пред- водителей болгарских тайною, — с тех пор, говорим, от представителей русской церкви не исходило ни одного слова, коим ободрялось бы совершенное иерархическое отделение болгар от вселенского престола, и не только самопроизвольное, которое по суду священных правил Церкви было бы расколом, но даже и такое, на которое вселенский патриарх дал бы свое вынужденное согласие. Относительно мнения болгарских представителей будто бы для учреждения независимой болгарской ие- рархии достаточно соизволения Порты, митрополит Фи- ларет еще в 1861 году писал:
    «Епископ Илларион опирается на просьбу к Порте (о даровании болгарам независимой иерархии): странный образ мыслей! Это значит сказать Порте: «Мы решились выйти из законного повиновения патриарху, сделайте наше незаконное положение законным. Христианский вселенский патриарх не дает нам болгарского патриарха: пусть нам даст его магометанская власть». Затем в 1863 году он же писал по подобному же по- воду:
    «Намерение болгар просить у Порты позволения самим учредить свою народную независимую иерархию показывает, что болгары хотя уже довольно имели вре- мени обдумать свое дело, но все еще имеют упрямое же- лание, а понятия не приобрели. Учредить новую незави- симую иерархию можно только с благословения законно существующей иерархии».

    Вообще во всех его сообщениях по греко- болгарскому делу проходит постоянно мысль, что в учреждении самостоятельной болгарской иерархии во- обще нет существенной надобности и что соглашение между вселенским престолом и восставшими против его духовной власти болгарами должно последовать на основании взаимных уступок, но при том непременном условии, чтобы болгары остались в иерархической зави- симости от константинопольского патриарха. «Действительное врачевство против зла», писал он, «надлежало бы найти в том, чтобы православные бол- гары умирили свои требования от константинопольской патриархии, и чтобы сия (писано в патриаршество кира Иоакима) умерила свою непреклонность против их тре- бований: чтоб они получили свою иерархию довольно свободную, но не совсем независимую и не отторжен- ную от вселенского патриарха».

    При этом возражении болгары обращались и на самый способ доказательств, который употреблен был в настоящем случае Святейшим Синодом. Что даль- нейшее пребывание болгарского народа под духовною властью константинопольского патриарха может, под известным углом зрения, представляться нужным для общего блага православного Востока, того болгарские представители не отрицали, хотя сами, как известно, и не разделяли такого воззрения на дело; но им, конечно, труднее было признать верность того положения, будто учреждение самостоятельной болгарской церкви в пре- делах той же самой страны, где существует церковь кон- стантинопольская, при, каких бы условиях она ни была бы учреждена, должно было бы непременно повести к увековечиванию вражды между обоими племенами, и что, напротив того, при иерархическом подчинении болгар константинопольскому патриарху, открывалось бы более надежд на прекращение племенной вражды и на устранение прискорбных между греками и болгара- ми столкновений.

    Со своей стороны, они полагали, совершенно нао- борот, что полное административное отделение церкви болгарской от константинопольской, caeteris paribus16, могло бы скорее удалить поводы и причины ко вза- имным недоумениям и неудовольствиям, нежели совместное существование их под одною высшею иерархическою властью, на основании известных условных в пользу подчиненной церкви уступок.

    При таком взгляде на дело, им, как я полагаю, было особенно важно узнать определительное мнение Свя- тейшего Синода о тех проектах устройства независимой болгарской церкви, которые послужили для вселенского патриарха поводом к приглашению единоверных церк- вей на собор и в защиту коих от обличения святейшего Григория они препроводили в Святейший Синод про- странную, правда, весьма неосновательную, но пред- ставляющуюся им, конечно, в ином свете записку.

    Между тем во всем ответе Святейшего Синода все- ленскому патриарху (прямого ответа на свою записку и вообще на свои послания к Святейшему Синоду они, ко- нечно, не могли и ожидать) об этих проектах, которые за- ключали в себе последнее слово болгар и которые самим вселенским патриархом предназначались в основание со- борных рассуждений Церкви болгарские представители не встретили даже краткого упоминания, что, естествен- но, могло привести их в некоторое недоумение. Недоуме- ние это увеличивалось еще более сопоставлением этого умолчания с теми выражениями в ответе Святейший Си- нода, коими желания болгарского народа признавались хотя и не все, самыми основательными, естественными и законными, за патриархом же признавалась обязанность возможно полного их удовлетворения. «Чем больше, — писал Святейший Синод, — вселенской патриарх удо- влетворит их, тем будет лучше», присовокупляя к тому, что от воли патриарха зависит дать Болгарам даже пол- ную церковную независимость. «Если так смотрит на наши отношения ко вселен- скому престолу Святейший Синод, — могли думать болгары, — то что же побудило его прейти совершен- ным молчанием наши проекты, которые представляют высшую меру удовлетворения наших народных требова- ний, и предпочесть им проект самого патриарха, давно и безусловно нами отвергнутый, а также сходный с патри- аршим проект бывшего митрополита Филиппопольско- го Паисия, который, как известно Святейшему Синоду, сам уже отказался от своих прежних предположений и совершенно примкнул к сторонникам двух проектов, утвержденных Портой».

    Последствием этого недоумения было то, что бол- гары, считая сделанный патриархом разбор их проектов пристрастным и неверным и не имея никаких ясных по сему предмету указаний со стороны русской церкви, слово которой было бы особенно для них убедительно, решились остаться при своих проектах и домогаться у Порты приведения одного из них в действие. В свою очередь, и в среде греческого населения от- вет Святейшего Синода принят был без особенного со- чувствия. Хотя вселенский патриарх и вообще весь гре- ческий клир и народ не могли не быть довольны тем, что в ответе Святейшего Синода, во-первых, признавалась необходимость, для пользы общего дела Церкви, даль- нейшего сохранения за патриархом высшей духовной власти над болгарами, и во-вторых, отдавалось реши- тельное преимущество проекту святейшего Григория пред проектами болгарских представителей (о коих Свя- тейший Синод, как выше сказано, даже и не упоминает); но, тем не менее, в греческих газетах и в доходивших до нас частных сообщениях проводилась мысль, что Свя- тейшим Синодом недостаточно были оценены те усилия, которые были употреблены вселенским патриархом для умиротворения Церкви, и не вполне принята во внима- ние крайняя затруднительность его положения между двумя сторонами, равно ожесточенными и мало склон- ными к каким-либо уступкам.

    «При составлении своего проекта, — писал один близкий свидетель всех действий патриарха по греко- болгарскому делу, — святейшему Григорию нужно было смотреть в две противоположные стороны; ему предстояла труднейшая задача изобрести такие основа- ния для мира раздраженных и страстных соперников, которые, удовлетворяя существенным потребностям одних, могли бы быть приняты другими. И он нашел такие основания; его проект не только сторонними бес- пристрастными судьями, как, например, русским по- слом в Константинополе и самим Святейшим Синодом, но и умеренными и честными болгарами признан был весьма либеральным и великодушным, и если на него согласилась греческая сторона, то единственно потому, что он был предложен столь уважаемым на всем Восто- ке лицом, цели коего не могли подвергнуться ничьему двусмысленному истолкованию». «И когда это с такими усилиями изобретенное сред- ство благодаря интриге Порты и упорному противле- нию болгарских представителей было отвергнуто, тогда лишь святейший Григорий, видя совершенное бессилие собственных средств константинопольской церкви для достижения предположенной им цели, обратился к по- мощи и содействию других единоверных церквей. При таком положении дела для него едва ли представится какая-либо возможность воспользоваться выраженным в послании русского Синода советом, чтоб он сам, без по- средства собора, постарался войти в соглашение с бол- гарами. Все его старания уже были приложены к делу, и все они обратились в ничто; что мог он предложить, уже было им предложено и отвергнуто. И если б он, по- следовав совету Святейшего Синода, вновь предложил то же самое (ибо Святейший Синод прямо указывает, как на основание для соглашения, на тот самый проект патриарха, который был отринут болгарскими предста- вителями), то откуда бы могла возникнуть надежда на то, что отвергнутое при первом предложении было бы принято при втором? Да и позволит ли достоинство па- триарха решаться на вторичное предложение безусловно отвергнутой меры, без всякого со стороны болгар знака, что они готовы если не принять, то по крайней мере об- судить его проект?»

    То обстоятельство, что рядом с проектом вселен- ского патриарха Святейший Синод ставит в основу со- глашения проект бывшего Филиппопольского митро- полита Паисия, по мнению греческой стороны также едва ли могло способствовать успеху взаимных пере- говоров.; во-первых, потому, что Святейший Синод сам признает этот проект почти тождественным с проектом патриарха и притом предлагает принять за исход для соглашения только общие черты обоих проектов (зна- чит, все равно, что один патриарший); во-вторых, по- тому, что сам Паисий уже отступился от своего проекта и примкнул совершенно к другим болгарским предста- вителям, которые настаивают на осуществлении одного из проектов, одобренных Портой и отвергаемых патри- архом, так что о паисиевом проекте не с кем было в то время и говорить; за него никто уже не стоял и никто о нем не думал. Исходя из сих соображений, естественно прий- ти к тому заключению, что ответ Святейшего Синода, оставляя вселенского патриарха его собственным сред- ствам, недостаточность коих была им исповедана пред всеми единоверными церквами, и не указывая ему при этом никакого способа обойтись этими средствами, при- вел дело в положение безвыходное. Единственная нрав- ственная сила, которая еще могла бы побудить болгар к каким-либо согласительным уступкам и к помощи которой взывал патриарх, — сила общего суда всей Церк- ви, — отказом Святейшего Синода от участия в соборе была устранена; обращаться же к болгарам прямо от сво- его лица патриарху не было возможности, так как они не изъявляли ни малейшего желания входить с ним в какие бы то ни было переговоры....

    Далее, с указанием Святейшего Синода на то, что вселенский патриарх волен делать в пользу болгар ка- кие ему угодно уступки, что он в праве дать им по сво- ей доброй воле, даже совершенную церковную само- стоятельность, подобно тому, как он дал некогда власть самоуправления зависимым от него церквам русской и елладской, — можно, безусловно, согласиться лишь в том отношении, что без воли вселенского патриарха учреждение самостоятельной болгарской церкви состо- яться действительно не может. Но чтобы одной его воли было достаточно для учреждения той или другой неза- висимой церкви, в том возможно сомнение; даже пример тех самых церквей, о коих упоминает Святейший Синод, ясно свидетельствует о том, что самостоятельность част- ной православной церкви утверждается не иначе как об- щим согласием всех единоверных независимых церквей. Правда, самостоятельность русской церкви первоначаль- но признана была вселенским патриархом Иеремиею во время его пребывания в Москве (в 1588 г.); но что этого признания было не достаточно, доказывается тем, что по возвращении на Восток он созвал на собор всех других православных патриархов Востока, которые и подтвер- дили своим общим определением независимость Мо- сковского патриаршего престола.

    Тем же самым порядком, то есть при посредстве соборного же определения Церкви, произошло и при- знание независимости афинского синода. И хотя на этом соборе не было представителя от церкви русской, которая со времен Петра Великого лишена живого общения с православным Востоком, но, тем не менее, она была приглашена к заочному участию в этом деле и к утверж- дению сего соборного определения, представленного ей через нарочно с сей целью посланного в Россию архи- мандрита (Хрисанфа). А между тем можно опасаться, что употребленное Святейшим Синодом выражение будет во зло употребле- но болгарскими представителями и может повести к не- благоприятным для вселенского престола последствиям: на этот отзыв удобно могут ссылаться болгары и, ссыла- ясь на него, обвинять патриарха в напрасном упрямстве и в желании, под предлогом созвания вселенского со- бора, затянуть дело и отдалить срок неизбежного, по их убеждению, решения, вместо того, чтобы самому решить дело по принадлежащей ему будто бы власти. «Не патриарх Константинопольский, заметил по сему поводу сам святейший Григорий, но четвертый Вселенский Собор определил границы и пространство области вселенского престола, включив в нее страны Дуная, которые в ту пору назывались варварскими. И только Вселенский Собор может изменить то, что сде- лано другим Вселенским Собором. Я готов, закрыв гла- за, подписать все, что бы ни решил такой собор; но я не смею взять на себя ответственность за действие, коего последствия могут быть неисчислимы для будущности всего православия».

    К этому и мы позволим себе присовокупить свое за- мечание: что такое расширение прав вселенского патриар- ха, кроме того, что оно могло бы быть опасно вообще для церковной свободы, представляет еще и то неудобство, что Константинопольский патриарх находится в полити- ческой зависимости от Порты, при которой было бы го- раздо лучше даже для него самого ограничивать свободу его действий и обязывать его по всем важным вопросам сообразоваться с намерениями и взглядами других еди- новерных церквей. Невозможность решить то или другое дело собственною властью могла бы в трудных случаях, когда Порта потребовала бы (как это случилось и в на- стоящем вопросе) от патриарха решения, ей угодного, но Церкви вредного, послужить для него твердым оплотом от насилия и благовидным поводом к отказу.

    Но если и признать все вышеизложенные соображе- ния вполне справедливыми и согласиться с тем мнением, что Вселенский Собор православной Церкви оставался единственным и последним средством для прекраще- ния греко-болгарской распри, то представляется обсуж- дению другой важный вопрос: мог ли бы этот собор, который, сам по себе для церкви русской после такого продолжительного разобщения ее с православным Вос- током был бы, без сомнения, вожделеннейшим событием и подал бы ей возможность к устроению некоторых из ее собственных внутренних дел, без собора не поправимых, мог ли бы, говорю, этот собор состояться даже при все- общем согласном желании всего православного мира? Не поспешила ли бы Порта, которой мысль об этом соборе была в высшей степени ненавистна и которая отказ Свя- тейшего Синода приняла, по нашим сведениям, с вели- чайшим восторгом, поставить на пути к осуществлению этой мысли какие-либо важные и может быть неодоли- мые препятствия? Нет сомнения, что Порта не допустила бы этого дей- ствительно весьма ей невыгодного собрания, не испытав всех доступных ей средств к помехе; но как бы ни были велики те затруднения, с которыми пришлось бы в этом случае иметь дело представителям православного мира, и прежде всего, конечно, нам, — нет никакого основания считать их непреоборимыми: как бы ни старалась Пор- та противодействовать созванию вселенского собора, ей было бы самой в высшей степени затруднительно изо- брести не только уважительные, но даже сколько-нибудь приличные причины к отказу.

    Патриархи вселенские весьма нередко собирали в Константинополе представителей восточных право- славных церквей для обсуждения особенно важных для Церкви дел и никогда не встречали в этом со стороны Порты препятствий. Так, не далее как в 1861 году со- зван был патриархом Иоакимом собор по тому же греко- болгарскому вопросу, на котором присутствовали все случившиеся на ту пору патриархи и значительное число митрополитов. Чем же разнился бы предположенный па- триархом Григорием Вселенский Собор от тех, подобно созванному в 1861 году, соборов восточных иерархов, к созванию которых Порта до сих пор не поставляла ника- ких препятствий? Тем, что в состав его вошли бы, сверх обыкновенно собираемых восточных иерархов, предста- вители трех церквей (русской, елладской и карловицкой), находящихся вне пределов Турецкой империи, и двух церквей (сербской и молдо-влахийской), существую- щих в странах полунезависимых? Какими же доводами могла бы Порта оправдать недопущение в свои пределы этих иерархов, которые явились бы в столицу Турции для столь важного и требующего их рассмотрения дела? Могла ли бы она, в случае общего и единодушного при- знания всеми православными церквами необходимости в соборе, сказать, что для созвания не представляется достаточных причин, когда десятилетний разрушитель- ный раздор племен произвел столь глубокое потрясение в церкви константинопольской и грозит всему правосла- вию великою и непоправимою бедой? Но если бы Порта и стала изощряться в приискании препятствий, пусть бы по крайней мере все затруднения этого дела пали на ее голову. Впрочем, нельзя не согласиться с тем, что пре- пятствия, которые встретились бы на этом пути, заслу- живали полного внимания как Святейшего Синода, так и вообще русского правительства, которому предстояло бы принять участие в их устранении, и потому я нахожу, что было бы не только естественно, но даже предусмо- трительно и мудро, если бы вопрос об этих препятствиях был поставлен в настоящем деле на первый план и если бы самое созвание собора было поставлено в прямую и исключительную зависимость собственно от возмож- ности победить эти препятствия. Тогда дело принимало бы такой вид: русская церковь признала бы в принципе предложение вселенского патриарха достойным всяко- го внимания, но, оберегая достоинство императорского правительства, дала бы свое согласие на участие в пред- полагавшемся соборе не прежде, как получив полное убеждение в возможности осуществления мысли святей- шего Григория. Но мы знаем, однако, из самого ответа Святейшего Синода, что главная причина, по которой собор не состо- ялся, не в этих препятствиях, о коих Святейший Синод упоминает в своем ответе лишь вскользь, а в том, что этот собор мог, по мнению Святейшего Синода, вместо умирения Церкви, послужить поводом еще к большим волнениям в ней и раздорам и вместо ожидаемой пользы принести в своих последствиях только вред; что болгары, в случае решения вопроса в пользу патриарха могли бы не подчиниться решению собора и чрез то подверглись бы его суду, который объявил бы их раскольниками, и таким образом не только Константинопольская патриар- хия, но в вся Церковь понесла бы величайшую и невоз- вратимую потерю.

    О том, согласились ли бы болгары подчиниться решению собора или нет, в настоящее время сказать ничего определенного невозможно; это зависело бы, во-первых, от образа действий вселенского патриарха и представи- телей других независимых церквей, и вообще от того направления, какое приняли бы соборные совещания; во-вторых, от того, насколько удалось бы Болгарам бла- гонамеренным, преданным делу Церкви, своего народа и России, освободиться самим и освободить всю страну свою от гнета константинопольских представителей, за- хвативших в свои руки народное дело и направляющих его ход в пользу собственных расчетов и Порты, нако- нец, от влияния множества неуловимых случайностей, коих заранее предвидеть никто не в состоянии.

    Что касается вселенского патриарха, то он ни в ка- ком случае не сократил бы размера тех льгот и прав, ко- торые предоставляются болгарам по его проекту, — и есть даже верные известия, что он был согласен сам и надеялся склонить свой синод и свой народ к их распро- странению. Представители других восточных церквей, коих вопрос этот непосредственно не касается (как, на- пример: антиохийской, иерусалимской, елладской), не имели бы ни малейшего побуждения и повода предла- гать, в удовлетворение болгарам, менее того, что было бы им предложено от лица их собственного патриарха. Что же касается представителей церквей славянских: русской, сербской, карловицкой, то их мнения могли бы клониться лишь к расширению, но ни в каком случай не к сокращению льгот и прав, предлагаемых болгарам Великою церковью и, — что особенно важно, — мнения эти могли бы послужить опорой для самого патриарха, который до известной степени стеснен в своих намере- ниях и действиях менее его великодушными членами клира Великой церкви. Сам же он готов, по его словам, закрыв глаза, подписать все, что признано было бы собо- ром, лишь бы не требовали от него таких уступок, кото- рые на личную свою ответственность он взять не может. Таким образом, очевидно, что собор дал бы болгарам ни- как не менее, а, по всем вероятиям, более того, чего они могли ожидать от одного вселенского патриарха. И если была выражена надежда, что болгары примут меньшее от лица патриарха, против коего они раздражены и коего власть над собою они уже отметают, то откуда же мог- ло возникнуть опасение, что они не примут большего от лица всей Церкви, против которой у них нет раздраже- ния и власть которой признается ими безусловно?

    Между тем, при таком положении дела открывалась бы немалая надежда для той, ныне загнанной и заслонен- ной части образованных болгар, которая со своей сторо- ны была готова, как мы видели, помириться до времени и на проект патриарха Григория и которая, получив от собора обещания новых и больших прав, могла бы воз- гласить о том вслух всего болгарского народа, и, поль- зуясь поддержкою и содействием представителей всего православного мира, могла бы наконец достигнуть пере- веса над константинопольскими представителями или по крайней мере принудить их одуматься и отказаться от безмерных притязаний.

    Итак, есть основания с вероятностью предполагать, что болгары не отказались бы от повиновения соборно- му решению, не говоря уже о других разнообразных и многочисленных средствах, которые могли бы открыть- ся к достижению этой цели и к установлению мира в воз- мущенной церкви для собора, как живого и разумного представителя общих и высших интересов всего право- славия, одушевленного искреннею заботою о прекраще- нии возникших в его среде нестроений. Впрочем, как бы ни была велика вероятность такого исхода дела, все-таки оставалась возможность и обратно- го предположения. Допустим же, что болгары, то есть их константинопольские представители, не приняли бы ре- шения Вселенского Собора. Тогда, я в том согласен, поло- жение дела сделалось бы в высшей степени тревожным и опасным, и одной возможности, хотя бы и мало вероятной, такого исхода соборных совещаний было бы достаточно для того, чтобы побудить обратиться к другим способам действия., менее опасным и более действительным, при одном, впрочем, существенно важном условии: если та- кие способы есть. Но в том-то и вопрос: есть ли они? Все- ленский патриарх, как мы видели, их не находил и не на- ходит; другие единоверные нам церкви их не предлагали, считая, по-видимому, вместе со вселенским патриархом, единственным, или по крайней мере и лучшим, способом собор; Святейший же Синод указывал на такую меру, ко- торая была уже испытана и осталась без успеха. Между тем, болгарские представители, согласно со своим убеждением в том, что устройство их церков- ных дел может состояться и без согласия патриарха, по распоряжению самой Порты, с тайного ее разрешения, обратились к единомысленным с ними архиереям бол- гарских епархий, призывая их прибыть немедленно в Константинополь на общее совещание об окончательном установлении нового порядка церковного управления и учреждения болгарской независимой церкви.

    Усилия патриарха воспрепятствовать прибытию этих епископов в столицу не привели ни к чему; Порта, несмотря на данные обещания, не только не пригласи- ла их к соблюдению порядка и повиновения патриарху, но даже объявила болгарам, просившим у него Фирма- на на утверждение их независимой церкви, что в этом Фирмане не будет им отказано, как только болгарские епископы, собравшись в Константинополе, придут ко взаимному соглашению относительно оснований новой организации болгарского клира. Прежде других откликнувшиеся на призыв и при- бывшие в Константинополь архиереи — Филиппополь- ский Панарет, Видинский Анфим, Софийский Дорофей и Ловчанский Илларион, подали 20 декабря 1868 года, за общей их подписью, вселенскому патриарху формальное отречение от его духовной власти. Это отречение было известно Святейшему Сино- ду в то время, как он обсуждал приглашение патриарха Григория на Вселенский Собор, так как оно было пре- провождено к нему при особом послании (27 февраля 1869 года) от имени тех же четырех архиереев с при- соединением к ним еще двух имен (бывших) — Мака- риупольского Иллариона и Филиппопольского Паисия, который, как из этого видно, уже не удовлетворялся в это время прежним своим проектом, предложенным от Святейшего Синода в основу соглашения вселенского престола с болгарами.

    Итак, то положение дел, во избежание коего Святей- ший Синод отказался от приглашения вселенского патри- арха к участию в соборе, в действительности было уже совершившимся фактом. Раскол на деле уже существовал, и если не могло быть никаких побуждений спешить цер- ковным осуждением его вождей и вообще окончательные признанием возмутившейся части болгар раскольниками, то были тысячи побуждений спешить навстречу этому злу с теми или другими, но непременно действительными средствами, и ни в каком случае не оставлять такого дела его собственному течению. И если в виду всей Церкви не было, как мы видели, никакого другого средства к устра- нению угрожающего ей бедствия, кроме предположенно- го вселенским патриархом, то есть созвания общего со- бора всей Церкви, то не оставалось, по-видимому, ничего более, как испытать это единственное средство и притом нисколько не откладывая. Bis dat qui cito dat17. При том же я позволяю себе заметить, что собор есть не только единственное, но и самое приличное для Церкви средство помочь тому бедственному положению, в котором находится церковная область Константино- польского патриарха, и возвратить ей мир, если еще есть какая-либо возможность примирения враждующих пле- мен; что, при решении этого вопроса, никакая власть в мире не может иметь такого значения для обеих споря- щих сторон, как власть всей собравшейся, в лице своих представителей, Церкви; что в подобных случаях Цер- ковь никогда не сомневалась в достоинстве и силе со- борного суждения как средства к прекращению возни- кавших среди нее нестроений и не опасалась прибегать к нему, веруя, что спасение во мнози совет.

    Но независимо от того, что собор православной Церкви является, по изложенным соображениям, един- ственным и неизбежным средством для удовлетвори- тельного решения греко-болгарского вопроса, он был бы и для всей Церкви вообще событием, в высшей степени важным и обильным последствиями. Совещание есть жизнь Церкви, и там, где по каким-либо причинам ему полагаются преграды или ограничения, в соразмерности с тем непременно оскудевает или даже вовсе замирает и духовная жизнь страны. Согласно с сим значением для Церкви совещательного начала и в ее священных канонах мы находим постановления, коими всем частным церк- вам вменяется в непременную обязанность собираться в известный определенный срок на общие совещания, бу- дет ли к тому какой-либо особенно важный повод, или нет,—все равно. Это есть прямая, сама по себе понятная, живая потребность общения между людьми, связанными союзом любви и единомыслия, и вместе с тем самое вер- ное средство к непрерывному соблюдению истины ис- поведания и единства установлений и к предохранению Церкви от опасности всякого рода личных заблуждений или злоупотреблений. Для случаев же важных, выходя- щих из ряда обыкновенных и превышающих меру вла- сти предоставленной частным церквам, руководимая тем же основным началом своей жизни, Церковь издрев- ле установила и доныне употребляет оправданный веко- вым опытом и духу ее вполне согласный способ решения вопросов общим голосом всех (вселенские соборы) или, смотря по надобности, нескольких (поместные соборы) частных единоверных церквей. Из истории церкви вид- но, что большая часть созывавшихся по тому или дру- гому случаю соборов не ограничивались рассмотрени- ем только тех вопросов, которые служили поводом к их созванию, но обыкновенно обозревали общее состояние церковных дел в данную минуту и исправляли в них то, что на ту пору требовало исправления. Так, без сомнения, поступил бы и собор православной Церкви, созванный для рассмотрения греко-болгарского вопроса, если бы мысли патриарха Григория суждено было осуществиться; по крайней мере, в рассуждениях греческих газет о значении и предметах деятельности предполагавшегося собора, которыми сопровождались известия о решимости патриарха пригласить к участию в нем все единоверные церкви, упоминались некоторые весьма важные церковные вопросы (армянский, англи- канский и др.), которые патриарх имел, по-видимому, на- мерение подвергнуть общему рассмотрению.

    При таких условиях едва ли не каждая частная цер- ковь должна была иметь, кроме общей и главной нуж- ды, и свои собственные побуждения желания собора и, может быть, более всех церковь русская. Между тем как все прочие единоверные нам церкви Востока благо- даря близкому между ними соседству и существованию большей их части в пределах одного государства приходят весьма естественно в постоянное между собою соприкосновение и в случаях особой важности легко могут собраться и действительно собираются на част- ные между собой совещания, русская церковь одна оста- ется, со времени упразднения патриаршества, вне этого живого общения, так что даже тот учредительный акт, который положен в основу ее новой преобразованной организации, Духовный регламент, не был рассмотрен и утвержден общим советом всей православной Церкви и введен в действие, со всеми теперь уже ясно сознанными и во многом уже исправленными его недостатками соб- ственно по воле преобразователя и, как свидетельствует история, вопреки убеждению большинства даже под- писавшихся под ним из страха лиц. С тех пор в жизни русской церкви, несмотря на неколебимую твердость и неизменность в исповедании истин веры, было немало разного рода явлений, которые самими членами ее раз- умелись неодинаково и вызывали одних на безусловное одобрение, иных же на протест, и к окончательному изъ- яснению коих и к успокоению чрез то совести верующих не было действительных средств: так как преобразова- тель не ограничился поставлением преград к общению русской церкви с единоверными ей церквами Востока, но уничтожил и соборные совещания представителей русской церкви между собою, под тем предлогом, что Святейший Синод установлен «во образ непрестающего собора» и следовательно самым существованием сво- им как бы устраняет нужду в каком-либо ином способе церковных совещаний. Преследование совещательного начала в церкви, как известно, было простерто до того, что православным архиереям воспрещено было даже взаимное посещение друг друга в епархиях, и эта мера продолжалась в нашем законодательстве (трудно даже этому поверить) до дней настоящего царствования, которому принадлежит честь ее отмены и возвращения православным епископам такого права, в каком, за ис- ключением их, не отказывалось никому.

    При таких обстоятельствах можно было бы, по- видимому, ожидать более сочувствия к мысли великого Константинопольского иерарха даже и в том случае, если бы у созванного собора не было столь повелительного повода; следовало бы, мне кажется, ухватиться даже за какой-нибудь, хотя бы самый ничтожный, предлог, лишь бы вновь, после столь долгого насильственного и обою- довредного разобщения с единоверными церквами сое- диниться с ними в живом братском совещании и таким образом воскресить в себе в настоящее время уже столь неясное и слабое ощущение нашего вселенского союза, тем более, что за таким актом возрождения соборного начала не могло не последовать оживление его и во вну- тренней жизни нашей церкви, столь издавна призывае- мое желаниями и чаяниями ее воздыхающих чад. Сове- щательное начало, восстановленное в его истинном виде и значении, возвратив русской церкви правильности всех ее жизненных проявлений, тем самым восстановило бы ее из того оскудения духа, которое она в настоящее время испытывает, и само собою открыло бы в ней обильные, временно иссякшие, источники обновления и силы. При этом только условии открылась бы и возможность дей- ствительно успешных и плодотворных преобразований в области нашего церковного управления, которые до сих пор как-то никому не удавались, вовсе, заметим, не по недостатку добрых намерений или ревности и даже спо- собностей распавшихся на преобразования лиц, а един- ственно вследствие общей почти утраты ясного разуме- ния требований и смысла истинной церковной жизни. И не только в собственной области церковного управления, но и вообще в жизни нашего общества и всего народа возвращение русской церкви утраченного ею, по случай- ностям истории, начала совета и взаимного общения не- сомненно отразилось бы великими и неожиданными по- следствиями; в настоящее время мы не имеем никаких способов измерить величину и исчислить количество тех потерь, которые все мы вместе и каждый из нас по- рознь несем вследствие оскудения духа в жизни нашей церкви и важность которых раскрылась бы пред нашими очами сама собою, вместе с возвращением нашим к ее оплодотворяющим источникам.

    Притом же, кроме этих общих и быть может не всем равно внятных побуждений желать созвания собора православной Церкви мы имеем к тому и другие впол- не определительные и для всех одинаково вразумитель- ные причины; ибо есть немало без собора нерешимых, а между тем настоятельно требующих решения вопросов первой важности. Так, например: вот уже более 200 лет, как у нас су- ществует раскол, и с тех пор, как он возник впервые, до самых последних дней наша церковь постоянно изыски- вала против него разного рода меры. В ряду этих мер первое по важности место принадлежит, без всякого со- мнения, учреждению единоверия.

    Первая мысль о его учреждении явилась, как из- вестно, в ту пору, как наше правительство, а за ним и наша Церковь, сознали неудобство и вред прежних крутых мер и ожесточенного тона обличительных со- чинений против раскола и признали за благо обратить- ся к иным, более свойственным духу Церкви способам кроткого и вразумительного увещания и искреннего обмена мыслями относительно причин, отделяющих та- кую значительную часть русского народа от общения с православной Церковью. С той самой минуты, как во взаимных объяснениях прежние ругательства и клятвы заменились мирными и беспристрастными рассужде- ниями о предмете разделения, вдруг оказалось, что для целой половины пребывающих в расколе (для поповцев) людей не существовало никакой причины к отделению от Церкви, кроме далеко зашедшей вражды и озлобле- ния. Те содержимые раскольниками обрядовые особен- ности (двуперстное сложение, сугубая аллилуйя, семь просфор, начертание имени Спасителя и т. п.), которые представлялись до того времени действительным пре- пятствием к соединению и которые на самом деле были только предлогом разделения, — при совершенно со- гласном с Церковным воззрением поповцев на все основ- ные истины православного исповедания, явились, по от- ложении вражды, в их истинном значении, то есть почти равными нулю и во всяком случае не препятствующими общению Церкви с теми, кто содержит эти особенности обряда, не соединяя с ними никакого противного уче- нию Церкви рассуждения. Тогда решились предложить старообрядцам свободу в употреблении этих особенно- стей, лишь бы они в свою очередь оставили свои пре- вратные мнения об усвоенном нами обряде и признали бы над собою власть Церкви и ее иерархов. На условии этих взаимных уступок и состоялось, благодаря, с одной стороны, ревности и искусству митрополита Платона и архиепископа Никифора Феотоки, с другой — усилиям Никодима Стародубского, Сергия Иргизского и иных лучших людей старообрядства, примирение с Церковью значительного числа раскольников и впоследствии осно- вание так называемой единоверческой церкви*.
    ____________________
    * Мы употребили выражение «единоверческая церковь» по укоренившему- ся обычаю; на деле же особой церкви единоверческой нет (есть одна и та же соборная и апостольская Церковь), а есть отдельные единоверческие приходы подчиненные вместе со всеми другими одному и тому же епископу, а вместе и Святейшему Синоду, но получившие право на употребление осо- бенностей старого обряда (прим. Т. И. Филиппова).

    Но так как содержание этих самых обрядовых разностей было предметом суждения и осуждения с клятвою бывшего в Москве при царе Алексее Михайловиче Великого Собора 1666—67 годов, на котором, кроме московского па- триарха, присутствовали два восточных, Паисий Алек- сандрийский и Макарий Антиохийский, со множеством иных меньшего чина представителей единоверных нам церквей, — разрешение же употребления сих разностей имело от одного Святейшего Синода — власти сравни- тельно с собором низшей: то нельзя было не опасаться, чтобы противники мира с Церковью не обвинили нас в превышении власти и не сочли данного русскою цер- ковью благословения на содержание в единоверческой церкви двуперстного сложения и других тому подобных предметов недостаточным для отмены тех клятв, кото- рые на сторонников сего обряда были наложены собо- ром 1666—67 годов. Но еще важнее то обстоятельство, что этой отмены в подлежащем порядке на самом деле не последовало (ее и не могло быть без нового большого собора, так как только большая церковная власть может отменять постановления меньшей власти, а не наоборот), и что вследствие того всякий старообрядец, сознавший заблуждение своего толка и склонившийся к переходу в Церковь на основаниях единоверия, если только он вни- мательно изучал предмет, неизбежно встречался и доны- не встречается с затруднительным вопросом о значении наложенных собором 1666 — 67 годов клятв, юридиче- ски еще не отмененных, но только игнорируемых как теми, которые вступают в общение с Церковью, удержи- вая осужденные собором особенности обряда, так и са- мою русскою церковью, которая принимаете таких лиц в свое общение. Что этот вопрос затрудняет даже самых искренних и просвещенных людей из старообрядческого общества, доказательством тому, в числе многих других примеров, может служить, между прочим, пример недавно приобретенного Церковью знаменитого инока Павла Прусского (ныне настоятеля московского едино- верческого Никольского монастыря), который уже по окончательной победе над всеми другими сомнениями в истине Церкви, долгое время оставался еще в мучитель- ном недоумении пред этим совместным существованием благословения и клятвы, и только путем крайне тягост- ных усилий мог преобороть наконец свои нравственные затруднения. Но то, что оказалось трудным даже для та- кого ревностного и беспристрастного искателя истины, для многих неизвестных нам честных и искренних душ, но не столь сильных волею и умом, без всякого сомнения послужило и еще послужит препятствием неодолимым.

    Устранить окончательно этого рода препятствия к духовным приобретениям Церкви мог бы только ее об- щий собор, который один имел бы полное и бесспорное право, рассмотрев дело вновь и убедившись в необходи- мости отмены запрещения, наложенного некогда при об- стоятельствах, в настоящее время уже не существующих, придать этой отмене силу действительного церковного постановления. Вместе с сим и единоверческая церковь вышла бы из ее настоящего неопределенного положе- ния, которое, как известно, придает повод к существенно важным пререканиям даже между православными пи- сателями и которое составляет главную причину мало- плодности ее учреждения. Я не смею брать на себя ру- чательства в том, что соборное решение, состоявшееся в указанном мною смысле, имело бы своим непременным последствием многочисленные обращения из раскола в православие: успех дела не всегда зависит от правды дей- ствующих, и его в подобных случаях следует всегда пре- доставлять промышляющему о своей Церкви Богу. Но то несомненно, что достижением такого результата русская церковь исполнила бы лежащий на ней священный и повелительный долг, что важнее самого успеха.

    В свою очередь, и в греческой церкви нашлись бы вопросы, требующие соборного рассмотрения и решения. Известно, например, что в настоящее время в русской церкви существует совершенно иное, чем в греческой, правило о способе принятия в лоно православия приходящих от латин: у нас их принимают, говоря языком церковных правил, вторым чином, то есть чрез миропомазание, между тем как на Востоке их перекрещивают, то есть, принимают по первому чину, который древнею церковью установлен был только для людей самых крайних заблуждений. Известно также и то, что некогда мы сами латин перекрещивали; по крайней мере, такое правило было установлено, как всеобдержное, на соборе 1621 года, бывшим при патриархе Филарете, который, возвратившись из томительного девятилетнего польского плена, не мог соблюсти нравственного равновесия в своем суде о поляках и их вере (тем более, что в то время вся русская земля носила еще свежие следы зверского ляшского опустошения и осквернения ее святынь) и, под влиянием сих событий, признав поляков и ради их всех латин крайними еретиками, постановил со всем собором Русской Церкви принимать приходящих от них к Церкви не иначе, как на условии перекрещивания.

    Но на соборе 1666—67 годов, когда этот вопрос вместе со многими другими был предложен общему рассмотрению, представители восточных православных церквей нашли в Постановлении собора 1621 года явную несоответственность со степенью латинских погрешностей против Церкви и неравномерность по отношению к другим отступившим от Церкви обществам и сектам.

    Посему, сославшись на пример древней церкви, которая даже македониан и ариан принимала не первым, а вторым чином, и на постановление Константинополь- ского собора 1484 года, коим установлялось для прихо- дящих от латин миропомазание, и, наконец, на письма Марка Ефесского, который при всей своей твердости в преследовании латинских заблуждений считал доста- точным принимать обращающихся от этих заблуждений вторым чином, собор постановил, чтобы и русская цер- ковь, согласно с общим правилом всех единоверных ей церквей, следовала впредь такому порядку. Между тем менее чем через сто лет после этого со- борного решения, православный Восток сам изменил это- му преподанному нам указанию и в 1756 году под влияни- ем крайнего раздражения против бессовестных действий латинской пропаганды постановил на соборе, в котором участвовали три патриарха, принимать латин в Церковь не иначе, как первым чином. И вот с тех пор восточные православные церкви следуют в этом деле тому порядку, который некогда их же представителями был обличен и устранен из церкви русской. Очевидно, что на созванном по мысли патриарха Григория соборе православной Церк- ви мы могли бы по отношению к этому вопросу оказать нашим восточным братьям такую же услугу и помощь, какую мы сами получили некогда от них.

    Важности этого вопроса (не говоря уже о том, что всякое исправление неправильного обычая весьма важ- но само по себе как восстановление истины, независимо от его последствий) и устранения существующей между восточными церквами и русскою в сем деле разности не следует от себя скрывать. О ней можно судить, между прочим, по тому влиянию, какое она имела на судьбу из- вестного русскому обществу английского ученого богос- лова Палмера.

    Этот знаменитый последователь того направления в англиканской церкви, которое было создано известным доктором Пьюзеем, внимательно приникнув к изучению творений Отцов Церкви и церковной древности, при- шел сначала к тому убеждению, что изо всех ныне су- ществующих христианских церквей единственною хра- нительницею чистого апостольского предания и вообще богопреданной истины должна быть признана восточная православная Церковь, часть которой составляем и мы, и, по-видимому, был на один шаг от перехода в православие. Но, встретившись с существующим между восточными церквами и русскою разномыслием в таком предмете, ко- торый, кроме своего безотносительного значения, имел особую важность лично для него (ибо от него, как от человека, обращающегося к Церкви от заблуждения, ни- сколько не меньшего сравнительно с латинским, на вос- токе требовали второго крещения), он отступил от своего намерения и, не имея возможности по своим убеждениям оставаться в церкви англиканской, как протестантству- ющей, решился перейти в католичество, — не по тому, чтоб он признал латинскую церковь единственно истин- ною (нет! он все таки остался при той мысли, что восточ- ная Церковь имеет пред нею несомненное преимущество по чистоте догмата и обряда), но потому, что он утратил самое верование в существование на земле такой церкви, и вследствие того решился условно пристать к такой из древних апостольских (по учреждению) церквей, в среде которой думал обрести более удовлетворения для своего деятельного духа*.
    ____________________
    * Последние слова мои указывают на то, что приведенная выше причина перемены в настроении Пальмера не была единственною; но несомненно то, что она была первою и привела за собой другие, из совокупности коих он и вывел свой неправильный итог (прим. Т. И. Филиппова).

    Без сомнения, и этого одного опыта было бы впол- не достаточно для того, чтобы поспешить с отменой Постановления собора 1756 года; но необходимость его безотлагательной отмены представится нам в особенности настоятельною, если мы примем в соображение, что столь строгое по отношению к разномыслящим правило восточных церквей может при случае сделаться действительною преградой к соединению с нею целых иноверных обществ. Припомним недавний опыт с мелхитами (сирийскими и египетскими греко- униатами), которые в начале истекающего десятилетия выразили желание обратиться к православной Церкви и действительно присоединились к ней в числе несколь- ких тысяч душ, но при этом ни под каким видом не хо- тели допустить, чтобы над ними было повторено таин- ство крещения; так что восточная церковь поставлена была в весьма тягостное затруднение выбирать между приобретением столь значительного числа верующих и соблюдением содержимого ею правила. И хотя она ре- шилась, — не без предварительного, впрочем, колеба- ния, — поступиться сим правилом, выше его поставив дело общения с ищущими ее христианами, но все-таки она не могла не испытать при этом некоторого нрав- ственного затруднения, неизбежно соединенного с на- рушением не отмененных уставов.

    Во сколько же раз должны увеличиться эти затруднения, если дело дойдет до решительных переговоров (на что наши восточные братья имеют, по-видимому, несомненную надежду) о соединении с православною церковью армян, а за ними и других монофиситских церквей, яковитской и коптской, и наконец, членов ан- гликанской церкви, которые не могут предъявить ника- ких прав на то, чтоб им, по отношению к чину приятия в Церковь, оказано было предпочтение пред латинами (так как армянское и вообще монофиситское заблуж- дение было предметом суждения Вселенского Собора, халкидонского, и признано ересью, чего о латинских отступлениях Церковь еще не постановляла, англи- канская же церковь выделилась из той же латинской), а между тем, конечно, не согласятся подчиниться услови- ям первого чина.

    Не может быть ни малейшего сомнения в том, что наши восточные братья при свете церковных канонов, к коим они питают такое глубокое и достойное наше- го подражания благоговение, и при помощи указаний истории не затруднились бы признать несостоятель- ность недавно и совершенно случайно проникшего в их уставы правила и что им нужен был бы только какой- либо повод к тому, чтобы подвергнуть его новому и тщательному пересмотру. Наилучшим же поводом к тому было бы, очевидно, созвание задуманного вселен- ским патриархом Григорием собора, который не только счел бы долгом произвести этот пересмотр, но и имел бы право постановить со властью новое по этому во- просу постановление. Созвание этого собора, без сомнения, оживило бы сношения с православною церковью, с одной стороны, армян, о стремлении коих к сближению с нею русские читатели могли узнать из помещенного в переводе с греческого в «Христианском Чтении» за 1868 год весьма за- мечательного рассуждения митрополита Хиосского Гри- гория, с другой стороны — членов англиканской церкви, о намерениях коих печатано было в русских повремен- ных изданиях сравнительно гораздо более. Не останав- ливаясь на подробном рассмотрении этих двух вопросов из боязни продлить без меры свое и без того некраткое рассуждение и отдалиться еще более от его главного предмета, я ограничусь лишь простым замечанием, что каждый из означенных вопросов по своей важности заслуживал бы соборного рассмотрения Церкви.

    Но, конечно, впереди всех других вопросов стоял вопрос болгарский. И если для его благополучного решения и в то время лучшим и единственным (как показали последствия) средством было соборное его рассмотрение, то в настоящую пору созвание для этой цели собора является необходимостью еще более настоятельною.

    Мы видели, что патриарх Константинопольский отверг решение Порты и не подчинился султанскому Фирману, который вторгается в область его неприкосновенных прав. При этом святейший Григорий не нашел даже нужным входить в разбор этих оснований, которые предложены Фирманом для учреждения независимой болгарской церкви, считая эту сторону дела второсте- пенными подробностями, но устремил всю силу своего veto прямо против права Порты создавать своею властью новые автокефальные церкви. На этой почве патриарх стоит твердо и, как ясно показывает двукратный протест его против торжественно выраженной воли султана, он решился не уступать насилию. Между тем, тайно руководящие направлением болгарского вопроса лица, и во главе их французский константинопольский посол, по справедливости счи- тающий издание Фирмана плодом и торжеством своего дипломатического искусства, склоняют собравшихся в Константинополь болгарских епископов неотлагательно образовать из себя синод и вступить ,в действительное обладание теми правами, которые даровал им Фирман. При этом они рассчитывают на то, что за таким шагом болгарских иерархов последует непременное отлучение их и всех тех, кто с ними, от общения с церковью. Для врагов наших, конечно, было бы в высшей степени вы- годно создать из болгар новое религиозное общество, хотя по исповеданию и православное, но находящееся вне действительного союза с прочими православными церквами, и чрез такое одинокое и отчужденное поло- жение среди православного мира, поставленное в необ- ходимость искать опоры вне этого мира, у его исконных и нераскаянных врагов.

    Можем ли мы остаться равнодушными зрителями того насилия, которому подвергается первенствующий иерарх нашей церкви, и тех опасностей, в которые вовле- кается болгарский народ предательскими внушениями, имеющими единственною целью духовную разлуку его с православным миром, главнейшим же образом с нами? Ответ на этот вопрос может быть только один. Но так как прямым своим влиянием дать делу другое направление мы, очевидно, уже не можем, и никакого другого средства к выходу из облака облежащих нас затруднений у нас нет, то не остается, по моему мнению, ничего более, как испытать то единственное сред- ство, в силу которого до сих пор не перестает верить святейший Григорий и которое действительно может представить совершенно неожиданные и отсюда не- видные способы соглашения и, по выражению блаженно почившего митрополита Филарета, с края пропасти подвинуть к спасению.

    В греческих газетах есть, как я слышал, достоверное известие, что патриарх Григорий имеет намерение вновь обратиться к Святейшему Синоду и подкрепить свое предложение о созвании собора новыми убедительными доводами. Правда, в настоящее время осуществление этой мысли представляет гораздо более затруднений, чем в пору первого обращения патриар- ха. Теперь Порта может с большим для себя удобством ссылаться на первоначальное отклонение Святейшим Синодом мысли о соборе и на издание Фирмана, кото- рое может даже приписать, в известном смысле, этому отказу. Труднее будет действовать и на Болгар, полу- чивших от Порты давно искомые ими права и взираю- щих на церковную сторону вопроса с тем же печальным легкомыслием, с каким смотрели и продолжают смотреть на нее мудрецы наших фельетонов. Наконец, и в среде самой восточной церкви возникли весьма важные смуты (я разумею дела Александрийской патриархии), которые, конечно, не представляют лишнего удобства для созвания собора. Но патриарх Григорий не считает, как видно, и этих препятствий неодолимыми.

    Как будет принято Святейшим Синодом это новое обращение вселенского патриарха, угадать трудно; несомненно одно, что отказ Святейшего Синода от перво- го приглашения не может связать свободы его нового постановления, так как с того времени произошло в положении вопроса столь важное изменение и возникли совершенно новые обстоятельства, которые могут внушить и новые намерения, по слову премудрости: последние помыслы паче первых.

    Письмо к Ивану Федоровичу Нильскому

    Семейная жизнь в русском расколе. Исторический очерк раскольнического учения о браке. Вып.I и II экстраординарного профессора С.-Петербургской Духовной Академии И. Нильского. Спб., 1869.

    М{илостивый} Г{осударь}.

    Исполняя обещание, данное мною на вашем диспуте (25 октября), возобновляю с вами свою беседу, которая, к великому моему сожалению, не могла продолжаться изустно столько времени, сколько было бы нужно для предложения вам всех недоумений, возбужденных во мне содержанием вашего ученого труда, и для ваших на мои вопросы разъяснений.

    Кстати, позволю себе при этом заметить, что как ни хороша была ваша вступительная речь и как ни заслуженны были вызванные ею рукоплескания, тем не менее, она своею продолжительностью нанесла явный ущерб состязанию, которое составляет главную цель и душу публичной защиты рассуждений, писанных для получения ученых степеней, и которого пределы должны были, против воли возражавших вам лиц, значительно стесниться, причем и самые прения не могли не утратить некоторой доли ясности и вразумительности для присутствовавшего собрания.

    Уже г. Коялович1, возражавший передо мною, испытывал на себе невыгодные последствия указанного обстоятельства; на мне же они должны были отразиться с особою силою. Поздний час* и общее утомление, в особенности ваше, расстроили весь план моих возражений, задуманных мною в известной последовательности и взаимной связи, и побудили меня ограничиться предложением вам лишь одного (из многих) вопроса, относящегося к учению о браке знаменитого беспоповского писателя прошлого века Ивана Алексеева. Упоминаю о встреченных мною препятствиях с тою, собственно, целью, чтобы обратить внимание вашего досточтимого академического общества на необходимость принять меры к отстранению подобных неудобств на будущее время. Для монологического изложения сокровищ вашей учености можно найти иной путь: для этой цели устраивайте публичные чтения, на которых, после такого блестящего успеха первых двух академических** диспутов, я уверен, будет собираться множество посетителей; а время, отмеренное для ученых прений, отдавайте целиком на предмет его прямого назначения, на живой обмен мыслей между составителями ученых рассуждений и их читателями, в особенности такими, которые не принадлежат к вашей корпорации. Участие в академических состязаниях лиц, посторонних академии и вообще духовно-учебному сословию, должно принести великую обоюдную (для академии и общества) пользу, и я почитаю особенным для себя счастьем, что на мою долю выпала честь по- чина в этом взаимном умственном общении ученого учреждения и общества. Обратимся к моим возражениям.
    ____________________
    * Я начал свои возражения в четверть пятого, после с лишком трехчасового ожидания в очереди (прим. Т. И. Филиппова).
    ** Первый диспут в Петербургской Духовной Академии происходил в конце сентября; Иван Васильевич Чельцев, профессор церковной истории, за- щищал в нем с большим успехом диссертацию «Древние формы символа веры», написанную им на степень доктора (прим. Т. И. Филиппова).

    1. Прежде всего, я имел намерение, которое теперь и исполняю, заметить вам, что в вашем рассуждении есть весьма важный, по моему мнению, пропуск, а именно: в нем нигде не предложено полного и ясного определения правильного или, что одно и то же, православного понятия о таинстве брака; между тем как в сочинении, которое посвящено изложению столь многоразличных учений о брачной тайне (первоначального учения всего беспоповского согласия, оставшегося впоследствии и доныне пребывающего в обществе федосеевцев; учение Ивана Алексеева и его ближайших последователей, новоженов; учения Василия Емельянова, Гавриила Скочкова других последователей покровской часовни и пр.), строгая и твердая постановка схемы православного брака составляла, как мне кажется, явную и настоятельную необходимость, а потому отсутствие оной я позволяю себе назвать прямым и немаловажным недостатком вашей книги.

    Тех отрывочных и по разным местам вашего сочинения разбросанных замечаний об этом предмете, которые читателю приходится самому извлекать и сопоставлять между собою, чтобы дойти до какого-либо, и при том все-таки не нашего, а своего вывода (не говоря уже о том, что некоторые из этих замечаний находятся в непримиримом взаимном противоречии), слишком, во всяком случае, недостаточно для читателя, которого вы, поставив лицом к лицу с Иваном Алексеевым, Гавриилом Скочковым, Филиппом Осиповым, оставляете затем его собственным средствам, нисколько, или, по крайней мере, весьма мало помогая ему в таких трудных, вами самими устроенных, встречах.

    Вы можете мне на это заметить, что всякий, приступающий к чтению такого серьезного по своему предмету историко-богословского труда, каков ваш, обязан по ма- лой мере, помнить свой катехизис и его главу о браке; но в том-то и дело, что того сжатого изложения сущности и принадлежностей таинства брака, какое предложено в катехизисе, на этот случай оказывается точно так же слишком мало. Понятие о браке есть понятие сложное, в коем каждая составная часть имеет свое особенное, ей только принадлежащее, значение. Эти составные ча- сти суть: а) взаимное, непринужденное соизволение на брак жениха и невесты; б) согласие, при известном воз- расте жениха и невесты, их родителей и в) священносло- вие или, по-нынешнему, венчание вступающих в брак в церкви. Так как взаимное соотношение сих моментов и их относительная важность были предметом суждения и жарких споров между представителями различных бес- поповских обществ, коих воззрения излагаются в вашей книге, то объяснить ее читателю истинное значение этих моментов в составе брака и чрез то дать ему ясное руко- водство к оценке каждого из тех видов брака, с коими вы его знакомите, было, повторяю, вашею несомненною обязанностью. Без этого вашему читателю приходится или поверить вам на слово, когда вы говорите ему, что такой-то вид брака правилен, а другой неправилен, или же приняться самому за самостоятельное исследование предмета, или наконец остаться со своими неразрешен- ными недоумениями.

    Равным образом вам, по моему мнению, следова- ло бы войти в ближайшее рассмотрение и некоторых других, к понятию об истинном браке относящихся, вопросов, как, например, о том, в какой мере для правильности брака необходимо: а) чтобы вступающие в правильный брак лица принадлежали к православной церкви и б) чтобы совершающие брак священнослужи- тели были православны; ибо об этих двух условиях пра- вильности бракосочетания в книге вашей предлагаются как от имени беспоповских писателей, так и от ваше- го лица разного рода мнения, одно другим взаимно не проверенные и потому ни к какому определительному заключению не приводящие.

    Напрасно вы стали бы возражать на это, что един- ственная цель вашего сочинения заключалась в исто- рическом изложении развития в беспоповщинском об- ществе учений о брачной тайне, и что затем собственно критически разбор того или другого из этих учений в состав вашей задачи вовсе не входил. Во-первых, я и не требую от вас подробной полемики с каждым из пред- ставителей беспоповщинских учений, а только уста- новления ясной руководительной схемы брака, которая уже сама собою, без дальнейших с вашей стороны ука- заний, освещала бы вашему читателю тот путь, кото- рый вы заставляете его проходить если не в совершен- ных потьмах, то в весьма густых сумерках. А затем, если бы и действительно исключительное намерение вашего труда состояло только в историческом, чисто объективном, изложении возникавших в беспоповщин- ских согласиях учений о браке, то и в таком случае вам невозможно было бы, по моему мнению, обойтись без установления подобной схемы, не нанося тем явного ущерба достоинству вашего сочинения. Значение како- го бы то ни было исторического явления может быть понято и объяснено не иначе, как посредством сопо- ставления его с каким-либо высшим, над всем рядом однородных с ним явлений господствующим началом; в таком сопоставлении явления с его законом преимущественно и выражается тот элемент суждения, кото- рый дает сочинению право на именование ученой дис- сертации (рассуждения) и при отсутствии которого оно неизбежно обращается в нестройную груду — rudis et indigesta moles — фактов и данных, не связанных в одно целое никакою общею мыслью (идеей) и набросанных без порядка и плана, по русской пословице: «Клади в мешок — дома разберем».

    К чести вашего сочинения нужно сказать, что оно вовсе не чуждается этого критического элемента, как вы усиливались, в явный себе ущерб, доказывать на диспуте г. Чельцеву и отчасти мне. Г. Чельцевым были прочитаны на диспуте несколько таких отрывков из вашей книги, из которых свидетели ваших с ним прений могли убедить- ся, что в суждениях своих о некоторых явлениях в жиз- ни беспоповцев и их учениях вы не соблюли даже той меры спокойствия и беспристрастия, которая была бы обязательна не только для объективно-исторического, но и для чисто критического изложения предмета. Что элемент критики, к сожалению не упорядоченный и не опирающийся на строго приводимое начало, занимает в вашей книге очень заметное место, это не трудно дока- зать подлинными из нее выписками и ссылками на ваши положения, представляющие итог (далеко, впрочем, не полный) сказанного в книге.

    На стр. 11 выпуска I, говоря о браках, которые со- вершались в обществе отделившихся от церкви ревните- лей старого обряда на самых первых порах их отпадения, вы отзываетесь об этих браках таким образом: «Так как на первых порах на стороне раскола было немало лиц священных, то, по всей вероятности, защит- ники старины без особых затруднений вступали в бра- ки помимо православной церкви. И если мы возьмем во внимание всю малозначительность тех обрядовых раз- ностей, исполнения коих раскольники требовали как не- пременного условия для правильности брака, то, кажет- ся, не погрешим, если скажем, что браки раскольников, совершавшиеся по старопечатными требникам священ- никами, державшимися старых обрядов, сначала были браками в сущности дела правильными».

    В этих словах, как вы сами, без сомнения, согла- ситесь, заключается не просто историческое изложение того, как совершался брак у раскольников в первоначаль- ную пору их отделения от церкви, а также и суждение о нем как о браке, в существе дела правильном, несмотря на то, что он совершался, как вы сами выразились, поми- мо православной церкви. Второе положение ваше изложено в следующих словах: «Иван Алексеев, автор книги «О тайне брака», при- знавая необходимым для заключения брака церковное венчание, понимал в то же время брак не как таинство, но как естественный, или по крайней мере гражданский, союз двух лиц разного пола, только неразрывный; он требовал венчания брака не по существу дела, а для со- блюдения формы, и в этом случае показал себя истым раскольником».

    О том же писателе на стр. 122—123 выпуска I вы говорите, что Иван Алексеев, этот «раскольник, которого мы привыкли считать жарким ревнителем старины и буквы, еще в первой половине прошлого столетия за- говорил о браке, подобно современным нам ревнителям женской эмансипации». Это уже не только суждение, но даже решительный приговор, несправедливость коего я постараюсь доказать при дальнейших с вами объяснениях. На стр. 259 того же I выпуска, изложив учение о бессвященнословном браке руководителей общества покровской часовни (поморцев) и сущность их полемики с федосеевцами, вы присовокупили от себя: «Поморцы, довольствуясь для заключения своих браков благословением наставника-мирянина, хотя бы и соединенным с прочтением канона, апостола и еван- гелия и с пением молебна, очевидно, не придавали бра- ку значения таинства, а смотрели на него просто как на гражданский союз».

    Слова эти представляют не что иное, как ваш соб- ственный вывод об учении поморцев, и потому точно так же относятся к области суждения, равно как и отзыв ваш на стр. 182 выпуска II о воззрении на брак федосеевского писателя 50-х годов нашего века казанца Филиппа Оси- пова, о котором вы выразились так: «3а исключением несчастного заблуждения, будто ныне уже последние времена мира и царство антихриста, будто церковь православная — церковь еретическая, все остальные рассуждения Филиппа Осипова верны и опи- раются на почву церковного предания». На стр. 75 выпуска II, говоря о беспоповцах, кото- рые в 40-х и 50-х годах нашего века венчались в православных и единоверческих церквах, без присоединения к церкви, по принуждению власти, и замечая при этом, что они поступали так «не по искреннему побуждению, но из страха, поневоле!» и что «таким образом, благослове- ние церкви часто раздавалось людям, которые не только не уважали его, а напротив, положительно ни во что не ставили»; немного ниже, на стр. 80 того же выпуска, вы присовокупляете к сему, что «в прошлое царствование под влиянием разных обстоятельств учение о необходи- мости брака более и более усвоялось поморскою беспопо- вщиной и выражалось не только в форме бессвященнос- ловных, или сводных брачных союзов, заключавшихся по благословению родителей и наставников, но и в виде правильных браков, освящавшихся молитвами православных и единоверческих пастырей».

    То есть, браки лиц, которые повенчаны в православном или единоверческом храме, хотя бы лица эти к истинной церкви и не принадлежали и даже ставили совершаемое над ними священнословие решительно ни во что, вы все-таки признаете правильными. Согласитесь, что и это — суждение; правильное или нет, об этом речь впереди.

    Итак, не я, а точные выписки из вашей книги и ваших положений, которые я счел долгом привести в подтверждение своего первого возражения и к которому я буду постоянно возвращаться при дальнейших с вами состязаниях, несомненно свидетельствуют не только о некотором присутствии в вашей диссертации элемента критики (что, повторяю, вам было бы слишком невыгодно и отрицать), но даже о том, что ни один из видов брака, в вашем сочинении рассмотренных, не оставлен вами без вашего личного о нем суждения и критического отзыва о степени его правильности.

    А так как степень правильности того или другого вида брака определяется, по моему, конечно, и по вашему убеждению, большим или меньшим приближением его к понятию о браке, содержимому церковью, то обстоятельное и по возможности полное изложение того, в чем, по учению церкви, состоит самая сущность таинства брака, какое значение имеет, в частности, каждая из выше упомянутых составных частей сего понятия и какие вообще условия необходимы для правильного бракосочетания, входило, еще раз скажу, в круг несомненных обязанностей писателя, предлагающего обществу «исторический очерк раскольнического учения о браке».

    Такое изложение было бы в высшей степени полезно не только для вашего читателя, которому оно помогло бы в правильной оценке изображенных вами явлений из жизни беспоповщинских обществ, но и для вас самих: оно должно было предостеречь вас от немаловажных ошибок и немалочисленных противоречий с самим собою и предотвратить ту сбивчивость терми- нологии, которая составляет характеристическую черту вашего сочинения. II. Второе мое замечание касается вашего отзыва об учении Ивана Алексеева, о котором во втором положе- нии, выше вполне приведенном, а также на стр. 122—123 выпуска I, вы выразились: будто бы он брак не признавал таинством, а смотрел на него как на естественный, или, по крайней мере, на гражданский, союз двух разного пола лиц, только неразрывный, и что, признавая священ- нословие необходимым не по существу дела, а только для формы, он явил себя истым раскольником и даже со- общником тех учений, которые проповедываются совре- менными нам ревнителями женской эмансипации. Этот отзыв я считаю, во-первых, неверным; во- вторых, оскорбительным для памяти деятеля, которого, несмотря на его религиозные заблуждения, мы не можем не уважать как восстановителя в обществе беспоповцев попранного ими начала семейной жизни; в-третьих, не- согласным с вашими собственными словами о характере учения и деятельности Ивана Алексеева, сказанными в другом месте вашей книги.

    Вы говорите, что Иван Алексеев считал брак не таинством, а естественным или гражданским союзом; но во всей вашей книге, исполненной многоразличных вы- писок и ссылок, я не нашел ни одного подлинного слова Ивана Алексеева о том, чтобы он сам предлагаемый им брак не считал за таинство и чтобы в замену бывшего в Христовой церкви таинственного союза мужа и жены, во образ союза Христа с церковью, он предлагал новый, им самим вымышленный, брак естественного или граждан- ского характера. И я беру на себя смелость утверждать, что такого отзыва о браке, сделанного от лица самого Ивана Алексеева, вы не отыщете во всем обширном его сочинении, и что ваши слова представляют таким об- разом не им самим формулированное учение о брачном союзе, а вами за него сделанный вывод из его соображе- ний, за правильность коего ответственность лежит ис- ключительно на вас.

    Данные, из которых сделан вами этот вывод, собра- ны во 2 главе I выпуска вашего сочинения; позвольте вас пригласить рассмотреть их вновь вместе со мною и затем рассудить, приводят ли они необходимо к тому заключе- нию, на котором остановились вы, или есть возможность, не выходя из их круга, прийти к иному, даже совершен- но противоположному выводу. При этом чтобы прямее и ближе подойти к решению занимающего нас вопроса, начнемте с рассмотрения того, чем, собственно, вызвано было знаменитое сочинение Ивана Алексеева «О тайне брака» и какой потребности беспоповских обществ соот- ветствовала его главная мысль. После приговора Московского собора 1666—1667 гг. и по наложении им на последователей старого об- ряда нерешимых и безвозвратных клятв, коими было утверждено и запечатлено конечное отлучение старооб- рядцев от общения с церковью, та часть раскола (бес- поповщина), о которой у нас речь, пришла, как извест- но, к такому убеждению, что «существующее время, со всеми обстоятельствами, самое последнее», что в мире воцарился уже противник Божий, и св. церковь «без ве- сти бысть»; что вместе с гибелью благочестия исчезло и правильное священство и что «за рассыпанием руки освященных» не может быть и совершения установлен- ных церковью тайн. Исключение было допущено ими только для двух из седьми таинств: крещения и покаяния, которые по нужде могут совершаться, по их мне- нию, и без священства, простецами. На этом основании они провозгласили учение о безусловной невозможно- сти совершения в их обществе брака и о всеобщем обя- зательном девстве, и не только не допускали брачного сочетания между лицами, принадлежавшими к их со- гласию изначала, но даже и обращавшихся к единомыслию с ними супругов, венчанных в церкви, разводили, по их выражению, «на чистое житье».

    Вот против этого-то мнения начальных беспопо- вских учителей* и выступил сперва со своей устною проповедью, а потом и со своею книгой, Иван Алексеев, возмущенный до глубины души теми последствиями, к коим неизбежно должно было привести и действительно привело беспоповцев учение о принудительном девстве или, лучше сказать, безбрачии, и стал учить, что к допу- щенным уже всеми беспоповцами изъятиям относитель- но крещения и покаяния следует присоединить новое ис- ключение в пользу таинства брака: ибо, вопреки мнению прежних учителей беспоповского толка, и брак, точно так же, как крещение и покаяние, может, по его мнению, быть вполне правильно (в виде таинства) совершаем при безусловном отсутствии на земли правильного священ- ства. Я не вхожу здесь в рассмотрение того, правильно ли было воззрение Ивана Алексеева, так как у нас пока не о том речь. Ведь и та мысль беспоповцев, что они имеют право совершать без священника таинства крещения и покаяния, не может быть признана справедливою; тем не менее, никто не решится на этом основании утверждать, что беспоповцы не считают крещения и покаяния цер- ковными тайнами; если бы не считали, им незачем было бы их и совершать.
    ____________________
    * Впрочем, и между первоначальными наставниками беспоповского согла- сия были люди, признававшие необходимость брака и семьи, как, напри- мер, Вышатин и Феодосий Васильев, родоначальник нынешних бракобор- цев (прим. Т. И. Филиппова).

    А потому можно опровергать как их учение о способе совершения крещения и покаяния, так и понятие Ивана Алексеева о сущности и условиях пра- вильного брака; но из-за этого приписывать ему воззрение на брак как на союз естественный или гражданский, чуждый благодатного таинственного освящения, значит внести в заключение то, чего не дано в посылках.

    Иное дело ошибочно думать о таинстве, и иное отвергать его: разность в степени и характере того и дру- гого заблуждения очевидна и при том весьма значитель- на. Например, латинская церковь неправильно мыслит и учит о совершении таинства евхаристии, допуская опре- сноки, лишая мирян чаши и отступая от издревле храни- мого в церкви предания о самом времени пресуществле- ния даров; между тем, никто вследствие сего не скажет, что эта церковь не признает евхаристии за таинство и что она отвергает самое пресуществление, как кальвинисты.

    Поповское согласие сманило к себе в 1846 году не- достойного православного митрополита, и способами, всем известными, восстановило в своей среде, через сего странного священноначальника, высшую иерархическую степень, которой ему недоставало и которая явилась ис- точником нужного для сего согласия священства2. Одной минуты беспристрастного размышления достаточно, чтобы признать неправильность такой нечаянно возник- шей иерархии; но никому, однако, не придет на мысль выводить из этого, что поповцы считают рукоположение не таинством.

    Что Иван Алексеев сам почитал предлагаемый им брак за таинство, тому свидетель вся его книга, начиная с ее заглавия: «О тайне брака». Весь подвиг его жизни и все намерение его ученого исследования в том только и состояли, чтобы обществу беспоповцев, которые потому единственно и отвергали брак, что он, по их мнению, не может быть совершен без правильного священства, до- казать, что, напротив того, и при отсутствии истинно- го священства вполне возможно совершение брака как таинства. Именно: брака как таинства; ибо что касается гражданского брака, то и говорить нечего, что он может быть совершен без священника: тут нечего было бы и доказывать, и не надо было бы предпринимать тех дальних странствий и усидчивых книжных изысканий, на кото- рые обрек себя еще с отроческого возраста Иван Алек- сеев. И способ доказательств, и самый источник их был бы в таком случае иной: зачем бы Ивану Алексееву, если б он вздумал предлагать брак гражданский, искать под- тверждения своей мысли в Большом Катехизисе или в Кормчей, где ни о каком другом браке, кроме признавае- мого церковью, следовательно, таинственного и благо- датного, не может быть и речи? Зачем ссылаться на Дио- нисия Ареопагита и на свидетельства ветхозаветной и новозаветной истории?

    Да и кому бы стал он предлагать гражданский брак? Обществу, которое все условия своей жизни определяло началом религиозным или церковным и которое одной минуты не потратило бы на разговор о браке гражданском, ни на что ему не нужном? Ведь вы сами же говорите в положении 3-м, что искание выгов- скими поморцами в первой половине прошлого века, ар- хиерея на востоке было вызвано главным образом вопро- сом о браке. Не ясно ли из этого, какой брак, освященный или гражданский, был нужен беспоповскому согласию? Все дело в том, что Иван Алексеев путем своих изыска- ний дошел до такого заключения, что сущность таин- ства брака состоит не в священнословии, совершаемом в церкви иереем, а инде, именно: во взаимном соизволе- нии, или как он выражается, «в любовных слогах» жени- ха и невесты, а также в согласии на брак их родителей (до известного возраста брачующихся), и в том первоначально изреченном Божием глаголе: «да будет два в плоть едину». Церковному же священнословию, надобности в коем он, впрочем, нисколько не отвергал, Иван Алексеев придавал значение второстепенное, как действию, коим выражается, с одной стороны, общественное признание совершаемого брака, с другой, обязательство вступаю- щих в брак пред обществом хранить брачный союз не- разрывно и честно. «Треми, — говорит он, — согласии составляется брак: согласием родителей, согласием же- ниха и невесты и согласием общенародным».

    Каким же путем дошел Иван Алексеев до такого за- ключения? Во-первых, в разных учительных книгах он нашел, как говорите вы сами3, такие определения брака, в которых не говорится о существенном значении для него пресвитерского венчания и в которых, по-видимому, по- дается та мысль, что единственным основанием брака служит первоначальное Божие благословение, данное в лице Адама и Евы их потомкам, и затем взаимное согла- сие желающих вступить в брак, выраженное словами пе- ред свидетелями; Так, в Большом Катехизисе на вопрос:
    «Что есть брак» дается такой ответ: «Брак есть тайна, ею же жених и невеста от чистыя любве своея в сердцы своем усердно себе изволят и согласие между собою и обет сотворят, яко производительно, по благословению Божью, во общее и неразделимое сожитие сопрягаются: яко же Адам и Ева, прежде падения и без плотского сме- шения, прав и истинный брак иместа; и есть сопряжение мужа в жены в законном чину, в сожитие нераздельное, иже от Бога приемлют особне сию благодать, дабы дети добре и христиански родили и воспитали и да соблюдутся от мерзостнаго блудного греха и невоздержания».

    А на вопрос: «Кто есть действенник тайны брака», в том же Катехизисе дается такой ответ: «Первое убо сам Бог, яко Моисей боговидец пишет: и благослови я Господь Бог, глаголя: «раститеся и множитеся и напол- няйте землю, и обладайте ею», еже и Господь в Еванге- лии утверждает, глаголяй: «яже Бог сочета, человек да не разлучает». Посему сами брачующиеся сие себе тайну действуют, глаголющее «аз тя посягаю в жену мою, аз же тя посягаю в мужа моего: аки сам кто продается, сам есть вещь и купец, сице и в сей тайне сами себе продаются и предаются оба себе купно в сию честную работу».

    С другой стороны, Иван Алексеев несущественное в составе таинства брака значение священнословия вы- водит из того соображения, что церковь во все времена принимала супругов, приходивших в ее лоно от ересей, иудейства, даже от язычества, не совершая над ними та- инства брака и сожития сих супругов, равно как и де- торождение их, всегда признавала благословенным и не имеющим нужды в каком-либо восполнении, наравне с браком, совершенным в церкви, и с деторождением, от церковного брака последовавшим, и таким образом бра- ку, заключенному не только в еретическом обществе, но даже и вовсе вне христианства, усвояла известную свя- щенную силу. «Вси святых апостолов и святых отец правила, — пишет Алексеев, — и всея святыя церкве обычаи и исто- рии свидетельствуют, елико приемляху браки от еллин, еликия от еретик, якоже в введении и невведении, вси равно в церковь неповторно, не разведше, приемляхуся; зри, колико быша сего во дни арианства, во дни едино- вольных еретик, во дни иконоборства, егда вси грады, вся страны в то принуждахуса: обаче ни едина история не помяне, чтобы браковенчании в тех еретиках право- вернии или повторялися, или не принималися»4.

    «Видим, — пишет он в другом месте, — яко по-еллински, яко по-жидовски, такожде по еретически браки восприявше, церковь Божия равно в приятии поступает, о чем весь народ христианский, пришедый от оных в по- знание истины, свидетельствует наши словеса не ложна быти. Аще же кои в познавше свет евангельского разума и потом случаем каким либо браковенчашася в ерети- ках, и тако браковенчанно паки со женами возвращахуся к соборной церкви, не разведше, ниже второвенчанно в соборную приимахуся церковь, и не токмо приимахуся таковии, но и призывахуся»5. Наконец, в другом еще месте своего сочинения Алексеев говорит:
    «Тайна брака не так от церковного действа силу имать, как от Божияго оного содетельства и Божих оных словес... Посему церковь неразнственно все браки имяше.... И от всякого языка, аще от еллин, не знающих Бога, аще от жидов и аще от еретиков праходящия со своими их браки приемлет в том же действе, точию бы в них было законно по коегождо обычаю совокупление.

    Прочия же тайны, кроме сея единыя, святая церковь не приемлет»6. Прошу вас вникнуть в последние, курсивом напеча- танные, слова: неужели из них неясно, что Иван Алексе- ев не исключал брака из числа седьми церковных тайн, а напротив, считал его именно одною из этих тайн, но только находил в ней известную, выше объясненную, особенность?

    И так все, что вы могли бы с некоторым правом сказать об учении Ивана Алексеева на основании вами же самими приведенных данных, не простирается да- лее следующего: что он брак понимал как одно из бого- преданных церковных таинств, но заблуждался лишь в определении его сущности и в уменьшении того значения, которое в составе брака принадлежит соб- ственно иерейскому венчанию. Я сказал: «с некоторым правом», ибо и это заключение, уже далеко не столь для Ивана Алексеева предосудительное, потребовало бы доказательств, которые должны были бы состоять в опровержении всех приведенных им в подтверждение его мысли доводов; а между тем этого опровержения в вашей книге нет.

    Мало того. Если говорить строго, то вы, именно вы, не имели настоящего права сделать даже и такой отзыв о сущности учения Ивана Алексеева. Почему вы пред- лагаемый им брак считаете не только неправильным, но даже вовсе исключаете его из ряда таинств? Собственно, потому, что Иван Алексеев, полагая сущность таинства не в священнословии, обращался за ним к той церкви, ко- торой сам не признавал истинною, между тем как такое, не в истинной силе, а только условно и с ограничением приемлемое священнословие, совершаемое священником иноверным, таинства составить очевидно не может. Но если так, то позвольте вас спросить: на каком же основа- нии вы считаете, что браки раскольников, совершавшие- ся (на первых порах их отпадения) помимо православной церкви священниками, державшимися прежних обрядов, были браками, в существе дела правильными?7 Чем же эти браки правильнее тех, которые за- ключались по учению Ивана Алексеева? Между ними общее то, что и там, и здесь в брак вступали расколь- ники, то есть люди, за оградою св. церкви стоящие и, следовательно, действительного участия в ее таинствах принять неспособные; разность же в том, что браки со- вершались и священниками, от церкви отлученными, между тем как браки Ивана Алексеева благословлялись священниками православными. Таким образом, раз- ность обращается еще в выгоду учения Ивана Алексее- ва. За что же вы к нему столь безмерно строги, тогда как к заблуждениям более важным являете столь же без- мерное снисхождение? Собственными силами согла- сить эти противоречия я не мог, и буду с нетерпением ожидать ваших объяснений.

    Но верх несправедливости по отношению к Ивану Алексееву составляет сделанное вами приравнение его учения к учениям современных нам ревнителей женской эмансипации8. Стремления этих ревнителей, как известно, состоят в том, чтобы в вопросе о союзе между лицами разного пола их личному чувству и влечениям предоставить пол- ную и ничем не ограниченную свободу не только до всту- пления их в этот союз, но и по заключении оного: пока обоим вступившим в такой союз лицам нравится жить вместе, они живут; как скоро одному из них перестало это нравиться, он может с правом искать нового союза, столь же мало для него обязательного, как и первый, и так далее, смотря по темпераменту, до третьего, седьмого, двадцатого, сотого, без малейшего при этом помышления и заботы о нравственном состоянии и внешней судь- бе покидаемых им лиц и даже прижитых с ними детей. Один из самых известных и наиболее обаятельных типов последователей сего учения представлен в роман Жорж Занд «Лукреция Флориани», именно в образе этой самой Лукреции. Что же она такое? Эта женщина, еще в цвете лет и в полном блеске своей красоты, является в начале романа окруженною четырьмя малютками, рожденными ею от четырех еще живых отцов, преемствовавших друг другу, и затем вступает в связь с пятым любовником, развитие коей и составляет содержание романа. Прави- ла, которыми она руководствовалась в своих сближени- ях с отцами своих детей, состояли в том, что она никогда не отдавалась без увлечения. Об одном из своих бывших друзей она выражается так: «Я его прогнала».

    Потрудитесь же примирить к этой схеме отношений между полами учение Ивана Алексеева и скажите, что вы нашли между ними общего? Разве не сами вы нарисовали нам так живо чистый нравственный образ этого деятеля, который еще в детском возрасте стал ощущать безобразие нравов своего общества и, едва переступив черту отрочества, отправляется уже за раз- решением возбужденного в его уме томительного во- проса в далекие и трудные странствия, предлагает свои недоумения на рассмотрение знаменитым наставникам своего согласия и предается неутомимым исследовани- ям всех доступных ему книжных источников, в надеж- де почерпнуть оттуда убеждение в вечном пребывании тайны брака; наконец, по достижении своей цели, остается сам непричастным браку, конечно не гнушаясь им, но отстранив тем всякое подозрение в своекорыстии своей проповеди? И все это при цветущей молодости, красоте, обширном уме и познаниях и в высшей степе- ни приятном нраве, наконец, при громкой известности, одним словом, при всевозможных благоприятных усло- виях для заключения брака.

    Что же, повторяю, здесь общего с учениями и дей- ствиями современных эмансипаторов женщин? И не вы ли сами, говоря о браке Ивана Алексеева, заметили, что он почитал брак союзом хотя и гражданским только, или естественным, но, во всяком случае, неразрывным? Да что же вооружает эмансипаторов такою непримири- мою ненавистью к церковному браку, как не его нераз- рывность? Все остальное, т. е., то, что он совершается в церкви и благословляется священником, хотя тоже не нравится эмансипаторам; но на эту сторону они смотрят гораздо легче, как на предмет, не имеющий большого значения, как на малостоящую дань суеверию и общему невежеству. Главный же порок церковного брака состоит, по их мнению, именно в его неразрывности, с которою у них и не может быть мира.

    Уж если вам непременно хотелось параллели меж- ду учением женских эмансипаторов и беспоповских наставников, то мне странно, как вы не остановились на ком-нибудь из федосеевцев, например на Илье Алексее- виче Ковылине? Тут сходство по крайней мере в отно- шении к образу действия весьма близкое; и вся разница, мне кажется, в том, что федосеевцы грешат, но кают- ся, а последователи эмансипационных доктрин делают то же самое и этим гордятся, так что их можно бы, по- жалуй, назвать некающимися федосеевцами. Близость этого сходства давно уже замечена, и я знаю, что она кидается в глаза людям с простым, но ясным взглядом на вещи. Я помню давнюю в Москве происходившую беседу, в которой одним юным последователем Жорж Занд развивалось с большим жаром и увлечением уче- ние о женской эмансипации и по окончании которой один из присутствовавших (московский купец) кратко, но выразительно заметил: «Понимаем! Это, значит, по Илье Алексеевичу»!

    Сказанного доселе, я полагаю, достаточно для того, чтобы подтвердить мою выше выраженную мысль о неверности и несправедливости по отношению к Ива- ну Алексееву вашего отзыва о свойстве предлагаемого им брака; остается показать, что этот отзыв противоре- чит вашим же собственным словам о том же предмете. А для этого довольно будет, как я думаю, сослаться на стр. 149-ю выпуска 1-го вашей диссертации, где говоря о действии проповеди Ивана Алексеева на беспоповское общество, вы выразилась так: «Потому ли, что учение защитников всеобщего девства со всеми основаниями, на которых оно утвержда- лось, будучи сопоставлено с учением Ивана Алексеева о браке, являлось в глазах людей непредубежденных и беспристрастных слишком натянутым и фальшивым, или потому, что нужда брачного сожития слишком живо чувствовалась невольными девственниками вследствие господствовавшего в среде их разврата, — только все, что было в беспоповщине более честного и способно- го на принятие слова истины, стало на сторону Ивана Алексеева и готово было воспользоваться его советами в устроении своей жизни». Каким же дивом слово истины оказалось на стороне Ивана Алексеева, который, по вашему мнению, призна- вал брак не за таинство, а за гражданский союз, сходился в своем воззрении на брачный союз со взглядами рев- нителей женской эмансипации и в этом именно пункте своего учения явился, как вы выразились, «истым рас- кольником»? Слово истины и гражданский брак! Слово истины и эмансипация женщин! Слово истины и истый раскол! Наес non cohaerent.

    «Странная некая влагаеши во ушеса наши» — скажу я с древними Афинянами и в недоумении своем, из которого сам выйти не умею, взываю к вам их же слова- ми: «да слышим тя паки о сем».

    III. Третье возражение мое относится к вашему за- ключению о бессвященнословном браке, который вве- ден был в среду беспоповского согласия наставником покровской часовни Василием Емельяновым, и кото- рый вы считаете (положение 6) в сущности одинаковым с браком Ивана Алексеева и только по форме представ- ляющим «новый шаг на пути удаления раскольников от церковного предания». Изложив сущность учения наставников покровской часовни и главные черты их полемики с федосеевцами, вы остановились на следую- щем заключении об относительном достоинстве учения того и другого толка.

    «Если, — говорите вы, — смотреть на дело без- относительно к тем следствиям, к коим приходили федосеевцы и поморцы, то нельзя не сознаться, что преимущество остается на стороне первых. Федосе- евцы в понимании брака стояли на строго церковной почве и признавали брак таинством, которое может совершить только пастырь церкви; между тем как по- морцы, довольствуясь для заключения своих браков благословением наставника-мирянина, хотя бы и с прочтением канона, апостола и евангелия, с пением молебна, очевидно, не придавали браку значения та- инства, а смотрели на него просто как на гражданский союз. Но если обратить внимание на те уклонения от нравственных начал, к которым неизбежно вели раз- личные воззрения на брак федосеевцев и поморцев, в таком случае невольно приходится стать на сторону последних, потому что сожительство с одною избран- ною женщиною, хотя бы только на основании одного гражданского союза все же лучше и выше блуда с пе- ременными любовницами»9.

    Здесь повторяется вами та же самая ошибка, которую вы допустили в своем отзыве об учении Ивана Алексеева и которая мною рассмотрена уже с достаточ- ною подробностью. И Василию Емельянову с его после- дователями, как выше Ивану Алексееву, вы приписыва- ете взгляд на брак не как на церковное таинство, а как на естественный или гражданский союз. А между тем достаточно раскрыть наудачу любую страницу Катало- га, или же Исторического словаря Павла Любопытного (с которыми, замечу, вы так часто справлялись), чтобы найти там ясное опровержение вашего отзыва и положи- тельное подтверждение той мысли, что наставники по- кровской часовни признавали брак именно таинством, и притом таким, коему суждено сохраниться в церкви (церковью они почитают, разумеется, свое согласие) до кончины века. Так, например, исчисляя в своем Каталоге* сочинения поморского учителя Ивана Филиппова, Павел Любопытный седьмым, по своему счету, его произведением показывает: «Ясное, убедительное и духом благочестия дышущее показание или врачество злочестивым брако- борцам, уверяя их и Духом Божиим, гласящими везде: что законный брак в Христовой церкви (а не граждан- ский, как вы говорите) будет существовать вечно, и он совершаться может навсегда свято (т. е. как священное таинство) единым того существом, кроме хиротонии (бу- дучи предмет случайной принадлежности) и благословлением сопрягающихся родителей».

    В том же самом Каталоге** в числе творений Гавриила Ларионовича Скочкова под числом 2-м показано: «Трогательное и живое, духом убеждения в Христовой любви исполненное увещание к грубым федосианцам и филипповцам о явном их заблуждении в бракоборстве: что сия тайна во Христовой церкви вечно имать пребывать, доколе мир сей существует, и что она может совершаться свято (заметьте, опять свято, следовательно, как таинство) хиротонии».

    Итак, нет сомнения, что учители и последователи покровской часовни проповедовали и учили о браке как о церковной тайне и уверяли только, что это таинство может быть совершено без священника, собственным своим существом (то есть, взаимным изволением жениха и невесты) и благословением родителей лиц, вступающих в брак. Вот пункт, на котором вам предстояло вступить в борьбу с писателями покровской часовни и который вы, однако, обошли, не дав битвы.
    ____________________
    * По рукописному списку, принадлежавшему Валентину Федоровичу Серебренникову, лист 41 обор. (прим. Т. И. Филиппова).
    ** Тот же самый список, лист 32 (прим. Т. И. Филиппова).

    А между тем в приведенных вами самими цитатах из сочинений покровских учителей вам сделан был вызов самый решительный, так что ваше уклонение от полемики (чем бы вы его ни изви- няли) производит впечатление, для вашего сочинения не совсем благоприятное, тем более, что вы не просто умал- чиваете об этом вопросе, а позволяете себе отвергать вы- вод покровцев, не дав себе труда опровергнуть предвари- тельно те доказательства, на коих этот вывод основан. На стр. 242-й выпуска 1-го вашего сочинения читается, между прочим, следующее место:
    «К свидетельству св. Дионисия* поморцы присовокупляли свидетельства Матвея канониста и Севаста Арменопула10, из которых (говорите вы) будто бы видно, что даже в IV веке, при Василии Великом, браки заключалась без священнословия: «Матвей канонист, писал Скочков, в гл. 8-й, в толковании 38-го правила Василия Великого, явственно показует, яко тогда упоминаемые им браки кроме всякого священнословия состояшася. То же и Севаст Арменопул в книге 8-й объясняет, яко тогда с соизволением, а не с священнословием, браки состояша, но зазрения ни от правил ни от закона, ни от кого не бывало».

    Вы сказали: «будто бы видно», — стало быть, сами такого мнения, что ни из Матвея канониста (по-русски — правильника, по прозванию, Властаря11), ни из Севаста Арменопула, вовсе видно, чтобы было когда-либо такое время, когда бы браки совершались единым соизволением, без священнословия. А между тем Скочков совершенно прав, и ссылка его, по крайней мере, на Матвея Властаря (Арменопула я не имею под рукою) совершенно верна и находит себе подтверждение в других церковных писателях, на которых Скочков не сослался, вероятно, по незнанию.
    ____________________
    * Дионисия Ареопагита, на коего ссылается в подтверждение своей мысли и Иван Алексеев (прим. Т. И. Филиппова).

    38-е правило св. Василия Великого, о изъяснении коего Матвеем Властарем идет речь, содержит в себе следующее постановление: «Дочери, без воли отца последовавшие, блудодей- ствуют, если же родители примирятся, то дело приемлет исцеление; не прямо же восстановляются в общение, но да будут под епитимиею три года». Толкуя это правило, Матвей Властарь говорит: «38-е Великого Василия правило: подвластных (по возрасту, родителям) дочерей, которые мимо воли своих отцев предали себя любовникам в общение брака, судить, как блудниц. Но если бы, говорит, родители с ними помирились и сожительство их с любовником и растлителем приняли, то сначала бывшее беззаконным чрез последующее соизволение родителей должно (по мнению св. Василия) исправиться (на условии трехлетней епитимии). Но тогда единым соизволением брак составлялся; в наше же время он без священнословия не состоялся бы». Еще яснее, в том же самом смысле, выразился об этом другой знаменитый истолкователь священных правил, Феодор Вальсамон, при изъяснении того же 38-го правила св. Василия Великого.

    Сказавши, что, в случае примирения родителей с дочерьми, предавшими себя в общение брака без воли родителей, бывшее сначала зло исправляется последующим соизволением родителей, так что блуд переходит в брак и что это последующее соизволение делает брак правильным, Вальсамон присовокупляет к этому: «Но это, как мне кажется, имело место (собственно, в то время), когда брак составлялся единым соизволением. Ибо ныне, когда он совершается с священнословием, если бы родители и изъявили согласие, брак с священнословием не последовал бы ранее истечения трехлетней епитимии».

    Итак, ваше «будто бы» решительно не удалось, и Скочков имел, как вы видите, полное право утверждать, что, по свидетельству Матвея канониста, во время св. Василия Великого «браки кроме всякого священносло- вия состояшася». Свидетельство Матвея подтверждает- ся (кроме Севаста Арменопула, на которого ссылается Скочков тоже, можно думать, не без основания) древ- нейшим сравнительно свидетельством наиболее уважа- емого и обстоятельного толковника церковных правил, сперва номофилакса и хартофилакса Великой церкви, а впоследствии патриарха антиохийского Феодора Валь- самона12, и оба эти свидетельства весьма замечательны по своей форме: ни Вальсамон, ни Матвей Властарь, как вы, вероятно, заметили, вовсе и не усиливаются до- казывать, что в прежние времена брак составлялся без священнословия, а указывают на это с совершенным спокойствием и твердостью как на общеизвестный в их время факт, в достоверности которого не было ни ма- лейшего сомнения. Таким образом, Скочков на основании приведенных им свидетельств ставил перед вами и вообще перед нашею богословскою наукой следующее ученое положение: «Если в истории истинной Христовой церкви дей- ствительно было такое время, когда вполне правильные, в смысле церковном, браки составлялись единым соиз- волением, без священнословия, а между тем такого вре- мени, когда бы брак в церкви не почитался за таинство, никогда не было, то отсюда вывод ясен, и вопрос о без- условной невозможности брака, как таинства, без свя- щеннословия решается отрицательно».

    И на этот вопрос наша наука, по крайней мере от вашего лица, не предложила не только вполне удовлет- ворительного решения, но даже вовсе никакого ответа, если не считать за ответ ваше косвенное «будто бы». А между тем, это был пункт для генерального сражения; здесь требовалась вся ваша ученая энергия, чтобы до- казать (если только доказать это вы считаете возможным), что священнословие не только теперь, но и во все времена христианской истории составляло существенную и необходимую сторону таинства брака. Если же этого доказать нельзя, то вам предстояло, по крайней мере, объяснить вашим читателям, когда и при каких условиях введено в церкви священнословие брака, по- чему оно сделалось необходимостью и каким образом, по введеннии священнословия, в него было перенесено, так сказать, средоточие брачного таинства, причем, брак в наше время без священнословия и состояться не может… как говорит Матвей канонист.

    Вы этого не сделали; не знаю, сделал ли за вас кто другой. Думаю, что нет. А до тех пор, пока этого не сде- лано, вы не имели, по моему мнению, никакого права не только приписывать наставникам покровской часовни воззрение на брак как на естественный или граждан- ский союз (что во всяком случае останется несправед- ливым), но даже считать предлагаемую им схему брака неправильною. Иное дело мы, то есть, лица, не писавшие об этом предмете ученых исследований: с нас до- вольно знать, что церковь в наше время не знает и не предлагает верным иного брака, кроме священнослов- ного. И как, по выражению св. Феофилакта Болгарско- го, «почивает веровавший от иудей, егда слышит яко от Давида есть Христос», так и нам, пребывающим в общении и послушании церкви, достаточно знать, что церковь учит так, а не иначе, чтобы не искать другого брака. Но вы не просто верующий член церкви; вы — ученый исследователь, по доброй воле избравший пред- метом своего ученого труда раскольническое учение о браке и, следовательно, обязанный отвечать достойным науки образом на всякое, а тем более на столь важ- ное, приражение противных учений. Вывод из вышеизложенного для нашей науки не совсем лестный. Но я покаюсь перед вами, что он доставляет мне не одно огорчение.

    Меня всегда возмущало наше легкомыслен- ное отношение к ученым исследованиям раскольниче- ских писателей, которых мы, с легкой руки Феофана Прокоповича13 привыкли обзывать огулом «тупыми и грубыми сумасбродами, и единой части христианского исповедания не знающими, но токмо обманою просто- го народа чреву своему служащими, сущими атеиста- ми, прямыми безбожниками»* и которые между тем не редко удивляют беспристрастных читателей обширною начитанностью и необыкновенным прилежанием в сво- их изысканиях, которые, прибавлю, того же самого Фе- офана (в вопросе о поливательном крещении, по поводу коего он их и наградил исчисленными эпитетами) уме- ли поставить au pied du mur14, обличив его неправильное мнение о равночестии поливательного и погружатель- ного крещения непререкаемыми свидетельствами о по- стоянном хранении в церкви исключительно погружательного способа крещения. Мне всегда казалось, что с раскольников будет и того, что они вытерпели в тече- ние 200 лет от направленных на них карательных мер в области жизни гражданской и общественной; науке же, как бесстрастному судилищу истины, не приемлю- щей лица, неприлично идти по следам страстей и узких практических воззрений; на ее суде нет ни раскольника, ни еретика, а есть только их мнения, с которыми она и должна ведаться в мере своих сил. Справедливость в суждениях и отзывах — это minimum наших обязан-- ностей по отношению к противникам. И потому настоящий урок, данный в вашем лице всем нам, я считаю не бесполезным.
    ____________________
    * Истинное оправдание правоверных христиан, крещением поливательным во Христа крещаемых. 1724 г (прим. Т. И. Филиппова).

    IV. В вашем 5-м положении выражена та мысль, что учение Ивана Алексеева о браке могло найти себе последователей среди беспоповцев, только благодаря тому обстоятельству, что в первой половине прошлого столетия некоторые православные причты решались, по разным побуждениям, нарушать закон о венчании раскольников не иначе как после предварительного присоединения их к церкви и по новоисправленным требникам. Закон, о котором вы здесь говорите, выражен в двух указах Святейшего Синода, последовавших в 1722 году, 15 мая и 16 июля, из коих в первом сказано: «В брачных раскольников с православными сочетаниях лице раскольничье православному сопрягаемое, пер- вое да приимет церкви святой обещание с присягою; обоих раскол держащих лиц не венчать»; а во втором: «Раскольники, ежели похотят детей своих венчать от православным иереев, и таковых православным иере- ям венчать по чину церковному и по новоисправлен- ным требникам, как и прочих православных, точно брачущихся обязывать присягою и сказками, что им впредь расколу не держать, но быть в содержании пра- воверия твердым и с раскольниками никакого согласья не иметь» и т. д.

    Эти указы, подтвержденные еще новым Указом 21 марта 1736 года, преграждали последователям Ивана Алексеева путь к совершению приемлемых ими бра- ков: так как они искали бракосочетания в православных церквах вовсе не с тем, чтобы войти в соединение с цер- ковью, а единственно для удовлетворения потребности, которая средствами их собственного согласия удовлет- ворена быть не могла, и при этом ставили непременным условием, чтобы священнословие брака совершалось по древнепечатным (иосифовским) книгам15.

    «Но, к радости Алексеева и его последователей, — замечаете вы, — в то время, когда издавались указы с предписанием венчать раскольников не иначе, как по церковному чину и новоисправленным требникам и по присоединении их к православию, между православ- ным духовенством было немало лиц, который считали распоряжения власти, чего бы они ни касались, не для них писанными, или, по крайней мере, за пенязи16 гото- вы были нарушать их при всяком удобном случае». Что этот отзыв не есть клевета на православное духовенство первой половины прошлого века, а сущая правда, тому доказательством приводится у вас упор- ное неисполнение духовенством всех епархий (кро- ме Московской и Нижегородской) Высочайшего указа 1716 года «О сборе во всем государстве штрафа с неис- поведавшихся и о переписи и обложении раскольников двойным окладом против их платежей». Упорство это доходило до того, что, несмотря на новое подтвержде- ние об исполнении этого указа от имени Синода и Сена- та, к концу того же 1716 года потребовался новый под- твердительный указ Святейшего Синода «о присылке надлежащих бородачам и раскольникам ведомостей», и что за всем тем по всем этим указам «достодолжного исполнения не учинено». Прежде всего, позвольте вам заметить, что сопро- тивление этим и тому подобным указам со стороны епархиальных духовных проистекало не из одного ко- рыстного потворства раскольникам, а также и из пря- мого сочувствия части тогдашнего духовенства к старо- обрядчеству, о чем и сами вы свидетельствуете (Вып. I, стр. 154 и далее), так что влияние пенязей в этом деле едва ли справедливо ставить на первый план.

    Затем, об- ратите внимание на содержание и цель указа, от испол- нения коего устранялось духовенство: взимать денеж- ный штраф с лиц, не бывших на исповеди. Положим, что Петру I, как вы справедливо замечаете, нужно было много денег на флот, на шведскую войну, вообще на его преобразования; но не могло же нравственное чувство строителей тайн Божиих не смущаться тем, что одна из сих богопреданных и священнейших тайн была постав- лена в такое неприличное и оскорбительное соприкос- новение с фискальными целями государства. До какой степени живо чувствовалась в народе неестественность этой связи между святыней и налогом, можно заключить из того, что устранение оной было одною из первых за- бот старообрядцев, пришедших впоследствии, во време- на Екатерины II и Павла I, к сознанию необходимости воссоединения с церковью. Статья 13-я прошения, по- данного самими старообрядцами митрополиту Платону и послужившего основанием ныне существующему еди- новерию, состоит в следующем требовании: «При старообрядческих церквах иметь троечастные книги; но во время святых постов, если кто из старооб- рядцев, по каковым-либо встретившимся обстоятель- ствам, на исповеди и у причастия св. тайн не будет, тако- вых ко взысканию с них штрафных денег не выписывать, а о том никуда не представлять, но да судят о том ду- ховные их отцы по священным правилам. Если же кто, по нерадению, или пренебрежению, или другим незакон- ным причинам, уклоняться будет от оныя святыни, тако- вых записывать в особые книги и наказывать епитимию и другим духовным исправлением».

    Относительно сего требования митрополит Платон, представляя свои предположения об учреждении еди- новерия на усмотрение Святейшего Синода, дал от себя такой отзыв: «Хотя на сию статью и можно согласиться, но как штрафные деньги собираются в казну, то сие зависит от благоусмотрения Святейшего Синода. А если б и все православные от оного денежного штрафа были осво- бождены, а наказуемы б они были за духовное престу- пление духовными епитимиями, сие бы сходственное было с духовным прегрешением». Далее, нельзя оставить без внимания и того обстоя- тельства, что переписывать «бородачей» приходилось людям, которые сами носили бороду. И если даже теперь, через 150 с лишком лет, это странное преследование по- чтенного народного обычая представляется напрасным и оскорбительным насилием, которому так и хочется про- тивопоставить по крайней мере строгость запоздалого исторического осуждения, то каково же было современ- никам той эпохи, когда гонимые властью особенности народного обычая получили значение символа, и в осо- бенности тем из них, которые, как, например, духовные лица, принуждались к участию в этом преследовании? Итак, хотя ваши показания о недостатке усердия местного духовенства первой половины прошлого века к исполнению означенных указов вовсе не клевета; но в них есть, по моему мнению, во-первых, та ошибка, что «пенязям» отведено в этом деле слишком видное место, а во-вторых, явное преувеличение в том, будто бы ду- ховенство того времени считало не для него писанными все распоряжения власти, чего бы они ни касались. Что- бы доказать это последнее положение, вам нужно было бы привести какие-либо новые данные. Из тех же явле- ний, на которых вы основали свой вывод, такого заклю- чения вывести решительно нельзя, а можно заключить лишь одно, что иные меры, исходившие от церковной власти во времена Петра I, принимались духовенством весьма несочувственно и потому встречали в нем вместо готовности к исполнению явную холодность, а иногда и прямое противодействие.

    Впрочем, эти замечания, относящиеся не прямо к предмету нашего состязания, я привел только кстати, так как мимо их лежала дорога. Главное же, о чем я хотел просить вашего разъяснения по настоящему пункту, состоит в следующем: если вы так строго осудили духовенство первой половины прошлого века за совершение выше описанных браков, то, разумеется, потому, что вы эти браки считаете неправильными; ибо в противном случае пришлось бы заключить, что Святейший Синод запрещал совершение браков православных, чего вы не говорите и чего не только не было, но, очевидно, и быть не могло. В чем же состояла неправильность этих браков? Без сомнения, в том, что они совершались над лицами, которые к церкви присоединены предварительно не были, а потому и права на участие в таинствах церкви иметь не могли.

    Я со своей стороны не имею ничего сказать против той мысли, что эти браки были существенно неправильны; но я не могу понять, как можете держаться такого мнения вы.

    Из вашей книги мы узнаем, что в 40-х и 50-х годах нашего столетия, когда правительство было занято изысканием наиболее действительных против раскола мер, признано было полезным и возможным разрешить венчание в православных и единоверческих церквах таких лиц, которые до венчания, во время венчания и после венчания были и оставались раскольниками, и если решались принимать церковное бракосочетание, то единственно по принуждению власти и по чувству самосохранения.

    Говоря о таких браках (стр. 159 вып. II), вы выразились таким образом: «Жаль только, что епархиальная власть, равно как и Святейший Синод, отказывали в подобных просьбах о повенчании раскольнических супругов в православных церквах, на том основании, что «венчание в православ- ной церкви лиц обоего пола, в расколе пребывающих и к православной вере не обращающихся, указами 1722 года мая 31 и 1736 года марта 21 воспрещено».

    Если вы изъявляете сожаление о медлительности Святейшего Синода в этом деле, то очевидно, что вы- шеописанные браки вы признаете правильными; ибо я не могу допустить мысли, чтобы вы сожалели о недо- статке в церковной власти решительности на допущение действий неправильных. Впрочем, в другом месте вашей книги, выше мною приведенном, признание этих браков правильными выражено вами в форме весьма опреде- лительной, не допускающей ни малейшего сомнения в сущности вашего воззрения на этот предмет. «Таким образом, — говорите вы в заключении главы 2-й выпуска II, — в прошлое царствование под влияни- ем разных обстоятельств учение о необходимости брака более и более усвоялось поморскою беспоповщиной и выражалось не только в форме бессвященнословных или сводных брачных союзов, заключавшихся по благословению родителей и наставников, но и в виде правильных браков, освящавшихся молитвами православных и единоверческих пастырей».

    Позвольте же вас спросить, чем эти браки правильнее тех, которые совершались в православных храмах последователями Ивана Алексеева и за которые вы предаете суду и негодованию читателя священников прошлого века? Неужели тем, что в прошлом веке эти браки были воспрещены, а в нынешнем разрешены? Но разве возможно вопрос о правильности того или другого вида брака поставить в зависимость от случайных распоряжений местной церковной власти и считать один и тот же вид брака, пока он запрещен, неправильным, а когда раз- решен, правильным? Очевидно, нет; правильность брака, как и всякого другого церковного таинства, определяется такими условиями, которые относятся к его сущности; и если заключенный брак по сущности своей оказался бы правильным, то он оставался бы правильным и за- прещенный; если же он в существе был неправилен, то будет неправильным и разрешенный. Не только власть местной церкви, но решительно никакая власть в мире не может присвоить себе права признавать богопре- данные таинства, от начала христианства до последних дней, неизменно в одном и том же разуме содержимых всеми верными, унаследовавшими сей священный залог своего спасения и блаженного упования от св. апостолов, исповедников и вселенских учителей веры, правильны- ми или неправильными, по своему усмотрению. В таком деле не может быть, по апостолу, ей и ни.

    Ведь если, по-вашему, признавать такой брак пра- вильным, то личное расположение и настроение прием- лющих таинство придется поставить ни во что, между тем как им, собственно, и привлекается всегда готовая снизойти и только ожидающая призвания освящающая благодать таинства. А между тем расположение, с каким беспоповцы приступали к совершавшемуся над ними в 40-х и 50-х годах, против их воли, таинству брака, очень хорошо из- вестно. Вы сами изображаете его в следующем виде: «Те из них, кои венчались (в православных и едино- верческих церквах), делали это не по искреннему убеж- дению, но из страха, поневоле, и, таким образом, благо- словение церкви часто раздавалось людям, которые не только не уважали его, напротив, положительно ни во что не ставили»17.

    И после этого все такие браки правильны? Да не бу- дет! Как вы не заметили, что и разрешившая их власть отнюдь не признавала их правильными? Ведь в вашей же книге мы читаем, что указы о повенчании сих браков давались епархиальными начальниками только для соб- ственного их руководства, с тем чтобы это разрешение не предавать гласности и браки повенчанных в церкви раскольников записывать не в общие метрики, а в особые тетради; что разрешение венчать эти браки давалось, по выбору, сперва одной губернии, а потом другой, по сооб- ражению местных условий, иногда вопреки убеждению епархиального начальства. Все эти предосторожности и ограничения, вообще, все приемы власти, разрешавшей эти браки, ясно пока- зывают, что подобная мера не считалась и ею самою за правильную, а только за полезную по ожидавшимся от нее последствиям и входящую в разряд таких распоря- жений, которые характеризуются греческим термином: «домостроительства (церковного, разумеется) ради».

    Уж если на то пошло, то скажу вам, что, по моему мнению, ближе к правильным и браки, которые совершались в православных церквах над последователями Ивана Алексеева. Сии последние приступали к церковному таинству по чувству собственной внутренней в ней потребности, нисколько им не гнушаясь, напротив, признавая за ним некоторое священное значение, как ясно видно из следующих, вами же приведенных, слов Ивана Алексеева: «Святая церковь (здесь, разумеется, беспоповское согласие) не умствует о внешней (православной) церкви так, аки бы в ней священных не было молитв, но глаголет молитвы, бываемые в ней, молитвы священные, и вси сосуды и одежды внешния церкви и действа не суть проста, но суть священная»18; между тем как беспоповцы, приступавшие к бракам, разрешенным в минувших десятилетиях, почитали это только уступкою насилию, которую и спешили очи- стить, по возвращении к своим наставникам, надлежа- щим исправлением и епитимиею.

    V. Все, читавшие вашу книгу, с кем только я имел о ней разговор, согласно отзываются с невыгодной для вас стороны о том тоне, в который вы не редко вдаетесь при изображении непривлекательных и предосудительных черт жизни раскольнических обществ. К этим от- зывам вполне присоединяюсь и я, тем более, что, впадая по временам в этот тон, вполне свойственный комеди- ям и водевилям и отнюдь не допускаемый в серьезных ученых рассуждениях*, вы нимало не искупаете своей ошибки потребным для этого искусством, которым в высшей степени владеет другой мой добрый приятель, тоже Иван Федорович (Горбунов). Жребии человече- ские разделены, и лучше всего держаться каждому сво- ей доли, какая она есть, не преступая в предел братень: по-латыни это выйдет: suum cuique19!

    Несоответствие этого тона серьезному содержанию вашего сочинения еще ярче выступает в тех случаях, когда ваш отзыв о том или другом явлении из жизни беспоповцев является притом, и по сущности своей, не- справедливым или, по крайней мере, неравномерным. Так, например, говоря о совершении в беспоповщинском согласии бессвященнословных браков, вы выражаетесь так: «главная фабрикация раскольнических беспопо- вских браков в С.-Петербурге совершалась на Охте, в бывшей здесь покровской молельне»20.
    ____________________
    * Я разумею тут ваши: «ндраву моему не препятствуй» и тому подобные изречения, о коих упоминал, между прочим, в своих возражениях г. Чельцов (прим. Т. И. Филиппова).

    Это и другие сему подобные уничижительные выражения о бессвященнословном браке, во-первых, с вашей же точки зрения, несправедливы, ибо вы почитаете их в сущности одинаковыми с браком Ивана Алексеева, проповедь о коем вы назвали, как показано выше, «сло- вом истины»; во-вторых, неприятны, ибо они приводят на память другие вами же упоминаемые и справедливо осуждаемые выражения (о тех браках) некоторых епар- хиальных архиереев, от коих нашел нужным воздер- жать их даже Святейший Синод.

    Меня в этом деле оскорбляет главным образом то, что подобного выражения никто из нас не позволит себе, говоря о браке, например, лютеранском; между тем как, по суду церковному, он не имеет никакого преимущества перед браком покровской часовни. Как тот, так и другой совершается простецом, т. е. лицом, не имеющим благодати рукоположения, и вся разница, стало быть, в том, что там немец и доктор богословия, перед которым мы чувствуем трепет, а здесь русский простолюдин, которого мы изощряемся презирать сколь возможно глубже. Это презрение проявляется в большей части полемических сочинений, писанных против раскола, где нередко попрекают его настав- ников тем, что они мужики. Эта черта какой-то аристократической брезгливости, носящей на себе печать шляхетских нравов и занесенной к нам, как мне кажет- ся, киевскими и вообще западнорусскими учеными. Не говоря о крайнем неприличии таких попреков, нужно было бы брать во внимание хоть то, что раскольники с необыкновенным искусством умеют обращать эти по- преки в свою пользу, указывая на то, что «худородная мира и уничиженная избра Бог, и не сущая, да сущая упразднит», и на слово фарисеев к слугам, посланным взять Иисуса и не приведшим Его: «еда кто от князь верова во Ны, или от фарисей; но народ сей, иже не весть закона, прокляти суть». Расчетливо ли давать своим противникам новое на себя оружие?

    На этом я прекращаю свое с вами состязание. Хотя запас моих возражений и не совсем еще исчерпан, но я решился опустить те из моих замечаний, которые отно- сятся к частностям и подробностям вашего труда, желая сосредоточить ваше внимание на том, что мне казалось в вашем сочинении наиболее важным. Я счел своею обязанностью как перед наукой, так и перед вами, выразить свое мнение с полною свободой, нисколько не скрывая силы и значения представленных мною возражений, и я уверен, что вы мне не поставите этого в вину даже и в том случае, если бы какое-либо из моих замечаний по- казалось вам не совсем сдержанным по своему тону.

    Признательное приветствие единоверцев Вселенскому патриарху Иоакиму III

    Ваше Всесвятейшество!

    Крайний в Православии пастырь!

    Архиепископ Нового Рима и Вселенский Патриарх!

    Мы, чада Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви, пребывающие в сыновнем подчинении священноначалию церкви русской и в духовном обще- нии веры и любви с прочими повсюду сущими право- славными церквами греко-восточного закона, но содер- жащие некоторые от древнего благочестивого предания дошедшие до нас особенности местного русского обря- да, приемлем дерзновение — через настоящее послание наше — предстать пред Вашим Всесвятейшеством с изъявлениями нашей благоговейной преданности и признательности. Виною нашему благодарению и самому посланию послужила радостная весть, что Ваше Всесвятейшество разрешили и благословили невозбранно содержать чти- мые и хранимые нами обряды братиям нашим, русским обитателям Майноса, предки коих ради свободы сих об- рядов, связанной соборным постановлением 1667 года, оставили некогда свою родину и, презирая иго невер- ных, поселились в пределах священной области Кизи- ка, вверенной Божиим Промыслом Вашему верховному управлению. Дабы ни в малом чем не коснуться чувства ревнителей древнерусского обряда, современному Вос- току неизвестного, Ваше Всесвятейшество благословили дать свое братолюбивое и законом церковным тре- буемое согласие, чтобы пришедшим в общение церкви майносцам священный притч был поставлен рукою рус- ского иерарха.

    Этот частный случай, знаменательный сам по себе, имеет и общее весьма важное значение. Он громко воз- вещает, вслух всему православному исполнению, что просветивший нас Восток совершенно чужд того не- справедливого предубеждения и той обрядовой исключи- тельности, которые два века тому назад привели русскую церковь к пагубному разделению, и что в тот недалекий, по упованию нашему, день, когда Богом просвещенные пастыри русской церкви обратятся к содействию восточ- ных церквей для окончательного решения наложенных на свободу нашего обряда уз, они не откажут в своей ду- ховной помощи и тем послужат миру и соединению ныне разлученных чад единой матери, земли русской. Тот нареченный и великий день, призываемый по- мыслами ревнителей мира и вселенского общения, да приидет и не закоснеет! И да принесет он с собою успо- коение и все блага христианской свободы не одной рус- ской, но и всей православной церкви, отовсюду всеобраз- но гонимой возмогающим князем мира и преданной всем в попрание доселе, во испытание терпения и веры святых и во исполнение слов: скверный да сквернится еще и свя- тый да святится еще!

    Слагая к стопам Вашим наши сыновние искренние и радостные приветствия и вверяя себя заступлению Ваших праведных богоприятных молитв, имеем счастие именоваться и быть Вашего Всесвятейшества, великого и Богом преосвященного святителя, нашего милостивей- шего владыки и по духу отца покорнейшие слуги и благоговейные почитатели: (следуют подписи).

    О нуждах единоверия

    (Читано в собрании С.-Петербургского отдела Общества любителей духовного просвещения 18 января 1873 г)

    Ваше императорское Высочество! Милостивые государи!

    Из лиц, не принадлежащих ни к духовенству, ни к составу духовно-учебных заведений, мне первому выпа- ла доля воспользоваться дарованным нашему Обществу правом свободного в среде нашей рассуждения о делах Церкви. Искренно ценя этот важный дар, я чувствую весьма понятную потребность засвидетельствовать как перед вами, милостивые государи, так и перед целым обществом, до которого наша нынешняя беседа дойдет, по всей вероятности, путем печати, о моей почтительной признательности к церковной власти, разрешившей, или, по крайней мере, ослабившей до известной степени, узы нашей мысли и нашего слова. Мне могут, конечно, заме- тить, что данная нам свобода составляет наше бесспор- ное право; что для христиан нет ничего естественнее, как собираться для бесед о вопросах, касающихся их верова- ний и упований, вообще их высочайших нравственных потребностей; что это даже их прямая обязанность, к ис- полнению которой постоянно и убедительно приглашали свою паству великие учители древней церкви, и что, следовательно, отказ в разрешении верующим собираться для такой цели был бы напрасною обоюдо-вредною не- справедливостью. Все это так. Но разве история человеческих обществ не представляет нам бесконечного ряда примеров тому, как самым законным стремлениям к приобретению природных человеческих прав руководимая односторонними понятиями и эгоистическими побуж- дениями власть ставит разного рода преграды, нередко в ущерб самой себе. А потому каждое добровольное и благожелательное движение самой власти к освобождению общества от излишних и никакою действительною нуждою не вызываемых стеснений имеет в моих глазах неотъемлемое право на общую признательность.

    Перехожу за сим к предмету моего рассуждения о нуждах единоверия.
    Вам известно, милостивые государи, что в составе русской церкви есть такие члены, которые наравне со всеми нами признаются чадами единыя, святыя, собор- ныя и апостольския Церкви (п. 16 правил митрополита Платона), но отличаются от нас тем, что совершают, с разрешения Святейшего Синода, богослужение по старо- печатным, т. е. до патриарха Никона изданным книгам, с сохранением при этом некоторых обрядовых особенностей, бывших в употреблении тоже до времен Никона и затем на Соборе 1667 года запрещенных, вследствие чего эти члены православной Церкви и выделяются в особые так называемые единоверческие приходы, состоящие под управлением общих православных епископов, подобно всем другим православным приходам, с тою лишь разно- стью, что на них не распространяется власть и влияние епархиальных консисторий.

    Такое устройство единоверческих приходов (совокупность коих именуется обыкновенно, хотя и неправильно, единоверческою церковью) вполне согласно, по-видимому, с тем общим постоянно содержимым все- ленскою Церковью правилом: что единство веры состоит в безусловно согласном исповедании догматов как Богом откровенных и потому недвижных основ христианско- го вероучения, и что этому единству отнюдь не препятствует различие в местных церковных обычаях, чинопо- ложениях и т. п. Первый известный нам из истории случай, по- давший повод ко всеобщему оглашению сего начала, относится к самым первоначальным временам церковной истории, а именно: при посещении св. Поликарпом Смирнским, учеником Иоанна Богослова, Рима, откры- лось, что между восточными и западными церквами существовала разность во мнениях о дне празднования Пасхи: восточные праздновали его постоянно 14-го числа еврейского месяца нисана, в какой бы день это число ни случилось, а западные — так, как празднует ныне вся Церковь. Но эта разность не помешала рим- скому епископу Аниките не только пребыть в общении со своим знаменитым гостем, но и предоставить ему при сослужении честь первенства. Впоследствии, когда со стороны римского епископа Виктора было сделано покушение на подчинение восточных церквей обряду западному и даже на расторжение из-за этого церков- ного с ними общения, св. Ириней Лионский предотвра- тил эту попытку напоминанием о мирном воззрении на этот предмет их предшественников и тем содействовал новому подтверждению той истины, что разность в обрядах не препятствует единству веры и церковному общению.

    За этими древнейшими примерами представляется беспрерывный ряд явлений, доказывающих, что разнообразие обрядов, неизбежное в древней церкви по самой сущности дела, уживалось постоянно с безусловным единством основных положений веры. Известно, что все до нас дошедшие и ныне Церковью содержимые последования и чиноположения составлялись постепенно, в течение веков, и, входя в состав богослужения, по необходимости изменяли его порядок и вид. «Не взят, — писал Константинопольский патриарх Паисий к патриарху Никону1 , — церковь наша изначала образ сей последования, еже держит ныне, но по малу: ибо, яко же глаголет Епифаний Кипрский, прежде чита- ху в церкви токмо единонадесять псалмов, таже ващшия, и имегоху различные степени постов и мясоядений... И прежде святых Дамаскина и Космы и иных творцев ниже тропари, ниже каноны, ниже кондака певахом. Обаче зане сохраняшеся непреложно таяжде вера от всех прочих церквей, не возможе сие разнство чинити, да вменять тые еретическия или раздорные».

    «Не подобает убо, — присовокупил он к тому, воздерживая ревность патриарха Никона к единообразию обряда, — ниже ныне непщевати, яко развращается вера наша православная, аще един творит последование свое, мало различное от другого в вещех, яже не суть суще- ствительный, сиречь составы веры, токмо да согласит в нужных и свойственных с соборною церковью». Сообразно с сими последними словами кира Паисия, Церковь православная, и по окончательном развитии, завершении и установлении ее внешнего чина, не считала ни нужным, ни возможным настаивать на том, чтобы он содержался всеми и всюду неизменно в одном и том же виде, но постоянно оставалась верною своему исконному правилу о широкой свободе обряда.

    Так, когда в 1451 году прибывший из Чехии в Константинополь гуситский священник Константин Англик по изложении своего исповедания веры оказался во всем существенном единомыслен с православною Церковью, члены патриархии (это случилось в междупатриарше- ство) не усомнились принять его в общение несмотря на отличие содержимого им обряда, и затем в грамоте своей к городу Праге, всем чинам чешской земли и всему чеш- скому народу писали, что если они все таковы (в отно- шении к вероисповеданию), каков Константин Англик, то различие во внешних вещах не воспрепятствует их соединению с православною Церковью. До времен патриарха Никона в русской церкви существовал обряд, ныне содержимый единоверцами и раскольниками, тогда как восточные единоверные нам церкви содержали тот обряд, который усвоен нами со времени исправления книг при Алексее Михайловиче. И однако эта разность не только не мешала полному и безусловному единению в вере церквей восточных и рус- ской, но о ней до времени патриарха Никона никогда не было и помину, точно ее на деле и не было. А между тем в ту пору посещения России нашими восточными бра- тьями: греками, сербами, сирийцами, болгарами и т. д., были весьма часты, можно сказать, беспрерывны. За это время у нас жил и действовал в течение нескольких деся- тилетий знаменитый церковный учитель Максим Грек, совершилось поставление патриарха Иова константинопольским патриархом Иеремиею, патриарха Филаре- та — иерусалимским патриархом Феофаном и т. д. Не заметить при этом обрядовой разности, которая суще- ствовала между русскою и восточными церквами, оче- видно, было нельзя, но, повторяю, вопроса о ней и даже малейшего упоминания ни с чьей стороны, сколько мне известно, не возникало.

    Далее, когда в 1723 году восточные патриархи: Иеремия Константинопольский, Афанасий Антиохийский и Хрисанф Иерусалимский, со всем освященным собором, отвечали на обращение, последовавшее к ним со стороны англиканской церкви, то, посылая им из- вестные 18 членов, которые содержат в себе изложение православной веры, составленное на иерусалимском со- боре 1672 года и на основании коих англиканской церк- ви предлагалось соединение с православною Церковью, патриархи сочли нужным заметить: «Что же касается до прочих обычаев и чинополо- жений церковных, до совершения церковных обрядов литургии, то и сие, при совершившемся с Божиею помо- щью единении, можно будет легко и удобно исправить. Ибо из церковных исторических книг известно, что не- которые обычаи и чиноположения в различных местах и церквах были и бывают изменяемы, но единство веры и единомыслие в догматах остаются неизменными».

    Наконец, в наше время, можно сказать, на этих днях, когда досточтимый о. Иосиф Овербек вместе со своими единомысленными соотечественниками, заду- мав смелый план устройства западной православной церкви, во всем существенном вполне едивомысленной с православною восточною Церковью, но сохраняющей свои обрядовые особенности, и свой чин последования литургии, и с этим вопросом обратился к правительству русской церкви: то Святейший Синод, по внимательном исследовании дела и по рассмотрении представленной о. Иосифом литургии, нашел со своей стороны возмож- ным удовлетворить благочестивому желанию просителей и, передавая свою мысль на заключение других единоверных нам церквей, в послании своем к Констан- тинопольскому патриарху Анфиму VI (1 апреля 1872 г.) писал следующее: «Мы со своей стороны не можем не выразить желания, чтобы предполагаемая западная православная церковь была признана членом нашей единой апостоль- ской Церкви, как созидаемая на полном с нами единстве веры и единомыслия в догматах, и чтобы вместе с тем было разрешено западным православным сохранить некоторые указанные ими местные обряды и употреблять представленную доктором Овербеком литургию с теми исправлениями, которые исчислены в прилагаемых за- мечаниях».

    На этом только начале, коего православная Церковь держалась и держится от времен апостольских до наших дней, могут быть основаны и надежды нашего юного общества на успехи православия среди старокатоликов; ибо, в случае действительного обращения их к духовно- му союзу с нами, дело соединения могло бы устроиться не иначе, как на условии полной свободы в содержании выработавшихся на Западе (разумеется, правильных) об- рядов и чиноположений. Итак, исконный обычай и неизменное правило православной Церкви несомненно доказывают пра- вильность того распоряжения, по которому русским единоверцам, отличающимся от нас только сложением перстов, предпочтением восьмиконечного креста четве- роконечному, сугублением аллилуйи и тому подобными особенностями обряда, открыты были с конца прошлого века затворенные дотоле двери Церкви. Но дело в том, что по отношению к ним, и только к ним одним, это все- общее начало свободы обряда было применено не вполне и не безусловно, а с некоторыми, и даже весьма важными и стеснительными, ограничениями.

    Когда в первые века нашей эры восточные и западные христиане различествовали во мнениях о дне празднова- ния Пасхи; когда вводились на Востоке чинопоследования Дамаскина, коих в ту пору еще не знал далекий от него Запад; когда члены Константинопольской патриархии зва- ли в общение веры гуситов; когда восточные патриархи указывали англиканской церкви на условия ее соединения с Церковью православною; когда, наконец, Святейший Синод писал к святейшему Анфиму о признании овербе- ковой литургии, ни у кого никогда не было и тени такой мысли, чтобы между членами Церкви соединенными в вере, но отличающимися друг от друга в обрядах, мож- но было положить какое-либо различие в отношении, так сказать, к их церковному состоянию или достоинству, или признать одних более, а других менее православными; но всегда и всюду между теми и другими предполагалось полное равенство прав и чести и церковного всыновления. А между тем наши единоверцы, несмотря на то, что они называются, как и мы, чадами едыныя, святыя, соборныя и апостольския Церкви, в действительности не пользу- ются всею полнотою церковных прав, соответствующих сему справедливому их наименованию.

    Вам известно, что церковное положение единовер- цев определено правилами, изданными в 1800 году и из- ложенными в 16-ти пунктах поданной московскими ста- рообрядцами митрополиту Платону просьбы и в особых по каждому пункту заключениях митрополита. На пункт 11-й этой просьбы, в котором сказано: «Если кто из сынов Греко-российской церкви пожелает приобщиться св. тайн от старообрядческого (единоверческого) священника, таковому не возбранять; равно же, если старообрядец пожелает приобщиться св. тайн в Греко-российской церкви, не возбранять оному», — митрополит Платон положил такое вошедшее потом в силу закона заключение: «Сын православной Грекороссийской церкви не иначе может иметь дозволение, разве в крайней нужде и смертном случае, где бы не случалось найти православного священника и церкви; старообрядцу же дозволить то без всякого затруднения». Что же это значит? Почему же, собственно, одним нашим единоверцам признано было нужным предло- жить такое исключительное и, как я думаю, несогласное с выше изъясненным общим началом условие, которого никогда, ни прежде, ни после, не предлагали обществам, искавшим православия вместе с сохранением их мест- ных обрядов, и на которое не согласился бы ни под каким видом ни чех-гусит XV века, ни англиканец XVIII века, ни современный нам старокатолик.

    Уж нет ли в свойстве самих обрядов, содержимых единоверцами, чего-нибудь такого, что препятствовало бы принять их в полное и безусловное общение с Цер- ковью? С уверенностью можно отвечать, что нет. Не го- воря уже о том, что нашим предкам они не мешали быть некогда вполне православными, и в настоящее время наши епископы, служа в единоверческих храмах, со свободной и спокойной совестью изображают на себе знамение креста двуперстным сложением, служат по старопечатным книгам и т. д. Мало того; очень часто в единоверческие приходы определяются священники из приходов православных, причем они обрекаются уже на постоянное употребление дониконовского обряда; а этого, конечно, не могло бы быть, если бы в особенностях этого обряда была какая-нибудь существенная погрешность, не дозволяющая допустить содержащих оные лиц до полного равенства с последователями об- щеправославного обряда.

    И вот в каких выражениях говорит о единоверче- ских обрядах и какое значение придает их отличию от нашего обряда замечательнейший представитель рус- ской церкви за последнее пятидесятилетие, блаженно почивший митрополит московский Филарет, в извест- ной беседе своей, обращенной к братии одного из мо- сковских единоверческих храмов: «Не имеем ли мы твердых оснований нашего едине- ния в вере? Не едину ли единосущную и нераздельную Троицу одними и теми же догматами православия испо- ведуем и славам? Не едину ли крестную смерть и живо- носное воскресение Иисуса Христа полагаем в основание нашей веры и нашего спасения? Не едину ли благодать Св. Духа приемлем в одних и тех же таинствах? Не одни ли и те же имеем заповеди и правила евангельские, апо- стольские, соборные, святоотеческие? Узел единства, связанный из столь многих златых нитей, перестанет ли быть крепким, если ниже его кто-нибудь усмотрит рас- ходящиеся концы некоторых малых нитей»?

    «Знаю, что единоверие ваше не для всех кажется ясным, во-первых, потому, что видят у вас некоторые богослужебные обряды и обычаи, по внешнему образу отличные от употребляемых в Великой Церкви: хотя, впрочем, не противоречащие духу и значению оных, как дознано испытанием некратковременным; во- вторых, потому, что держащиеся сих обрядов некогда подвержены были осуждению, когда держались оных с преслушанием Церкви и с отторжением от ее един- ства. Но не разрешаю ли уже и сих недоумений, ког- да только произношу их? Где есть единый дух веры и единение духа в любви и в послушании, там некоторое случайное разнообразие в обрядах не есть разделение, и от суда, произнесенного на непокорных, по справед- ливости освобождаются послушные. Так рассуждать не мы начали ныне, и не наши предшественники недавно: так рассуждала и поступала св. Церковь и в первые свои времена по требованию обстоятельств».

    Но если это так, т. е. если единоверцы, оставаясь при своих обрядах, допущены в общение с Церковью на тех же самых, как свидетельствует святитель, осно- ваниях, на которых Церковь постоянно везде и всегда допускала в свое общение лиц, содержащих местные об- ряды, и если, с другой стороны, мы знаем, что Церковь принимала таких лиц, не предлагая им никаких условий и не установляя между ними и другими своими членами никакого различия и никаких степеней, то отчего же и на основании какого иного известного в Церкви начала для единоверцев установлены стеснительные ограниче- ния и условия? Если мы, как выразился высокопреосвя- щенный Филарет, едину и тую же с ними благодать Св. Духа приемлем в одних и тех же таинствах, то отчего же священник единоверческого храма без нарушения зако- на не может мне преподать, а я не могу от него принять, тела и крови Господней иначе, как в крайней нужде и в смертном случае? И почему же мой священноначальник может совершать св. тайны и приобщать его им в том самом храме, в котором мне св. причастия не дадут, если я не болен к смерти?

    Вопрос весьма затруднительный и, может быть, даже нерешимый, если только смотреть на дело так, что выработанные первоначально митрополитом Пла- тоном и впоследствии Святейшим Синодом усвоенные и высочайшею властью утвержденные 16 пунктов или статей, определяющих церковное положение едино- верцев, составляют неизменные и не подлежащие усо- вершенствованию основы этого положения. Но его решение весьма облегчается, если вспомнить, что, к нашему счастью, мы не имеем ни прямой обязанно- сти, ни побудительных причин придавать такое зна- чение правилам митрополита Платона, составляющим меру частную, не проверенную суждением вселенской Церкви и предпринятую, как выражаются греки, ради домостроительства, с ясно выраженною надеждою на привлечение чрез нее к церковному соединению тех честных старообрядцев, которые, не считая для себя возможным изменить перешедшему к ним от предков обряду, в то же время сознавали духовную опасность от своей разлуки с Церковью. Что же могло побудить митрополита Платона и за- тем Святейший Синод установить для единоверия такие основания, которые ставят это учреждение в положение беспримерное и обоюдо, по отношению как к единовер- ческому обществу, так и к нам, неудобное и вообще не- удовлетворительное, когда была, по-видимому, полная возможность предоставить им, по образу, показанному всею прошлою историею церкви, совершенную свободу обряда и в то же время безусловное с нами равенство во всех прочих отношениях? Может быть, к тому была не одна, а многие причи- ны; но главная из них и единственно, по моему убежде- нию, существенная, состояла в том, что употребление тех самых обрядов, которые разрешались русскою церко- вью, на основании правил 1800 года, для единоверческих приходов было некогда, именно на большом Московском соборе 1667 года, осуждено и воспрещено.

    Очень понятно, что определение собора, на котором, кроме Московского патриарха, присутствовали двое вос- точных, Паисий Александрийский и Макарий Антиохий- ский, не могло быть отменено одною местною церковью, без ведома и согласия тех церквей, представители коих участвовали в соборном суждении и постановлении; и так как по причинам, мне неизвестным, при учреждении единоверия не сочли нужным обратиться к восточным патриархам для согласного и более прочного установле- ния его оснований, то и пришлось поневоле остановиться на такой условной и половинной мере, которая не так резко противоречила бы никем не отмененному соборному определению и которую, как принятую условно, можно было бы всегда, в случае нужды, объяснить перед восточными церквами требованием обстоятельств и другими тому подобными причинами.

    Итак, повторяю: главная причина того противоречия, в котором правила 1800 года находятся с постоянным учением Церкви о свободе обряда, состоит в том, что свобода употребления этих именно обрядов, которые нужно было разрешить единоверцам, была связана клятвою Собора 1667 года. Но, ограничивая свободу употребления сих обрядов, достигал ли митрополит Платон по крайней мере той цели, которую, имел при этом преимущественно в виду, т. е. полного согласия установленных им правил с Соборным постановлением 1667 года?

    По моему мнению, нет, ибо Собор 1667года воспрещал разрешенные правилами 1800 года обряды безусловно, и в его определении нельзя найти — как я постараюсь доказать ниже — ни одного слова, из которого можно было бы вывести, что он исключает эти обряды из употребления только на время и что он предвидел возможность их восстановления в будущем на каких бы то ни было условиях.

    Я знаю, что многие ученые писатели, и в числе их такие, коих имена я произношу не иначе, как с благоговением (как, например, покойный митрополит Московский Филарет), думали и думают об этом предмете совершенно иначе, и клятвам Собора 1667 года приписывают вовсе не то значение, которое придаю им я; но так как мнениями этих писателей убедиться в ошибочности моего взгляда я до сих пор не мог, то и решаюсь свои соображения по сему предмету представить на просвещенный суд настоящего собрания, в той, между прочим, надежде, что за моим изложением предмета последует, быть может, чье-либо дополнительное объяснение и что таким образом, при помощи изустного обстоятельного и мирного состязания, спорный вопрос получит более удовлетворительное разрешение или по крайней мере сколько-нибудь к нему приблизится.

    Вообще относительно клятв Собора 1667 года существуют следующие мне известные мнения:
    1) что они изречены Собором на самые особенности обряда, которые содержались русскою церковью до книжного исправления при патриархе Никоне.
    2) Что, не касаясь прошлого, они распространяются на всех тех, которые, несмотря на последовавшее на Соборе воспрещение употреблять сии обряды, продолжали держаться их и после Собора.
    3) Что клятвы, не касаясь ни употребления местных обрядов русской церкви, ни тем менее самых обрядов, наложены были Собором только на тех, кто из- за этих обрядов удалялся от церковного общения, хуля Церковь и ее тайны, так что по силе сего последнего мнения и после соборного определения 13-го мая 1667 года члены русской церкви не лишались возможности оставаться в общении с Церковью, не покидая дониконовских обрядов.

    Первое мнение, если понять его буквально, оказывается до очевидности несостоятельным: возложить клятву на те обряды, которые были предметом суждения на Соборе 1667 года, отцы этого Собора не могли, потому что это значило бы предать проклятию всю русскую церковь до времен исправления обряда и частью даже самих себя, так как все представители русской церкви на Со- боре, за исключением быть может малороссийских, сами держались прежде этих же самых обрядов.

    Впрочем, о значении клятв 1667 года в этом смысле думают преимущественно те из раскольников, которые не помышляют о мире с Церковью и которым, конечно, очень выгодно такое толкование соборного определения. Из православных же писателей такое мнение выражено было, сколько мне известно, только сотрудниками не- которых из наших современных изданий. Но я вполне уверен, что употребленное ими выражение о наложении клятв на обряды есть не что иное, как самый обычный риторический троп (метонимия), и что, относя соборную клятву к обрядам, они разумели, без сомнения, не самые обряды, а людей, эти обряды содержащих.

    Засим пред нами остаются два несоглашенные ис- следованием мнения о клятвах, приведенные выше в пунктах 2-м и 3-м. Я держусь того, которое изложено в пункте втором, и утверждаю: что после соборного определения 13-го мая 1667года члены русской церкви не имели свободы следовать по своему выбору прежнему, или новоисправ- ленному обряду, если только они хотели остаться в со- гласии с постановлением Собора и что изреченные Собо- ром отлучение и клятва отсекали от церковного общения всякого, кто не соглашался изменить прежнему обряду, хотя бы он при этом был во всем прочем покорен Церкви и желал пребывать в ее общении. На чем же основано такое понятие о значении со- борных клятв 1667 года?

    Первое и главное подтверждение ему я нахожу в самом тексте того соборного деяния (13-го мая 1667 г.), коим клятвы были наложены и которое должно быть исходною точкою для всякого, желающего исследовать дело2.

    Это деяние начинается, как известно, извлечением из Постановления Собора 2-го июля 1666 года, состоявшегося во время междупатриаршества, еще до при- шествия в Москву восточных патриархов, Паисия Александрийского и Макария Антиохийского, но потом им (равно как и новому Московскому патриарху Иоасафу) представленного и ими утвержденного. «И мы, — сказано в этом извлечении от лица рус- ских церковных властей, — им преблаженнейшим и всесвятейшим вселенским патриархом наши соборы и дела вся подробну известихом, и они всесвятейшии па- триархи наши соборы и дела и рассуждения слышавше, глоголали, яко тако есть, истинно и право рассудисте... и своим великопастырским благословением наши соборы и дела благословиша и утвердиша»3 . Соборное же постановление 2-го июля 1666 года коснулось4: во-первых, новоисправленных при патриархе Нико- не книг, причем указано было на то, что исправление это «патриарх Никон сотвори не собою, но по совету святей- ших патриархов греческих и всего Российского государ- ства со архиереи и со всем освященным собором, с гре- ческих и древних славянских книг», и что в книгах этих «ничтоже стропотно или развращенно, или вере нашей противно обретается».

    Во-вторых, изображения на просфорах креста, при- чем узаконено исключительное употребление креста четырехконечного; прежние же печати повелено было «у просфорниц все поотобрать и отдать их все на Москве в Тиунскую избу, а по градом отдавати десятильником, с Росписью за своею рукою, чтобы впредь у просфорниц тех печатей отнюдь не было». В-третьих, сложение перстов в знамение креста, причем определено «три первые персты слагати правыя руки, палец глаголемый, иже вскрай его глаголемый ука- зательный и средний, два же глаголемый мизинец и иже вскрай его близосредний имети праздны и наклонены». В-четвертых, молитвы Иисусовой, причем один ее вид, как древний и к Церкви общеупотребительный: «Господи Иисусе Христе, Боже наш, помилуй нас» пред- ложен к предпочтительному употреблению в обществен- ном богослужении, но и другой, содержимый старооб- рядцами вид: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!» — не осужден. В-пятых, ангельской песни: «аллилуйя», причем повелевалось проповедовать «везде накрепко, чтоб по церквам и по домам сами священники глаголали в сла- вословии Божии и людей бы такожде научали глаголати «аллилуйя» трижды, а четвертое «слава тебе, Боже». Наконец, в-шестых, сложения перстов для священ- нического благословения народа, причем предложено к исключительному употреблению («не инако, но сице имать бытии») перстосложение именословное, изобра- жающее: IС ХС.

    В заключении же сего деяния сказано: «Аще же кто вас (обращение это относилось к свя- щенникам, игуменам и вообще к духовному чину) не по- слушает, хотя в едином чесом повелеваемых от нас, или начнет прекословити, и вы на таковых возвещайте нам, и мы таковых накажем, духовно; аще же и духовное нака- зание наше начнут презирати, и мы таковым приложим и телесная озлобления.

    Аще же вы сами повеление наше начнете презирати, и не учнете радети и по церквам дозирати, или на ослуш- ников бесчинников не будете извещати, а кроме вашего извету где в церкве которой ни буди вашего сорока об- рящается какое, противу сего нашего соборного писания неисправление или нестроение, а хотя едино что, а нам учинится ведомо, и за то тебе старосте и десятским быти в церковной казни, безо всякия пощады».

    Здесь клятв еще нет, но я позволю себе остановить- ся на следующем соображении, бесспорно, как мне ка- жется, истекающем из вышеприведенного извлечения: если за употребление книг печати патриарха Иосифа, за изображение на просфорах восьмиконечного креста, за сложение перстов в знамение креста и для благосло- вения народа по прежде бывшему образу и за сугубую аллилуйю предполагалось мирян наказывать не только духовно, но и телесно, а за упущения священников по надзору за неупотреблением исчисленных особенностей обряда или даже какой-либо одной из них, им обещана церковная беспощадная казнь, то очевидно, что всякий, державшийся в ту пору запрещенных собором обрядо- вых особенностей, являлся, уже в силу одного этого, ослушником и непокорником церковной власти, хотя бы он и не участвовал в явном против нее мятеже и не износил ни на Церковь, ни на ее тайны и их совершите- лей, аввакумовских и лазаревских хулений5. Ни в букве, ни в тоне этого постановления я не мог заметить того оттенка мысли, что новоисправленные книги и чины предлагаются свободному выбору, только как лучшие, более согласные с текстом подлинных священных книг и с обрядом, существующим у других православных на- родов, но что при этом для тех, которые в немощи своей совести встретили бы препятствие к немедленному их усвоению, разрешалось, хотя бы в виде снисхождения, как ныне разрешено единоверцам, оставаться при преж- них книгах и обрядах.

    Но, может быть, это простой пропуск, который был пополнен в указанном смысле впоследствии, в оконча- тельном и завершительном Постановлении Собора 13-го мая 1667 года, где присутствовали уже два восточных па- триарха и новоизбранный Московский Иоасаф II? Для ответа на этот вопрос опять обращаюсь к собор- ному деянию и прошу досточтимое собрание выслушать терпеливо следующее довольно длинное его изложение.

    «К сим убо ныне, — следует в Деянии прямо за изложением Постановления 2 июля 1666 года, — обще мы милостию Божиею православнии Вселенстии патриарси, Паисий папа и патриарх великого града Александрии и судия вселенной и Макарий патриарх Божия града великия Антиохии и всего востока, вкупе с братом и сослужителем нашим святейшим кир Иоасафом патри- архом Московским и всея России, и с преосвященными митрополиты, архиепископы и епископы российскими, и со прилучившимися зде греческими архиереями и со прочими, и со всем освященным собором Великороссийского государства, во имени Великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, соборне заповедуем всем вам архимандритом и игуменом и всем монахом, протопопом и старостам поповским и всем священником местным и неместным, клириком же и всякого чину православным христианом, великим и малым, мужем и женам, и повелеваем покорятися во всем без всякого сумнения и прекословия святой восточней и апостольской церкви Христове, архимандриты же и игумены да научают братию свою в монастырех, протопопы и старосты поповские и попы местные и неместные, местные же священницы кийждо в своем приходи прихожан, и кийждо священник вся своя дети духовныя, мужи и жены и отроки, да учат по часту во всех церквах и наедине, дабы покорялись вси во всем без всякого сумнения святей восточной Церкви, и книги, яже за повелением благочестивейшего великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича, всея Великия и Малые и Белыя России самодержца, и благословением и советом святейших вселенских патриархов братий наших, исправишася и преведошася и напечаташася при Никоне, бывшем патриархе, и после его отшествия за благословением освященного собора, книги служебники, и требники и прочия (зане суть право исправлены) приимати и по них да прикажете правити церковное все Божие славословие, чинно и немятежно и единогласно, и гласовное пение пети на речь; и святый символ примати и глаголати, яко же святи и богоноснии отцы в первом вселенском соборе иже в Никеи и во втором вселенском соборе иже Константинополе написаша греческим языком и прочии вселенстии и поместнии собори приимаша и утвердиша, яко же ныне исправлено противо греческого и напеча- тася славянским языком, без прилога «истинного» и без всякого изменения, тако убо всем держати повелеваем и глаголати в церкви и повсюду исповедание православныя веры; и аллилуйя в божественном пении во учи- ненных местах глаголати трижды, сиречь «аллилуиа, аллилуиа, аллилуиа, слава тебе Боже», сице трижды по древнему преданию, якоже писано есть и в древних харатейных славенских и греческих книгах; и знамение честного и животворящего креста творити на себе тремя первымя персты десные руки, палец глаголемый и иже близ его глаголемый указательный и средний слагати вкупе, во имя Отца и Сына и Святого Духа, два же, гла- големый мизинец ниже близ его близосредний, имети наклонены и праздны, по древнему преданию святых апостолов и святых отцев: тако бо имут вси народи христианстии, мнози языцы, иже суть в православии от востока и до запада, предание издревле и доныне неизменно держать, якоже и ныне видится и в России, яко мужие поселяне неизменно из древнего обычая знаменуются треми первыми персты; и молитву иисусову глаголати сице: «Господи Иисусе Христе Боже наш, помилуй нас», в церковном пении и во общем собрании, а наедине, яко- же кто хощет; к сему же приказати всем просфорницам, где кому приказано, чтобы просфоры печатали печатаю креста четвероконечного, якоже выше изобразися, по свидетельству великих учителей Афанасия Великого, Иоанна Дамаскина и иных, яко и от двою древу сло- женный крест истинный есть крест; по сему же и чин церковный и монастырский и посты хранятя по преда- нии святых апостолов и святых отцев, якоже восточная святая соборная и апостольская Церковь содержать ко спасению всем православным христианам. Еще же повелеваем всем вам освященному чину и показуем, како вам знаменовати, сиречь благословляти народ: сложивши десные руки иерею два перста, глаголемый указа- тельный простерт и великосредний мало наклонен, яже знаменуета Иисус, и паки два перста глаголемый палец и близосредний наклонена друго-дружно совокуплены, яже знаменуета литеру X, и паки присовокуплен к бли- зосреднему персту малый перст, глаголемый мизинец, простерт и мало наклонен, иже знаменует литеру С, и вся сия три персты знаменутют ХС; и сим именем Госпо- да нашего Иисуса Христа завещеваем вам знаменовати верных народы, по реченному ко Аврааму о Христе: и в семени твоем возблагословятся вси языцы».

    «Сие наше соборное повеление и завещание ко всем вышереченным чином православным предаем и повелеваем всем неизменно хранити и покарятися свя- тей восточней Церкви». «Аще ли же кто не послушает повелеваемых от нас и не покорится святей восточней Церкви и сему освя- щенному собору, или начнет прекословити, и противля- тися нам: и мы такового противника, данною нам вла- стью от Всесвятого и Животворящего Духа, аще будет от освященного чина, извергаем и обнажаем его всякого священнодействия и благодати и проклятию предаем, аще же от мирского чина, отлучаем и чужда сотворяем от Отца и Сына и Святого Духа и проклятию и анафеме предаем, яко еретика и непокорника, и от православного всесочленения и стада и от Церкве Божия отсекам яко гниль и непотребен уд, дондеже вразумится и возвратит- ся в правду покаянием». И в этом постановлении, сколько раз я его ни пере- читывал, я не мог найти ничего иного, кроме безуслов- ного повеления принять новоисправленный обряд, под угрозою подвергнуться, в случае сопротивления, отлу- чению от Церкви и соборной клятве, причем под сопро- тивлением разумелось именно нежелание принять пред- лагаемый собором, вместо прежнего, новоисправленный обряд. Тот, кто этого обряда не принял бы, тем самым уже явил бы себя такого рода непокорником и противни- ком, на которого простиралась соборная клятва.

    Перед вами, милостивые государи, и текст собор- ного постановления, и мой из него вывод, который я отдаю на ваш суд. И так как среди вас я имею удоволь- ствие видеть лиц, которые составляют украшение наше- го законодательного и юридического сословия и которые всю жизнь свою упражняются в применении законов и в изъяснении их истинного смысла, то не скрою, что услышать их отзыв по настоящему вопросу мне было бы особенно желательно и важно. Вопрос ставится так: пре- слушание ли Церкви вообще, или же специальная, так сказать, непокорность ей, выразившаяся в отказе при- нять исправленный обряд, имелась в виду при издании этого постановления? И слова: «дондеже вразумится и возвратится в правду покаянием» то ли обозначают, что бывший хулитель Церкви и его таин, совершаемых по новоисправленным книгам, мог быть, на основании это- го постановления, принят в общение Церкви с сохране- нием прежнего обряда, лишь бы только он принес покая- ние пред Церковью в своих хулениях на нее из-за этого обряда, или же это вразумление и возвращение в правду не могло совершиться иначе, как на условии отложения прежнего обряда и усвоения новоисправленного? Повторяю, что сам я держусь последнего мнения, которое, кроме текста соборного определения, подтверждается как дальнейшими постановлениями и распоряже- ниями власти, так и многими другими обстоятельства- ми и соображениями, а именно: в статье г. Нильского «о единоверии», помещенной в майской книжке «Хри- стианского Чтения» за 1870 год, указан факт, которого я прежде не знал: что соловецкие старцы в своей че- лобитной и московские раскольники под предводитель- ством Никиты обращавшиеся к патриарху в 1682 году, желали сохранить общение с Церковью вместе с сохра- нением своего обряда, о чем и просили соборного рас- смотрения; но в этом им было отказано, а предложено принять книги и обряды, одобренные Собором.

    Затем, в 1721 году некоторые раскольники желали обратиться от раскола к Церкви, о чем и просили Святей- ший Синод чрез посредство Златоустовского архиман- дрита Антония, который спрашивал разрешения: «как (ему) поступать с раскольниками, которые от раскола обращаются, но прежнего своего сложения перстного не переменяют и не проклинают?» Святейший Синод таковых раскольников в общение Церкви не принял, а составил увещательные пункты, в которых хотя и объ- яснил, что обряды составляют в Церкви вещь среднюю, к благочестию ниже нужную, ниже вредную, но из этого положения пришел, однако, весьма, по моему мнению, неожиданно, не к тому заключению, чтобы искавших соединения с Церковью принять в его лоно, разрешив им употребление прежнего обряда, а к тому, что принять их в общение невозможно. Отчего же так?

    От того, объяснил Святейший Синод, что они, т. е. просители, «свой сложения (перстного) образ сделали злым: не аки бы он сам собою зол был, но яко непокори- вой, злой, немиролюбной, гордоеретичествующей сове- сти их свидетель есть. И того ради аще кто образ сложе- ния раскольничего преминити не похощет, мощно знать, что он безответно упрям и непокорив пребывает, и не с доброю совестью, но лукаво, лицемерно и коварно при- ходит к церковному соединению». Таким образом, отказ старообрядцев от перемены перстосложения и от произношения на двоеперстие клятвы был в глазах Святейшего Синода уже доста- точною причиною для того, чтобы не допустить их в Церковь.

    Последствием сего возбужденного Златоустовским архимандритом дела был особый Указ Святейшего Си- нода от 15 мая 1722 года, в котором читаем (пункт II): «Которые хотя святой Церкви и повинуются и вся церковные таинства приемлют, а крест на себе изобра- жают двема персты, а не треперстным сложением: тех, кои с противным мудрованием, и которые хотя и по не- вежеству и от упорства то творят, обеих писать в раскол, не взирая ни на что»6. Еще ранее этого, именно в 1720 году, был издан по распоряжению императора чин принятия в Церковь об- ращающихся от раскола, в коем новообращенному пред- лагалось произносить отречение в следующих, между прочим, словах:
    «Проклинаю вся ереси и отступства и злохуление и расколы: а именно: сложение триех первых перстов в знамении крестном ересию и печатью антихристовою нарицающих и незнаменающихся тремя первыми пер- сты, но двема указательным и средними»7. Подобное же отречение должен был произносить обращающийся и от других особенностей дониконов- ского обряда. Спрашивается: могли ли, даже при Петре I, исхо- дить такие постановления от духовной и мирской власти, если бы употребление старого обряда не было воспре- щено Собором 1667 года? И решится ли кто-нибудь доказывать, что эти постановления не имеют отношения к определению сего Собора и даже идут с ним в разрез? До сих пор по крайней мере никто такой попытки не пред- принимал, и я уверен, что она никому бы и не удалась, тем более, что в других распоряжениях и постановлени- ях власти, состоявшихся после Петра I, слышится тот же дух преследования дониконовского обряда, с некоторым, быть может, различием только в степени его силы, кото- рое объясняется выдающеюся жестокостью личного нра- ва Петра и его фанатическою ненавистью ко всему, что составляло особенность умственного склада и внешнего образа древне-русского человека; Так, например, в 1726 году Святейший Синод, рас- смотрев отобранные от раскольников и представленные ему образа и в числе их отыскав икону Пресвятой Бо- городицы, пред которой изображен некто, молящийся с двуперстным сложением для изображения крестного знамения, определением от 4 февраля того года поста- новил: «Присланные от поручика Зиновьева с ветхими святых иконами, написанный пред образом Пресвятые Богородицы (без подписи), по раскольническому вымыс- лу, с изображением двуперстного сложения, кумир ис- требить немедленно».

    В 1729 году, от 28-го июля, по делу о попе Евдокиме Михайлове за сокрытие старопечатных книг и служение молебна для записного раскольника лишенном сана и наказанном кнутом, а впоследствии раскаявшемся, Свя- тейший Синод постановил: сперва его испытать, «и буде никакого подозрения и сумнительства не покажется, то учинить ему, при всенародном собрании, очистительную присягу всех раскольнических лже-учений и суеверий проклятием». От 5-го марта 1737 года Святейшим Синодом определено: «Взятые у бывшего в расколе крестьянина Даниила Кобелева образы, неисправно в перстном рук сложении написанные, кроме креста медного литого ось- миконечного, которого по надлежащему переправить, кроме вновь переделки, невозможно, призвав в синодаль- ную канцелярию иконописца, в иконном художестве ис- кусного, коштом оного Даниила Кобелева являющуюся неисправность исправить, и потом те образы отдать оно- му Кобелеву с таким обязательством, дабы оные образы впредь по раскольническому суемудрствию переправля- емы не были, под жестоким за неисполнение сего, в над- лежащем месте, истязанием».

    В 1752 году вышло второе издание «Пращицы», в которой на вопрос (212-й): «Аще который иерей ныне во святой Церкви отслужит святую литургию по старопе- чатным служебникам на седми просфорах?» дан такой ответ:<ик> «Аще которые попы дерзнут тако служить, проти- ващеся восточной и великороссийской Церкви и выше- помяненной соборной клятве, таковии суть прокляти и извержены и весьма священнослужения обнажены, и от таковых собором проклятых и священства изверженных попов не может быть сущее святое тело Христово и кровь Христа весьма». Таким образом, дело шло до вступления на пре- стол Екатерины II, при которой, как известно, круто изменился как взгляд на раскол, так и система прави- тельственных против него мер, причем было положе- но действительное начало и единоверию, в правилах 1800 года, получившему лишь определенные основа- ния своего бытия.

    И даже в ту пору, когда в 1799 году подана была мо- сковскими старообрядцами просьба, которая послужи- ла и доныне служит основанием единоверию, большая часть московского духовенства, от которого митрополит Платон потребовал мнения по сему делу, не одобрила его предположений, находя их несогласными как со смыс- лом соборного постановления, так и вообще с образом действий русской церкви за прежнее время.

    Опять позволяю себе спросить: возможно ли было бы в официальном акте высшей правительственной власти именование образа, в коем замечен молящийся двуперстно, кумиром, или отрицание действенности евхаристии, совершенной на седьми просфорах, если бы клятва 1667 года не простиралась на содержание этих обрядов? Точно так же без этого условия невозможно было бы и появление в обличительных против раскола сочинени- ях первого периода тех странных и для нас мало даже вероятных ругательств на двоеперстие и другие осо- бенности дониконовского обряда, которые встречаются сплошь и рядом даже у самых высоких по уму и святости жизни писателей. Кто бы без этого посмел назвать дву- перстное сложение крестного знамения ариевою пропа- стью, арменским кукишем, демоновым седанием, или же сказать про старообрядческое начертание имени Исус, что в этом начертании оно значит не Спаситель, а некий равноухий (от греческих слов).

    За сим обращаю внимание собрания на то, что и те старообрядцы, которые, по отложении воздвигнутых на них гонений, первые получили возможность приступить к духовной власти с мирным намерением приискать сред- ства к соединению с Церковью при сохранении своих об- рядов, смысл определения 13-го мая 1667 года понимали так же, как разумею его я, т. е. они были убеждены, что обряды эти возбранены верующим, под угрозою клятвы сообразно с чем Стародубский инок Никодим, истинный родоначальник единоверия, в доношении своем кн. По- темкину от 29-го апреля 1785 года прежде всего просил:
    Пункт 1. «Произнесенные бывшими в царствующем граде Москве, в царство великого государя царя и вели- кого князя Алексия Михайловича, всего России само- держца, в патриаршество Никона и Иоасафа патриархов, в 1666 году и в 1667 году, соборами, тоже и в 1720 году чиноприятием, клятвы и поречения на двуперстное сло- жение и на прочие некоторые древние греко-российской церкви содержания, — сношением святейших четверо- престольных вселенских патриархов разрешить». Подобно тому и московские старообрядцы, коих прошение положено было в 1800 году в основу нынешне- го церковного состояния единоверцев, в первом пункте этого прошения просили: «Дабы Святейший Синод разрешил прежде поло- женные клятвы на двоеперстное сложение и другие по- добные ему обряды».

    И что же? Митрополит Платон не нашел возмож- ным ответить им на эту просьбу так, как готовы были бы ответить за него некоторые из позднейших и современ- ных нам писателей: что клятвы Собора положены не на тех, которые хранят прежний обряд, не враждуя против Церкви, а только на тех, которые из-за этих обрядов сами не хотят пребывать в ее общении, и что следовательно, в ту самую минуту, как они (т. е. московские старооб- рядцы) отложили свою непокорность и взыскали входа в Церковь, клятвы уже слагаются с них сами собою, в силу того же соборного определения, как положенный услов- но, только до тех пор, «дондеже (старообрядцы) вразу- мятся и возвратятся в правду покаянием». Нет, он отвечал иначе, и вместо такого прямого ука- зания на смысл определения Собора 1667 года, предло- жил объяснение, в котором слышится как бы желание оправдать себя в том, что он счел, при тогдашних обстоя- тельствах, возможным сложением соборных клятв.

    В числе доводов, приведенных им в оправдание его распоряжения, о Соборе 1667 года и его определении даже вовсе не упомянуто; за основание же для удовлет- ворения просьбы старообрядцев приняты, во-первых, пример апостольского снисхождения к немощным, во- вторых, надежда на приобретение св. Церкви множества человеческих душ. О клятвах же сказано только в том смысле, что они наложены на старообрядцев праведно. Таким образом, определение Собора 1667 года, коим употребление дониконовского обряда воспрещено, как я старался доказать, безусловно, осталось и доныне остается как бы в прежней силе; в действительности же воспрещенные сим собором обряды разрешены и благо- словлены для употребления в единоверческих приходах, с известными только, отчасти указанными выше, ограни- чениями в церковных правах употребляющих оные лиц.

    Итак, кроме противоречия с исконным и всеоб- щим понятием Церкви о свободе обряда, о коем была речь выше, правила 1800 года оказываются несогласны- ми и с соборным определением 1667 года. К чему же все это я веду? И не таково ли мое мне- ние, что лучше бы было оттолкнуть от себя честные души, жаждавшие церковного общения, лишь бы сохра- нить в ненарушимой целости постановление Собора?

    Сохрани Бог! Разрешение этих уз было необходи- мо и даже обязательно для церковной власти, и я вы- ражаю свое сожаление только о том, что оно совершено было, говоря казенным языком, не в надлежащем по- рядке и потому оказывается не удовлетворяющим не только требованиям церковного чина, но и потребности взыскавших церковного входа старообрядцев. Вся беда в том, что власть русской церкви, присту- пая к столь важному делу, как учреждение среди право- славного русского народа отдельного общества, и зная, что она дает разрешение на то, что некогда было по тем иди другим обстоятельствам воспрещено властью сравнительно высшего (именно Собором, на котором, кроме представителей русской церкви и ее патриарха, были представители прочих единоверных церквей и в том числе два патриарха), не остановилась на мысли о сношении по сему делу с восточными патриархами, на необходимость коего так ясно указывал инок Никодим, а еще яснее самая сущность дела.

    Я знаю, что некоторые писатели отрицают эту необходимость, доказывая право русской церкви быть самой судьею в таком деле, как установление обряда для своих членов. Но эти доводы можно было бы признать правиль- ными в том только случае, если бы русская церковь установляла тот или другой обряд вновь; тогда на ней действительно не лежало бы непременной обязанности советоваться с другими единоверными ей церквами. Так, например, когда в древние времена она усвоила себе двоеперстие, хождение посолонь и т. п., она была в своем праве, которого представители восточной церк- ви, до времен патриарха Никона, не оспаривали и даже не касались мыслью. Но в данном случае она имела дело с такими церковными обычаями, которые, по ее же на- стоятельной просьбе, были подвергнуты подробному обсуждению других церквей и в заключение были вос- прещены общим постановлением всех бывших на Собо- ре представителей православия.

    Было бы в высшей степени любопытно дознаться, если только в настоящее время это возможно, что имен- но удержало Святейший Синод от своевременного сно- шения с восточными патриархами, несмотря на то, что нужда в этом была, во-первых, очевидна сама собою, во-вторых, прямо и категорически указана родоначаль- ником единоверия, иноком Никодимом. Быть может, в делах Святейшего Синода, относящихся к учреждению единоверия, и есть какие-нибудь следы рассуждения об этом предмете, и наш достоуважаемый сочлен, которому ближайшим образом поручен разбор архива Святейшего Синода, оказал бы вопросу, который в настоящую мину- ту нас занимает, существенную услугу, если бы отыскал в давних делах синодских какой-либо след, по коему можно было бы дойти до искомой цели. Отвычка ли это от прямых сношений с единоверными церквами, состав- ляющая одно из печальнейших последствий Петровских преобразований, отразившаяся так бедственно на совре- менных нам событиях в православной Церкви, или же другие какие встретились к тому препятствия, подобные тем, о которых у меня будет речь ниже?

    В наше время необходимость пересмотра соборного определения 1667 года и сношения с восточными церква- ми по вопросу об устройстве единоверия сознается уже не одними единоверцами. Ученый, исследователь раскола, профессор Петер- бургской Духовной академии И. Ф. Нильский в упомя- нутой выше статье о единоверии, помещенной в майской книжке «Христианского Чтения» за 1870 год, говорит: «Если Церковь, убедившаяся в правильном смысле обрядов, содержимых единоверцами, нашла возможным дозволить им их употребление, то, без всякого наруше- ния правды, она может, не ограничиваясь частным раз- решением каждого вступающего в общение с нею путем единоверия старообрядца, разрешить вообще клятву Со- бора 1667 года, изреченную им на тех, кто не хотел при- нять узаконенными Собором обрядов, содержимых ныне православием».

    «Такое действие Церкви не только успокоит самих единоверцев, но будет в то же время одним из самых действительных средств к приведению на путь истины и раскольников. Что бы кто ни говорил, но, по нашему ис- креннему убеждению и по словам самих раскольников, клятва Собора 1667 года, бывши одною из причин того, что приверженцы церковного порядка вещей, существо- вавшего до Никона, сделались во второй половине ХVII века раскольниками, служит и доселе главною прегра- дою, препятствующей лицам, ревнующим за одну букву церковной книги, за каждую мелочь церковной практи- ки, войти в союз с Церковью». «Итак, — присовокупляет к вышесказанному г. Нильский, — разрешение клятвы Собора 1667 года не- обходимо и по существу дела, — разногласие с Церковью в обрядах, с которыми не соединяется никакого неправо- славного мудрования, не такой грех, который заслужи- вал бы анафемы, и в виду (видах?) уничтожения тех за- труднений, какие ставит эта клятва на пути искреннего соединения с Церковью не только раскольникам, но и многим из самих единоверцев, и наконец, для того, что- бы Церковь, допустившая употребление этих обрядов в единоверии, не казалась по крайней мере противореча- щею самой себе. Тогда и, по нашему искреннему убежде- нию, только тогда единоверие сделается силой, которая сокрушит раскол в самом его основании».

    Одновременно с г. Нильским и, конечно, не сговариваясь с ним, я выразился об этом предмете совер- шенно в том же почти смысле в статье моей «Решение греко-болгарского вопроса», напечатанной в июньской книжке «Русского Вестника» за тот же 1870 год. Упо- мянув о тех затруднениях, которые должен испытывать честный и умный старообрядец при встрече с совмест- ным существованием благословения и клятвы на упо- требление прежнего обряда, я заключил свою об этом речь такими словами: «Устранить окончательно этого рода препятствия к духовным приобретениям Церкви мог бы только ее об- щий собор, который один имел бы полное и бесспорное право, рассмотрев дело вновь и убедившись в необходи- мости отмены прещения, наложенного некогда при об- стоятельствах, в настоящее время уже не существующих, придать этой отмене силу действительного церковного постановления. Вместе с сим и единоверческая церковь вышла бы из ее настоящего неопределенного положения, которое, как известно, подает повод к существенно важ- ным пререканиям даже между православными писателя- ми и которое составляет главную причину малоплодно- сти ее учреждения. Я не смею брать на себя ручательства в том, что соборное решение, состоявшееся в указанном мною смысле, имело бы своим непременным последстви- ем многочисленные обращения из раскола в православие; успех дела не всегда зависит от правды действующих, и его в подобных случаях следует предоставлять промыш- ляющему о своей Церкви Богу. Но то несомненно, что до- стижением такого результата русская церковь исполнила бы лежащий на ней священный и повелительный долг (что важнее самого успеха)».

    Статьи г. Нильского и мои вызвали возражения со стороны достоуважаемого о. Павла Прусского, который отвечал мне (не называя меня по имени) и г. Нильскому, как автору выше упоминаемой статьи «Христианского Чтения» в «Современной Летописи» при «Московских Ведомостях» (от 21-го сентября 1870 года № ЗЗ); но воз- ражения его не коснулись, однако, самой мысли о необ- ходимости созвания собора, а только смысла того реше- ния, которого следует ожидать от этого собора. «Я вполне соглашаюсь, — писал он, — что по во- просу о клятвах Собора 1667 года необходимо церковное решение; но не в том оно должно состоять, чтобы клятвы сии соборне были сняты или упразднены, а только чтобы соборне разъяснен был смысл оных: за что и на кого они положены, кто подлежит им и на кого они не простира- ются; да еще необходимым признаю, чтобы церковною властью уничтожены были слишком резкие выражения, смущающие чтителей глаголемых старых обрядов в не- которых полемических сочинениях». В настоящем чтении, которое и без того грешит своею продолжительностью, было бы слишком неудоб- но вдаваться в подробное разъяснение того разногласия, которое по вопросу о клятвах возникло между г. Ниль- ским и мною с одной стороны и о. Павлом, с другой. Я надеюсь, улучив досуг, поговорить об этом печатно; здесь же замечу одно: для меня особенно важно, что и о. Павел считает необходимым созвание по поводу клятв 1667 года церковного собора. А затем, как бы кто ни ду- мал о задаче Собора, постановление его во всяком случае будет зависеть не от наших мнений или желаний, а от собственного убеждения Собора в истине того или дру- гого мнения и в необходимости того или другого опреде- ления. Главное, чтобы собор был созван.

    Наконец, мысль о необходимости общецерковного пересмотра соборного определения 1667 года, кроме ли- тературного ее обсуждения, была предметом рассмотре- ния и нашей церковной власти. В 1864 году московские единоверцы обратились к своему знаменитому архипастырю, прося его ходатай- ствовать пред Святейшим Синодом о сношении с вос- точными патриархами по вопросу о клятвах 1667 года. Митрополит Филарет не только не отказал им в этом, но принял их просьбу с вниманием и любовью. В Святейшем Синоде она встречена была с тем же вни- манием, и вожделенное сношение с представителями православных восточных церквей, с нетерпением ожидаемое многими тысячами искренних душ, готово было совершиться; но случилось препятствие, возникшее от- туда, откуда следовало бы, по-видимому, ожидать толь- ко помощи.

    Из дел Святейшего Синода, обязательно сообщен- ных мне по распоряжению г. обер-прокурора Святей- шего Синода, видно, что наше константинопольское посольство, которому предварительно сообщено было о намерении Святейшего Синода обратиться к братьям своим, восточным патриархам, отвечало на это, что они сильно сомневаются в успешном исходе задуманного дела: так как, по его предположениям, патриархи ни- когда не согласятся признать двоеперстие и другие ему неизвестные особенности дониконовского обряда, что они потребуют отчета в разрешении единоверцам упо- треблять эти особенности, которые воспрещены собо- ром 1667 года, и т. д. Впоследствии самые события неопровержимо до- казали, что сношений по сему предмету опасаться вовсе не было причины и что если бы эти сношения были сво- евременно сделаны, то теперь русская церковь имела бы уже утешение видеть всех честных старообрядцев, преи- мущественно тех, которые перешли в единоверие, успо- коенными в не покидающем их доныне недоумении.

    Те из вас, милостивые государи, которые читают газету «Голос», может быть заметили статью, помещен- ную в одном из летних ее нумеров за 1872 год, под за- главием: «Вести из далекого старообрядческого уголка». В ней сообщены были радостные известия, полученные из Константинополя и с Афона, о намерении майносских старообрядцев* соединиться с православною Церковью, на условии сохранения содержимого ими обряда, равно как и о том, что Константинопольский патриарх, к об- ласти коего принадлежат майносцы, не усмотрел в этом условии ни малейшего препятствия к их присоединению и даже не входил в подробное рассмотрение этих обрядовых особенностей, вполне удовлетворившись представ- ленным ему удостоверением в том, что русская церковь принимает таковых старообрядцев в свое общение.
    ____________________
    * Селение в азиатской Турции, в котором живут наши соотечественники (часть некрасовцев), оставившие ради сохранения обряда родную землю (прим. Т. И. Филиппова).

    Тем не менее, напрасные, на личных соображениях основанные, опасения взяли верх над искренними жела- ниями московских единоверцев, искавших успокоения своей совести и общего блага и мира Церкви. Намерение снестись с патриархами было покину- то, по-видимому, без обстоятельного даже испытания расположения восточных иерархов, на необходимость коего указывал митрополит Филарет и которое, как до- казал опыт, привело бы, конечно, не к тому, чего опаса- лось посольство, а к полному удовлетворению просьбы единоверцев. К счастью, нет никакой причины считать это дело безвозвратно потерянным; из самого его хода видно, что оно только отложено, и от усмотрения Святейшего Сино- да, конечно, зависит привести свое прежнее намерение в исполнение, как только представится к тому благопри- ятный случай.

    Скоро ли он представится — это вопрос, на кото- рый трудно отвечать в настоящую минуту, когда вни- мание всей православной Церкви всецело поглощено давно ей грозившим и наконец постигшим ее бедстви- ем и когда никакая человеческая проницательность не в силах предвидеть исхода охвативших весь православ- ный мир волнений. Но если в сокрытом от людей со- вете Божием предопределен день мира, то и для нас на- станет вновь пора совершить, наконец, то, что было так хорошо начато и, к великому сожалению, не доведено в свое время до конца. На этом я прекращаю нынешнюю беседу о нуж- дах единоверия и в заключение нахожу нужным сказать только несколько слов для устранения недоумений отно- сительно возможности пересмотра Соборного Постанов- ления 1667 года, без унижения и оскорбления достоин- ства бывшего Собора.

    К счастью, в этой возможности легко убедиться из собственных слов самого Собора, которые он произнес при рассмотрении некоторых отвергнутых им постанов- лений Собора Стоглавого, бывшего при Грозном и при митрополите Макарии в 1551 году. «Многия образы и указания, — писали отцы Собо- ра, — имать святая Церковь от ветхого и нового завета на лутчшее преспевати ей, аще соборне и обще, аще от- части; сие же бывает от еже не растерзатися нам друг от друга, но повиноватися и ко общей ползе совет благий друг от друга любоприятна восприимати, якоже прему- дрый Соломон пишет: им же и несть совета, падут, яко листвия; спасение же во мнозе совете». Указав затем на примеры взаимного послушания и мирного вразумления в Ветхом завете и во времена апо- стольские, Собор продолжает: «Подобне сему и последи св. апостол святые отцы, иже на соборех вселенских и поместных бывшы, узако- ноположенная от прежде бывших соборов прочии после- ди их обличаху и исправляху не совершенна изложенная от них правила».

    «Не точию же сие, но и апостольская узаконения и правила святии отцы последи на соборех исправляху на лутшее, яко же видети есть в VI же вселенском собор, во 12 правиле сице глаголано: аще и речено есть во апостольских правилах не пустити жен епископом, но мы на лутчшее поспешение промышляюще, поставляемо- му епископу уже к тому не жити с женою заповедуем. И многа ина такова обрести имать кто в правилах свя- тих отец от прежних убо святых соборов недобр некая, забвения ради или иного дельма, случая, изложенная от последних соборов без всякою зазора обличена и добр исправлена быша; и святая церковь не стужает о семь, паче же похваляет»8.

    Я кончил, милостивые государи, и, предполагая, что, по вниманию к важности рассмотренного мною во- проса, кто-нибудь из присутствующих пожелает всту- пить со мною в дальнейшие объяснения, счел полезным выразить сущность сказанного мною в следующих кратких положениях:
    а) по буквальному смыслу соборного определения 13 мая 1667 года, употребление дониконовского обряда воспрещено было на будущее время безусловно. Отлучение от Церкви и клятва Собора, не касаясь лиц, употреблявших эти обряды до соборного о них решения, изречены были на всякого, кто после сего решения отказывался принять новоисправленный церковный обряд.
    б) Этому определению вполне соответствуют приведенные в моем рассуждении последующие постановления духовной и мирской власти до времен Екатерины II, равно как и полемические приемы обличителей раскола за этот период времени.
    в) Разрешение употреблять дониконовский обряд, данное обратившимся к Церкви старообрядцам сперва при Екатерине II, без определенных условий, а потом при Павле I, на условиях, изложенных в 16 правилах 1800 года, с точным смыслом соборного определения 1667 года не согласно.
    г) Ограничение церковных прав единоверцев, изложенное в 11-м и некоторых других пунктах правил митрополита Платона, ставит их в такое положение, которому в православной Церкви нет никакого подобия и которое во всяком случае не согласуется с постоянным и всеобщим православным началом свободы обряда.
    д) Для устранения этих противоречий, которые свя- зывают не только единоверцев, но и нас самих, необхо- дим пересмотр соборного определения 1667 года, в котором не было предвидено случаев искреннего обращения к Церкви, на условии сохранения прежнего обряда.
    е) Наиболее удовлетворительным способом для пересмотра этого определения было бы созвание нового собора, который необходим православной Церкви и по другим не менее важным причинам.

    Три замечательных старообрядца

    I

    На значение клятв 1667 года мой взгляд всегда был один в тот же; но окончательную уверенность в истинно- сти моего взгляда я получил после знакомства с Павлом Прусским, с которым имел по этому вопросу четырехча- совую беседу.

    В 1866 году, после довольно продолжительной разлуки с Москвою, я имел случай там быть и познакомиться с иеромонахом Пафнутием, бывшим старообрядческим Коломенским епископом, который только что перешел в православие и, по распоряжению митрополита Филарета, помещен был в келии Чудовского монастыря для собесе- дований со старообрядцами. Познакомился я с ним при посредстве двух московских купцов, Петра Васильевича Медведева и Василия Васильевича Борисова, бывшего спутника старообрядческого архимандрита Геронтия по пути в Белую Криницу и описанного П. И. Мельнико- вым в его романе «В лесах» под видом Василия Борисо- вича, тогда уже единоверца. Пафнутий принял нас очень любезно, посадил меня на диван, на который и сам сел; спутников моих поместил по обеим сторонам дивана, а какие-то два его посетителя сели в некотором отдалении от нас, ниже приступочки, которая была в келье. Эти гости о. Пафнутия были в русском платье и имели вид рус- ских людей как бы более обыкновенного. Разговор наш начался и продолжался и шел до конца об одном пред- мете: о радости недавнего обращения к Православной Церкви видных белокриницких деятелей. Говорил почти я один. У меня отверзлись уста, речь моя лилась склад- но и одушевленно, и я вскоре стал замечать, что один из гостей о. Пафнутия с явною жадностью вслушивается в мои слова. На лице его часто появлялась одобрительная и радостная улыбка, глаза его часто освещались огнем; одним словом, я чувствовал, что речи мои доходят до его сердца. Беседа наша продолжалась немного менее четы- рех часов, и когда она окончилась и я со своими купцами вышел из келий о. Пафнутия, он пошел проводить меня в коридор и тихонько сказал мне:
    — Тертий Иванович! купцов-то мы отпустим, а вы, хотя на малое время, вернитесь в мою келью; ведь это сидит у меня Павел Прусский. Мы познакомились, любезно поцеловались и затем простились.
    Когда после нас вышел из кельи Павел Прусский со своим спутником Иваном Цветковым, казанским начетчиком-беспоповцем, то, проходя по двору Чудов- ского монастыря, Павел спросил у Ивана Цветкова:
    — Ну, что же Иван, идешь? (т. е. идешь ли в Цековь?) Цветков отвечал:
    — Нет, я не согласен.
    — Ну а я иду, брат, прощай!
    Об этом разговоре я узнал впоследствии от самого Цветкова, который, прочитав мои рассуждения о нуждах единоверия, приехал из Казани нарочно для свидания со мной, напомнил мне о беседе в кельи о. Пафнутия и о ее влиянии на настроение Павла Прусского. По знакомстве с Павлом Прусским я на другой же день поехал сказать о нем графу А. П. Толстому (быв- шему обер-прокурору Святейшего Синода, жившего в ту пору в Москве без службы), который немедленно от- правился к нему и после обстоятельного объяснения с ним выразил мне удивление, что Павел Прусский совсем готов перейти в Церковь, но претыкается о какие-то, как выразился граф, клятвы. «Что бы ни значили эти клятвы, все-таки Павел Прусский должен бы понимать и, конеч- но, он понимает это не хуже нас с вами, что он вне Церк- ви и что вне ее ограды спасение сомнительно».

    Через некоторое время я возвратился в Петербург, а за мною вслед прибыл туда и Павел Прусский по пути в Пруссию, куда он отправлялся, чтобы заявить о сво- ем решении соединиться с Православною Церковью. Он посетил меня, и во время нашей весьма продолжитель- ной беседы он с особенною ясностью и убедительностью раскрыл предо мною свой взгляд на смысл клятв 1667 года, которые многим старообрядцам, чувствующим и понимающим свое неправильное религиозное положе- ние, препятствуют соединиться с Церковью. После его присоединения к Церкви я получил от него очень тро- гательное письмо, в котором он говорит об обстоятель- ствах первого нашего знакомства и с благодарностью упоминает о моей беседе. «Ваши слова и доныне лежат посреди моего сердца».

    После этого видеться нам не пришлось долго, но встретились мы с о. Павлом в литературе по следующе- му случаю. В моих сочинениях о болгарском расколе я проводил ту мысль, что для уничтожения этого раскола нет другого способа, как созвание представителей всех православных автокефальных церквей на общий собор. Настаивая на этой мысли, я упомянул и о том, что на этом соборе, если бы Бог судил ему состояться, могли бы быть рассмотрены весьма многие другие вопросы, тре- бующие неотложного решения. В числе этих вопросов указан был и вопрос о клятвах 1667 года, которые пола- гают претыкание искренним душам многих старообряд- цев, и в примере затруднений, которые они испытывают, я прямо указал на о. Павла, испытавшего такие затруд- нения при своем переходе, и что, следовательно, более слабые души остаются зачастую вне Церкви и подверга- ют себя опасности. Немало я испытал удивления, когда в ответ на мои об этом слова я прочитал в «Современной Летописи» (1870 г.) отповедь о. Павла, который заявил, что я в этом ошибаюсь, что если бы он — Павел — так думал о клятвах, то он и не присоединился бы к Церк- ви, а присоединился уже он после того, как Бог открыл ему, что эти клятвы наложены за противление Церкви. О способе сделанного ему Богом откровения он никакого объяснения не предложил. Одно ясно, что его решимость вступить в церковную ограду состоялась еще в ту пору, когда на значение клятв он имел совершенно одинаковый со мною взгляд. В 1872 году начались, в 1873 году продолжались и в 1874 году окончились мои чтения о нуждах единоверия в с.-петербургском Отделе Общества Любителей духовного просвещения. В подтверждение своего взгляда на значение клятв 1667 года мною были приведены такие доказательства, которые добросовестные исследователи дела опровергать не будут. На московских собеседников со старообрядцами — Пафнутия и Павла Прусского — мои чтения произвели совершенно различное впечатление.

    Пафнутий недоумевал и, поверя быстро разнес- шимся сплетням, заподозрил меня в неискренности и в желании такою постановкою вопроса кому-то угодить. В таком настроении я застал его в 1873 году, когда пришел в его чудовскую келью, но чрез полчаса или час нашей с ним беседы он отбросил эти подозрения и с тех пор явно присоединился к моим воззрениям и в таком смысле по- вел свои объяснения со старообрядцами на кремлевских площадях, что нередко ставило его в значительное за- труднение. Мне помнится один такой случай, Однажды о. Пафнутий беседовал со старообрядцами, стоя на сту- пенях Ивановской колокольни. В недалеком от него рас- стоянии стоял я, и когда о. Пафнутий произнес несколь- ко слов в смысле моих чтений о нуждах единоверия, то стоявший тут же какой-то молодой старообрядец, воз- высив голос, сказал ему:
    — Постой, постой! Как же ты прежде говорил совсем иное?
    — Послушайте, господин, — сказал он, обратясь ко мне, — вот как он прежде об этом думал и нам переда- вал. Отчего же такая перемена? Положение было затруднительное, ибо и некоторые из предстоящих старообрядцев, бывавшие на прежних беседах о. Пафнутия, подтвердили показание молодого старообрядца. Тогда о. Пафнутий совершенно особым оборотом речи сумел увернуться кое-как от этих обличений. О. же Павел Прусский возмутился моими чтениями и написал ко мне письмо, в котором мне за произведен- ное в Церкви смущение грозил евангельским судом. В ответ на это я написал ему приблизительно следующее:
    «Мне такая угроза странна. Зная по собственному опыту мою ревность к Православной Церкви, Вы не можете заподозривать моих чтений в намеренном желании принести ей вред. Все намерение моего труда состояло в искреннем и беспристрастном рассмотрении спорного вопроса. Если и предположить, что я в этом деле ошиб- ся, то и в таком случае я менее всего мог бы бояться суда именно евангельского; всякий другой суд мог бы покри- вить душою и сам сбиться с пути и приписать мне наме- рение, которого я не имел. Евангельский суд ошибиться не может и, зная искренность моих суждений и чисто- ту побуждений, несомненно смягчил бы свой приговор надо мною и в том случае, если бы нашел мой взгляд ошибочным. Вместо того, чтобы пугать евангельским судом, пред которым мне предстать не страшно, я про- шу вас собрать всю свою братию (он был игуменом Ни- кольского единоверческого монастыря в Москве), назна- чить мне день и выслушать меня, предложив мне свои возражения. На петербургских прениях перевес оказы- вался на моей стороне, но мне этого было мало. Хотя мои соперники — о. Иосиф Васильев, И. Ф. Нильский, Чельцов и Чистович — представляли, и каждый из них сам по себе, а тем более в совокупности, очень внуши- тельную силу, но так как они родились в Православной Церкви и вопросы старообрядства изучали книжно, а не на собственной своей душе, то я затем и приехал в Мо- скву, чтобы объясниться со старообрядцами, которые примирились с Церковью, и прежде всех имел в виду вас и о. Пафнутия».

    В назначенный о. Павлом день я прибыл в Николь- ский монастырь, где были собраны некоторые члены братии; встретил меня сам о. Павел, и в его кельи я на- шел о. Филарета, бывшего члена белокриницкой иерар- хии, и некоторых других, в точности их имен не помню, кроме слепца Шашина, в ту пору вновь вступившего в число братии Никольского монастыря послушником. Я ожидал важных возражений по существу вопроса, мною возбужденного, но о. Павел коснулся лишь некоторых подробностей, которые не имели значения; другие при- сутствующие, и притом немногие из них, ограничились тоже частностями, для решения главного вопроса не имеющими значения. О. Филарет, начитаннейший из всех присутствовавших, изучивший вопросы старооб- рядства и книжно, и на своем собственном опыте, все время просидел молча, не проронив ни одного слова. Бе- седа не клеилась. Я начал уже сожалеть, что мое посеще- ние и длинная дорога (от Девичьего поля, где я жил, до Преображенского кладбища верст пятнадцать) пропали даром. Наконец слепенький послушник Шашин обра- тился ко мне с такою приблизительно речью. — Тертий Иванович! Мне с вами говорить не в силу; вы видите, я человек убогий, вы же ученый, знаете даже по-гречески; стало быть, вам меня опрокинуть не трудно, а только вот что выслушайте. Родился я в старо- обрядстве, в Нижегородской губернии, и имел близкого друга в том же селении Дмитрия Ивановича, с которым мы часто беседовали о прежней вере и он мне прочиты- вал многие книги, которые касались занимающего нас предмета, и мало-помалу дочитались мы до того, что неправильное положение старообрядства стало нам от- крываться. По мере того, как мы усиливали наши сово- купные исследования, расширяли и круг чтений, уча- щали наши беседы и, наконец, убедившись в неправоте раскола, приняли решение присоединиться к Православ- ной Церкви. И вот Бог меня сподобил. Вы видите, что я теперь состою в единоверческом монастыре, а Дмитрий Иванович, прочитав ваши рассуждения о нуждах едино- верия, поколебался в своем намерении и вот теперь стоит в недоумении, и в церковь нейдет. Больше этого я вам ничего не могу сказать». Я ответил ему: «Если вам нечего больше по этому вопросу сказать, то должен вам заметить, что рассказ ваш вовсе меня не смутил. Друга вашего я не знаю, но, во всяком случае, думаю, что если мое изложение предмета могло его оста- новить в принятом решении и ввело его в некоторое со- мнение, то это во всяком случае лучше, что он испытал это сомнение до перехода в Церковь. Если бы он к Церк- ви присоединился и недоумение его постигло потом, то с ним могло бы случиться полное духовное крушение. По- вторяю вам, что я души вашего приятеля не знаю, и если он, как вы говорите, есть истинный искатель правды, то за судьбу его души я не опасаюсь и смело вверяю ее про- мышляющему о Своей Церкви Богу».

    На этом кончилось собеседование и чрез несколько времени я простился дружественно с о. Павлом и с про- чими собеседниками и возвратился на Девичье поле. Через несколько дней мне докладывают, что меня желает видеть какой-то мелкий торговец или приказчик. Я гулял в саду и попросил гостя в сад. — Что вам угодно? — спросил я у пришедшего незнакомца.
    — Я, — говорит, — Тертий Иванович, тот самый человек, о котором в Никольском единоверческом монастыре у о. Павла мой приятель послушник Шашин гово- рил вам и говорил в том смысле, что я остановлен был от присоединения к Церкви прочтением ваших статей.
    Действительно, статьи эти меня приостановили, и я ре- шился для разъяснения дела отправиться в Калугу, к Ил- лариону Егоровичу Ксеносу. С вашими чтениями он уже был знаком, и на мой вопрос: что же мне делать? — он ответил мне:
    «Дмитрий Иванович! поезжай к Тертию Ивановичу и, как он тебе скажет, так и поступи». Я должен сказать, что Иллариона Егоровича я до той поры лично не знал, и заочное знакомство наше состояло в том, что я послал ему свои чтения о нуждах единоверия и получил от него в высшей степени замечательное пись- мо, которое здесь и приведу целиком.

    Этот случай для меня был поразителен. Судьбу души смущенного моими чтениями Дмитрия Ивановича я смело вверил Богу, а Богу угодно было решение этой судьбы отдать в руки мне. Дмитрию Ивановичу я отве- чал таким образом:
    «Если бы мои мнения могли помешать вступить в Церковь, то они не позволили бы мне и оставаться в Церкви; а так как я в ней не только остаюсь, но в ней вижу и единую надежду на свое спасение, то ответ мой краток и ясен». Вскоре за сим Дмитрий Иванович присоединился к Православной Церкви.

    Личное мое знакомство с Илларионом Егоровичем Ксеносом произошло через три года после этого случая. В 1876 году я получил от Государственного Контроле- ра С. А. Грейга поручение обревизовать некоторые из контрольных палат, в том числе и калужскую. Илларион Егорович жил еще там, при старообрядческой молельне, и я отправился к нему. Не застав его дома, я остался ожи- дать его возвращения, и с причетником этой часовни, имя которого не помню, вел довольно продолжительный разговор, которому дала повод моя книга, причетнику тоже известная. Прошло более часа; стали спускаться сумерки. Наконец мой собеседник сказал: «Вот уже воз- вращается Илларион Егорович».

    Описать ту радость, которую испытал Илларион Егорович от свидания со мной, мне очень трудно. По лицу его побивали крупные, радостные слезы, и он на- стоятельно пожелал поцеловать ту руку, которая писала рассуждения о нуждах единоверия; уступив движению его сердца, я дал ему свою руку и в свою очередь поцело- вал его руку. Сам я тоже испытал особенную радость от этого свидания. Чистота и сила чувств, обнаруженных Ксеносом, его замечательная простота и художественная речь, самая наружность Иллариона Егоровича привлек- ли к нему сразу мое сердце. Долго мы пробеседовали. На другой день он пришел ко мне и я, воспользовавшись происшедшим уже между нами сближением, позволил себе спросить его:
    «Ради Бога, Илларион Егорович, объясните мне. Я вижу полную искренность ваших убеждений, полное знание старообрядческого вопроса, знакомство с цер- ковными законами. Как же вы можете признавать пра- вильною австрийскую иерархию? Этого я никак не могу одного с другим примирить».
    — Да я ее и не признаю, — ответил он.
    — Тогда как же вы живете без всякого окормления?
    — Так и живу, ввергая себя в пучину милосердия Божия, ожидая того радостного дня, когда вопрос старообрядческий, столь запутанный двухсотлетними состязаниями, будет решен согласно с правдою и когда цер- ковная власть вступит на единственный правильный и верный путь, разрешит узы клятв 1667 года и тем предоставит старообрядству с радостною и светлою совестью вступить в лоно Церкви и избавить нас от неизбежного двоедушия, в которое впадают присоединенные ныне единоверцы.

    С той поры я не видал более Иллариона Егорови- ча, но переписка его со мною продолжалась до самой его кончины, последовавшей в 1881 году, Этот человек имел чистое сердце, возвышенный ум и литературные дарования. Посылал я ему на просмотр мои рассуждения о болгарском расколе, на которые он сделал несколько замечательных объяснений. Из писем его особенно важно было одно: о приготовлении нашими школами противников власти и о противопоставлении такому направлению наших училищ способа воспита- ния старообрядческих отроков и юношей.

    II

    Письмо о. Павла Пpусского
    Ваше превосходительство, возлюбленный о Господе Тертий Иванович.
    Имел я счастье достопочтенное Ваше письмецо по- лучить и премного Вас благодарю за Ваше ко мне благо- воление. Я весьма Вас благодарю и за первое Ваше ко мне страннему приветствие. А паче за благие советы Ваши, ибо Ваши слова, сказанные мне, что Бог ради церкви оставил небо, признаюсь, они так сильно подействовали на меня, что я их даже и теперь памятую, и они у меня лежат среди сердца. Бог да воздаст Вам. Благодарю Вас, что Вы изъявили желание или соизволение участвовать в братстве нашем, но, к сожалению, это братство наше еще не получило утверждения, потому и не принимается ни- кто ни за какую деятельность, а по утверждении ленить- ся братству, кажись, будет нельзя, ибо во извет лености сказать будет нечего. Письмо Ваше Его Сиятельству г. Толстому, как Вы писали для доставления, передал отцу Иллариону. Намерение мое есть, ежели Бог поможет, по- бывать к старым знакомым около Ковны и Вильны, и когда буду в Петербурге, желательно видеться с Вами, не оставьте своим приветствием и беседою.
    Молитвами Св. Отец да будет милость Божия и Бо- жие благословенье на Вас.
    Вашего Превосходительства покорный слуга Настоятель иеромонах Павел.
    2 октября 1869 г.

    III

    Письмо Иллаpиона Егоpовича Kсeноса
    Блажени хранящие суд, и творящие правду во всяко время.
    (Псалом 105, 3) Твердый и непобедимый поборник истины Тертий Иванович!
    Первым долгом поставляю просить у Вашего Пре- восходительства извинения за медленность, невежество и ненаучение мое. Приятный дар Ваш (протоколы 6, 7 и 8 заседаний 1873 года в Пет. Отд. Об. Люб. Дух. Пр.), с драгоценней- шим надписанием от 22-го Августа прошедшего года, я имел величайшее удовольствие чрез Дм. Ив. своевремен- но получить, за что в душе моей всегда благодарю Вас, великодушнейший благодетель! Неимение же Вашего адреса лишило меня возможности письменно возблаго- дарить Вас.

    И, на сих днях известившись чрез приказчика г. С. Т. Большакова, что присланные в минувшему Апреле меся- це 6 №№ «Гражданина» суть дары Вашего Превосходи- тельства, коими изволили утешить и обрадовать худость мою. Итак, сугубое благотворение Ваше понуждает меня послать чрез того же г. Большакова (за неимущем адреса) сие убогое начертание.

    Примите, достолюбезнейший благотворитель мой, искреннейшую и душевную мою благодарность за Ваше внимание и любовь ко мне недостойному. Да воздаст вам Всеблагий Господь Бог воздаянием благостынным! Да усугубит дни Ваши и увенчает Вас цветущим бла- годенствием, милостью и щедротами и да подаст Вам слово премудрости и разума противу всех ополчений академических, да не возмогут противитися вси прояв- ляющееся Вам!

    Замечательнейшие статьи чтения Вашего — в от- ношении клятв Московского собора 1667 года — я по- читаю по совести и убеждении моему вполне справед- ливыми и непреоборимыми. Они наполнены правоты, беспристрастного исследования, здравого рассуждения и светлого взгляда на вещи. Читать оные и слушать отрадно, сладостно и превожделенно. О! если бы эти мысли и рассуждения разделяли Верховнейшие члены Богоучрежденной светской и духовной власти и не тор- мозили бы некие из писателей, велику бы пользу учи- нили для расточенных и распуженных многочислен- ных душ, за них же Христос пострада и Божественную кровь свою пролия. Начатые при Никоне и завершенные Московским собором 1667 года клятвы и анафемы на содержащих дониконовский церковный обряд и последующий взгляд светской и духовной власти, совокупно и поле- мические приемы, совмещавшие гаждения и жестокос- ловные порицания на вещи, не подлежащая хулению, не собирают со Христом, но расточают, и произвели в народе велие смятение, возмущение, ожесточение о ко- нечное разделение.

    Блаженный Августин Иппонийский1 в послании 10-м к Иерониму2, воспоминая о некоем Епископе, определившем чести в подвластной ему церкви перевод его — Иеронимов — свидетельствует: «Некоторый брат наш епископ, егда определи чести в церкви сущей во власти своей твой перевод и произнеся ничто много иначе от тебе положенное во Ионе пророке, неже было во всех памяти и чувствах углублено и чрез толиких лет прешествие затверждено: сотворися толико смяте- ние в народе... что более? принужден бе (епископ) аки ложное исправити, хотящ, по велием злоключении, не остатися без паствы» (предисловие к Библии, изд. при Александре I).

    И аще убо едино чтение превода толико знаме- нитого мужа (Иеронима), иначе изложенное, неже было во всех памяти углублено и чрез долгое время затверждено, можаше в народе смятение сотворити: кольми паче обнесете еретичеством до Никона много- летно существовавшего церковного обряда, клятвы же и анафемы на содержащих оный; засим преследо- вание, цепи, изнурительные пытки, земляные — ни- жегородские и боровские — глубокие ямы, костры и плахи естественно могли произвести в нашем русском народе все то, что было и есть в настоящее время, т.-е. разъединить и расточить овцы словесного стада Хри- стова и поселить в оных непокорение и совершенное недоверие к пастырям, хотевшим вразумить их помя- нутыми средствами — «властью, наказанием и наруга- нием» (Иезекииля 34, 4) и поддержать авторитет свой изобретением соборного деяния на Мартина армянина и Феогностова требника, — с тем, чтобы объересить всю древнеправославную церковь свято-русскую, не- взирая на то, что в ней многочисленный сонм святых подвизався угоди Господеви и ныне ликует в торже- ствующей церкви. Но к унижению и к вечному бес- славию изобретших и приводивших во свидетельство оные документы, они ясно оказались жалкие подлоги, которыми православная церковь Христова ни в каком случай руководствоваться не может.

    А посему благовременно бы ныне ученейшим Ар- хипастырям и мудрым писателям поприлежнее взгля- нуть на дело и, вняв гласу беспристрастного рассужде- ния вашего — гласу вопиющая истины, — совокупно с восточными патриархи, грозные клятвы и прещения глаголемого великого собора и прежде оного на двое- перстное сложение и на прочие обряды частно произ- несенные разрешить и разрушить. Понеже и в древние времена случались проклятия и анафемы, но вселен- ский учитель — Павлова уста и Христова уста — Бо- жественный Иоанн Златоустый возбраняет анафема- тисати верные. «И яко же соборный свиток в царство Константина багрянородного и патриарха Алексея, со анафемою сложенный, отвержен бысть» (Матвей пра- вил., в объятии всех...), тако в гремящие клятвы оны, заряженные железом, камением и тимпаном, направ- ленные против содержащих обряд дониконовский и ка- сающиеся сынов грекороссийской церкви (приемлющих от нее все таинства и молящихся двоперстно), должно соборне уничтожить, упразднить и яко небывшие вме- нить, и полемические изощренный стрелы, пущенные в порыве гнева и запальчивости на двоперстие и прочее святочтимые обряды (бывшие в употреблении в период дониконовский во всероссийской церкви), притупить и самые луки сокрушить и всеконечно положить оружье, заповедав соборне: ктому не ратовати на обряды и до- зволить желающим совершать оные, если бы таковые были в из сынов грекороссийской церкви. Тогда бы и единоверие имело правильный и последовательный ход, а теперь оно поставлено в двусмысленное положе- ние: поелику клятвы собора 1667 года еще не отменены, и доныне существует совместно благословенье и клятва на одни и те же предметы, как свидетельствуют исто- рические факты и очень ясно и справедливо в чтениях своих вы доказали, великий оратор! За что да будет вам от всех беспристрастных читателей заслуженная, ис- креннейшая и вечно-достойная благодарность!
    Повторяя при сем мою душевную признательность, пребываю к Вам с достодолжным уважением.
    10 июля 1874 г.
    Почитающий Вас Вашего Превосходительства всенижайший слуга Убогий Ксенос.

    IV

    Письмо И. Е. Kсeноса
    Ваше Превосходительство достолюбезнейший и сладковещайнейший Тертий Иоаннович!
    Первым долгом поставляю благодарить Вас за Вашу любовь и великодушие, яко изволили посетить меня не- достойного в толиком отдалении от Вас отстоящего чрез добродушного Н. Я. Соловьева, с которым я пошлю Вам ответное начертание и экз. Окружного послания. Ныне же по чувству уважения к Вашей Высокочтимой особе сообщаю мою мысль: Ужасно жаль! Что в наше время, то тамо, то онамо произростает революционная пропаганда: и цареубийцы то на берегах Невы, то в Париже, то в Берлине на жизнь Монархов покушаются! Хотя десница Всевышнего и не допущает им достигать своих целей, но зло, очевидно, растет и усиливается, как это ясно доказуют события в Одессе, на Садовой3 и в прочих местах. Очень странно, что между ученою молодежью участвуют женские лица; к чему эти жалкие люди стремятся? в на что решаются? и что это наука их до сего безумия доводит? или развра- щенная нравственность помрачивши во глубину погибе- ли порывает. Против этого зла, поставленным на стра- же и представителям высших наук необходимо нуждно принять надлежащие меры, и противодействовать, ели- ко возможно, дабы не отравлялось Русское юношество тлетворным влиянием Запада. У нас в старообрядческом Русском неученом мире, благодаренье Господу Богу, сего зла не обретается; юно- ши, следуя примерам праотцев, изучив Русскую грамо- ту, читают Священное Писание и разные отеческие по- учения, в коих часто напоминается: что Власти от Бога учинены, и что царей почитать и бояться необходимо нуждно. Внимая учению Писания и гласу совести, у них о революции и прилог помысла не касается. Для нагляд- ного понятия о чествовании Царей, при сем осмелива- юсь послать Вам 5 экз. всеподданейшего письма, пре- провожденного Государю Императору в 1863-м году, во время польского восстания, из коего можете видеть неиз- менные верноподданические чувства старообрядцев по- следователей, Стоглавого собора и первых пяти Всерос- сийских Патриархов или, что тоже: всей Древле-русской церкви, начиная от Царя и до земледельца. Прилагаемый адрес, хотя грубо написан, и с науч- ной стороны не заслуживает внимания, но зато по чув- ству искреннего и непритворного убеждения составлен: и сильно ратует против всех революционеров, так нагло вооружающихся против Богопоставленных Царей!
    При сем прилежно молю: соблаговолите прислать через почту труд Ваш о греко-болгарском вопросе, коего с нетерпением ожидаю. 14 сентября 1878 г.
    Вашего Превосходительства Всенижайший слуга У. Кс. И.

    V

    Записка о. Павла Пpусского
    Несколько слов по вопросу о к л ятва х Собо- ра 1667 г: подлежат ли они упразднению или только разъяснению?
    Некоторые писатели, говоря о клятвах Собора 1667 года, выражают мнение о необходимости снятия или уничтожения силы клятв и, в доказательство правиль- ности такого мнения своего, между прочим, приводят мои слова, что особенно сильным препятствием к со- единению с церковью служили для меня именно клят- вы Собора 1667 года. Если, рассуждали они, для Павла Прусского соборные клятвы казались таким важным препятствием ко вступлению в церковь, то, конечно, еще большим препятствием служат они для прочих ста- рообрядцев, а посему и надлежит оные снять, упразд- нить. Я не имел бы нужды входить в пререкание с сими писателями, и мнение их, как и следует, предоставил бы вполне суждению и решению церковной власти; но когда они в подтверждение своего мнения приводят слышанное ими от меня, то обязанным себя почитаю сделать пояснение моих слов, раскрыть, по каким тог- дашним убеждениям моим находил я в соборных клят- вах сильное препятствие ко вступлению в св. церковь. Сделать такое пояснение считаю тем более необходи- мым, что дело касается не меня одного, не моего только прежнего понятия о клятвах, но с моим о клятвах поня- тием писатели (справедливо) поставляют в связи тако- вые же понятая и всех именуемых старообрядцев.

    Какое же понятие имел я первоначально о клятвах Собора 1667 года, и почему они казались мне сильным препятствием к соединению с церковью? Если бы я, как утверждают некоторые в своих со- чинениях, всю силу и важность усвоял тому только, что клятвы, положенный Собором 1667 года, продолжают существовать; доселе не уничтожены церковью: это не могло бы служить для меня препятствием к соедине- нию церковному. Нет, не то меня удерживало от при- соединения ко св. церкви, что все еще существуют и не отложены доселе соборные клятвы, а самое наложение сих клятв Собором 1667 года, — то самое, что они были в то время положены церковью: ибо, рассуждал я, про- изнесением клятв на древние обряды церковь грекорос- сийская пала, лишилась благодати Святого Духа. (Что таковы были в прежнее время мои понятия о клятвах Собора 1667 года, это я не в первый раз теперь выска- зываю, но говорил и прежде, чему доказательством служат написанные мною беседы с отцом Онуфрием, с Семеном Семеновичем, и другие сочинения, в которых я касался сего предмета). Так разумел я в прежнее вре- мя значение клятв, произнесенных Собором 1667 года; такое же о них понятие имеют и все вообще старооб- рядцы, не только беспоповцы, но и заимствующиеся от св. церкви крещением и священством поповцы: одни говорили и говорят, что тогда на Соборе 1667 года, по- ложив клятвы на святочтимые обряды, церковь вовсе лишилась благодати Святого Духа, другие придумали, что тогда в церкви благодать Св. Духа изменилась на несвятость и только оживлялась в оживляется барству- ющими попами и ныне существующим австрийским архиерейством.

    Если бы глаголемый старообрядец и убедился уже в древности начертания имени Христа Спасителя Иисус, в святости четырехконечного креста, и прочие мнимые нововведения признал не нововведением, а древним обычаем, и только оставался бы в недоумении относительно соборных клятв, и тогда препятствием к соединению с церковью для него будет служить не то, что клятвы Собора еще не сняты, существуют доселе, а то, что церковь, по его мнению, чрез наложение собор- ных клятв на именуемые старые обряды подпала тяж- кому греху хуления святоотеческих чтимых обычаев, лишилась чрез сие благодати Св. Духа, сама пребывает в связании, и еще требует исправления и очищения. Вот в чем состоит укоренившееся в старообрядцах понятие о значении соборных клятв. Оно-то и удержи- вало и меня от присоединения ко св. церкви (да и мно- гих других, известных мне, удерживает доселе), — и при таком понятии одного снятия, или упразднения клятв Собора, если б оно и последовало, как само со- бою понятно, не могло быть достаточно, чтобы убедить меня и подобных мне ко вступлению в церковь.

    Тогда только соборные клятвы перестали служить для меня препятствием к соединению с церковью, когда изменил я самое понятие о сих клятвах, когда уразумел наконец действительное их значение. И случилось это таким об- разом: во-первых, Бог помог мне понять, что церковь, изъяв из употребления так называемые старые обряды, не отвергла самого учения догматического, с сими об- рядами соединяемого, как, например, образование дву- мя перстами двух естеств во Христе она не отметает, но точно иными перстами оные повелевает образовать, в молитве Иисусовой заповедала соборне говорить Боже наш, а не Сыне Божий, не потому, чтобы Сыном Божи- им Христа не признавала (ибо и сама в песнопениях со- борне всегда славословила и славословит Христа Сыном Божиим), а по иным уважительным причинам. Но это был только еще первый шаг к устранению обретаемого в соборных клятвах препятствия к церковному соеди- нению; совершенное же устранение сего препятствия последовало тогда, когда я выразумел, что Собор 1667 года, при произнесении клятв, имел в виду лица раз- дирателей церковных и хульников, также людей, хотя не отделившихся еще от церкви, но не признававших ее уставов и злые порицания износивших на ее обряды, о чем и самый Собор, прежде изнесения клятв, ясно за- свидетельствовал; на такие же личности, которые бы св. церковь не хулили и обряды ее уважали, а только за привычку просили бы у церкви дозволения содержать обряды времен прежних патриархов московских, — на такие личности Собор в своем определении не указыва- ет и на них приговор свой с проклятием не простирает; посему на таковых блюстителей именуемого старого обряда возводить соборные клятвы значило бы посту- пать несогласно с волею и решением Собора. Убедясь таким образом, что соборные клятвы положены не за содержание именуемых самых обрядов, тем паче не на самые обряды, а на людей похуливших церковь из неразумной ревности по обрядам, что притом они вы- званы дерзкими хулениями этих людей на церковь и ее уставы, я уже не видел в сих клятвах препятствия к соединению с церковью; это наконец усвоенное мною и, по моему разумению, вполне согласное с самым суще- ством дела понятие о соборных клятвах и отворило мне дверь ко вступлению в православную церковь.

    И не со мною одним так было, но и со многими при- соединившимися ко св. церкви в разных местах России и по разным губерниям, как то: в Москве, в Петербурге, в Казани, в Ярославской губ., Костромской, Симбирской, Саратовской, Самарской, Пензенской, Харьковской, в Житомире, в Витебской губ., Псковской, Ковенской, Ви- ленской, в Пруссии, в Австрии; из сих в разных местах присоединившихся старообрядцев есть личности весь- ма начитанный, и все они сделались верными сынами церкви и ревнителями православия единственно с таким же, как и мое, убеждением о клятвах Собора 1667 года, т. е., что оные положены на противников церкви, из не- разумной ревности по именуемым старым обрядам отде- лившихся от общения церковного. А снятие или упразд- нение клятв Собора без такого убеждения не только не привлекло бы их к св. церкви, по еще подало бы им довод заключать, что, видимо, церковь и в самом деле прокли- нала не противников и раздорников церковных, а самые святоотеческие, чтимые нами обряды, и чрез сие впала в грех, лишилась благодати... Не снятия или упразднения соборных клятв желают все присоединившиеся ко св. церкви сведущие и рассудительные люди, а только того, чтобы сделано было соборное разъяснение клятв в таком смысле, что оные положены и лежат на хулителях церк- ви, из-за обрядов воздвигших и поддерживающих раз- дор церковный; да еще все они желают того, чтобы уни- чтожены были слишком резкие выражения о именуемых древних обрядах, допущенные частными писателями в полемических сочинениях.

    Здесь для лучшего разъяснения занимающего нас вопроса не лишним полагаю изложить одну беседу о значении соборных клятв, которую имел я не с беспопо- вцем и не с кириловцем, или так наз. раздорником, а с защитником окружного послания, покойным Семеном Семеновым. Когда я свиделся в Чудовом монастыре с о. Пафнутием вскоре после его присоединения к церкви, тогда была молва, что единоверцы ходатайствуют об упразднении клятв Собора 1667 года При разговоре с о. Пафнутием была у нас об этом речь, и, между прочим, он сказал мне: «Я слышал от Семена Семеныча, что и его от присоединения к церкви удерживают также одни только клятвы Собора 1667 года». Вскоре же пришлось мне увидеться с Семеном Семенычем в доме покойно- го Елисея Саввича Морозова, и я, желая точнее узнать, каких именно держится он понятий о клятвах Собора 1667 года, спросил его: «Скажите чистосердечно, Семен Семеныч, как вы полагаете, можно ли будет присоеди- ниться к церкви, ежели, как слышно, Собором упразд- нены будут клятвы 1667 года?» С. С. ответил: «Ежели и упразднены будут клятвы, не присоединюсь я к церкви, пока она не введет в употребление старые книги и старые обряды». Я еще спросил: «А когда и клятвы будут уни- чтожены, и старые книги будут введены в употребление, тогда согласны ли будете присоединиться к церкви»? С. С. ответил: «Не присоединюсь еще и тогда; а пусть церковь сначала признает, что предки наши и мы неиз- менно соблюли древнее благочестие и раздорниками не были, как она думает, и что она несправедливо и неза- конно взнесла на нас клятвы». Я еще спросил: «А еже- ли и это все будет исполнено, тогда, наконец, согласны будете идти в церковь»?

    С. С. ответил: «И тогда еще не пойду; а пусть греческие и российские архиереи попро- щаются у наших за свои на старые обряды дерзости, — хоть ослаби, остави прочитают: когда получат от наших архиереев разрешение, тогда и будем с ними воедино». Я заметил С. С—чу: «Ты хочешь теперь, чтоб от ваших архиереев грекороссийские приняли разрешение; а гре- ческий митрополит Амвросий от какого архиерея полу- чил у вас разрешение, когда вступил к вам и сделался родоначальником ваших нынешних архиереев»? С. С. не знал что ответить. Но не в этом дело; здесь важно для нас, собственно, то, как рассуждал о снятии соборных клятв и какое усвоял ему значение один из знаменитых старообрядских начетчиков, принадлежавший к партии так называемых окружников. Он не только не допу- скал, чтобы по снятии клятв старообрядцы легко могли присоединиться к церкви, но еще приходил к тому за- ключению, что по снятии клятв сами церковные долж- ны присоединиться к старообрядцам, подвергнув себя исправе. И если бы действительно последовало снятие или упразднение клятв, чего желают и некоторые литераторы, а не разъяснение только, тогда старообрядцы в полемике с православными непременно приняли бы новый оборот: держась того мнения, что клятвы поло- жены, собственно, за употребление именуемых старых обрядов, они никак не удовлетворятся одним только снятием оных, а без сомнения пойдут по стопам Семена Семеныча, будут требовать еще, чтобы церковь призна- ла себя погрешившею чрез произнесение клятв и очи- стилась от этого греха, т. е. чтобы посредством неправы сама к ним присоединилась. В этом удостоверяют и существующие во всех старообрядских сектах чиноприя- тия, посредством которых они принимают приходящих к ним от великороссийской церкви: ибо и самые окружники, по общему мнению, ближайшие к прав. церкви, без навершения крещения миропомазанием, или, по снисхождению, возложением рук, православных к себе не принимают.

    При таком воззрении старообрядцев на клятвы Собора 1667 года, повторю опять, невозможно надеяться, чтобы чрез снятие сих клятв были отворены им двери к соединению церковному, напротив, оно дает им еще новое орудие действовать против церкви. Ска- жут (и говорят некоторые): пусть Собор 1667 года по- ложил клятвы собственно на укорителей и хулителей церкви; но церковь по человеколюбию должна снять с них клятвы, дабы старообрядцам отворить двери к со- единению церковному. На это мы скажем: церкви над- лежит быть с немощными яко немощной, но только еже- ли есть предусмотрение — да немощные приобрящет; а ежели, как мы выше показали, того не предвидится, но еще поставлены будут в затруднительное положение хо- тящие трудиться в проповеди слова истины глаголемым старообрядцам, то какая будет польза ста снятия со- борных клятв? В Христ. Чтении, в книжке за месяц май 1870 года, автор статьи «О единоверии» излагает даже и самые слова, коими бы, после такового, по милосердии сделанного снятия клятв, можно было отвечать старооб- рядцу на его недоумение, почему клятвы были положены прежде, когда теперь сама же церковь признала их не- нужными. Вот эти слова: «Когда-де ревнители мнимой старины при исправлении книг и обрядов в патриарше- ство Никона упорно восстали против церкви в защиту этих книг и обрядов, не чуждых погрешностей; когда на перемену даже одной буквы в этих книгах они стали смотреть как на перемену веры, как на ересь; когда при том исправленные обряды и книги начали поносить са- мыми «хульными» именами, а церковь, принявшую эти исправления, обзывать «оскверненною ересьми многи- ми и антихристовою скверною», вследствие чего «мнози христиане отлучишася церковного входа и молитвы и о гресех своих покаяния, и исповедания, и причастия тела и крови Христовы лишишася»; когда, наконец, вожди восставших против церковного исправления провозгласили потерявшею истину и православие не только церковь русскую, но и греческую (доп. к А. Истор., т. V, стр. 449 и 459), и таким образом впали в ложную ере- тическую мысль, будто истинная церковь, вопреки сло- ву Основателя своего, прекратилась на земле, — Собор Московский 1667года строго судил такое неправильное мудрование, и на защитников его, как еретиков и непо- корников, наложил проклятие. До зде из Христ. Чтения. Слова эти правильно объясняют происхождение соборных клятв; но желательно знать, от чьего же лица они должны будут провозгласиться старообрядцам? Ежели от самой церкви, то как церковь, выражая столь решительно, что клятвы Собора положены на еретиков и непокорников, обозвавших ее оскверненною ересьми многими и потерявшею православие, похуливших имя Христа Спасителя Иисуса, и св. крест Христов, четы- рехконечно изображенный, и Св. таинство Тела и Крови Христовых,— как она таких же хулителей и в том хулении пребывающих, не покаявшихся, будет разрешать от клятвы? на каком основании и на какую потребу? Недоумеваю.

    Если бы даже соборне сняты были клятвы только с присоединившихся от старообрядства ко св. церкви, и в таком случае возникает вопрос: зачем это делать, когда, по словам самого автора статьи о единоверии, клятвы по- ложены только на хулителей св. церкви, а они уже более не хулители? Скажут, что прежде, быв старообрядцами, они были хулителями церкви, на которых и положена клятва: посему, обращаясь к православной церкви, они нуждаются в том, чтобы сия клятва была снята с них. Но не напрасно ли таковым вторично требовать сложения клятвы, когда клятва снята с них самим Собором 1667 года? ибо Собор постановил на таковых дотоле точно ле- жати клятвам, доколе пребудут во упрямстве своем. Таким образом, из слов самого автора статьи о еди- новерии мы убеждаемся, что есть нужда не в снятии клятв, а только в разъяснении оных, на кого и за что они положены, на кого простираются и на кого не прости- раются. Если же церковь сняла бы клятвы без всякого разъяснения, объяснение же, на кого и за что оные поло- жены, написанное автором статьи о единоверии, стали бы объявлять старообрядцам частные лица, то старооб- рядец не затруднился бы тогда заметить такому частному лицу: «Это говоришь ты, а церковь, сложившая клятвы, очевидно, не с хулителей церковных слагала их, но просто с употребляющих старые обряды: значит, она признала, что Собором 1667 года клятвы положены были именно за употребление святоотеческих обрядов и теперь, слагая сии клятвы, она сама созналась, что клятвы положены были неповинно и незаконно». За сим старообрядцы сумеют подвести и правила, которым подлежат незаконно износящие клятву, а наконец, сде- лают заключение, что церкви не нас-де следует увещевать к соединению, а прежде себя очистить неправою за незаконно произнесенную Собором 1667 года клятву и искать общения с нами. И произойдет, таким образом, новая бесполезная борьба. Вот что может последовать за снятием или упразднением соборных клятв.

    Мы это пишем не в предостережение церковной власти, о котором и помыслить не дерзаем, мы твердо веруем, что церковь, окормляемая Духом Святым, не может погрешить в своих определениях; но только самих себя и прочих частных лиц желаем вывести из затруднения к лучшему рассуждению.

    Я вполне соглашаюсь, что по вопросу о клятвах Собора 1667 года необходимо церковное решение; но не в том должно состоять оно, чтобы клятвы сии соборне были сняты или упразднены, а чтобы только соборне разъяснен был смысл оных: за что и на кого они положены, кто подлежат им и на кого они не простираются; да еще необходимым признаю, чтобы церковною властью уничтожены были слишком резкие выражения, смущающие чтителей глаголемых старых обрядов в некоторых полемических сочинениях. Все сие необходимо для того, чтобы избавить великого труда проповедующих старообрядцам слово истины и слову их подать силу и чтобы самим старообрядцам угладился путь к соединению с церковью.

    Предисловие собирателя песен

    Зачем вы начертали так
    На памяти моей
    Единый молодости знак
    Вы, песни прежних дней?

    Пора народного песенного творчества на Руси про- шла и никогда уже не возвратится. От разлагающего прикосновения к душе народа понятий и вкусов в ней мало-помалу мутился, оскудевал и наконец совершенно иссяк тот чистый и светлый родник, из которого в тече- ние веков почерпали свое высокое вдохновение творцы народных песен и их дивных напевов, оставившие по- томству богатое наследство, но скрывшие от него свои имена. Теперь не только невозможно создание в народе новой песни в духе и складе древнего творчества, но за большую редкость почитается сохранение по местам прежде созданных и еще не совсем вытесненных из употребления чисто народных песен. В течение полу- века, который я провел в постоянном и тесном общении с русскою народною песнью, в ее судьбе произошла поразительная и по быстроте едва вероятная перемена. Когда память воскресает и ставит предо мною образы некогда действительно бывших и, несомненно, слышанных мною художников и звуки петых ими песен, рожда- ется невольное сомнение: вправду ли все это было или то был сон? Каким же злым волшебством могло в та- кой поразительный срок погибнуть исконное народное творчество? И как могла столь поэтическая среда, соз- давшая такой чарующий мир, допустить в себя, взамен собственных изящных созданий, ту пришлую мерзость и пошлость, которою за последние десятилетия успели наделить русскую деревню наши большие и просвещенные города, преимущественно же Чужой, дальний, незнакомый, Славный город Петербург?

    Без сомнения, тому могущественно содействовали коренные и столь же изумительно быстрые изменения в условиях всей нашей жизни, которые значительно сократили прежнее расстояние между преобразован- ными слоями народа и собственно народом и, усилив влияние городов на деревню, не только помутили об- ласть народного творчества, но простерли свое влия- ние и далее. Впрочем, в других отраслях духовной деятельности народа для него возможна еще оборона и помощь со стороны. Но песнь народа отошла навсегда, и нет в природе таких сил, которые могли бы возродить возвышенное и строго художественное настроение на- рода, создавшее в течение веков бесконечный цикл его вдохновенных песен. Но если нет человеческих средств к задержанию того, что исчезает, повинуясь роковым и неумолимым законам, определяющим ход человеческих общежитий, то не только можно, но и должно каждому из нас до- ступными ему средствами стремиться к сохранению тех памятников народного творчества, которые еще не утрачены и остаются в народном обращении. С отроческих дней ознакомившись с произведениями народной поэзии и усвоив их самобытные разнообразные напевы, я пере- шел в юношеский возраст с богатым песенным запасом, и с той весьма далекой уже от настоящей минуты поры не переставал думать о сохранении для родного искус- ства носимых моею памятью сокровищ. Но при первом же приступе к исполнению своей мысли мне пришлось убедиться, что такое с виду совершенно простое наме- рение, как перевести на ноты напевы русских песен со- образно с их истинною природой, исполнить не так-то легко. Особенности наших народных напевов таковы, что они не каждому даются. И мои напевы весьма долго не давались разумению весьма опытных и искушенных в учебной науке художников, к которым я обращался в разное время с моей нуждой.

    Первое мое обращение (около тринадцати лет тому назад) было к знаменитому в свое время московскому пианисту, который после нескольких попыток отказался от дальнейших со мной занятий, признав невозможным примирить те необычные для его уха сочетания звуков, которые он встречал в моем исполнении русской песни, с требованиями известных ему законов общеевропей- ской музыки. По переселении моем в Петербург, в 60-х годах, сде- лано было еще два опыта, из коих один кончился ничем, а второй (с г. Вильбоа) привел к изданию в свет некото- рой части моего песенного запаса.

    Но так как г. Вильбоа, записав наскоро с моего го- лоса мои напевы, поспешил издать их в своем сборнике вместе с другими ему известными напевами, не прове- рив своего труда ничьим судом и даже обстоятельными объяснениями со мною, то этим опытом мои ожидания и требования удовлетворены быть не могли, тем более, что в сборник г. Вильбоа вошли не все мне известные и достойные общего внимания напевы. Наконец, в 70-х годах, при благосклонном посред- стве М. А. Балакирева, судьба моих напевов отдана была в руки родного ему по духу художника Н. А. Римского- Корсакова, который на передачу их положил много до- рогого для него времени и добросовестных усилий, и которому я приношу глубокую и искреннюю признатель- ность за осуществление давней и никогда не покидавшей меня мечты увидеть когда-либо хранившиеся в памяти моей напевы изданными в виде, вполне достойном их ху- дожественного значения. Песни, вошедшие в наш сборник, числом сорок, разделены на шесть разрядов: 1. Песни духовного содержа- ния. 2. Песни в роде былин. 3. Одиночные. 4. Хоровые. 5. Хороводные. 6. Плясовые.

    В первом разряде вместе с духовными стихами, помещен напев былины, которую пел в заседании Петербургского Славянского комитета олончанин Т. Г. Рябинин, на том основании, что выделять одну песню в особый разряд не приходилось, а по свойству (эпическому) напева ему самое приличное место было в ряду сродных ему напевов духовных стихов.

    Все духовные стихи сборника слышаны мною во Ржеве; слова в стихах об Алексее Божьем человеке и о Лазаре, в стихе поминальном и заздравном, записаны также от ржевских певцов. Но слова стиха о Егоре Храбром, за утратою моего собственного списка, взяты мною их сборника П. И. Якушкина, причем необходимо было сделать некоторые перемены в правописании и размере. Из Голубиной книги дано лишь несколько стихов по собранию П. В. Киреевского, а к напеву былины Т. Г. Рябинина подобраны четыре стиха из сборника А. О. Гильфердинга.

    Текст Алексея Божьего человека составлен мною из двух слышанных мною во Ржеве стихов, причем, за основу взято лучшее из двух разнопений, а из друго- го вставлены стихи, особенно поразившие меня своею красотой. Обе песни второго разряда замечательны как по со- держанию, так и по достоинству их напевов. «Песня о Ване Клюшнике» была очень распространена в народе, а другая — «Как Донской казак вел коня поить», по всем вероятностям, погибла бы вместе с множеством других забытых народом и ничьей памятью не удержанных пе- сен, если бы она не попала в издаваемый ныне сборник. Никому из знакомых мне собирателей, знатоков и певцов русских песен, не случалось ни разу услышать ее, слы- шал только недавно скончавшийся певец и руководитель хора И. Е. Молчанов, припоминал смутно, что в молодо- сти он ее слыхал. То же самое должно сказать и о другой замечатель- ной песне, из разряда одиночных: «Что вились-то мои русы кудри, вились, завивались». И она обязана своим сохранением тому обстоятельству, что мне привелось ее услышать во Ржеве от одной певицы (той же самой, которая пела о «Донском казаке»), кроме которой и там ее никто не пел и не знал. П. В. Киреевскому обе эти песни сообщены были мной в 1850 году.

    О песнях последних трех разрядов нужные замеча- ния сделаны под самым их текстом. К ним считаю нуж- ным присовокупить еще одно общее, ко всем им отно- сящееся. Хотя под каждой песней и подписано, в каком именно месте я ее услышал, но это указание отнюдь не обозначает того, будто та или другая песнь с тою или другою местностью имеет особенную связь. По моему крайнему разумению, почти все они пелись в свое время почти по всей земле великорусской, распространяясь в народ особыми неуловимыми для наблюдения путями. Мои указания на то, что я слышал одну песню в Москве, другую во Ржеве, третью в Калуге, изображают лишь до меня одного относящуюся случайность, на которой я остановил внимание читателей только по принятому в подобных изданиях обычаю.

    Первая и ближайшая цель издания сего сборника, как и других ему подобных, состоит, конечно, в спасении уцелевших остатков древнего народного творчества от забвения и невежественного равнодушия. Но надежды издателей на этой насущной цели не останавливаются и стремятся далее ее. Они думают, что в сохраненных ими для искусства напевах наши родные художники найдут богатые и разнообразные темы для новых созда- ний и тем утвердят и упрочат успехи того самобытного направления в области русской музыки, коего высши- ми представителями почитаются Глинка и Даргомыж- ский, и коего знамя так высоко держат живущие среди нас их преемники. Еще отрадней мечта, что не теперь, конечно, а в другое, более счастливое время, когда, во- преки дружным ополчениям всех многообразных вра- гов народа, он отстоит себя их насильнических забот и дождется для своих детей призываемой его чаяниями школы, при помощи такой школы, в оборот народный может проникнуть вновь хотя часть тех художествен- ных сокровищ, которые ныне уходят из его владения и передаются на хранение ревнителям его самобытности и духовной свободы.

    Письмо композитора С. М. Ляпунова1 к профессору музыки в Парижской консерватории Бурго-Дюкугрэ

    Милостивый Государь.
    Живой интерес, свидетельствуемый Вами к народ- ной музыке всех народов, дает мне право поделиться с Вами собранием русских песен, составленным в последнее время Императорским Русским Географическим Обществом. Прилагаемый при сем выпуск есть только нача- ло большого труда, предпринятого ныне вышеназванным Обществом, почтенная цель которого — собрать старую и настоящую русскую песню, изглаживающуюся и совер- шенно исчезающую, уступающую место новым сочине- ниям слишком дурного вкуса, очень распространенным между фабричными рабочими и другими мастеровыми всех видов. Эти банальные песни не представляют ни- какого серьезного интереса, и необходимо желать, чтобы собраны и воспроизведены были для потомства настоящие старые мелодии. По этому поводу специальный комитет, под председательством г. Т. Филиппова, почетного члена Географического Общества, взял на себя труд организовать экспедиции, которые, проходя по России, предпринимали бы собрание наших старых национальных мелодий во всей чистоте их поэтической красоты, такими, какими они сохранились в самых отдаленных углах нашей обширной империи. Было образовано три экспедиции, причем каждая состояла из двух лиц, одно- го для записывания текста, другого — мелодии.

    Первая экспедиция, труд которой только что издан в первом выпуске, направившаяся в губернии Олонецкую и Архангельскую, была предпринята гг. Г. Дютшем и Ф. Истоминым. По смерти г. Дютша, прервавшей его дело, редакция музыкальной части была вверена мне, равно как музы- кальная часть и следующей экспедиции, исполненной г. Истоминым и мною летом 1893 года. Как только наша работа будет окончена и издана, я поспешу послать ее к Вам, льстя себя наперед Вашим добрым приемом. Примите, Милостивый Государь, мои отличнейшие чувства вместе с уважением, которые питает к Вам Ваш покорный слуга.
    С. Ляпунов.

    Письмо профессора истории музыки в Парижской консерватории Бурго- Дюкугрэ к композитору С. М. Ляпунову

    Милостивый Государь.
    Если я замедлил уведомлением Вас о получении Вашей драгоценной посылки, то потому, что я желал ознакомиться с этим прекрасным сборником русских народ- ных песен прежде, чем послать Вам мою сердечнейшую благодарность. Россия — страна неисчерпаемого богатства и свидетельствует об удивительной музыкальной плодовитости. После прекрасного сборника Балакирева и Римского- Корсакова я не ожидал встретить в этом новом томе столько неподозреваемых сокровищ. Столь обширное и столь артистическое предприя- тие, которому покровительствует Императорское Географическое Общество, будет иметь заметное и очень благодетельное влияние на будущность нашего искусства.

    Каждое из этих вдохновений, истекающее из чистого человеческого гения, суть лучи вечной истины, открываемой в первобытной человеческой душе. Г. Филиппов и вы все господа поняли величие подобного артистического единения, которое состоит в том, чтобы не давать теряться этим драгоценным сокровищам, но собирать их дорогою ценою и складывать их в менее интеллектуальную часть человечества. Вот в этом первом выпуске блистательное свидетельство успеха вашего грандиозного предприятия, о полном окончании которого я возсылаю самые горячие пожелания.
    Верьте, Милостивый Государь, моим чувствам уважения и теплого сочувствия.
    Бурго-Дюкугрэ. 16, вилла Монитор, 27 января 1895

    Речь, произнесенная в заседании Православного Палестинского Общества 2 декабря 1882 года вице-председателем Общества Т. И. Филипповым

    Ваши императорские высочества!
    Богомудрые пастыри и отцы!
    Вожделенные братия и сестры!

    Святая земля, на служение которой учрежден наш недавно возникший союз, есть общая духовная родина всякого верующего христианина, без различия племен и особенностей вероучения. Каждый христианский отрок, не лишенный благодеяний воспитания, при самом начале своего обучения прежде имен и событий, принадлежащих истории его собственного народа, слышит и читает о событиях, пере- даваемых бытописанием Обетованной земли, и на всю жизнь запечатлевает в своем воображении величествен- ные и священные лики ее древних обладателей и богоиз- бранных совершителей ее дивных судеб.

    Имена Авраама и Сарры, Исаака и Ревекки, Иакова и Рахили, Иосифа и его братьев, Моисея и Аарона, Гедеона и Сампсона, Самуила и Саула, Давида и Со- ломона, Илии и Елисея, Исайи и Иеремии и множества иных, о коих «не достанет мне повествующу времене», суть имена не только для нас священные, но и родные, близкие нам, наравне с самыми дорогими именами родной земли. О них во всю остальную жизнь нашу беспрерывно напоминает нам церковь в чтении священных книг и в пении своих торжественных и высоко художественных песнопений, а вместе с сими именами и о событиях, которые с ними связаны и которые совершались большею частью в пределах Св. земли, а если и вдали от нее, то с мыслью, постоянно к ней обращенною и простертою.

    И самые места, свидетели сих событий и подвигов избранных мужей избранного народа, хотя бы и не виденные нами, но знакомые по имени, хранятся неизгла- димо в нашей памяти чрез всю нашу жизнь и доносятся ею до нашего последнего часа. Над всеми же именами, прославившими историю Св. земли, возносится Единое Имя, «еже паче всякаго имене», и над всеми виденными ею событиями воз- стает, в недосягаемой и неудобозримой высоте своего божественного значения, единое событие, к коему вся прошлая жизнь человеческого рода была лишь приготов- лением и без которого самое бытие его утратило бы свой верховный смысл и снизошло бы до загадочного и безотрадного движения от бессмысленного начала к бесцельному концу. Это от века утаенное и в предопределенный Божиим советом день открытое миру таинство, неизре- ченно, паче слова и разума, сочетавшее с землею небо и соединившее с человеком Бога, проявилось, с внешней исторической своей стороны, в целом ряде событий, о коих, кроме Св. книг и преданий, ясно проповедуют священные урочища Св. земли.

    Там Назарет, куда «послан был Архангел благове- стити Деве зачатие»; там Вифлеем, где в смиренных яс- лях лежал повитым младенцем Превечный Бог; там пу- стыня, свидетельница искушения Непричастного греху; там Иордан, в струях коего нас ради крестился не Имевший нужды в крещении; там Иерусалим, избивший пророков и камением побивавший посланных к нему; там Гефсимания, свидетельница человеческого изнеможе- ния и предсмертной скорби Богочеловека; там крестный путь; там страшная Голгофа; там Животворящий Крест и Живоносный гроб Господень, «источник нашего воскресенья»; там Елеон, откуда, по исполнении Божья о нас смотрения, Иисус вознесся во славе ко Отцу Своему. Там на Сионе стояла и та горница, где в день пятидесятный, в шуме бури и в видении огненных язык, «Дух сниде Свя- тый на святыя Его ученики и апостолы». Туда, к этим святыням, от первых дней христианства, через длинный ряд столетий, постоянно стекались и доныне стремятся от всех племен и стран благочести- вые поклонники, дабы лобзать и увлажать слезами при- знательности и умиления ту землю, коей касались пре- чистые стопы Господни и на которой совершилась тайна нашего искупления. Вот почему я назвал Св. землю духовною родиною каждого верующего христианина и каждого христиан- ского народа, не исключая из сего именования и тех, ко- торые не соблюли в целости непорочного учения, пропо- веданного божественными апостолами и утвержденного всеобщим и согласным свидетельством неоднократно собиравшейся для сей цели вселенной. Но если Св. земля не чужда народам и странам, уклонившимся от правого исповедания веры и от духовного общения с четырьмя священными престолами православного Востока, то для нас она имеет совершенно особое значение, равно как и мы для нее, как состоящие с нею в неразрывном и преискреннем обще- нии веры и единомыслия и потому имеющие право с дерзновением сказать про себя, что там, в земле чудес Христовых, «несмы странни и пришельцы, но сожителе святым и приснии Богу».

    Неправославные христианские церкви и новейшие христианские секты имеют там своих представителей; но у некоторых из них, как, например, у церкви армян- ской, вовсе нет паствы, если не считать паствою некото- рого количества заезжих и пришлых обитателей Св. зем- ли армянского происхождения. Иные же, как, например, латинская и англиканская (в союзе с протестантскими сектами), хотя и считают немалое уже количество по- следователей из местных жителей Св. земли, но все они приобретены ими путем совращения и соблазна, к коему особенно латинская пропаганда имеет веками приобре- тенный навык и коему ниоткуда, ни с чьей стороны, она не встречает преграды или противодействия. Природный же и единственно законный пастырь христианских обителей Св. земли был и есть православ- ный патриарх Иерусалимский, церковь которого, вместе с прочими тремя вселенскими престолами православ- ного Востока и с иными независимыми церквами, в том числе и с церковью русскою, входит в составь вселен- ского православного союза, иными словами, составляет упоминаемую в никео-константинопольском символе Единую Святую, Соборную и Апостольскую Церковь.

    В этом великом и священном союзе России отведе- но Божиим промыслом особое место. Среди всех право- славных народов мира, из коих иные еще страждут под чуждым игом, иные же хотя и освободились от рабства благодаря нашему заступлению и пролитию нашей крови, но слишком слабы и зависимы и едва способны оберегать свою собственную самобытность, среди всех их один лишь русский народ облечен силою и могуще- ством, одарен обильными и разнообразными средствами для защиты православия и исповедующих оное народов от беспрерывного и неослабного нападения их много- численных, настойчивых и хитрых врагов. Призвание России служить оплотом церкви и быть ее оградою и упованием отмечено в ходе ее историче- ской жизни поразительно яркими чертами. Самое со- впадение года, к которому летопись относит начало на- шего государственного бытия, с годом первого рокового разрыва между Римом и четырьмя православными пре- столами Востока, содержит в себе указание на то, что возникавшая к жизни на отдаленном Севере в половине IX в. держава предназначалась в утешение церкви за ве- ликую постигшую ее утрату. Не подумайте, что это мое личное и произвольное воззрение. Я, конечно, не отре- каюсь от него; но оно родилось не в моем уме и только мною усвоено. Это взгляд самих восточных братьев на- ших, который явственно выражен в их письменных па- мятниках, проявляется при всяком удобном случае в их беседах о наших общих судьбах и яснее всего запечатлен в одном из важнейших деяний нашей исторической жизни и священнейших памятников нашего духовного с ними общения, именно: в деяниях Собора, утвердив- шего учреждение в Москве патриаршего престола, где прямо провозглашено, что патриарх Московский и всея Руси учреждается в замену отпадшего от единства веры патриарха Древнего Рима.

    Еще разительнее совпадение времени взятия Константинополя и разрушения Византийской империи со временем освобождения России от монгольского ига и начала ее государственного роста, который, посте- пенно увеличиваясь, достиг впоследствии исполинских размеров, соответственных высоте и тяготам ее верхов- ного призвания. По мере возвышения Москвы, в общем сознании всего православного мира более и более про- яснялось и утверждалось убеждение в том, что единый под солнцем православный государь, самодержавный повелитель Руси, приял от Бога свою власть прежде все- го «более всего для охранения Его церкви и для сокру- шения тех преисподних сил, которым за грехи христиан- ства дано было поругаться его величайшим святыням и повергнуть в тягчайшую и позорную неволю все едино- верные нам племена». Эту задачу, это поручение Божие, вся православная Россия считает своими и доныне, не отрекаясь от соединенных с ними жертв и подвигов: ибо отречение от них было бы отречением ее от самой себя, от священнейших заветов своей истории, от верховного смысла собственного бытия.

    Я надеюсь, что досточтимое собрание не осудит меня строго за изложение этих «общих мест», этих несо- мненных аксиом нашего народного и государственного исповедания. Особенность нашего мудреного времени состоит именно в стремлении сдвинуть с их оснований все нравственные политические аксиомы и на место их насильственно водрузить пущенные в оборот произ- вольные измышления современного глубоко падшего и оскверненного ума. Посему напоминать при случае о ко- леблемых основаниях нашего государственного катехи- зиса — дело вовсе не лишнее, особенно когда речь идет о таких делах, как наше дело, которое только на этих осно- ваниях и может быть утверждено и воздвигнуто. Обязанности, возлагаемые на нас нашим призва- нием оберегать единоверные восточные церкви вообще и в частности церковь Иерусалимскую, как Дщерь Сиона и Матерь церквей, в настоящее время особенно трудны и требуют от вас согласных и самоотвержен- ных усилий: ибо никогда, со времени его пленения, православный Восток, в особенности же церковь Иерусалимская, не испытывали таких потрясений и не подвергались таким многообразным опасностям, как именно в настоящую минуту.

    Многим из вас, без сомнения, известно содержание первого выпуска «Палестинского Сборника», издавае- мого В. Н. Хитровым. В этой поистине замечательной книге нашего достойного сочлена, много потрудивше- гося и для создания нашего Общества, с необыкновен- ным знанием дела и с ужасающею выразительностью изложена глубоко для нас печальная и бесславная исто- рия успехов в Св. земле латинской и протестантской пропаганды и соразмерных с ними наших поражений и духовных потерь. Не смея утомлять вас повторением начертанных искусною рукою Василия Николаевича подробностей ду- ховной брани, которую вел Запад с Иерусалимскою цер- ковью за последние сорок и особенно двадцать пять лет (со времени назначения знаменитого Валерги латинским патриархом Иерусалима) и которая продолжается поны- не и, конечно, будет продолжаться с прежним со стороны наших врагов упорством, я позволю себе привести вам на память лишь несколько заключительных строк из той главы книги В. Н. Хитрова, которая посвящена изобра- жению этого именно периода борьбы.

    «В 40 лет, — говорить г. Хитрово, — протестант- ская и латинская общины в Св. земле возросли с 2 тыс. до 13 тыс. человек, и в этом числе более половины, до 8 тыс. человек, составляют отторгнутые от православия; причем число это есть результат не всех сорока, а толь- ко последних 20 лет. Но и в таком отторжении почти трети православного местного населения (всех право- славных в Св. земле насчитывалось до 25 тыс. человек), как оно ни прискорбно, я еще не вижу главного зла. Са- мая большая, самая неотразимая опасность для православия в Св. земле заключается, по моему убеждению, в том, что составляет, к сожалению, наибольшую силу западной пропаганды. Из списка известных мне ино- верных учреждений, помещенного в приложении, вид- но, что почти половина их, а именно более 80 учреж- дений, предназначены для воспитания и призрения с лишком 5 тыс. детей. Понятно, что это число далеко не соответствует 13-тысячному населению протестантов и латинян, живущих в Св. земле; мусульмане только ис- ключительно отдают своих детей в эти школы, а затем половина воспитывающихся в них детей принадлежит православным родителям.

    «Если при этом мы припомним, продолжает автор, как живучи впечатления первого воспитания; если мы отдадим себе отчет в бедности и политическом угне- тении православного туземного населения, то для нас станет ясным, что большинство этих воспитанников протестантских и латинских школ составит ежегодное приращение иноверных общин и что без принятия не- отложных энергических мер противодействия им доста- точно будет немногих лет, чтобы православие перестало существовать в той именно стране, где воссияло Солнце Правды и откуда свет Христова учения распространился по лицу всей Вселенной». Изображением этих поразительных успехов наших врагов я не имею в виду будить в вас чувства негодова- ния на их посягательства. Враги наши делают свое дело, исполняют то, что считают своим священным долгом: совращая, они надеются направить на прямой путь; губя и расхищая, они думают, что спасают и собирают. Од- ним словом, они «мнятся службу приносити Богу», и нам странно было бы ожидать от них иного поведения и иных к нам отношений. Нам нужно оглянуться на себя и строго допросить свою собственную совесть: что делали за это время мы? Какие средства к защите от западного насилия изобрели и доставили мы нашим изнемогаю- щим в борьбе единоверцам? Многие ли из нас были за- няты мыслью о таковой защите? Даже многие ли из нас знали, что там, в пределах священной для всего мира и родной нам земли, нашедшие с Запада волки похитили третью долю овец нашего словесного стада?

    Вообще, когда между нами возникает разговор о духе латинской церкви, о ее непрерывной, ни на миг не успокаивающейся деятельности, направленной к стяжа- нию душ чуждой паствы; о чудесах самоотвержения, совершаемых ее отрядами, рассылаемыми во все концы мира; о вещественных и умственных благодеяниях, ока- зываемых ими в неведомых никому углах земного шара, и когда рядом с этой кипучей и одушевленной деятель- ностью сопоставляется наше спокойное и ничего нам не стоящее бездействие, то мы обыкновенно выходим из затруднения совершенно особенным, самобытным при- емом суждения. Мы изобрели на этот случай свою тео- рию, которая учит, что пропаганда вовсе не свойственна духу православной Церкви и в круг наших обязанностей вовсе и не входит; что с нас достаточно хранить, что имеем, и не искать чужого; что тревожная деятельность латинской церкви объясняется свойственною всякому за- блуждению и пороку склонностью умножать число сво- их последователей. Уклоняя таким образом «сердце свое в словеса лу- кавствия», чтобы в них обрести мнимое оправдание на- шей лени, нашему равнодушию и нашей неумелости, мы не замечаем того, как мы оскорбляем честь и достоин- ство православного знамени. Кто же узнает об истине, если хранители ее будут беречь ее только про себя? «Како уверуют, аще не услышат? Како услышат без проповедующего»?

    Вместо того, чтобы приискивать извинения своему явному греху, исповедуем его мужественно и устремим- ся на его победу. Мы слишком мало дорожим своим при- званием и любим более украшаться им как духовным преимуществом и правом, чем исполнять сопряженные с ним великие и ответственные обязанности. От этих общих соображений обращаясь к нашим обязанностям по отношению собственно к Св. земле, остается присовокупить, что здесь нам не предстояло даже стремиться к новым духовным приобретениям; весь долг наш ограничивался обороною, в союзе с православным Иерусалимским патриархом, его паствы от духовного насилия, коему она подвергается от союзного ополчения наших общих западных врагов.

    Что же мы делали для этой обороны и что сделали? Нельзя сказать, чтобы мы ничего не делали; но на- добно признаться, что сделали немного и что из сделан- ного нами не все пошло на пользу Св. земле, а многое обратилось ей даже в прямой вред. Я не стану пригвож- дать вашего внимания к ошибкам нашего прошлого, и если упоминаю о них мимоходом, то отнюдь не для того, чтобы навести на кого-либо осуждение. Мы сами стоим при начале нашего пути и ступаем свой первый шаг: кто знает, что ждет нас самих, и благословит ли наши начинания Живый во Иерусалиме? Послужит ли нам в научение пережитый опыт и найдем ли мы в себе достаточно сил и духа, чтобы совершить что-либо ис- тинно достойное нашего священного предприятия? Это такие вопросы, пред которыми мы стоим в настоящую минуту в полном неведении, со смирением вверяя наши начинания и судьбу всего нашего дела промышляюще- му о Своей церкви Богу и от Него единственно ожидая помощи в предстоящих нам трудах и заступления в неизбежных испытаниях. Итак, повторяю, не для того упомянул я о прошлом, чтобы навести на него порицание, но потому, что пройти его совершенным молчанием я не мог, не изменяя своей прямой обязанности. Есть некоторые черты в нашей недавней деятельности на Востоке, которые мы должны постоянно держать перед нашими очами, дабы избегнуть повторения содеянных ошибок. В последние 25 лет мы заметно отступили от нашего исконного и единственного верного начала, коим определялись наши отношения к православному Востоку и к населяющим его народам.

    Церковь, которою все православные племена Востока собирались в одну цельную, сплошную силу и чрез которую все они входили в неразрывный союз с их Богом назнаименованной покровительницей, должна была посторониться перед подчиненным ей дотоле началом народности, последствием чего были многочисленные и прискорбные недоумения, разрыв вековых связей, расстройство и без того ослабленного вселенского союза, бесплодие или, по крайней мере, малоплодность наших героических подвигов и, наконец, потрясение православного Иерусалимского патриархата, у которого в самое горячее время борьбы с западными врагами были отняты необходимые и в собственность ему принадлежащие средства.

    Мы можем возблагодарить Бога за то, что в настоящее время все становится вновь на свое место, и в соотношениях между началами, признанными к совокупной и стройно согласованной деятельности, водворен прежний временно нарушенный порядок; что Иерусалим в своих лишениях частью уже утешен и в свое время, без сомнения, введен будет во все свои права. Одним словом, мы начинаем свою деятельность, с одной стороны, при весьма благоприятных предзнаменованиях и можем быть спокойны за то, что верное направление наших действий зависит вполне от нашего разумения и желания идти прямым путем и что никакое постороннее влияние не будет нас в этом стеснять или ограничивать. Я сказал: с одной стороны; ибо есть другая, очень печальная, сто- рона современного положения дела: это — смуты в церк- ви иерусалимской, которые возникли при избрании пре- емника недавно почившему блаженнейшему Иерофею и которые не скоро еще, как кажется, улягутся, судя по по- следним оттуда известиям. Впрочем, во всяком случае, эти смуты — явление случайное и преходящее, которое лишь на краткий срок может задержать правильное дви- жение нашей деятельности в пользу Св. земли. Вообще же время, как я старался выше объяснить, для нас благо- приятно, и нам остается им пользоваться, чтобы стать на высоте своего призвания.

    О том, какими способами намерено наше общество достигать своих целей, говорит его устав. Во-первых, оно предполагает позаботиться о том, чтобы русские люди, у которых нет недостатка в любви и усердия к Св. земле, но есть несомненный и очень большой недостаток в точных о ней познаниях, имели более возможности ознакомить- ся с ее прошлыми судьбами и с ее современным поло- жением и через то расположились к более деятельной ей помощи. С этою целью общество намерено употребить часть тех средств, коими снабдит его народное усердие, на исследование и издание памятников Св. мест, о религиозном и научном значении коих в настоящем собрании распространяться было бы излишне. Когда мы сравним то, что сделано по этой части западными учеными, с тем, на что может указать наша ученая литература, то мы по- чувствуем на лице своем краску. А между тем для Запада эти памятники не могут иметь такого живого значения, как для нас. Для него их исследование представляет скорее отвлеченный церковно - археологический интерес; для нас же, сверх того и более того, эти памятники доро- ги тем, что с ними всем своим прошлым связано испове- дуемое нами православие, которое в их неопровержимом свидетельстве находит подтверждение своим установле- ниям, обычаям и преданиям. В частности, изучение этих памятников доставляет обильные средства для объясне- ния минувшей церковной жизни присных и единоверных нам народностей, греческой и грузинской, из коих первой дано было просветить русскую землю и во всей истории христианства занять преобладающее, первенствующее место (il a plu � la �rovidence, — говорит знаменитый Vinet, — que le christianisme fût eminemment grec1); а другая, с начала нынешнего века, с нашею судьбою связала на- веки судьбу своей страны и своей церкви.

    Позволю себе упомянуть при этом и о народности армянской, которая хотя и не находится с православною Церковью в общении, но имеет с русским народом тес- ную историческую связь, и которая, несмотря на раз- деляющие нас с нею недоразумения, не почитается на- всегда для нас потерянной в религиозном отношении. И судьбы армянской церкви находят себе освещение в древних памятниках, хранимых Св. землею и еще далеко не исследованных наукою с надлежащею полнотою. Вот сколько лишних и сильных для русского уче- ного побуждений направить свои труды на исследова- ние древних памятников Св. земли, а для нашего Обще- ства — изыскивать средства для возможно успешного достойного русского имени исполнения стоящих перед отечественными исследователями задач! Не смотря на то, что Общество наше только при- ступает к своей деятельности, Совет с утешением может заявить собранию, что в этой отрасли его занятий уже положено доброе начало. Из прочитанного пред вами доклада секретаря вы узнали, что Августейший Председа- тель Общества изволил пожертвовать известную сумму на производство раскопок, которые, по всем соображе- ниям, приведут к важным открытиям в области топогра- фии древнего Иерусалима и в частности Голгофы.

    Сверх того, благодаря щедрости Его Высочества, Совет получил возможность пригласить профессора грузинского языка в С.-Петербургском университете, г. Цагарелли, к ученому путешествию в Иерусалим и на Синай, и по дороге в Афон и Константинополь, чтобы на месте ознакомиться с тем материалом, с которым пред- стоит иметь дело новым исследователям церковной исто- рии и древностей грузинских, и тем осветить нам харак- тер и размеры нашего в этом деле участия. Наконец, Совет остановился на мысли приступить к изданию нескольких памятников, которые имеют значе- ние для истории христианского паломничества. Выбор его остановился на этот раз: а) на описании путешествия по Сирии и Палестине монаха Епифания Агипокалита и б) на описании путешествия Иоанна Фоки. Эти два памятника, принадлежащие к XII веку, среди других памятников византийской паломнической литературы, отличаются полнотою, обстоятельностью сведений о посещенных авторами местах и о памятниках христианских святынь. Последний из них предполагается издать на одном русском языке, а первый в греческом подлиннике, с древним славянским переводом (найден- ным в московской патриаршей библиотеке) и с современ- ным русским.

    Два жития преп. Мелетия Нового, подвизавшегося в горе Миупольской, относящиеся тоже к XII веку и до сих пор еще не изданные, поставлены на вторую очередь, и способ издания их еще не решен. Подробное и обстоятельное изложение всех этих предприятий будет представлено Обществу в свое время учеными членами Совета, принявшими на себя труд из- дания; в настоящем же собрании я счел уместным слегка коснуться их, собственно, для того, чтобы поделиться с вами радостью о добром начале, положенном в одной из отраслей нашей общей деятельности. С дальнейшим развитием этой деятельности может возникнуть для Общества нужда и в собственном посто- янном издании, которое, служа его ученым целям, могло бы в то же время стать орудием всенародного оглашения его трудов, предприятий и нужд. Мысль об этом была уже заявлена в одном из заседаний Совета и признана весьма полезною, хотя немедленное ее осуществление встретило возражения, единственно, впрочем, с точки зрения вещественных средств.

    Другая не менее важная задача Общества состоит в содействии русским поклонникам в исполнении их страннического подвига. Хождение ко Св. местам из русской земли есть яв- ление весьма древнее, восходящее до первых дней про- свещения русской земли, а может быть, и предварившее общую при кн. Владимире купель Руси. Указание на это можно усмотреть в одном из древнейших и велико- лепнейших созданий русского народного творчества, в эпической песне: «Сорок калик со каликою». Действие, изображенное в этой песне, относится, как известно, ко времени кн. Владимира, который сам принимает к себе перехожих калик и угощает их. И эти сорок калик со каликою не похожи на новичков в своем деле, а пред- ставляют из себя цельную, крепко сплоченную дружину, самый состав которой предполагает уже как бы давним временем установившийся обычай посещать Св. землю союзною толпою.

    Кому мое соображение покажется слишком смелым, того я попрошу обратить внимание на свидетельство памятника уже вполне достоверного, именно Киево- Печерского патерика, свидетельство, относящееся к 1022 году, до которого от преставления св. Владимира про- шло всего семь лет. Там в житии преподобного Феодосия повествуется о стремлении святого, еще в отроческом возрасте, к Св. граду и о первой его встрече со странни- ками, туда ходившими.

    «Также слышав о святых местах, иде же Господь наш, плотию походив, спасение содела, желаше тамо ити и поклонитися им». «И се приидоша страннии во град Курск, их же ви- дев блаженный юноша радостен бысть и тек поклони- ся им и любезно целовав, вопроси: откуда суть и камо грядут, они же отвечаша, яко от Св. града Иерусалима есмы, и аще Бог изволит, вспять хощем ити. Тогда бла- женный моляше их, да его поймут с собою и доведут до Св. мест». Итак, вот из какой глубокой, седой древности идет обычай русского народа ходить на поклонение Св. местам, и этот обычай, благодарение Богу, хранится нео- слабно, чрез толиких веков пришествие до нынешнего дня.

    И ныне, как во дни св. Владимира и св. Феодосия, русская земля ежегодно посылает из среды своей сми- ренных и безвестных миру, но ведомых и близких Богу ходатаев, которые с меньшими, конечно, против преж- него времени трудами и опасностями, достигают Святой земли и там, предстоя страшным и спасительным святыням, слезами и воплем крепким преклоняют на милость раздраженного нашими безмерными неправдами Бога. Оттуда эти духом просвещаемые странники возвраща- ются в родные города и веси с запасом духовного утеше- ния, обновленной веры и дивных сказаний о виденном и слышанном в земле искупления и, делясь этим духовным богатством со своими соседями и знаемыми, бросают в народ добрые семена, дающие плод свой и затрудняю- щие прозябание плевел. Облегчить для этих молитвенников их дальний путь, оберечь их душевное настроение от влияния случайных и нередко весьма чувствительных дорожных невзгод и, что важнее всего, дать им на месте, в самой Святой зем- ле, лишние способы везде побывать, все осмотреть, обо всем получить верное понятие и унести оттуда испол- ненное радостных и благодатных впечатлений сердце, будет одною из настоятельных, отрадных и, к счастью, исполнимых задач общества.

    Исполнение этой задачи облегчается тем, что здесь нам придется строить на готовом уже основании; трудами Палестинского комитета в Иерусалиме возведены здания, которые дают удобный приют нашим богомоль- цам и которые только за последнее время, вследствие постоянной прибыли в числе русских поклонников Св. Гроба, оказываются несоответствующими действитель- ной потребности. Весьма вероятно, что Палестинский комитет сам позаботится о расширении вверенных его попечению зданий, имея к тому готовые средства. В настоящее время Совет может доложить собра- нию, что стараниями одного из его членов достигнуто удешевление проезда наших богомольцев по одной из железнодорожных линий, о чем, впрочем, вы знаете уже из сообщения г. секретаря.

    Советом задуманы также некоторые меры к снабжению поклонников книгами, которые охраняли бы их настроение во время пути в Иерусалим и служили бы для них источником сведений о местах и событиях Св. земли, а по возвращении домой средством к удержанию в памяти слышанного и виденного и к духовному просвещению вообще. В чем должны состоять дальнейшие заботы Общества о русских поклонниках, на то укажет время и дальнейшее размышление всех наших членов, принимающих сердечное участие в судьбе русского паломничества. Третья, самая трудная, задача наша состоит в поддержании и охране православия в Св. земле, то есть в помощи существующим местным обителям и храмам; в созидании новых храмов на местах, ознаменованных священными событиями; в приобретении таких мест и, если окажется возможность, в возвращении тех из них, которые захвачены западными; в помощи местному населению, то есть в учреждении для него благотворительных заведений и в особенности православных училищ, в коих оно ощущает крайний недостаток.

    Трудность этой задачи состоит вовсе не в том, чтобы нельзя было взыскать нужные для ее исполнения средства. Дело в том, что, при обладании достаточными средствами, мы не можем употреблять их для означенных целей с безусловною свободою, без особенно внимательного соображения наших действий с намерениями и расположением патриархии. А тут-то и ожидают нас трудности, для одоления коих от нас потребуется много благоразумия, терпения и даже смирения. В особенности трудно будет для нас то, что нужнее всего: учреждение православных училищ.

    Заботиться о духовных нуждах православной иерусалимской паствы есть прямая обязанность ее духовного главы, а в силу этой самой обязанности ему принадлежит и право располагать все направленные к означенной цели действия, как свои, так и своих союзников, по своему предначертанию. Когда в пределы Св. земли вторгается враг латинец, или, как называют их восточные, франк, его задача проста: забирать, сколь можно, более из чужого владения, ничем не стесняясь, и ни с чем не соображаясь, кроме своей еретической алчности. Приходит туда союзник и брат, он не имеет для сво- их намерений такой свободы: ему недостаточно самому получить убеждение, что нужно для духовной пользы местного народа построить там-то церковь или завести училище; необходимо прежде достигнуть того, чтобы его убеждение разделил патриарх. А у патриархии могут быть свои напрасные предубеждения, ложные страхи, неверные соображения, дурное разумение даже своих собственных выгод; пойти с решительностью против — принесет мало пользы и очень много вреда; уступить — будет грех перед Богом.

    Как же быть? На это никто не может дать опре- деленных правил. Каждый частный случай потребует особенного ему приличного способа действий; важно уяснить себе общий дух и общее направление всех на- ших действий в Св. земле и, утвердив себя в раз из- бранном направлении, никогда от него не уклоняться. Дух же и направление наше ясно определяются целью, ради которой мы заключили между собою наш духов- ный союз; цель наша — служить Св. земле всеми сред- ствами, которые изобретет наш разум и наше усердие: служить, ставя постоянно пред своими очами образ Того, Кто пришел, не да послужат Ему, но послужити, и поминая Его божественную заповедь: «Болий в вас да будет всем слуга!» Не будем претыкаться о немощи и пороки наших братьев, тем более, что и мы сами не имеем в них не- достатка. Не удивимся иному их предубеждению, зная, что множество их порождено нашим собственным по- ведением. Не будем корить своим земным величием и могуществом их политического ничтожества и бессилия, поминая превратность человеческих судеб и повергая себя пред Богом, «иже многое не умножи и малое не умали»!

    Нам есть с кем и без них вести счеты: кругом нас обстоят враги, которые усердно заняты мыслию нас ослабить и унизить и которые для этой цели устрем- ляются на расстройство наших исконных природных союзов. На них обратим весь напор своих сил и с ними вступим мужественно в бой, не смущаясь неравенством средств! Уравновесить силы у нас есть способ: мы там свои, а они чужие; «они там татие, мы же братие». В этом последнем слове вся тайна успеха: как братьям, нам там все доступно; как «судьи и делители», мы яви- лись бы пособниками наших общих врагов и в их руки предали бы и то, что еще уцелело от их захватов. Вольное, не вынужденное смирение не унижает, но возносит. Ступив на его богоподражательный путь, мы привлечем на свое дело благословение свыше, а в нем откроется для нас изобильный источник нужных для нашего дела средств.

    Речь, произнесенная на обеде 21 мая 1885 года по случаю открытия памятника М. И. Глинке в Смоленске

    Ваше преосвященство! Милостивые государи! На мою долю пала сегодня высокая честь — на торжественном празднике родного искусства обратиться, к сожале- нию, заочно, со словом приветствия к тому из русских художников, который состоит в ближайшем духовном родстве с гениальным творцом русской народной музыки, который еще на рубеже отроческого и юношеского возраста был отмечен им как будущий продолжатель его дела и верный хранитель созданных им художественных преданий и который прозорливым избранием Государя Императора поставлен во главе художественной части нынешнего торжества.

    По общему закону, установленному для всего, что возвышается над обыкновенным средним уровнем, замечательные произведения М. А. Балакирева и его союзни- ков по искусству не сразу завоевали себе общественное признание. Да и теперь это признание еще очень далеко отстоит от размеров, соответствующих истинной их цен- ности. К нашему стыду, и на этот раз чужие люди ранее своих уразумели меру значения предводимой Балакиревым музыкальной школы. Всякий раз, когда на европей- ских музыкальных торжествах исполняется какое-либо произведение этой школы, заграничные повременные издания преподносят нам вести о бурном восторге чужеродных слушателей. Очередь дойдет, конечно, и до нас. Балакирев и его друзья могут ожидать этого времени спокойно, в твердом сознании неминуемой и, Бог даст, недалекой уже победы.

    Но, м. г., Балакирев не только высокий, вдохновен- ный и строгий художник, он в то же время высокий и избранный человек. Кто, подобно мне, имел бы возможность наблюдать за каждым днем его жизни, тот, наверное, не отрекся бы свидетельствовать вместе со мною, что он являет отрадный пример и редкое сочетание волевого беспрерывного самоотвержения в служении ближ- ним и чрезвычайной кротости с непреклонною, истинно христианскою свободою и независимостью духа.

    Не только в наши небогатые доблестями дни, но и во всякое время и на всяком месте он был бы украшением и отрадою всякого человеческого общежития. Господа! Я приглашаю вас поднять к устам привет- ственную чашу в честь и здравие высокого художника и редкого человека!

    Воспоминание о графе Александре Петровиче Толстом

    Хвалить вообще труднее, нежели порицать. И это не только потому, что глубоко внедренные в нас чув- ства самолюбия и зависти, без нашей воли и сознания примешивающиеся ко всем отправлениям нашей внутренней жизни, поставляют изъявлениям нашей хвалы и признательности общую глухую преграду, но еще бо- лее потому, что недостатки и пороки составляют и са- мое обычное и для всех нас близко и по опыту извест- ное явление, к изображению коего у нас всегда готовы живые и соответственные их роду краски, между тем как область добродетели и духовного подвига знакома нам большею частью по слуху, или по редким отрывоч- ным проявлениям их в нашей собственной жизни, с по- мощью коих мы можем только несколько приближать к нашему сознанию высокие черты чужой души, причем естественно и в изображении этих черт у нас является вялость линии и бледность красок. Эта общая причина еще более, чем мои почти не перемежающиеся недосу- ги, не допускала меня до сих пор до изложения и обнародования того, что я мог бы сказать в воспоминании о почившем в прошлом году гр. Александре Петровиче Толстом, поминать которого значит почти то же, что хвалить его.

    Сверх того, к исполнению моего искреннего жела- ния почтить его память представлялись и другие, по- моему, весьма важные затруднения, — это сложность и особая самобытность внутреннего образа покойного графа, в котором строгие и важные черты так ориги- нально переплетались с нежными и привлекательны- ми свойствами его нрава и сердца, и самые недостат- ки составляли большею частью только изнанку его достоинств, что надлежащим образом уловить это за- мечательное сочетание черт, по-видимому, противопо- ложных и истинное соотношение между его высокими свойствами и слабостями способен только художник.

    За всем тем, так как в течение полугода, минув- шего со дня его блаженной кончины, никто другой из близких ему людей не выразил желания посвятить часть своего времени и труда на исполнение обязанно- сти, несомненно лежащей на переживших его свидете- лях его деятельности, и так как я тоже принадлежу к числу сих свидетелей и некоторое время моей жизни был к нему ближе многих, то я решился, презрев все трудности, покориться призыву долга и выступить, на- конец, с моим малоискусным словом перед обществом, не особенно склонным ценить те именно свойства, ко- торые составляли лучшее украшение высоко настроен- ной души почившего. И пусть несоответственна будет с предметом хвала, пусть, вместо живого и цельного образа, предстанут пред читателем беспорядочно набросанные и общею художе- ственною мыслью не совокупленные в едино черты, — все же это будет лучше предосудительного молчания. И я не сомневаюсь, что те, которым особенно близка и дорога память отшедшего и которые без сомнения желали бы видеть более достойное предмета изображение, не вменят мне моей решимости в вину и простят мне сла- бость моего очерка ради тех побуждений, коими я руко- водился, приступая к его составлению.

    Гр. Александр Петрович родился 28 января 1801 г.; воспитание получил домашнее и, очевидно, не закончен- ное, судя по тому, что на 18-м году он поступил уже в службу юнкером (в гвардейскую артиллерийскую брига- ду). Затем, через два года, он был произведен в офицеры, а еще через два года переведен в кавалергардский полк и назначен адъютантом к Дибичу. В 1824 г. был отправ- лен в экспедицию для обозрения берегов Каспийского и Аральского морей и для истребления морских разбойни- ков, которая была снаряжена под начальством полковни- ка Берга (недавно скончавшегося графа, наместника Цар- ства Польского) и в которой он пробыл 1825-й и часть 1826-го года, принимая участие в зимних походах отряда и во всех его военных действиях. По возвращении от- туда он оставил военную службу и в конце 1826 г. был определен в ведомство иностранных дел и причислен к нашему посольству в Париже, во главе которого стоял в то время знаменитый Поццо-ди-Борго. В следующем году он отправлен с важным дипломатическим пору- чением в Константинополь, откуда ездил, как сказано в послужном списке, «в окрестные страны для военно- топографических описаний и с секретными поручения- ми»; из Константинополя возвращался в Париж — чрез Сербию и австрийские владения, — с поручением соста- вить на пути записки об этих странах в политическом, статистическом и военном отношениях.

    Затем, по объявлении в 1828 г. Турции войны, он вновь вступил в военную службу и в 1829 г. назначен флигель-адъютантом; до окончания кампании 1828 г. и во все продолжение кампании 1829 г. был во всех делах, в коих находился гр. Дибич, и сверх того при отрядах, которые овладели Айдасом, Бургасом и пр. По оконча- нии войны он думал вновь продолжать службу по ми- нистерству иностранных дел, куда и поступил в 1830 г.; но назначение его секретарем нашей миссии в Греции, которое так соответствовало бы впоследствии сложив- шимся его стремлениям и вкусам, в 1830 г. возбудило в нем (как я слышал от одного из товарищей его юности) сильное неудовольствие, побудившее его переменить ведомство и вступить в министерство внутренних дел, коим управлял в ту пору гр. Закревский и в котором ему было предоставлено управление хозяйственным депар- таментом*. В 1834 г., по собственному его желанию, он был назначен губернатором в Тверь, где испытывал замечательную встречу, которая оказала решительное влияние на его внутреннее настроение за весь последу- ющий период его жизни и о которой речь будет ниже.

    В 1837 г. переведен военным губернатором в Одессу, где и оставался до 23 февраля 1840 г. и где заключился пер- вый период его служебной деятельности. С тех пор до 1855 г. гр. Александр Петрович оставался в стороне от всякой общественной деятельности; в мае же 1855 г. был назначен начальником нижегород- ского ополчения, с которым был в походе, не далее, впрочем, Киева. 20-го сентября 1856 г. последовал Высочайший указ о назначении его обер-прокурором Святейший Синода; в этом звании он пробыл около 6 лет (до 28-го февраля 1862 г.) и затем был назначен членом Государственного Совета, но обязанностей, с этим званием со