Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат
фото

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа
фото

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2012 » Апрель » 21 » • Босфорская война •
12:02
• Босфорская война •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • Глава I. ПРЕЛЮДИЯ БОСФОРА
  •   1. Причины и цели войны
  •   2. Воюющие стороны
  • Глава II. БОСФОР И СТАМБУЛ
  •   1. Знаменитый пролив
  •   2. Босфорские селения
  •   3. «Порог Благоденствия»
  • Глава III. НАЧАЛО БОСФОРСКОЙ ВОЙНЫ
  •   1. Дорога через море
  •   2. Первые босфорские походы
  • Глава IV. РАСШИРЕНИЕ БОСФОРСКОЙ ВОЙНЫ
  •   1. Действия 1620—1621 гг.
  •   2. Операции 1622—1623 гг.
  • Глава V. БОСФОР В ОГНЕ
  •   1. Первый набег 1624 г.
  •   2. Страшный разгром
  •   3. Другие набеги 1624 г.
  • Глава VI. БОСФОРСКАЯ «ТЕХНОЛОГИЯ»
  •   1. Оборона и наступление
  •   2. Источники информации
  •   3. Отношения с немусульманами
  • Глава VII. «КОНСТАНТИНОПОЛЬСКИЙ» ПОХОД ЯХЬИ
  •   1. «Царевич» и его замыслы 
  •   2. План в действии
  • Глава VIII. КАРАХАРМАНСКОЕ СРАЖЕНИЕ
  •   1. Датировка, место и участники
  •   2. Ход и результаты
  •   3. После Карахармана
  • Глава IX. ВОЙНА ЗА БОСФОРОМ
  •   1. Выходы в Средиземное море
  •   2. Галерные рабы
  •   3. Восстания у Мидиллю и Стамбула
  • Глава X. СПАД БОСФОРСКОЙ ВОЙНЫ
  •   1. Изменение обстоятельств
  •   2. Кампания 1629 г.
  •   3. Походы 1630— 1640-х гг.
  • Глава XI. ОКОНЧАНИЕ БОСФОРСКОЙ ВОЙНЫ
  •   1. Последние набеги
  •   2. Причины окончания
  •   3. «Великая скудость живностей»
  • Глава XII. ЭФФЕКТ БОСФОРА
  •   1. Начальный резонанс
  •   2. Казаки в европейских планах
  •   3. Помощь антиосманским силам
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • БИБЛИОГРАФИЯ
  • ИЛЛЮСТРАЦИИ 

    фото

    «Вече», 2013

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Книга «Босфорская война», раскрывающая до сих пор малоизвестные страницы героической борьбы донских и запорожских казаков на море с турецкой экспансией в XVI—XVII вв. и роль этой борьбы в судьбах России и Европы, принадлежит перу советского и российского историка, доктора исторических наук, донского казака Владимира Николаевича Королёва. Морские походы казаков против мощнейшего государства Евразии того времени — Турецкой империи (Османской империи, или Оттоманской Порты, как ее было принято называть на Западе) поражали европейских современников необычайным мужеством и воинским и мореходным искусством, с какими казачество в одиночку вело успешную партизанскую войну — войну с врагом, против которого сами «европейцы» не осмеливались поднять оружие. Московская Русь того времени также практически ни в чем не оказывала помощи казакам — хотя именно они этой своей борьбой препятствовали грабительским набегам турок и их вассалов — крымских татар на окраины России и Украины. Войну с врагом, ежегодно угонявшим на рынки Средиземноморья десятки тысяч взятых в рабство русских, украинцев, поляков, молдаван, венгров и представителей многих других народов, «христианские казачьи республики» Дона и Днепра вели на собственный страх и риск, своими силами и умом, мужеством и умением — и война эта не была проиграна казаками.

    Не известные не только широкому читателю, но и многим исследователям подвиги казаков на море и на суше, разгром турецких эскадр и взятие штурмом городов, партизанские рейды на Стамбул и беспрецедентная оборона отбитого у турок Азова против двухсоттысячной армии султана изложены донским историком в популярной — и в то же время глубоко научной форме. В.Н. Королёв всесторонне анализирует ход «Босфорской войны», приводя уникальные документальные свидетельства: отчеты и донесения европейских посольств и разведчиков в Стамбуле, выдержки из хроник турецких историков того времени, из грамот Посольского и других приказов Москвы, а также точки зрения отечественных и зарубежных историков по вопросам, касающимся всех аспектов этих событий.

    Изложение событий морского похода запорожцев и донцов на Трапезунд под флагом претендента на турецкий престол — крещеного «царевича» Яхьи; технологии абордажа вооруженных тяжелой артиллерией судов казаками в открытом море при посредстве одних только легких гребных челнов — и внезапных нападений на укрепленные поселения противника; богатейшая добыча, достававшаяся победителям в результате морских схваток и вылазок на побережья Крыма и Босфора; истории восстаний закованных в цепи гребцов на турецких галерах, их захвата — и возвращения освободившихся из плена атаманов и казаков на родину через страны Европы и Азии, не оставит равнодушным ни одного любителя исторических приключений.

    Интересующийся историей и культурой средневекового Востока читатель найдет на страницах этой книги подробности жизни Стамбула и других турецких городов и селений XVI—XVII веков, секреты внешней и внутренней политики турецких султанов, их взаимоотношений с приближенными, вассалами и правителями соседних держав, тонкости «карьерного роста» турецких военачальников, адмиралов и визирей, конфликтов между армией и мирным населением Турецкой империи и многое другое. Автор этой книги много и плодотворно работал в государственных архивах Стамбула, до сих пор недоступных большинству отечественных исследователей, и некоторые из приводимых им сведений публикуются на русском языке впервые.

    В нашем издании мы приводим «Босфорскую войну» В.Н. Королёва без сокращений — за исключением «Введения», написанного слишком сложно для популярной книги. В нем В.Н. Королёв освещает историю научных исследований этой темы в целом, приводит перечень авторов, касавшихся вопроса боевых действий казаков с турками в описываемый период, излагает их точки зрения и делает общий вывод о недостаточной изученности темы в целом в мировой науке. Следует особо подчеркнуть позицию автора, изложенную во «Введении», о распространенных в мировой и отечественной науке оценках походов казаков на Босфор — как прежде всего «грабительских». Донской ученый утверждает — и доказывает каждой страницей этой книги, — что борьба казаков с Османской империей на суше и на море имела характер активного противодействия растущей турецкой агрессии, была войной за вольные «божьи пути» по Днепру и Дону в Черное и Азовское моря, которые турецкие султаны стремились наглухо закупорить для христианских народов. В этой борьбе рядом с казаками можно было поставить разве что Мальтийский орден рыцарей Святого Иоанна, который вел непрерывную войну на море с турками и берберийскими пиратами (однако отважные мальтийцы, несмотря на то что были христианами, удерживали захваченных турками в рабство православных, которых им удавалось отбить, и сами использовали их как рабов. Казаки же освобождали отбитых христиан — и православных, и католиков — и таким образом «давали фору» в рыцарстве самому благородному из духовно-воинских орденов тогдашнего мира).

    Читая книгу В.Н. Королёва «Босфорская война», вы лишний раз убедитесь в том, что нам нечего стыдиться своих предков. Напротив — нам должно быть стыдно за то, что мы так мало знаем о их беспримерной доблести и дарованиях, приложенных к борьбе за Божью правду — мировую справедливость и собственную независимость. Надеемся, что данным изданием мы в определенной мере восполняем этот недопустимый пробел.

    Б. Петухов


    Глава I. ПРЕЛЮДИЯ БОСФОРА

    1. Причины и цели войны

    Становление и ранняя история запорожского и донского казачества пришлись на эпоху непрерывного расширения Османского государства и вытекавшей отсюда страшной угрозы, которая имела общеевропейский характер. Казаки оказались на острие борьбы стран и народов Юго-Восточной Европы против турецкой экспансии, за самостоятельное существование.

    Современные тюркологи и специалисты по европейской истории признают, что все войны, которые в рассматриваемое время вела Турция, были агрессивны. Если говорить только о XVI в., то в его первой трети Османская империя покорила Курдистан, Северную Месопотамию, Сирию, Хиджаз со священными для мусульман городами Меккой и Мединой, Египет, Родос и часть Венгрии; во второй трети — Аден, Йемен, Ирак и Западную Армению; в последней трети — Кипр, Тунис и Валахию. В том же столетии турецкими владениями стали большинство островов Эгейского моря и часть Далмации. Затем территориальные приобретения османы сделали в результате войн с Венецией 1645—1669 гг., Австрией 1663—1664 гг., Польшей 1666—1672 гг. и Россией 1677—1681 гг.

    Регулярные же крымские набеги за «полоном», которые, по выражению М.А. Андриевского, вылились в «людоловлю посредством аркана и чембура», тем более не подпадают под определение оборонительных войн. Можно отослать читателя к весьма впечатляющему перечню татарских походов на Русь во второй половине XVI в. и подробному рассказу о таких же набегах первой половины XVII в. у А.А. Новосельского. Согласно подсчетам Алана У. Фишера, между 1475 г. и концом XVII в. из украинских и польских земель было угнано в Крым свыше 1 млн. человек. А.А. Новосельский подсчитал, что в первой половине XVII в. татары увели в плен из Московского государства как минимум 150—200 тыс. человек, в том числе за десятилетие 1607—1617 гг., по самым скромным оценкам, 100 тыс. человек[1].

    О турецкой экспансии в Причерноморье скажем подробнее. Еще в первой половине 1210-х гг. тюрки захватили Восточную Пафлагонию в Трапезундской империи и вышли к Черному морю. Вскоре начались пиратские нападения тюркских судов из Синопа на прибрежные населенные пункты Причерноморья, в частности Крымского полуострова. В первой половине XIV в. отмечены набеги мусульманских пиратов на Азовское море. Это пиратство не прекращалось и далее, а разбойничьи нападения на венецианские суда, шедшие из Трапезунда, послужили поводом для объявления Венецией в 1416 г. войны османам. К этому времени уже более полувека, с 1360 г., турецким владением являлась и Западная Пафлагония, отторгнутая у Византии.

    В 1361 г. турки овладели Адрианополем, который превратили в свою столицу Эдирне, после чего началось планомерное завоевание Балкан и, соответственно, побережья Румелии. В 1385—1397 гг. были подчинены все болгарские земли вместе с их черноморскими берегами. Правда, в 1402 г., после монгольского вторжения в Малую Азию, Византии удалось вернуть себе побережье от Босфора до Варны, но в 1422 г. турки снова захватили эту территорию.

    В 1453 г. пал Константинополь и прекратило свое существование Византийское государство — остаток некогда великой и грозной державы. Все Южное Причерноморье и Босфор с обоими берегами стали важнейшей частью создававшейся Османской империи. Буквально на следующий год после падения Константинополя турецкая эскадра приходила к Кафе (Феодосии), обстреляла Монкастро (будущий Аккерман) и разгромила Себастополис (будущий Сухум), продемонстрировав таким образом появление на Черном море новой ведущей силы и ее готовность к экспансии в Северном, Западном и Восточном Причерноморье. Тогда же Крымское ханство получило от Турции обещание помочь в изгнании генуэзцев из Кафы.

    Османский флот усиливал свою активность на Черном море вплоть до начала 1470-х гг., когда Мехмед II Фатах (Завоеватель) «развернул» внешнюю политику империи в сторону Юго-Восточной Европы. Результаты не замедлили сказаться: в 1475 г. турки, действуя флотом из 300 кораблей, захватили итальянские колонии Кафу и Воспор (Керчь) в Крыму, Тану (Азов) в дельте Дона, Матрегу (Тамань), Many (Анапу) и Копу на Кубани, ликвидировали крымское Мангупское княжество, затем завоевали крымские итальянские колонии, Чембало (Балаклаву) и Солдайю (Судак), овладев тем самым всеми стратегическими пунктами побережья Крыма и Таманского полуострова.

    С 1475 г. Крымское ханство стало вассальным образованием в составе Османского государства. Все черноморские порты Крыма в 1478 г. отошли непосредственно Турции; ханству оставили лишь один Гёзлев (Евпаторию). Азов, закрывавший выход из Дона, был превращен в «самый северный форпост Османской империи». Сразу после установления османского господства в Крыму Литовское государство потеряло черноморское побережье между устьями Днепра и Днестра — район современных Херсона, Очакова и Одессы, имевший славянское население, — он перешел к татарам и, следовательно, к Турции. В 1492 г. была возведена Очаковская крепость, сторожившая выход из Днепра.

    В 1456 г. османы заставили платить дань Молдавское княжество, которое в 1473 г. сумело от нее освободиться, а в 1484 г. оккупировали принадлежавшие Молдавии Килию и Аккерман — главнейшие в стратегическом и торговом отношении пункты в устьях Дуная и Днестра. Последний пункт затем превратился в центр Буджакской орды, возникшей из крымских переселенцев. Молдавия долго сопротивлялась турецкой агрессии, пока не была в 1538 г. оккупирована османско-татарской армией и окончательно не попала в вассальную зависимость от Стамбула.

    По взятии турками в 1461 г. Трапезунда и падении Трапезундской империи в состав Османского государства попало и юго-восточное побережье Черного моря. С того времени усилился натиск Стамбула на грузинские земли. В соответствии с турецко-персидским договором 1555 г. Османской империи доставались Гурия и Мегрелия с их черноморскими берегами. В 1570-х гг. турки построили прибрежные крепости Сухум, Баладаг (Гагру) и укрепление в устье Риони. Грузинские государственные образования, лавируя между Стамбулом и Тегераном, пытались отстоять свой суверенитет, но в конце концов оказались на положении турецких и персидских вассалов, что подтвердил османско-персидский договор 1639 г.

    Султанскому правительству на протяжении XVI— XVII вв. не удалось полностью покорить все адыгские и абхазские племена между Керченским проливом и Мегрелией, но прибрежная полоса и этой территории юридически являлась турецкой.

    В 1568 г. была образована Кафинская лива (провинция), в которую вошли северо-причерноморские владения османов, а в следующем году, опираясь на Кафу и Азов, Турция совместно с Крымским ханством предприняла неудавшуюся попытку завоевания Нижнего Поволжья, уже принадлежавшего тогда России (османский флот прошел вверх по Дону до волжско-донской Переволоки). Неудача «астраханской экспедиции» и поражение татарского войска в 1572 г. под Москвой, которую годом раньше крымцам удалось сжечь дотла, остановили турецко-татарскую экспансию на российском направлении. Планы ее развития, однако, существовали и позже, как и идея занять Украину «по Киев»[2]. Характерно, что в Турции, согласно мусульманской традиции, разделяли все соседние немусульманские страны на две категории: территории мира (дар ас-сульх) в случае, если они выплачивали дань, и территории войны (дар аль-харб) в противном случае. Соответственно отношения исламского мира с немусульманскими государствами теоретически могли быть либо отношениями покровительства, либо отношениями войны.

    После завоевания обширных европейских территорий и захвата черноморских и азовских берегов османские монархи стали считать себя «султанами двух континентов и двух морей» (Средиземного и Черного), что и нашло отражение в падишахском титуле. Овладев Константинополем, турки, по замечанию С. Дестуниса, «присвоили себе исключительное обладание над тем (Черным. — В.К.) морем и в продолжение трех веков не позволяли плавать на нем никакому европейскому народу. Это было легко исполнить, потому что они владели Фракийским Босфором». Однако реального монопольного обладания Черным морем Турция добилась не сразу после 1453 г. Хотя османы по взятии Константинополя закрыли Босфор для прохода судов большинства европейских стран, до 1475 г. Генуя с трудом еще сохраняла право судоходства через пролив для сообщения со своими колониями, и такое же, хотя и ограниченное, право до 1520-х или 1530-х гг. имела Венеция. Кроме того, до покорения всего черноморского побережья местные государственные образования пользовались морем без турецкого ведома и разрешения.

    Полный контроль над Азово-Черноморским бассейном Османская империя установила только после покорения Восточного Причерноморья, и о фактическом османском владении всем Черным морем можно говорить применительно к периоду, начинающемуся с 1570-х гг. В этот период доступ в море для иностранных судов был совершенно закрыт, и плавать можно было только под турецким флагом; местное, «туземное» судоходство разрешалось лишь на основе признания соответствующими территориями османского сюзеренитета и под контролем турецких властей.

    Азово-Черноморский бассейн надолго превратился в османское «внутреннее озеро». Даже в 1699 г., когда Азов и Азовское море уже перешли «под московскую руку», представитель правительства Турции, «тайных государственных дел секретарь» Александр Маврокордато, соглашаясь на мореплавание России до Керчи и отказывая в свободе черноморского судоходства, заявлял, что Османское государство рассматривает два моря — Черное и Красное — «яко чистую и непорочную девицу и не токмо иметь на них кому плавание, но и прикоснуться никого никогда не допустит»[3], что поскольку французским, английским, голландским и венецианским судам по Черному морю ходить не дозволено, то и русским это позволить решительно невозможно, и что «по Черному морю оных государств кораблям ходить будет свободно тогда, когда Турское государство падет и вверх ногами обратится»[4].

    Из этой генеральной позиции безусловно вытекало, что одно только появление на Азовском и Черном морях любого казачьего судна турки рассматривали в качестве враждебного акта, а всякая запорожская чайка или любой донской струг, попав в воды этих морей, оказывались вне закона и должны были быть потоплены или по крайней мере задержаны. Появление же казачьих судов у Анатолии и на Босфоре, которое никто в Стамбуле поначалу не допускал, расценивалось как крайне возмутительное деяние, едва ли не потрясение основ миропорядка и личное оскорбление «султана двух морей».

    Между тем точность обязывает сказать, что упомянутые ранее полный турецкий контроль над Азово-Черноморским бассейном и османское владение Черным морем не следует понимать буквально и безоговорочно: из-за казаков это были не совсем полный контроль и не совсем полное владение. Как отмечает С. Дестунис, «султаны никогда не были полными обладателями всех берегов морей Черного и Азовского. Запорожские и донские казаки свободно плавали по тому и другому на своих ладьях и простирали свои грабежи до берегов Анатолии и до самого Константинополя…»

    Вопрос о предпосылках, причинах и целях босфорских походов Войска Запорожского и Войска Донского, по существу, совсем не разрабатывался в исторической литературе, которая до сих пор еще четко не определилась и в причинах казачьей войны на море вообще. Последние рассматривались бегло и поверхностно, и дело зачастую сводилось к жизненной необходимости для казаков получения добычи, к неудержимой жажде «зипуна», к стихии «разбоев» и т.п., хотя иногда, напротив, встречались слова о казачьем отпоре турецкой агрессии и мщении за поруганную родную землю.

    Выявление предварительных условий и обстоятельств, из-за которых началась морская война, затруднялось среди прочего «варшавско-центристскими» или «московско-центристскими», «государственными» позициями ряда авторов, смотревших на действия казаков с точки зрения интересов польской или российской внешней политики. Отсюда появлялись упреки в адрес казаков, которые-де не могли «широко взглянуть на дело и отрешиться от своих местных интересов», причем эти упреки не сопровождались объяснением причин, по которым казачество должно было приносить свои интересы в жертву интересам «высоких покровителей», воспринимать международные отношения только их глазами и непосредственно действовать обязательно так, как считали нужным в далеких столицах.

    Н.А. Мининков объясняет расхождения между Москвой и Войском Донским, касавшиеся военных действий против татар и турок, еще и тем, что «донским казакам была гораздо понятнее, чем крепостническому правительству, ненависть народных масс (России. — В.К.) к турецко-крымским захватчикам, почти ежегодно уводившим большие массы населения южных окраин. На борьбу с Турцией и Крымским ханством казаки смотрели не глазами правительства, а народа, считавшего полезным и оправданным всякое мероприятие против Азова и Крыма».

    От этого замечания остается, собственно, один шаг к констатации того факта, что Войско Донское (как и Войско Запорожское) длительное время было субъектом международного права и что военные действия казаков в первую очередь обеспечивали их собственные интересы, политику казачьего Войска, а уже во вторую очередь — интересы и политику московского правительства. Вообще эту мысль в несколько более «мягкой» форме уже высказывал С.И. Тхоржевский: «Войско самостоятельно вело войну и заключало всякие договоры, признавая одно ограничение, чтобы в общем их действия служили "дому Пречистой Богородицы" и московскому государю, интересы которых они сами определяли, не забывая, конечно, о своих собственных»[5]. Эти интересы часто совпадали, но случалось, что не во всем, а иногда и вовсе расходились, и в последнем случае Войско Донское, разумеется, действовало в собственных, а не в «посторонних» интересах, что и приводило к известным конфликтам. То же самое относится и к Войску Запорожскому и Речи Посполитой.

    Мы не собираемся обстоятельно рассматривать предпосылки и причины казачье-турецкой войны и затронули их, только имея в виду, что причины появления казаков у Босфора невозможно объяснить с «зипунной» или «государственной» (польской или московской) точек зрения, поскольку эти причины будут тогда выглядеть в первом случае просто как проявление казачьей стихии, а во втором — как выражение казачьего «злодейства». Вряд ли серьезный исследователь согласится с таким «глубоким» объяснением, обратив внимание на то, что «стихийность» и «злодейство» проявлялись на далеком Босфоре в течение долгого времени, упорно и систематически. Без сомнения, причины Босфорской войны следует искать не в разгуле стихии и не далеко за пределами казачьих сообществ, а в них самих, в их «местных» интересах и политике.

    С этой точки зрения набеги на Босфор являлись логическим продолжением и следствием многолетней и упорной войны на море, которую, по имеющимся на сегодня данным, днепровское казачество вело с конца XV в. и донское — с первой половины XVI в. Но можно полагать, что и в море вообще, вначале в воды Северного Причерноморья, запорожцев и донцов «вытянула» логика событий.

    Водные промыслы занимали весьма значительное место в занятиях предшественников и предков казаков, равно как и их самих[6], и оба казачьих сообщества неслучайно образовались на двух великих водных артериях. Первыми известными видами хозяйственной деятельности раннего казачества являлись рыболовство и охота, дававшие ему основные средства пропитания. Источники очень рано фиксируют у казаков речные суда, а к концу XV в. днепровцы уже занимались рыбной ловлей в низовьях своей реки, выходили за рыбой в Черное море и ходили на судах за солью в Хаджибейский (Днепровско-Бугский) лиман.

    Низовья Днепра и Дона в силу природных особенностей этих артерий и биологии их животного мира представляли особую ценность и наибольшие возможности для рыболовства, и нетрудно представить реакцию местных жителей, не покорившихся туркам и татарам, на произведенное впервые в истории этих мест перекрытие устьев рек османскими крепостями, армейскими подразделениями и кораблями[7]. Турки, закрывая «низовцам» выход в море, пытались взять под контроль их жизнь и хозяйственно-торговые занятия, что не могло не вызвать ответные действия.

    Вообще говоря, господство над устьями рек любой силы, которая была враждебна населению, проживавшему выше по течению этих же рек, очень часто провоцировало борьбу за речные устья и, следовательно, за выход в море, и еще сугубый материалист Карл Маркс считал ее «естественным следствием» такого положения дел[8]. В сущности, замечал И.Е. Забелин, казачьи морские набеги — эта «борьба за «божью дорогу», за свободный выход на море» — являлись «нескончаемою народною войною с турками и татарами за обладание морскими и береговыми угодьями, без которых приморскому населению невозможно было существовать». Приведем здесь и мнение более позднего историка, который, говоря о турецком наступлении на Дону, начавшемся в XV в., характеризует антиосманскую борьбу казаков как «вынужденный ответ» и «акт защиты родной земли»[9].

    Османские черноморско-азовские опорные пункты, располагавшиеся на морском побережье или в непосредственной близости от него и являвшиеся важными политико-экономическими центрами новой властной системы, выступали в качестве организаторов набегов на казачьи поселения. И даже когда эти нападения осуществляли татары, наиболее мобильные в налетах, казаки знали, что за спинами нападавших стояла Турция. Крымцы, впрочем, это никогда и не скрывали. Наше государство, писал хан Девлет-Гирей I польскому королю Стефану Баторию в связи с казачьими действиями, «входит в состав империи его турецкого величества, и империя его турецкого величества — все равно, что наше государство; вред, причиненный его турецкому величеству, — все равно, что нам причиненный вред, и обратно»[10]. Для того чтобы «достать» упомянутые опорные пункты, приходилось выходить в море, обеспечивая себе «явочным порядком», или, иными словами, силой, свободу мореплавания: казаки «Черное море… отпирали своими саблями».

    У крепостей и позади них был османский флот, защищавший и связывавший их с Анатолией и Стамбулом. Именно там, за морем, находились жизненные центры империи, и для нанесения наибольшего урона врагу и осуществления наиболее эффективных ударов, которые давали возможность захватывать ценные трофеи, казаки должны были действовать на неприятельской территории. Чтобы ее достичь, надо было отрываться от северо-причерноморских берегов и быть готовым встретиться и сразиться с кораблями турецкого флота. Так начиналась морская война казачества с Османской империей.

    Имея свою логику развития, именно она, эта война, сформировала предпосылки босфорских кампаний. Ее ход, возрастание ее накала, все большая активизация на Черном море казачьего военного флота, обладавшего всеми возможностями для успешных набегов на черноморские города и селения, военно-морское искусство казаков и их наступательная тактика, исходившая из принципа «лучшая оборона — наступление» (по выражению В.Д. Сухорукова, «системой их охранения были набеги»)[11], — все это не могло не привести к перенесению военных действий от северо-причерноморского побережья к берегам Румелии, а затем и к Малой Азии и собственно Босфору. Можно сказать, что сами обстоятельства войны породили у казаков смелый стратегический замысел нанесения ударов прямо в «сердце» враждебной империи.

    Если Д.И. Багалей отмечал, что с образованием казачества «борьба с татарами была перенесена в самую степь», то мы можем констатировать, что с развертыванием морской войны казаков их борьба против татар и османов была перенесена «за море» — в самый Крым и в самую Турцию, а затем и прямо к их столицам. Османы и их вассалы, нападавшие на казачью территорию, сжигавшие казачьи Поселения, пытавшиеся изничтожить казаков или по крайней мере закрыть им выходы из Днепра и Дона и опустошавшие украинские и русские земли, должны были увидеть запорожские и донские флотилии в водах Босфора, развалины и пожарища на его берегах.

    Именно Босфор и Стамбул рассматривались в Сечи и на Дону как дьявольский молох и средоточие «тьмы», важнейший и крайне чувствительный объект для нанесения ответных ударов, «идеальное ристалище» для мщения и проявления казачьего удальства. Стамбул был резиденцией «сына сатаны» — султана, военных и гражданских властей империи, главнейшим центром имперских вооруженных сил, в том числе командным пунктом и крупнейшей верфью военно-морского флота, и экономическим «пупом» государства. В Золотом Роге и на Босфоре формировались турецкие эскадры, действовавшие против казаков на Черном и Азовском морях, из Стамбула и его окрестностей на Днепр и Дон прибывали османские войска и поступали военные припасы. В Стамбуле разрабатывались опаснейшие операции против Запорожской Сечи и Донского Войска, и оттуда же управлялись турецкие крепости в днепровских и донских низовьях и по всему азово-черноморскому побережью.

    «В Азове рука, а во Царегороде голова», — говорили донцы и, как и турки, совершенно справедливо связывали оба города и боевые действия здесь и там. Даже и в 1641 г., обороняя завоеванный Азов, казаки заявляли османам, что если «отсидятся» в осажденной крепости, то побывают затем под Стамбулом и посмотрят его «красоты».

    Наконец, казачьим сообществам было прекрасно известно, что Стамбул являлся самым крупным работорговым центром Османской империи и вообще всего Средиземноморья и Ближнего Востока и что большинство казаков, попавших в плен, оказывалось на Босфоре и в турецкой столице. Если Михаил Литвин называл работорговую Кафу «не городом, а скорее ненасытною и мерзкою пучиною, поглощающею нашу кровь», то кровопийственный Стамбул, куда и направлялся преимущественно «живой товар» из Кафы, а также из Азова и многих других мест, вызывал еще большую ненависть.

    С.Н. Плохий в одной из своих работ замечает, что османская столица была «главным объектом казацких нападений». Определение «главный» в русском языке имеет двоякое значение: самый важный и основной. Второе значение здесь неприменимо, поскольку в морской войне помимо Стамбула и Босфора у казаков было много и других объектов атак, но первое значение вполне соответствует реалиям: Стамбул действительно был и не мог не быть по своему положению самым важным из всех пунктов, которые подвергались казачьим нападениям.

    Так выглядят причины набегов казаков в этот район, и из них, в общем, видны и цели походов. Удары по Босфору, показывая силу казачества, должны были наносить заметный и весьма болезненный урон Турции в самом ее центре, непосредственно у имперской столицы. Османскую мощь здесь можно было весомо подорвать не только опустошениями и грабежами района, который был богатейшей провинцией государства, но и дезорганизацией военного и гражданского управления, морских сообщений и торговли, снабжения столицы, а из нее и через нее также других городов. Результатом должно было явиться ослабление турецко-татарского натиска на казачьи земли.

    Разгром Босфора мог хотя бы отчасти и на время парализовать османские военно-морские силы, отвлечь их с других участков морского театра. Набеговые морские действия, заключающиеся во внезапных стремительных ударах по береговым объектам противника, во все времена имели целью способствовать завоеванию инициативы на море, и операции казаков здесь не являлись исключением: удары по проливу, имевшему такое большое значение, должны были чувствительно сказаться на положении в Черном и Азовском морях вообще, а следовательно, в Запорожье и на Дону.

    Вне всякого сомнения, казаки учитывали и морально-психологическое воздействие ударов по центру империи на ее правящие круги, вооруженные силы и население. Еще в первой половине XVII в. Якуб Собеский, маршал польского сейма и белский воевода, замечал, что запорожцы своими нападениями «доводили султанов до бешенства» и, «желая навести ужас на столицу, жгли ближайшие к ней села». Современник казачьих набегов, довольно хорошо знакомый с казаками, как видим, был убежден именно в такой цели пожаров, устраивавшихся сечевиками на Босфоре[12]. Из истории казаков мы вообще знаем о случаях их военных действий, специально задумывавшихся для того, чтобы нагнать страху на неприятеля, подорвать его моральный дух, и не видим причин, по которым подобные цели не могли преследоваться казаками в окрестностях Стамбула.

    Обратим внимание и на другое обстоятельство морально-психологического плана. В.В. Макушев отмечает, что казаки «невероятными подвигами храбрости приводили в трепет турок, поддерживали в наших единоверцах и единоплеменниках (на Балканах. — В.К.) веру в православную Русь и снискали себе уважение даже у расчетливой и дальновидной синьории Венециянской». Казаки догадывались, какой эффект будут иметь их набеги на Босфор, и поэтому очевидно, что одной из целей ударов по столичному району было воздействие на антиосманские силы как в самой империи, так и за ее пределами, а также упрочение казачьего престижа в Европе. Во всяком случае, еще в 1580-х гг. запорожский гетман заявлял представителю Ватикана, что казаки воюют с Турцией «во славу божию и на вечную память казацкого имени» и что они уверены в поддержке балканских народов.

    Наконец, казаки в ходе своих набегов освобождали пленников и получали добычу, и цели такого рода, несомненно, преследовались и в походах на Босфор.

    О роли добычи скажем особо, поскольку отдельные современники из «антиказачьего лагеря», а впоследствии и историки воспринимали ее получение как «генеральный мотив» казачьих действий, в частности и у Стамбула. У Я. Собеского, высказывание которого мы только что приводили, можно встретить и замечание, что запорожцы считали грабеж «главной целью войны и победы». А.И. Ригельман объяснял набег казаков на Босфор 1624 г. и другие их военно-морские акции «паче как бы врожденной уже издавна ненавистью и злобой на турок и татар», но также и «жадностью к грабительству и к воеванию». Из историков в «грабительском» подходе особенно заметен П.А. Кулиш, который утверждает, что набеги казаков на Малую Азию[13] вызывались «необходимостью заработков на стороне» и что именно добыча являлась «побудительной причиной геройства казацкого» на Босфоре.

    Но П.А. Кулиш не одинок. Согласно К. Головизнину, «жажда добычи доводила их (казаков. — В.К.) храбрость до того, что… в июне 1624 года они, явясь… в самый Босфор… грабили и жгли окрестности столицы». Б.В. Лунин один из походов донцов к Босфору 1650-х гг., неверно датируемый, относит к числу «разбойничьих походов». По лорду Кинроссу, «промышлявшие мародерством казаки совершали набеги на черноморское побережье, проникая в Босфор и угрожая непосредственно пригородам столицы». Этот автор не говорит ни о каких других действиях и целях казаков, кроме мародерства, которое словари определяют как грабеж населения в районах военных действий, а также убитых и раненых на поле сражения.

    Конечно, если считать, что пиратство и жалованье монархов являлись «основным источником существования» казачества, причем первое было «иногда и основной статьей дохода», и полагать, что между войной, которую казачьи сообщества вели на Черном море, и разбойными действиями отдельных групп казаков против русских и персидских купцов на Волге и Каспии «не было по существу никакой разницы», то, действительно, иной цели, кроме приобретения добычи, в походах на Босфор усмотреть невозможно.

    Однако разница между упомянутыми явлениями видна невооруженным глазом, что, собственно, и отмечали уже историки, более или менее серьезно касавшиеся казачьих действий в Причерноморье. А.А. Новосельский, например, писал о действиях середины 1630-х гг.: «Этот перечень операций Донского Войска не оставляет никакого сомнения в том, что они не были случайными эпизодами казачьей предприимчивости, походами за "зипунами", а были систематическими и планомерными боевыми действиями…»[14] Планомерность же означает следование плану, или, иными словами, заранее намеченной системе мер, предусматривающей порядок, последовательность и сроки выполнения действий. Именно такими планомерными и были босфорские кампании, и они совершенно не похожи на обычные разбои, целью которых являлся исключительно захват добычи.

    Вместе с тем невозможно и игнорировать получение казаками добычи на Босфоре, причем богатой. Как же определить ее место? Н.А. Мининков считает, что московское правительство вообще было недалеко от истины, когда в грамоте на Дон в 1622 г. заявляло, что казаки выходят в море «для того, чтобы… зипуны переменить», и далее замечает, что целью походов являлись далеко не только «зипуны», хотя и «зипунные» мотивы играли очень важную роль при организации этих походов. С последним утверждением, очевидно, следует согласиться, добавив, что в таком случае вопрос заключается в сочетании «зипунных» и «незипунных» целей в черноморских и босфорских кампаниях казаков.

    Что касается босфорских походов, то целый ряд существенных обстоятельств — стратегическое значение Босфора и Стамбула, многосторонний реальный эффект от ударов по Босфору, дальность босфорских экспедиций и слишком большой риск появления в проливе только из-за добычи, конкретные детали набегов, которые далее будут изложены (например, сожжение маяка при входе в Босфор, не имевшее никакого касательства к добыче), — позволяет быть твердо уверенным в том, что «зипуны» занимали в этих походах отнюдь не первое место. Собственно, нигде в «объективных» источниках и не встречается указание на то, что добыча являлась единственной или даже главной целью появления казаков на Босфоре[15].

    При этом одновременно следует иметь в виду, что резкое вычленение добычи из перечня целей можно рассматривать и как не слишком правомерный подход. Опустошение и разграбление Босфорского района подрывало мощь Османского государства, и, следовательно, захват этой самой добычи в результате упомянутого разграбления был лишь одной гранью весьма многогранного явления.

    В этой связи напомним, что казаки, и далеко не только они, рассматривали получение военной добычи, захват трофеев как естественное деяние, необходимое и полезное не только для самообеспечения, но и для подрыва позиций неприятеля, нанесения ему максимального ущерба. «Никакие воины от Ахилла до Наполеона включительно, — замечал в XIX в. донской генерал И.С. Ульянов, — не отказывались от военной добычи и вообще расположения поживиться на счет неприятеля. Древние на этот раз были честнее нас: они вещи называли своим именем и за тем вечную подобную добычу признавали подвигом, военного доблестью. У прежних казаков было то же. Они ходили за моря воевать врагов христианства и "зипуны доставать"»[16].

    Особого рассмотрения заслуживает идея освобождения Царьграда в казачьем преломлении. Со второй половины XV в. она была популярна во всем христианском мире. Ватикан и политические круги западноевропейских стран, враждебные Турции, неоднократно пытались составить антиосманские коалиции для последующего сокрушения Османской империи и взятия («освобождения») Стамбула. С этой целью разрабатывались многочисленные проекты, в выполнении которых, как увидим далее, активную и часто ударную роль должны были играть казаки, способные нанести удар непосредственно по бывшей византийской столице.

    Московское правительство, заинтересованное в мирных, стабильных отношениях с Турцией, подобные планы не строило, но сама мысль об освобождении Царьграда от «поганых» была распространена и на Руси. Этому способствовала официальная трактовка Московского государства как преемника Византии, нового мирового центра православия, «третьего Рима».

    Донское и запорожское сообщества хотя бы из-за связи с православной Россией и католической Польшей не могли не попасть в орбиту распространения «царьградской идеи». Образованные казаки хорошо знали и историю Византии и падения Константинополя, и историю христианства, и историю турецкой экспансии в христианских странах. Казачество вело многолетнюю постоянную и упорную борьбу против Османской империи, причем находилось в эпицентре этой борьбы, на ее передовом фронте. Противостояние казаков Турции и Крымскому ханству освящалось знаменем священной борьбы за православную веру, против «басурман», и именно Стамбул воспринимался казаками как исходный пункт всех антихристианских, в том числе антиказачьих, походов и действий.

    По этим причинам идея сокрушения столицы османов должна была восприниматься и осознаваться на Дону и Днепре не в виде отвлеченной или книжной теории, а «наиболее реально и живо», должна была быть гораздо ближе и понятнее, чем в отдаленных от «турецко-татарского фронта» районах Московского государства и Речи Посполитой.

    В былинном творчестве есть сюжет, в котором Илья Муромец отправляется в Царьград и Иерусалим, где вера «не по-прежнему», и побеждает «поганое Идолище». По-видимому, в среде казаков родился тот вариант былины, в котором Муромец предстает казачьим богатырем и намеревается уничтожить всех турок в Царьграде: «Как издалеча, из чиста поля, / Из раздольица из широкого, / Выезжает тут старый казак, / Стар-старой казак Илья Муромец / На своем он на добром коне. / На левой бедре сабля острая, / Во правой руке тупо копье. / Он тупым копьем подпирается, / Своей храбростью похваляется: / "Что велит ли Бог в Цареграде быть, / Я старых турков всех повырублю, / Молодых турчат во полон возьму"». Далее былина рассказывает, как съехался казак Муромец с турецким богатырем: «Он поддел турка на тупо копье, /Он понес турка во чисто поле, / Во чисто поле ко синю морю; / Он бросал турка во сине море».

    Наиболее ярким письменным памятником, свидетельствующим об отношении казачества к идее освобождения Царьграда, является «Поэтическая» повесть об Азове. Она подробно излагает ответ донцов турецкому парламентеру, янычарскому «голове», предлагавшему сдать крепость во время знаменитого «осадного сидения» 1641 г. Из ответа видно, что автор повести, предположительно войсковой дьяк Федор Порошин, хорошо знал о существовавшей прежде Византии («то государьство было християнское») и ее сокрушении османами: «…предки ваши, бусорманы поганые, учинили над Царемградом, взяли взятьем его, убили они государя царя крестьянского Констянтина благоверного, побили в нем крестьян многия тмы — тысящи, обагрили кровию нашею крестьянскою все пороги церковный, искоренили до конца всю веру крестьянскую…»[17]

    «А мы, — заявляют казаки янычарскому голове, — сели в Азове… для опыту… посмотрим мы турецких умов и промыслов! А все то применяемся к Еросалиму и Царюгороду. Хочетца нам також взята Царырад…» Иными словами, взятие Азова повесть трактует как репетицию перед освобождением бывшей византийской столицы. Казаки готовы осуществить это собственными силами, но считают, что будет вернее, если московский царь двинет на султана свои войска: «Не защитило бы (тогда. — В.К.) ево, царя турсково, от руки ево государевы и от ево десницы высокия и море Черное. Не удержало бы людей ево государевых! И был бы за ним, великим государем, о днем летом Ерусалим и Царырад по-прежнему, а в городех турецких во всех не стоял бы камень на камени от промыслу руского».

    Касаясь предложения султанских властей Войску Донскому перейти на турецкую службу, казаки с иронией говорят: «Будем впрямь мы ему, царю турскому, в слуги надобны, и как мы отсидимся от вас в Азове-городе, побываем мы у него, царя, за морем под ево Царемградом, посмотрим мы Царяграда строение и красоты ево. Там с ним, царем турским, переговорим речь всякую, — лише бы ему, царю, наша казачья речь полюбилась! Станем мы служить ему, царю, пищалми казачими да своими сабелки вострыми». Как ваши предки расправились с Царьградом, императором Константином и христианами, продолжают казаки, «тако бы и нам учинить над вами, бусорманы погаными, взять бы ныне нам Царь-град взятьем из рук ваших бусорманских, убить бы против того вашего Ибрагима, царя турского, и со всеми его бусорманы погаными, пролита бы ваша кровь бусорманская нечистая. Тогда у нас с вами в том месте мир поставитца, а тепере нам с вами и говорить болши того нечего».

    Автор повести, отмечает А.Н. Робинсон, «рисовал… перед московскими читателями широкие, как ему казалось, горизонты, которые будто бы уже обозначились успехом первого "опыта" — победоносной борьбой казаков за Азов. Он пытался даже развернуть эту перспективу в плане конкретных военных возможностей и устами казаков говорил, что если бы только царь захотел, то… русские люди… разгромили бы Турцию и были бы "за ним… Еру салим и Царьград по-прежнему"». «Предполагаемые автором повести успешные результаты такого "крестового похода" осмысляются им в плане возвращения под "руку государеву" "по-прежнему" будто бы собственных земель русского царя»[18].

    Таким образом, А.Н. Робинсон полагает, что царьградская тема «Поэтической» повести была пассажем, обращенным казаками к московским читателям в пропагандистских целях. Само же намерение донцов посмотреть «строение и красоты» Царьграда исследователь считает отнюдь «не фантастичным», ссылаясь при этом на постоянное разорение казаками турецких и татарских городов и селений. Из-за слабого знакомства с историей казачьих морских походов он утверждает, что «еще на живой памяти участников "азовского сидения" был смелый набег в 1623 г. на окраины самого Царьграда», хотя в действительности эти люди могли участвовать и в более близких по времени походах к Босфору.

    Нам представляется неправомерным рассматривать идею освобождения Царьграда в «Поэтической» повести только как пропагандистский пассаж, причем обращенный исключительно за пределы Дона. Вовсе не исключено, что в Войске Донском в 1637—1641 гг., не говоря уже о принципиальных сторонниках этой идеи, таких как сам Ф. Порошин, находились люди, которые под влиянием азовского успеха и при удачном стечении обстоятельств надеялись «прибавить к себе» ряд турецких городов и даже захватить Стамбул[19].

    Имеются подтверждения казачьих «царьградских мечтаний» и в других источниках, помимо устного народного творчества и «Поэтической» повести. Итальянский путешественник Пьетро делла Балле, рассказав в своих записках 1618 г. о казачьих действиях на море и о том, как он в 1616 г. был очевидцем отправки из Стамбула против казаков султанского кузена Махмуд-паши с 10 лучшими галерами и множеством меньших судов, обращенных затем ими в бегство, замечал: «После стольких побед и таких хороших успехов, которые не могут не вселить в победителей храбрость и гордость, я вынужден призадуматься, не имеют ли казаки право претендовать однажды на что-то более возвышенное. Я слышал от них, что они надеются со временем стать хозяевами Константинополя, что освобождение этой местности предназначено их мужеству, что предсказания, которые они имеют, это ясно предвещают»[20].

    По мнению Д.С. Наливайко, П. делла Балле приписал казакам провиденциальную веру в то, что они возьмут Константинополь и сокрушат Турецкую империю. Но у нас нет сомнений в том, что этот современник, известный внимательным изучением казаков, в самом деле беседовал с некоторыми из них и что они вполне могли высказывать подобные суждения[21]. Более того, в той реальной обстановке казакам легче всего было «достать» до Стамбула, — венецианцам это сделать было труднее. Что же касается славянского мира, то здесь следует согласиться с П.А. Кулишом: «Одни только козаки смели мечтать об убиении гидры, засевшей в Цареграде, на развалинах древнего мира, среди християнских народов».

    Сказанное, впрочем, не означает, что казаки непосредственно ставили перед собой цель овладения Стамбулом. Отмечая заблуждение некоторых историков, полагающих, что «казаки были далеки от мысли уничтожить турецкое владычество», в то же время нельзя не видеть, что между идеями, мечтами и помыслами, с одной стороны, и реальными планами и выбором целей — с другой, была дистанция большого размера, и это мы увидим при рассмотрении деятельности самозванца Яхьи и казачьего похода 1625 г.

    Идея же освобождения Царьграда продолжала витать в воздухе на Днепре и Дону и после Азовской эпопеи. В самый разгар тяжелейшей войны украинцев, в 1649 г., русские послы Григорий Неронов и Григорий Богданов слышали на Украине разговоры о том, что по окончании войны с поляками Войско Запорожское вместе с союзным Крымом пойдет на Турцию, «и греки… им, казакам, вспоможенье чинить будут, а грек… православных християн много; и Турская земля без бусурман пуста не будет, и будут жить все православные християне против прежнего, как преж сего благочестивая вера была при царе Костянтине».

    Между прочим, сами османы, во всяком случае некоторые из них, допускали возможность взятия казаками Стамбула. Турки, отмечали современники, «не считают невозможным, что они (казаки. — В.К.), будь у них побольше счастья, могли бы овладеть городом». В первой половине и середине столетия среди христианского населения Османской империи распространялся слух, что будто бы у самих турок существует пророчество, согласно которому владычество мусульман подходит к концу, а Стамбул будет отнят у них русскими. В 1645 г. грек Иван Петров, советуя царю Алексею Михайловичу направить против Турции донских казаков и ратных людей, говорил, что если это случится, то в результате «султану турскому будет большое посрамление, и он смирится, потому что в книгах своих обретают, что царство их будет взято от русского народа». Через два года митрополит Силистрийский Иеремия заявлял в Посольском приказе в Москве, что «опасение у турчан большое от донских казаков, а от немцев (западноевропейцев. — В.К.) такого опасения нет, потому что… у них (турок. — В.К.) описует взяту быть Царьграду с сея госу-дарские стороны».

    По вопросу, могли ли казаки взять Стамбул и если могли, то при каких условиях, из историков высказались Н.И. Краснов и П.А. Кулиш. Первый считал, что если бы Россия вовремя поддержала донцов, то «и Синоп, и Трапезунд, а пожалуй, и Царьград давно были бы наши». По мнению Н.И. Краснова, казаки при поддержке Московского государства могли «легко… еще при царе Алексее сделаться владыками Понта и, овладев Керченским проливом, Синопом и Трапезунтом, подготовить овладение Царьградом. Если последовательное занятие анатолийских приморских городов потребовало бы полстолетия, то первенство на Черном море могло совершиться еще до вступления на престол великого преобразователя России (Петра I. — В.К.)». Если бы казаки «остались распорядителями Азовского и Черного морей, то по логике исторических событий, наверно, ранее самой России, но, разумеется, с ее поддержкою сделались бы обладателями Анатолии, Румелии, а затем и самого Константинополя». Для всего этого требовался коренной поворот российской внешней политики. Его, однако, не произошло, и Н.И. Краснов философски замечал, что «выше логики событий есть еще Провидение, поворачивающее судьбы народов и царств по неведомому нам плану».

    П.А. Кулиш полагал, что казаки могли бы реально взять Стамбул в случае одновременного антиосманского восстания столичных христиан. Говоря об одном из сильнейших христианско-мусульманских столкновений в Стамбуле, произошедшем в 1590-х гг. и сопровождавшемся гибелью нескольких десятков тысяч человек, историк замечал: «Недоставало в этот критический момент явиться в Босфоре разбойникам-козакам, и християнский мир давно бы освободил из рук азиятских варваров колыбель своего просвещения (Константинополь. — В.К.). Но козакам в это время предстояла борьба с усердными слугами Христова наместника (католиками-поляками. — В.К)… им предстояла Солоница (поражение 1596 г. — В.К.)…»

    В 1590-х гг. казаки находились еще на подступах к начавшейся позже морской войне у анатолийского побережья и на Босфоре. В период же мощных казачьих набегов, угрожавших непосредственно Стамбулу, восстания христиан в османской столице не произошло.

    Как бы то ни было, идея сокрушения турецкого господства и освобождения Царьграда, разделявшаяся казаками, была полезна «казачьему делу». Она приподнимала босфорские и прочие набеги на качественно новый уровень, соединяла казачью войну с европейской антиосманской борьбой и обеспечивала Войску Донскому и Войску Запорожскому широкую международную поддержку.


    2. Воюющие стороны

    Османская империя была невероятно грозным и опасным противником. В XVI в. она как раз достигла наибольшего могущества и являлась великой мировой державой. Ее огромная армия, обладавшая громадным опытом ведения боевых действий, имела закаленных, стойких, выносливых и храбрых солдат и, как полагали современники, «самое совершенное в мире» вооружение. «Пионеры военного искусства своего времени, первые, кто освоил тяжелую артиллерию, непобедимые в открытом поле в кавалерийском напоре орды, неуязвимые за своими "палисадами" пехотинцы — янычары, турки великого века, — по характеристике Л. Кинросса, — были беззаветно преданными своему делу бойцами, прекрасно обученными и высокодисциплинированными, ведомыми и вдохновляемыми трезвомыслящими и компетентными командирами, какими очень часто не были их противники того периода».

    Османский военно-морской флот еще в XV в. превратился в грозную мировую силу, а к середине следующего столетия, своего «золотого века», господствовал на Средиземном море и до битвы при Лепанто 1571 г. считался непобедимым. Он был огромен по количеству кораблей. Уже в осаде и взятии Константинополя в 1453 г. участвовали 16 турецких трирем и бирем, около 15 обычных галер, приблизительно 75 фуст, 20 парандарий и множество шлюпок и парусных лодок, — всего источники называют от 250 до 480 судов.

    Согласно подсчетам венецианского байло в Стамбуле Даниэле Барбариго, в 1564 г. в турецкой столице находились на плаву, в доках и на верфях 153 галеры, 4 галиота и 10 маон, на Родосе — 10 галер, в Александрии — 6, на Лесбосе — 2 и на Эвбее — 1 галера; кроме того, в состав имперского флота входили североафриканские корсарские галеры и галиоты, из которых 56 находились в Алжире и Боне, 21 — в Триполи и 11 — в непосредственных действиях на море. В сражении при Лепанто у турок имелось около 300 галер и галиотов, большинство которых, правда, было потеряно, но уже в 1573 г. османский флот насчитывал 280 галер, 12 маон, 12 фуст и значительное число транспортных судов.

    Военно-морские силы Турции обладали кораблями и судами разных типов и назначения, от огромных баштард до малых лодок (подробно см.: 627), с хорошими экипажами. В них было много опытных моряков, в частности греков, и морских офицеров, в числе которых видное место занимали ренегаты из всех морских стран Европы. Этот флот постоянно воевал, и война, обучая экипажи, давала им несравненный военный опыт. Турецкие морские солдаты, отличавшиеся фанатичной личной храбростью, являлись превосходными абордажными бойцами. Абордаж же был излюбленным приемом османской морской тактики: турки, как пишет Иоганн Вильгельм Цинкайзен, «врывались со страшным криком на вражескую палубу и, сражаясь там человек против человека как львы, подвергали мечу все, что они могли найти и настигнуть. Смелая, стремительная атака при этой тактике, которую они, вероятно, позаимствовали у корсаров… обеспечивала часто победу османам».

    Лучшими военными моряками Турецкой империи как раз и являлись североафриканские корсары — закаленные, дерзкие и не знавшие страха воины, действовавшие на Средиземном и Черном морях и выходившие в Атлантику и Индийский океан. Это были в основном «турки по профессии», как их назвал испанский современник, бенедиктинец Д. Хаэдо. Две трети корсарских капитанов Алжира в 1588 г. составляли европейцы — итальянцы, ирландцы, шотландцы, датчане и проч. Именно корсары дали Турции наиболее известных и выдающихся флотоводцев[23].

    Как несравнимы были силы небольших казачьих сообществ и великой Османской империи ни в отношении численности населения (один Стамбул во много раз превосходил все казачьи поселения, вместе взятые)[24] и вооруженных сил, ни в отношении материальных ресурсов, так несравнимы были и флоты противоборствующих сторон. Если по числу судов запорожские и донские флотилии, действовавшие на Черном море, еще могли потягаться с турецкими эскадрами и даже нередко превосходили их, то сами эти суда в основном относились к совершенно разным типам. Османские галеры в сравнении с чайками запорожцев и стругами донцов имели много преимуществ: гораздо более крупные и сложно устроенные, лучше защищенные, несшие значительно большие экипажи и обладавшие несравнимой огневой мощью, они представляли собой страшную угрозу и, казалось, непреоборимую силу. Борьба казачьих судов с ними могла показаться столь же неравной, как поединок юного Давида с великаном Голиафом.

    Но у чаек и стругов были особенности, обеспечивавшие успех казачьих морских предприятий и доставлявшие большие неприятности противнику. Эти суда, внешне неказистые, на самом деле имели, по выражению И.В. Цинкайзена, «целесообразную постройку» и были отлично приспособлены к условиям плавания по рекам и морю: они обладали малой осадкой, легкостью, прочностью, устойчивостью и высокой быстроходностью. Тяжелым, неповоротливым турецким галерам, плохо маневрировавшим, особенно в действиях против множества неприятельских кораблей, в боевом столкновении приходилось иметь дело с юркими, маневренными и скоростными казачьими судами.

    Мореходные суда запорожцев и донцов, похожие друг на друга, были парусно-гребными, с веслами как главным движителем и одной мачтой, несшей прямой парус, который применялся по преимуществу при попутном ветре. По описанию Гийома Левассёра де Боплана, относящемуся к 1650 г., чайка имела в длину 60 парижских футов (около 19,5 м), в ширину 10—12 футов, в высоту 12 футов, в глубину 8 футов, возвышаясь над поверхностью воды не более чем на 2,5 фута. У судна было два руля, на носу и корме, и по 10—15 весел с каждого борта, всего, следовательно, 20—30 весел. Струг, согласно сведениям адмирала Корнелиуса Крюйса 1695—1696 гг., был длиной от 50 до 70 футов и более (неясно, какие футы имелись в виду; в рейнских футах это 14,8— 20,7 м, в английских 15,2—21,3 м, в парижских 16,25—22,75 м и в амстердамских 16,6—23,2 м с возможным превышением максимума в каждом случае). Весел насчитывалось от 16 до 40. На чайке, как сообщал Г. де Боплан, помещалось 50—70 человек. О донских стругах известно, что они разделялись на большие, средние и малые. В 1655 г. атаман Кузьма Дмитриев, рассказывая в Москве об очередном походе донцов, говорил, что в море вышли большие струги «по осьмидесят человек», средние «по семидесят и по штидесят человек» и малые «по пятидесят человек»[25].

    Чайки и струги могли нести небольшие пушки-фальконеты: согласно Г. де Боплану, по четыре-шесть, согласно К. Крюйсу, по одному орудию на судно[26], — но главная сила этих судов заключалась в самих казаках — великолепных, умелых и храбрых профессионалах войны, которые превосходили турок в искусстве мореплавания и оказывались еще более замечательными морскими пехотинцами, чем османские морские солдаты.

    Тактика казаков на море вытекала из условий войны и особенностей своих и вражеских судов, флотилий и эскадр. В чужом враждебном море, побережье которого принадлежало неприятелю, не обладая на этом побережье постоянными базами, имея в тылу у себя вражеские крепости, используя преимущества чаек и стругов и качества их экипажей, запорожские и донские «адмиралы» вели по сути дела партизанскую, корсарскую войну. Ее характерными действиями были неожиданные, внезапные, стремительные и дерзкие налеты на территорию противника — приморские торгово-ремесленные центры, военно-морские базы и крепости, их сокрушительный разгром и быстрый отход в море. Предусмотреть место казачьих ударов было невозможно, как и обеспечить надежной защитой тысячи миль побережья и множество населенных пунктов.

    В сражениях с турецкими кораблями и эскадрами казаки прибегали к стремительной, по возможности неожиданной, мощной атаке по несколько судов на галеру и к чрезвычайно смелому, всесокрушающему абордажу, вследствие чего, как выражался французский современник, турки «часто были биты».

    Завоевав Черное море, османы «расслабились». Их непоколебимая и абсолютная уверенность в превосходстве своих войск и флота над любым возможным в этом регионе противником, в недостижимости для него Малой Азии, в полном прикрытии Стамбула крепостями Румелихисары и Анадолухисары оказалась роковым заблуждением. В тылу империи появился хотя и незначительный по численности, но сильный и отважный враг — «проклятые казаки» (по излюбленному выражению турецких современников), и оказалось, что слабые крепости старинной, еще доосманской постройки с недостаточными по составу и не готовыми к ожесточенной войне гарнизонами не в состоянии удержать выходы «вероломных гяуров» в море и что для успешной борьбы с ними остро не хватает сил и средств.

    По мнению Ю.М: Ефремова, лишь во втором десятилетии XVII в. «громоздкий и неуклюжий управленческий аппарат восточной деспотии наконец-то осознал, какую опасность для ее земель представляли морские экспедиции запорожцев. Началось поспешное восстановление старых укреплений и строительство новых. На все это требовалось много времени и большие деньги. Однако время не ждало. За предыдущие десятилетия казаки хорошо освоились на Черном море…»

    И.В. Цинкайзен, говоря о «казачьем бедствии», принявшем для турок «рискованный и опасный характер», замечает: «Ничто… не было более раздражительным и обескураживающим, как то, что приходилось держать наготове чуть ли не всю османскую морскую мощь против этого незначительного пиратского флота, чья главная сила состояла разве только в легкости и быстроте судов и ловкости и отваге их экипажей». На самом деле выявилось и еще более обескураживающее обстоятельство: вся эта турецкая мощь оказалась не в состоянии ни разгромить казаков, ни остановить их, ни защитить собственное население. Ничтожные стратегические результаты давали и турецко-татарские нападения на казачьи поселения и опорные пункты: сжигаемые, они возрождались вновь, трофеи оказывались незначительными, вместо убитых и захваченных врагов появлялись новые.

    Дерзость казаков возрастала, а решимость к отпору и моральное состояние экипажей османских кораблей падали. «На море, — констатировал в 1634 г. Эмиддио Дортелли д'Асколи, — они (казаки. — В.К.) завладевали сначала маленькими судами и, поощряемые удачей в своих предприятиях, с каждым годом стали забирать все большие суда и в большем количестве… ни один корабль, как бы он ни был велик и хорошо вооружен, не находится в безопасности, если, к несчастью, встретится с ними, особенно в тихую погоду. Козаки стали так отважны, что не только при равных силах, но и 20 чаек не побоятся 30-ти галер падишаха, как это видно ежегодно на деле…» Наконец дело дошло до того, что отпор казакам осмеливались давать лишь самые сильные корабли имперского военно-морского флота, а османские порты, находясь в постоянном страхе перед казачьими нападениями, оказались «как бы в блокаде».

    Польский коронный канцлер Станислав Жолкевский в 1617 г. рекомендовал королю Сигизмунду III Вазе дать аудиенцию одному очевидцу, который побывал в Трабзоне как раз тогда, когда его захватили казаки, «нагляделся и наслушался» об их действиях и, в частности, мог бы рассказать монарху, «как потом (турки. — В.К.) из Трапезунта в Константинополь от порта до порта прокрадывались… и вещи свои с судов сгружали, а узнавши, что казаков нет, снова на суда грузили. В каждом порту так сильно страх охватил жителей, как на европейском, так и на азиатском берегу, что цесарю (султану. — В.К.) подали прошение: если их не оборонят, то хотят казакам преклониться». Иными словами, население ряда местностей Румелии и Анатолии едва ли не готово было признать казачью власть. Возможно, иногда дело доходило и до взимания казаками своеобразной дани: во всяком случае, Э. Дортелли писал об окрестностях Судака, что «это самое прелестное место Татарии, но в настоящее время там нельзя сбирать виноград, потому что козаки ходят туда грабить десятину».

    У этого же современника читаем: «…если Черное море было всегда сердитым, с древних времен, то теперь оно несравненно чернее и страшнее по причине многочисленных чаек, все лето опустошающих море и сушу… опасаюсь даже, как бы поэтому не пришлось в скором времени совсем прекратить плавание…»

    В 1618 г. П. делла Валле замечал, что «больше нет мест, подчиненных туркам, в окрестностях Черного моря, которые бы они (казаки. — В.К.) не захватывали, которые не грабили и не разоряли полностью… они сегодня очень сильны на Черном море, и очевидно, что как бы мало их ни было, никто никогда не осмелится оспаривать их владычество». Французский посол в Стамбуле Филипп де Арле де Сези в 1625 г. называл казаков «хозяевами Черного моря», а тайный советник шведского короля и его посол в Польше Жак Руссель в 1631 г. обращался к ним как к «властелинам Днепра и Черного моря». Запорожцы, замечал тогда же французский автор Мишель Бодье, говоря о противостоянии Стамбулу 1620-х гг., явились «бичом для… Турецкой великой державы», которую они терзали, «как мухи терзают и самых больших животных», и «показали туркам, что в каком бы положении они (казаки. — В.К.) ни были на этом море, они тут всегда хозяева и что оно не столько море, сколько арена их побед над ними (турками. — В.К.)».

    На основании подобных свидетельств современников многие историки XVIII—XIX вв. не сомневались, что казаки временами захватывали господство на море. Французская «Всеобщая история о мореходстве» указывает, что в 1614 и 1625 гг. они «учинялись» «обладателями» и «совершенными обладателями» Черного моря и прекращали там свободу плавания для турецких судов. О том, что казаки «господствовали на опаснейшем из всех морей, Черном море», пишет И.В. Цинкайзен. «Уже турки, можно сказать, не владели Черным морем, — говорит о первой четверти XVII в. П.А. Кулиш, — и навигация между Лиманом (Днепровско-Бугским. — В.К.) и Босфором перешла в руки новых варягов»[27].

    Сходные оценки нередко дают и историки XX в. Д.С. Наливайко считает, что «в период с 1614 по 1634 г. казаки фактически господствовали на Черном море», что в 1610—1620-х гг. они «почти полностью завладели… морем, и турки были бессильны защитить от них свои владения». Я.Р. Дашкевич характеризует второе и третье десятилетия XVII в. как «период почти безраздельного господства запорожских казаков на Черном море».

    «В XVII в., — пишет Ю.П. Тушин, — турецкий флот на Черном море вынужден был перейти к оборонительным действиям. Он уже не был в состоянии полностью контролировать мореходство и часто с трудом защищал собственные торговые суда и прибрежные города. Подчас хозяевами моря становились донские и запорожские казаки». Ю.М. Ефремов, называя первую четверть XVII в. «золотым веком» казачьих черноморских походов, говорит, что османский военный флот был вынужден временами уступать инициативу казакам, которые, «бывало… становились господами моря». Наконец, В.П. Загоровский полагает, что на протяжении 1650-х гг. донской казачий флот «был в полном смысле слова хозяином в Азовском море и в северной части Черного моря»[28].

    Приведенные суждения во многом справедливы и в целом отвечают реалиям рассматриваемого времени, но нуждаются в некоторых уточнениях. С точки зрения современного военно-морского искусства господство на море означает создание одним из противоборствующих флотов нужного ему режима в части контроля за судоходством, свободы развертывания своих сил, в выборе времени, направлений и характера наступательных действий (иногда даже слабых группировок своих сил). Неприятельский флот при этом лишается возможности осуществлять организованные наступательные действия и оказывать решительное противодействие противнику. Вследствие всего этого флот, завоевавший господство на море, может пресекать морские перевозки неприятеля с помощью блокады его портов и беспрепятственно наносить удары по берегу.

    Стратегическое господство предполагает такое соотношение сил, при котором противник на всем морском театре не в состоянии сорвать операции, проводимые господствующим флотом. Оперативное же господство означает превосходство в силах и средствах на направлении главного удара и достигается путем широкого и смелого маневра силами, умелым использованием географических особенностей театра и его оборудования.

    Исходя из этих положений, о стратегическом господстве казаков можно говорить применительно к 1637— 1641 гг. и Азовскому морю, которое тогда оказалось под полным контролем Войска Донского и его флота. Что же касается Черного моря, то там запорожцы и донцы достигали оперативного господства на направлениях своих ударов во многих кампаниях 1610—1630-х и 1650-х гг. Это нельзя расценить иначе как выдающийся успех казачьих флотилий, их командиров и рядовых участников экспедиций, особенно с учетом того, что казакам противостояли один из крупнейших военно-морских флотов тогдашнего мира и, видимо, самая большая его армия и что Черное море было «внутренним озером» Турции.

    Имеющиеся в литературе обзоры морских походов казаков позволяют не освещать здесь конкретный ход морской войны. Отметим лишь, что запорожцы, выходя из Днепра, первоначально атаковали близлежащие порты и крепости Северо-Западного Причерноморья, а затем города Крыма. Донцам было сложнее добраться до Черного моря, поскольку выход в него закрывали еще крепости, располагавшиеся по обоим берегам Керченского пролива, и поначалу донские удары падали на поселения азовского побережья, затем на Керчь и Тамань. В дальнейшем флотилии запорожского и донского сообществ совершали набеги на северо-западные и северо-восточные берега Черного моря, Крым, Румелию, побережье Кавказа и Анатолию. Мощным казачьим ударам подвергались укрепления в устьях Днепра и Дона, Очаков, Аккерман, Темрюк, Арбаток, Керчь, Тамань, Кафа, Судак, Балаклава, Гёзлев, внутренние города Крымского полуострова (включая столицу ханства — Бахчисарай), Килия, Измаил, Балчик, Варна, Гонио, Трабзон, Самсун, Синоп, Инеболу и многие иные центры Азово-Черноморского бассейна. В ходе экспедиций 1600—1650-х гг. казаки не раз добивались побед в сражениях с эскадрами и отрядами кораблей османского военно-морского флота.

    Начав с небольших и близких морских походов, запорожцы и донцы с течением времени уходили все дальше от устьев Днепра и Дона, охватывая своими операциями все более дальние берега, пока наконец не достигли Прибосфорского района и самого Босфора. Набеги в «сердце» империи были подготовлены многими предшествовавшими экспедициями, на которые ушел весь XVI в. и первые годы XVII в. и которые дали казакам огромную практику и колоссальный опыт[29].

    Расширению казачьего театра военно-морских действий и успехам казаков много способствовали кризис и упадок Османского государства, признаки которых стали заметны со второй половины XVI в. и в последующем нарастали. По замечанию П.А. Кулиша, слава казаков «возрастала быстро с упадком Оттоманской империи после блистательного… царствования… Солимана Великолепного (Сулеймана I Кануни (Законодателя). — В.К.). Неспособность его преемников и начавшееся еще при нем владычество Сераля (Дворца султана, т.е. его Двора, приближенных. — Прим. ред.) над войском и флотом благоприятствовали развитию в Турции анархического элемента на счет правительственного полновластия».

    В первой четверти XVII в., как говорят турецкие историки, падишахский трон «был занят молодыми людьми, еще не вышедшими из младенческого возраста (лучше бы сказать: юношеского. — В.К.), вроде Ахмеда I и Османа II», и психически больным Мустафой I, а затем мальчиком вступил на престол Мурад IV. Его место занял «распутный, полоумный и кровавый» Ибрахим I Дели (Отважный), «в конце концов удушенный», после которого на троне оказался семилетний Мехмед IV Авджи (Охотник). Отсюда, указывают те же авторы, и проистекали безначалие, внутренние беспорядки, анархия в Стамбуле и во всех областях Османского государства. Разумеется, причины кризиса имели более глубокие корни, а нарисованная картина, равно как и часто описываемое в литературе всевластие янычар и господство «всех пороков, страшного пьянства, открытого разврата, роскоши, лихоимства невероятного, лицемерия, открытого предательства», лишь отражали социально-экономические и политические основы начавшегося застоя и затем упадка империи.

    Но как бы то ни было, ослаблением Турции умело и активно воспользовались казаки для развертывания наступления на саму Анатолию и Босфор. «Внутренний кризис Турции, восстания провинций, разложение всей военной системы, — пишет Н.А. Смирнов, — безусловно, служили удобным мотивом для безнаказанных и смелых морских рейдов… казаков». Не случайно первая четверть и первая треть XVII в. дают хронологическое совпадение крайне отрицательных оценок состояния Османского государства и большого числа источников о начале, активизации и апогее казачьих набегов на Босфор. Следует еще иметь в виду, что в первой половине XVII в., в то время как Турецкая империя вступила в период застоя и упадка, казачьи сообщества достигли расцвета вольностей и, несомненно, связанных с этим мощи и влияния. Пересекшиеся «кривые» развития Турции и казачества были направлены в разные стороны.

    Состояние вооруженных сил Османского государства эпохи казачьих босфорских набегов современные наблюдатели и последующие авторы, как правило, характеризуют весьма негативно.

    «Какие же это воины янычары? — писал в 1624 г. князь Кшиштоф Збараский о лучших и когда-то непобедимых солдатах Турции. —… Имеют янычарки (мушкеты. — В.К.) которые дают очень сильную отдачу, нельзя стрелять, приблизив к лицу, надо с плеча снять. Порох очень плохой, прицельная стрельба очень затруднена. Одиночным выстрелом не убьют, хотя при залпе нанесут большой ущерб. Молодые воины мало упражняются в стрельбе. Это настоящий сброд… Парни молодые избалованные. Управляют ими люди без всякого опыта. Есть еще немного старых янычар, среди них попадаются совсем дряхлые». «Все приморские крепости, — продолжал князь, — плохо укреплены. Устроиться служить в них стремятся либо старые воины, либо трусы, сердце которых слишком боязливо для битвы в поле, но таковым оно остается и в крепости».

    Турецкие историки констатируют, что в период после Сулеймана I, когда «военное искусство в Европе постепенно прогрессировало», у османов оно «оставалось в своем прежнем состоянии», а «военная промышленность не только не развивалась, но даже некоторые ее виды, как, например, литье пушек, выделка ружей и сабель, пришли в упадок». В то время как в Европе возникли специальная военная наука и военное образование для офицеров и генералов, в Турции «все еще продолжали применять старые приемы», а «высшее командование османской армией подчас находилось в руках министров, чрезвычайно мало осведомленных в военном деле».

    Как подчеркивает Н.А. Смирнов, «турецким войскам нельзя было отказать в храбрости, выносливости, фанатичном пренебрежении к смерти, в стойкости». Но все эти ценнейшие качества могли бы дать гораздо больший эффект, если бы высшее командование стояло на должной высоте». Султанские войска становились все более «тяжелыми на подъем», и Богдан Хмельницкий недаром иронически говорил, что «турки нежные, без провианта никогда не ходят». Армию, ее соединения и части сопровождали большие обозы, но интендантская служба, система снабжения и финансовое обеспечение за счет грабежа неприятеля перестали соответствовать требованиям времени. Стало не хватать оружия, боеприпасов и предметов снаряжения, да, собственно, и самих войск и особенно военных специалистов.

    Маневренность османских войск была чрезвычайно слабой, они избегали воевать без участия стремительной крымской кавалерии и старались по возможности не вступать во встречный бой. Особенностями этой армии и ее тактики историки объясняют, «почему турецким войскам и даже флоту было крайне трудно вести борьбу с малочисленными, но обладавшими исключительной маневренностью» казаками, которые были способны очень успешно сражаться против неприятеля, иногда превосходившего их по численности в десятки раз. Объяснение, конечно, неполное, но оно верно подмечает некоторые кардинальные минусы османской армии[30].

    Правители Турции, всегда больше рассчитывавшие на свои сухопутные силы, чем на флот, именно им и отдавали предпочтение. Неудивительно, что кризис в еще большей степени коснулся военно-морских сил. Некогда великий османский флот, подчеркивают турецкие историки, в течение ХУЛ и затем XVIII в. постепенно слабел и к концу последнего столетия «дошел до такого состояния, что был не в силах защищать гавани и Черного, и Эгейского морей».

    Приведем конкретную оценку имперского флота, данную в 1624 г. К. Збараским: «На Белом море (турки. — В.К.) вот уже несколько лет не могут снарядить более 56 галер. В этом году будет еще меньше, надеются снарядить немногим более 40. Не ошибусь, если скажу, что на Черном море — при самом большом преувеличении — их будет не больше 20. Галеры плохие, оснащены очень скверно. Ни на одной из них, кроме галеры капудан-паши (главнокомандующего военно-морским флотом империи. — В.К.), нет даже 100 воинов, в основном 70—60, да и тех насильно завербовали, либо они отбывают повинности. На вооружении [галеры] не более 50—60 ружей. Таково [положение] на Белом море, на Черном еще хуже. Военному делу не обучают уже около 100 лет. На побережье воины столь "мужественны", что едва не умирают [от страха], когда должны идти против казаков, которых полно на Черном море. Те же, что на Белом море, такую "храбрость" обнаружили, что их 50 галер не решились сражаться с флорентийскими и едва спаслись от них бегством».

    «Происходит это все, — считал К. Збараский, — оттого, что во флоте полно всякого отребья… Невозможно и денег достать на столь обременительные расходы, [как строительство галер], из-за всеобщего разорения».

    Действительно, по сравнению с XVI в. число галер в османском флоте резко уменьшилось, и в то же время ухудшилось качество их постройки; сделанные из сырого леса, спешно и небрежно, они недолго оставались на плаву. Корабли плохо снаряжались и снабжались: стало не хватать моряков, морских солдат, гребцов, оружия, боеприпасов и продовольствия.

    «Бомбандиры (пушкари. — В.К.), которые служат во флоте турецком, — констатировал Пол Рикоут, — суть зело неискусны, оные обыкновенно суть христиане, французы, агличаны, галанцы и других народов, понеже турки верят, что довольно ежели христианин, то доброй бомбандир и бутто знает употреблять добре всякого оружия огненного… капитаны обыкновенно суть ренегаты — италианцы или дети ренегатов… Командуют сии офицеры их подчиненными людьми на италианском смешенном языке, которой турки называют франк».

    Османские моряки, согласно этому современнику, были неискусны на море, не имели морской практики, и в стране недоставало людей, достойных командовать флотом. Большинство высоких флотских должностей покупалось, и лица, их приобретавшие, были «того ради принуждены красть колико могут, чтоб получить те деньги, которые издержали на покупку оного чина. Чинят тож капитаны галерные, и не обретается ни един офицер, которой бы не крал у своего государя, когда ему подается к тому случай». Упоминаемый далее «борец с казаками» капудан-паша Эрмени Халил-паша, по словам И.В. Цинкайзена, «один из немногих, находившихся на своем месте… был смещен, поскольку его преемник изъявил желание внести 50 000 пиастров, необходимых, чтобы снарядить две галеры, которые должны были выйти в Черное море».

    Ядро османских морских войск, все больше терявших боеспособность и дисциплину, составляли сипахи и янычары, и в состав морских солдат входили также азабы и левенды. О янычарах уже говорилось выше. Сипахи по своим воинским качествам, как свидетельствуют современники, были хуже янычар. Азабов («холостяков») на галерах насчитывалось немного, причем треть из них оказывалась неспособной к настоящей службе. Левенды же, согласно И.В. Цинкайзену, хотя и были старейшими, «но самыми худшими османскими морскими солдатами». Само слово «левенд» со временем стало у турок синонимом грабителя и бездельника. «Они, — указывает цитированный тюрколог, — оставались, однако, еще долгое время в качестве мародеров бичом страны и совершали, особенно в азиатских провинциях, вплоть до 18-го века ужасающие бесчинства, пока, наконец, лишь в 1737 году не удалось… полностью искоренить их и рассеять».

    Североафриканские корсары, способные успешно бороться с казаками, являлись на султанскую службу все реже. Галеры, находившиеся в собственности беев Архипелага, «были лучше удовольствованы людми и прочими вещми, нежели константинопольские», но владельцы берегли свои корабли, стараясь во время боя избежать «опасных мест», чтобы сохранить «лучшую часть своего имения».

    Команды турецких кораблей состояли из трех разнородных элементов: свободно навербованных людей, согнанных со всей империи рекрутов и галерных рабов. Значительная часть команды, по выражению Бернардо, несла оковы вместо оружия и потому вовсе не употреблялась в бою. Более того, эти невольники являлись постоянными и непримиримыми «внутренними врагами», от которых в любой момент можно было ожидать «удара в спину». Так, собственно, было и в предшествующих столетиях, однако теперь, в связи с упадком флота, разнородность экипажей приобретала для османского командования все более зловещий характер[31].

    В литературе при очень невысоких в большинстве случаев оценках турецкого флота XVII в. встречаются и иные, подчас диаметрально противоположные характеристики. Хотя флот империи, пишет Ю.М. Ефремов, теперь уже не знал столь громких имен победителей-флотоводцев, как раньше, «все же на протяжении всего этого века и по своей численности, и по выучке экипажей, уровню их боеспособности, и по оснащению и вооружению кораблей он оставался грозной боевой силой, с честью поддерживавшей на морях былую славу своих знамен».

    «Среди матросов, — продолжает историк, —было много греков с Архипелага и левантийцев… Морскую пехоту комплектовали из турок и мусульман-албанцев — хороших, стойких солдат… Много было в турецком флоте… офицеров из европейцев-ренегатов, бывших офицеров венецианского, французского, испанского флотов… недостающие… знания современной навигации турецкий флот восполнял за счет притока опытных моряков-навигаторов из европейских стран. Каждый из них прекрасно знал, что попадись он в руки своих бывших единоверцев, и его вздернут на рее без всякого суда и следствия. Поэтому они верно служили султану, на их преданность он вполне мог рассчитывать. Таким образом, турецкий флот располагал кадрами опытных матросов и знающих свое дело офицеров, вполне современными, мощными кораблями, вооруженными многопушечными батареями».

    В чем причина такого расхождения оценок? На наш взгляд, процитированный автор рассматривает состояние османского флота словно с точки зрения тогдашних казаков, а европейские современники и большинство нынешних авторов, в том числе турецких, сравнивают этот флот с флотами ведущих морских держав Западной Европы. При этом у историков обнаруживаются разногласия относительно того, когда именно началось отставание турецкого флота и когда европейские военно-морские силы стали решительно его превосходить, а также отмечаются периоды усиления османской морской мощи путем строительства десятков новых галер даже в течение XVII в.

    Далее следует иметь в виду, что многие европейские современники, в частности и К. Збараский, из-за своих антиосманских взглядов волей-неволей преуменьшали силы Турции, в том числе и ее флота, и преувеличивали признаки ее упадка. И.В. Цинкайзен, приведя тогдашние свидетельства об уменьшении числа османских галер в первой половине XVII в. до 40—56, тем не менее больше доверяет утверждению П. Рикоута о том, что в этот период турки снаряжали, правда, с трудом, до 100 галер.

    Мы увидим, что в 1624 г. на Черном море против мятежных крымских правителей и казаков действовали не 20 галер, как полагал К. Збараский, а в полтора раза больше. Согласно Эвлии Челеби, в султанской армаде, отправленной в 1641 г. отбирать у казаков Азов, насчитывалось 150 галер, калит и баштард, 150 фыркат, 200 шаик и карамюрселей, всего, таким образом, 500 кораблей и судов разных типов[32]. В ходе кампании 1645 г. на Средиземном море турецкий флот состоял из 81 галеры, 2 галеасов, 1 большого галиона, 12 малых александрийских и тунисских судов, около 360 шаик и карамюрселей, а также 10 союзных англо-голландских транспортных судов, имея всего около 470 единиц.

    Как видим, в османском флоте были не одни только галеры, игравшие ведущую роль в крупных морских сражениях и особенно интересовавшие европейцев, но и корабли других классов, причем борьбу с казаками подчас эффективнее могли вести как раз средние и малые корабли, и в первой четверти XVII в. в семи морских арсеналах на Черном море турки наладили новую систему «антиказачьего» судостроения[33]. На протяжении всего столетия османский флот постепенно совершенствовался, и, как отмечал, несколько преувеличивая, современник, в Турции видели «каждой день что-нибудь новое, касающееся к совершенству и к преимуществу мореплавания».

    В обычное время, полагает Ю.М. Ефремов, состав этого флота «колебался где-то в пределах 180—200 боевых кораблей» и, следовательно, «не уступал в численности таким крупнейшим флотам того времени, как английский и голландский, и превосходил флоты таких мощных государств, как Испания (90—100 кораблей) и Франция (75—80)», а в военное время благодаря мобилизации торговых судов доходил до 400 боевых единиц. Конкретные подсчеты могут быть разными, но нет сомнения в том, что и в XVII в. у Турции все еще был огромный флот, равно как и великая армия, посредством которых империя и продолжала удерживать завоеванные территории и захватывать новые.

    Возможности воссоздания флота, терявшего корабли в результате поражений, и даже значительного его усиления были далеко не исчерпаны. Государство обладало гигантскими неиспользованными ресурсами и резервами, и заявление одного из его сановников: империя «настолько сильна и богата, что… может соорудить флот, заменяя железо серебром, пеньковые канаты шелковыми, а льняные паруса атласными», — не кажется слишком фантастическим и для эпохи расцвета казачьего мореплавания.

    «Трудно домыслится причины, для которой турки суть так слабы на море, — писал П. Рикоут, — понеже у них обретается довольство всяких вещей, которые потребны для строения караблей и для вооружения флота с добрым экипажем: из великих лесов в длину по Черному морю и даже до гольфы Никомидской (Никомидийского, ныне Измитского залива Мраморного моря. — В.К.) во Азию могут довольствоватся на строение бастиментов (судов. — В.К.) деревья болши, нежели им потребно, смола густая и житкая, сало — сие приходит из Албании и из Валахии, пенка и полотна парусные из Каира, сухари из всех стран их империи; большая часть их портов способнейший на строение караблей, а в арсенале константинопольском есть тритцать камар, или сводов (доков. — Прим. ред.), определенных на оное строение, того ради могут строитися во едино время без помешания другому».

    Английский дипломат считал, что «ежели все вещи соединились бы вкупе», то Стамбул стал бы «господином всего Окиана», и что «надлежит всякому молить Бога для общей пользы христианству, чтоб они (турки. — В.К.) никогда не проснулись от сего глубокого сна, понеже ежели когда им придет в мысль, чтоб быть сильным на море, и ежели будут о том прилежать как подобает, то произошли бы оные страшны всему свету». Тем не менее, как замечает Карл Макс Кортепетер, именно невероятные богатства Черноморского региона, «балканского и анатолийского глубоких тылов», доступность ресурсов и относительная легкость их контроля «позволили Оттоманской империи выдержать очень серьезные внутренние и внешние угрозы своей жизнеспособности в период между концом шестнадцатого века и Кючук-Кайнарджийским договором 1774 года».

    Что же касается приведенного выше недоумения П. Рикоута, почему турки не могут в полную силу воспользоваться своими ресурсами для увеличения флота, то «Всеобщая история о мореходстве», пересказав слова этого современника, отвечала ему так: «Они не умеют в пользу свою употреблять выгод, природою столь щедро им доставляемых…» И в самом деле, мы позже увидим, как наведение порядка в империи при великих везирах Кёпрюлю, их сильная власть и концентрация усилий государства для решения жизненно важных задач повлияют на военно-морскую активность казачества, в частности в районе Босфора.

    В эпоху Босфорской казачьей войны Турция хотя и стала отставать от ведущих военных и морских держав мира, но вовсе не находилась на краю гибели. Для небольших в сравнении с гигантской мировой империей сообществ казаков это был чрезвычайно сильный враг, имевший множество сухопутных частей, крепостей, кораблей и пушек.

    Сделаем выводы:

    1. Османское государство с ХIII в. непрерывно расширяло свои границы и в XVI в. установило контроль над всем Азово-Черноморским бассейном. Оба его моря превратились во «внутренние озера» империи, в которых не допускалось никакое постороннее мореплавание.

    2. Казачьи сообщества — Войско Запорожское и Войско Донское, хозяйство которых первоначально основывалось на водных промыслах, оказавшись отрезанными от устьев Днепра и Дона и прилегающих морей, не могли смириться с османским господством и начали борьбу за низовья своих рек и свободный выход в море.

    3. Логика развития казачье-турецкой войны и казачья тактика активной обороны привели к осуществлению босфорских морских походов. Казаки рассчитывали нанести Турции весьма ощутимый урон в ее центральном районе и тем ослабить турецко-татарский натиск на свои земли. Среди целей набегов к Босфору было и получение добычи, но оно занимало далеко не первое место. Популярная в христианском мире идея освобождения Царьграда воспринималась на Запорожье и Дону вполне реально и была полезна «казачьему делу».

    4. Османская империя являлась для казаков чрезвычайно опасным и сильным противником, обладавшим несравнимыми по мощи материальными ресурсами, армией и флотом.

    5. Казачьи суда, уступавшие турецким в части размеров и оснащения, имели ряд особенностей, обеспечивавших казакам успех в сражениях. В сочетании с военным искусством и воинским мастерством казаков это позволяло казачеству добиваться оперативного господства на направлениях своих черноморских ударов.

    6. Расширению театра казачьей войны способствовали кризис и упадок Османского государства, вследствие которых турецкие вооруженные силы в XVII в. оказались слабее, чем в предшествующее время. Однако они по-прежнему многократно превосходили силы казачьих сообществ, и у Турции еще были громадные неиспользованные резервы.


    Глава II. БОСФОР И СТАМБУЛ

    1. Знаменитый пролив

    Босфор (Боспор) по-гречески означает «коровий проход» или «коровий брод». Истоки этого названия уходят в древнегреческую мифологию. Могущественнейший из богов Зевс некогда полюбил дочь царя Арголиды прекрасную Ио и, чтобы скрыть ее от гнева своей жены Геры, превратил любимую в корову. Гера завладела ею, но сын Зевса Гермес по поручению отца похитил необыкновенное животное. Тогда Гера наслала на корову чудовищного овода, который своим ужасным жалом гнал ее, обезумевшую от мучений, из страны в страну. В этом страшном беге Ио и переправилась через пролив, разделяющий два континента.

    Он имел еще уточняющее определение Фракийский в отличие от другого Босфора — Киммерийского, который сейчас называется Керченским проливом. Турки именуют первый пролив просто Богазичи (Пролив) или Карадениз богазы (Черноморский пролив), или Истанбул богазы (Стамбульский пролив).

    В Средние века и в Новое время европейские мореплаватели разделяли Босфор на две части: северную, от черноморского устья до залива Бююкдере, называли Каналом Черного моря, или Черноморским каналом, а южную, от упомянутого залива до мыса Сарайбурну («оконечности Сераля»), — Константинопольским проливом, или собственно Босфором. Впоследствии Босфор делили на «колена». Первая российская лоция Черного моря (1851) указывала на три колена: от названного моря до Бююкдере, от него до мыса Еникёйбурну и от последнего до Стамбула. Описание Прибосфорского района, составленное российским Генеральным штабом перед Первой мировой войной, делит пролив на четыре колена: от маяка Румелифенери до Бююкдере (Верхний Босфор), от Бююкдере до Еникёя, от него до параллели Бейлербея (на азиатском берегу) и от мыса Дефтердара до Золотого Рога. Все эти деления, конечно, условны.

    Босфор всегда поражал и сейчас поражает путешественников своей яркой живописностью и несравненной красотой. Без сомнения, ее замечали и казаки во время набегов, но не оставили эмоциональные описания: это была чужая красота, которая, быть может, воспринималась даже враждебно. «Нейтральные» и более поздние путешественники не сдерживали свои чувства. Инок Серапион, упоминая босфорские «изряднии города и села, давние вертограды, благовоннии кипариси и инии древеса пречудние, зелие благоухающее», заключал: «… словом сказать, места онии красоты несказанной».

    Многие десятки наблюдателей будут писать о непрерывно меняющихся, новых и разнообразных картинах, которые открываются при движении судна по Босфору, особенно если оно несется вместе с течением: «каждую секунду встречаете какую-нибудь новую прелесть». Заманчивые рощи, заросли кустарников, сады и виноградники, красивые «романтические» холмы и прелестные равнины с бесчисленными речками и ручьями, множество чаек и стаи резвящихся дельфинов, волны, которые донец А.Н. Краснов определял как «индиговые с белыми гребнями», не похожие «ни на лазурь Средиземного моря, ни на тона наших черноморских вод», с глухим рокотом и брызгами разбивающиеся о берег, внушительные замки, живописные развалины, белые дворцы, виллы и беседки в изумрудной зелени и ярких цветах, селения с мечетями — все это вместе составляет «сплошную цепь очарований».

    «Ничего не может быть равного по красоте и разнообразию тем картинам, которые проходят здесь перед глазами», — замечает А. Барт. «Босфор — чудо, — утверждает С.Н. Филиппов. — Это не преувеличение и не увлечение. Его нужно видеть, нужно вглядеться в него, чтобы понять и оценить его красоту, эту прелесть природы…»

    Пролив с севера на юг становится все краше, и от Бююкдере уже «начинается удивительная красота». «Когда с устьев Черного моря опускаешься к Константинополю, — пишет Пьер Лота, — волшебная панорама Босфора развертывается постепенно с возрастающим великолепием, достигая полного апофеоза там, где открывается Мраморное море: тогда слева, в Азии, красуется Скутари, а справа, над мраморными набережными и дворцами султанов, поднимается величественный профиль Стамбула, увенчанный массой минаретов и куполов».

    Длину пролива определяли и доныне определяют по-разному. Ф. де Сези в 1625 г. указывал, что от Стамбула до «устья канала» всего лишь 4 лье, т.е. 17,8 км, если имелись в виду сухопутные лье, или 22,2 км, если речь шла о морских. Э. Дортелли в 1634 г. называл длину в 18 миль[34]. По сведениям Ж. Шардена, относящимся к 1672 г., длина Босфора исчислялась в 15 миль, или 27,8 км. «А всего… гирла от Черного моря до Царьграда, — писал в 1699 г. Емельян Украинцев, — 18 миль итальянских…» Ту же длину называл в 1703 г. П.А. Толстой, добавляя, что это будет «московских мерных 15 верст 750 сажен». Несколькими годами позже паломник Иоанн Лукьянов утверждал, что «от гирла (устья пролива. — В.К.) до Царягорода узким морем осьмнадцать верст», т.е. 19,4 км, хотя, может быть, наблюдатель просто заменил мили верстами.

    В первой половине XIX в. в России считали, что длина пролива по фарватеру составляет 27 верст 473 сажени, или 29,8 км. В первой отечественной лоции Черного моря все колена Босфора, вместе взятые, определялись в 16,5 мили, т.е. 30,6 км. Эта цифра фактически равняется современной: турецкие географы считают, что пролив имеет в длину 31 км, что составляет 16,7 мили[35].

    Многим наблюдателям Босфор напоминает реку, и неслучайно один из русских паломников замечал, что «пошол тот богаз (пролив. — В.К.) як бы якая превеликая река». «Сильное течение воды, — говорит капитан новейшего времени, — заставляет забывать о том, что Босфор — морской пролив. Он скорее напоминает быструю короткую реку». Но, разумеется, речь идет о весьма своеобразной артерии: «Босфор, — по выражению А.Н. Краснова, — это и не река, и не море… Он течет как река, но на поверхности его кипит жизнь, достойная первостепенного морского порта».

    В источниках и литературе встречаются сравнения пролива с конкретными реками. Э. Дортелли считал, что он «по ширине и глубине не превышает» Дунай или Днепр, а иеромонахи Макарий и Селиверст характеризовали Босфор как неширокое «море», «как вдвое ширше бы от Днепра». Согласно наблюдениям П.П. Гнеди-ча, пролив «куда уже, чем Волга в нижней части, только горы с двух сторон»; по С.Н. Филиппову, Босфор «не шире Волги у Нижнего (Новгорода. — В.К.)».

    У Ж. Шардена есть сообщение, что пролив имеет в ширину около двух миль. Е. Украинцев писал, что Босфор от черноморских маяков до Стамбула шириной «только с милю немецкую». Но это были «прикидки» приблизительной средней ширины. На самом же деле она крайне неравномерна и, по современным данным, колеблется от 0,7—0,75 до 3,6—3,8 км, или от 0,4 до 1,9—2,0 миль. Наибольшую ширину пролив имеет при черноморском устье, между маяками Румелифенери и Анадолуфенери. Издавна считается, что самое узкое место Босфора расположено между замками Румели-хисары и Анадолухисары, и это отражено в многочисленных старых и новых работах. "Полагают, однако, что максимальная узкость находится южнее названных замков — за мысом Шейтанбурну, у Арнавуткёя[36].

    В самой южной части пролива от него к северо-западу отходит залив Золотой Рог, называемый турками Халич («Залив») и служащий гаванью Стамбулу. Длина залива составляет свыше 10 км (более 5,4 мили), а средняя ширина около 450 м (около 0,2 мили). Наибольшую ширину Золотой Рог имеет при входе — приблизительно 1 км (свыше 0,5 мили).

    Современники подчеркивали, что весь османский флот мог выходить в Черное море, так как Босфор очень глубок. «А глубина в том гирле в самой середке, — по определению Е. Украинцева, — сажень по 20 и по 30, и по 40…» — от 43,2 до 86,4 м. Ныне глубину судоходной части Босфора определяют в 20—102 м[37]. По фарватеру пролив чист, но у берегов в разных местах встречаются отмели, банки, камни и мелководные места.

    В описании Черного моря Э. Дортелли можно прочитать, что по обеим сторонам черноморского устья Босфора «есть 2 ложных прохода», которые затрудняют попадание судов в пролив, особенно ночью, и вызывают кораблекрушения. Оба «фальшивых Босфора» отмечают и позднейшие лоции. Один из них расположен на азиатской стороне возле мыса Шиле, а другой — на европейской у мыса Карабурну. «Эти места таковы, — пишет А.Л. Бертье-Делагард, — что действительно дают представление с моря, очень похожее на настоящий пролив. Теперь это все хорошо обставлено огнями и знаками, но во дни д'Асколи грозило морякам очень большими опасностями».

    «Грустно подумать, — читаем в записках морского офицера 1850 г., — какое множество купеческих судов, бежавших попутным ветром из Керчи и Одессы, разбилось в фальшивом проливе на берегу Румелии, и Бог знает, сколько их еще разобьется! Без сомнения, каждое из них видит опасность, но уже в такое время, когда нужно отлавировываться от берега; надобно видеть и испытать зыбь в этом угле (Черного моря. — В.К.) при устоявшемся NO (норд-осте. — В.К.), чтобы судить, чего стоит малому судну лавировать против нее»[38].

    Непрост был и вход в настоящий Босфор. Когда в 1699 г. корабль российского регулярного флота «Крепость» впервые появился в проливе, находившийся на борту посол Е. Украинцев с гордостью извещал Петра I, что корабль вошел в Босфор «в целости самою середкою, без указывания и без вожей (лоцманов. — В.К.) турецких», и замечал, что не только ночью, но «и в день то гирло с моря несамознатно».

    Действительно, как писал впоследствии русский военный агент в Стамбуле В.П. Филиппов, оба берега Черного моря, европейский и азиатский, перед Босфором «сближаются между собой не постепенно, а встречаются вдруг, пролегая в одном и том же направлении. При подобном очертании берега найти из моря такой узкий выход, как Босфор… весьма затруднительно, тем более что берега обоих материков сходны между собой и очень однообразны. Трудность эта увеличивается до крайней степени ночью, в пасмурную погоду, а особенно в туман».

    Полагают, что древнегреческий миф о страшных Симплегадах («Сталкивающихся скалах»), находившихся, по представлениям древних, при выходе из Босфора в Черное море, отразил реальные трудности и опасности плавания по проливу[39], особенно в его черноморском устье. Фредерик Дюбуа де Монперё считает, что и древнегреческие Сцилла и Харибда, чудовища, обитавшие на прибрежных скалах по обе стороны некоего морского пролива, — это те же Симплегады, «морские рифы, так хорошо известные в древности неопытным мореплавателям; эти скалы торчат у входа Босфора Фракийского, по направлению к Черному морю».

    «Я слышал от старых турецких капитанов, — записал в 1672 г. Ж. Шарден, — что на Черном море плавает 1500 судов и что из них ежегодно гибнет сотня. Всего более следует опасаться кораблекрушения при входе в Босфор. Вход этот очень тесен. Часто там дует противный ветер; из пролива почти постоянно дует такой ветер, отгоняющий суда, а когда он крепчает, то выбрасывает суда на берег, усеянный крутыми скалами. Там разбилось столько галер и кораблей, что и не сосчитать… Следующее обстоятельство ясно показывает большое число кораблекрушений при входе в Черное море: все ближайшие селения построены из обломков судов, и жители не употребляют иных строительных материалов». Ж. Шарден приводил и примеры кораблекрушений: «Недавно семнадцать галер погибло там в один день, а в прошлом году там погибло, тоже в один день, посвященный у греков памяти св. Димитрия (у турок это день Касыма — 26 октября 1671 г. — В.К.), тридцать шесть саик (шаик. — В.К.)»..

    Поздние путешественники рассказывают, что при приближении к Босфору сначала смутно вдали «темнеет линия гор», затем «через полчаса они уже видны отчетливо и ясно, так что без труда можно разглядеть их контуры и формы отдельных вершин», а потом «сплошная линия гор сразу разрывается на две части, открывается вход в знаменитый Босфор. Направо — Европа, налево — Азия». Пролив открывается неожиданно: «Темные воротца, случайные — так кажется сперва — в холмистой гряде, может быть, бухточка, устье реки. И вдруг понимаешь: это Босфор!»

    «Сильное впечатление, — пишет морской офицер, — произвел на меня юго-западный угол Черного моря; я вполне понял, как важен вход в подветренный пролив Босфорский и как опасно спускаться в него, надеясь лишь на счисление. Норд-ост несет с собою густую мрачность, особенно у поверхности моря, берег бывает занесен (мглой. — В.К.) и низменности видны только в самом близком расстоянии, так что маяки открываются не далее как в расстоянии семи или восьми миль (13,0—14,8 км. — В.К.)…»

    До сих пор у моряков существует целая «наука», как распознать вход в Босфор. «В ясную погоду, — читаем в лоции, — пролив распознается днем за 30 миль (55,6 км. — В.К); он начинает обозначаться интервалом, когда судно, приближаясь от запада, придет на NNO (норд-норд-ост. — В.К.) от него. С более дальнего расстояния Босфор определяется по находящимся восточнее его горам Мал-Тепеси, Двух Братьев и третьей (близ берега Мраморного моря), часто видимой около первых двух, на заднем их плане, и потому называемой Дальнею. Когда верхние части берегов занесены мглою, то лучшим признаком к опознанию пролива служат семь красноватых россыпей (песков. — В.К), находящихся к западу от него, и одна белая — к востоку…»[40]

    Течение в Босфоре направлено из Черного моря в Мраморное, причем, как писал Е. Украинцев, «течет вода тем гирлом… быстро». Позже специалисты будут отмечать, что пролив, «служа протоком избытка вод Черного моря в Мраморное, отличается чрезвычайной для такой массы воды быстротой течения, а также изменчивостью его, периодической или случайной, разнообразием в его направлении, нередко на незначительном пространстве».

    Скорость течения зависит от ветров, ширины и глубины тех или иных участков Босфора, конфигурации берегов и времени года. Весной течение сильнее из-за половодья на Дунае, Днепре, Днестре и других реках, впадающих в Черное море. И.И. Стебницкий приводит сведения русского капитана Юговича, «отличного знатока Босфора», прожившего в Стамбуле 30 лет, о том, что течение «ослабевает к закату солнца, наименьшую скорость имеет к восходу солнца, а затем усиливается к полудню»[41].

    Одна из лоций указывает скорость босфорского течения около 2 узлов (3,7 км в час) у северного, широкого конца пролива и А—5 узлов (7,4—9,3 км в час) в узкости между Румелихисары и Анадолухисары, где оно называется Шейтан акынты («Чертов поток», «Чертово течение», «Дьявольское течение»). Другая лоция говорит, что скорость там иногда превышает и 5 узлов. Более позднее описание Босфора утверждает, что в этом течении у мыса Акиндизибурну (Шейтанбурну) при нормальных условиях вода может идти со скоростью до 3,75 узла (6,9 км в час). Наблюдения капитана Юговича свидетельствуют, что при особых условиях в определенных местах Босфора возникает бешеный поток: «Часто, особенно осенью и весною, при ветрах ВСВ (с востока-северо-востока. — В.К.) скорость течения, ударяющего на оконечность Сераля, доходит до 6 миль в час (11,1 км. — В.К.)…» Современный «Морской энциклопедический словарь» определяет скорость течения в Босфоре в 2,9—3,9 узла (5,4—7,2 км в час). При этом для сравнения следует иметь в виду, что течение со скоростью около 2,2 узла (4 км в час) — это сильнейшее течение, бурная река.

    Во время навигации в Босфоре господствует ветер с Черного моря. Летом в нормальную погоду, которая начинается в конце весны и заканчивается в начале осени (бурная погода обыкновенно наблюдается с октября до мая), в проливе ежедневно дует северо-восточный ветер, разгоняющий обычное течение. Он случается также и ранней весной, приблизительно с двадцатых чисел марта, и вообще часто не прекращается до начала двадцатых чисел октября[42]. Весной и зимой в проливе отмечается преимущественно юго-юго-западный ветер, и тогда течение изменяет свое направление на противоположное, вследствие чего вода движется из Мраморного моря в Черное. Но после свежих южных ветров вода, «подвинутая» к северу, вновь устремляется на юг с усиленной скоростью.

    «Главная струя воды, попадающая из Черного моря в пролив, — говорит описание Босфора 1912 г., — беспрепятственно течет почти до Тэрапии (Тарабьи. — В.К.) посреди русла, но, встретив у мыса Киречбурну выдающийся материк, отражается от него и направляется в противоположную сторону (к другому берегу. — В.К.) пролива к Инжиркей (Инджиркёю. — В.К.), следуя потом около 5-ти верст около азиатского берега; потом снова переходит на европейский берег и, встретя (у с. Арнауткей) мыс Шайтанбурну, отражается от него и следует далее с особенной быстротой посреди фарватера».

    Затем, читаем в том же описании, струя воды, «встретив с одной стороны Мраморное море, а с другой Золотой Рог… разделяется: большая ее часть поворачивает на юг и стремится в море, но у мыса Сарайбурну часть этой струи, задев материк, не попадает в море, а следует в Золотой Рог по южной его стороне и в верховье залива возвращается срединной струей. Меньшая часть по инерции сохраняет прежнее направление и следует в Золотой Рог вдоль северного берега. Встретившись в верховье с упомянутой струей южного берега залива, возвращается одной с ней струей по срединному фарватеру и протекает в Мраморное море». Кроме того, слабый береговой поток проникает мимо Топ-хане вверх по Босфору и исчезает у Ортакёя. Капитан Югович говорит о большом обратном течении в черноморскую сторону, что оно направляется преимущественно по европейскому берегу и заметно от стамбульского порта до Арнавуткёя, от Бебека к Румелихисары, где при встрече с северным течением образуется водоворот, а потом от Балталимана к Еникёю, где это течение уже теряет свою силу.

    По словам моряков, поверхность воды в проливе неспокойная, с быстринами, завихрениями, водоворотами, опасными для лодок и мелких судов. Во время же шторма босфорские волны, «стесненные… в узкой своей раме, несравненно сильнее волн открытого моря».

    Названные особенности Босфора и делали плавание по нему, в том числе, конечно, и казачьих судов, чрезвычайно непростым делом. «С таким бешеным течением, — пишет болгарский капитан Асен Дремджиев, — даже при нормальном ветре груженному товарами паруснику трудно было справиться. А о маневрах при встречном ветре и говорить не приходится». Отсюда понятно, почему суда шли из Черного моря к Стамбулу при северном ветре, а в обратном направлении — при южном; последний ветер использовали для прихода в столичный порт суда, шедшие из Мраморного и Эгейского морей. Наблюдатели отмечали особую трудность плавания к Черному морю, «если тому не способствует довольно свежий ветер, да и при помощи попутного ветра суда едва могут преодолевать напор волн».

    В источниках сохранилось немало случаев подобных затруднений. Во Второй половине мая 1614 г. более 100 судов, в частности и «товарное судно», на котором находился иезуитский миссионер Луи Гранжье, по его словам, в течение восьми дней ожидали в Босфоре благоприятного ветра, будучи не в состоянии «преодолеть силу течения», чтобы выйти в Черное море; только когда подул сильный ветер, суда смогли это сделать. В 1641 г. турецкий флот, направленный на отвоевание у казаков Азова, 13 дней ожидал попутного ветра у замков Румеликавагы и Анадолукавагы. В 1660-х гг. русский посол Афанасий Нестеров, возвращаясь из Стамбула на родину, был вынужден простоять в проливе за противным ветром шесть дней.

    В XIX в. от Стамбула до Бююкдере поднимались только при попутном ветре, а на участке от Бююкдере до черноморского устья летом можно было «лавировать с выгодою», используя по возможности местные обратные течения у берегов (струя воды, ударяя на мысы, иногда принимает обратное направление, чтобы потом снова смешаться с общим течением). Большие сложности возникают на Босфоре у парусников и парусно-моторных судов и в наши дни. Летом 1975 г. яхта «Вега», направлявшаяся от Долма-бахче к Бююкдере, даже запустив аварийный двигатель, не смогла преодолеть встречное течение.

    Все эти трудности должны были испытывать и казаки при возвращении из набегов на Босфор. Особенно сложно было преодолевать «Чертов поток». Эвлия Челеби говорит, что у скалистого мыса Акиндибуруна (Акиндизибурну) гибнет много судов, и турецкие судовщики вынуждены тянуть свои суда на канатах выше этого места. В лоции сказано, что были случаи, «хотя весьма редкие», когда «хорошие яхты вылавировывали против течения в этом месте. Это, конечно, могло случиться только в такое время, когда течение было весьма слабое».

    При движении воды с юга складывалась обратная ситуация: течение набирало такую силу, что парусники с большим трудом продвигались по направлению от черноморского устья к Золотому Рогу, а иногда должны были ожидать появления северного ветра. Е. Украинцев 3 сентября 1699 г. у Еникёя пересел со своего корабля на турецкие быстроходные каюки, на которых и прибыл в Стамбул, а корабль и суда сопровождения «за противным ветром пригги не могли и стали на якорях… за милю от Царьграда».

    Первая российская лоция Черного моря рекомендовала мореплавателям на участке пролива от черноморского устья до Бююкдере остерегаться при лавировке неровной глубины около замка Караджи и батареи Бююклиман, рифа и отдельного камня севернее Румеликавагы, банки (подводная отмель. — Прим. ред.) севернее мыса Маджарбурну на азиатской стороне и отмели около мыса Мезарбурну у начала селения Бююкдере, а также двух каменных банок против Бююкдере, у противоположного берега пролива.

    Далее к югу рекомендовалось идти «в умеренном расстоянии» от европейского берега, отдалиться от него на два с лишним кабельтова (более 370 м) у Еникёя, потому что «тут идет отмель», и опасаться отмели, выступающей от азиатского берега у селения Инджиркёя. На участке от мыса Еникёйбурну до Золотого Рога при движении как попутным ветром, так и лавировкой следовало держаться середины пролива и учитывать, что во многих местах вдоль европейской стороны имеются небольшие мели или камни, впрочем, в незначительном расстоянии от берега.

    Лоция рекомендовала при движении в направлении Черного моря пользоваться попутным течением, идущим от стамбульской гавани к Ортакёю, и обратным течением между последним селением и Арнавуткёем; идти вдоль европейского берега и не углубляться в мелководные заливы южнее и севернее Румелихисары, особенно в залив Бебек. Можно было использовать обратное течение в заливе между Маджарбурну и Анадолукавагы и севернее последнего в заливе Гооклимане, а также между Фильбурну и замком Пойразом. Вообще, говорилось в лоции, в указанных местах по азиатской стороне вблизи берега глубина весьма велика, за исключением банки севернее Маджарбурну и полукабельтового (около 95 м) мелководья с южной стороны мыса Анадолукавагы. У западного берега можно было воспользоваться обратным течением в небольшом заливе севернее Бююкдере, у Румеликавагы и еще севернее вдоль берега Караташа, а также у замка Караджи.

    При движении к северу заштилевшие суда должны были выжидать благоприятной погоды южнее и севернее Ортакёя, южнее Румелихисары, у Тарабьи или в северной части залива Бейкоза (против Еникёя) и на азиатском берегу по юго-восточную сторону мыса Сельвибурну; наконец, в первом колене пролива у Бююкдере, южнее Анадолукавагы, вдоль Караташа и на рейде Бююклимана.

    Плавание по Босфору без лоцманов опасно и ныне для всех современных судов, даже для океанских лайнеров, снабженных локаторами и эхолотами: чтобы избежать аварии, необходимы отличное знание особенностей пролива и «ювелирная» проводка. Но при соблюдении названных условий, попутном течении и благоприятной погоде на прохождение Босфора не требуется много времени. Полагаем, что казаки могли доходить от устья пролива до Золотого Рога за полтора часа, т.е. за такое же время, какое затрачивало на прохождение пролива паровое судно в первой четверти XX в. Разумеется, при неблагоприятных условиях ни о каких полутора часах не могло быть и речи.

    Наблюдатели XVII в. характеризовали берега Босфора как гористые и крутые. Действительно, его узкое извилистое русло идет между высокими (20—25 м), крутыми, обрывистыми, скалистыми берегами, причем от черноморского устья до залива Бююкдере они гораздо круче, чем далее до Золотого Рога.

    Для высадки десантов казакам не требовались, как военным морякам последующего времени, специальные десантно-высадочные плавучие средства, поскольку сравнительно мелкосидящие чайки и струги могли вплотную подходить к берегу и при этом сразу «выбрасывать» на сушу массу воинов. В принципе казаки были способны высадиться и в совершенно не подходивших для десантирования местах, даже и на скалистое побережье. Однако для удобства высадки и дальнейшего быстрого и успешного развития атаки побережье должно было быть пологим, чего не наблюдается на значительном пространстве Босфора.

    Представление о возможности высадки дают материалы российского Генштаба 1912 г., хотя у казачьих флотилий эта возможность, естественно, была гораздо большей, чем у флота начала XX в. Европейский берег перед черноморским устьем пролива скалист и неприступен, а береговая линия недоступна даже для пешеходов. Побережье имеет много бухт, но они неудобны для якорных стоянок, так как открыты для господствующих северных ветров. Более удобна бухта к западу от мыса Вузуна, где можно высадить около двух рот.

    На протяжении первых трех верст (3,2 км) Верхнего Босфора от Румелифенери и ниже берег состоит из голых, скалистых и недоступных обрывов; скалы с высоты 60—80 м «падают отвесно в глубину моря, не оставляя около воды даже узкой тропы». Часто случается, что морские волны «ударяются о крутой скалистый берег со страшной силой, поднимающей на несколько сажен (1 сажень равна 2,13 м. — В.К.) массы воды, производя сокрушительный прибой», который отмечается до Бююклимана. Здесь не только невозможна высадка, но и во время прибоя опасно приближение судна к берегу. При отсутствии северо-восточного ветра можно высадиться лишь в устье ручья Бехчевандереси у мыса Карибдже, на песчаном низменном месте длиной в один кабельтов (185 м). Далее берег допускает высадку в небольшом заливе Бююклимане (вброд) и ниже залива на незначительном протяжении, затем у Румеликавагы.

    Азиатский берег перед устьем Босфора от мыса Карабурну до Ривы неудобен для высадки. В тихую погоду можно высадиться между мысом Ривабурну и ручьем Куатдереси на протяжении около мили (1,85 км), но «при ветре от NO до W (от норд-оста до веста, т.е. от северо-востока до запада. — В.К.) или зыби буруны делают высадку невозможной». Далее высадиться можно с 50—60 шлюпок на низменном песчаном берегу длиной около 80 саженей (171 м) у устья ручья Каушандереси в заливе Кабакозе, но при отсутствии «ветров от NO через N до NW» (от северо-востока через север до северо-запада); с 10 шлюпок у пристани возле мыса Анадолуфенери при отсутствии ветров из северо-западной четверти; со 100 шлюпок в заливе между мысами Пой-разом и Фильбурну на берегу протяжением около 120 саженей (256 м) и в трех бухточках залива между Фильбурну и Анадо-лукавагы, на песчаном берегу протяженностью в 60, около 30 и около 25 саженей (128, 64 и 53 м).

    Европейский берег от Енимагале не благоприятствует десанту, но кое-где все-таки можно высадиться. Скаты от Бююкдере до Еникёя «сравнительно не круты и нигде не имеют скалистого характера», за исключением мыса Киречбурну. Тарабья и Еникёй расположены на узкой равнинной полосе берега. От Еникёя же до мыса Дефтердара (параллели Бейлербея на азиатской стороне) берег окаймляет довольно широкую равнинную полосу, занятую непрерывной линией селений. От Дефтердара до мыса Каракёя, где уже начинается Золотой Рог, тянется отлогий берег. Оба берега Золотого Рога «низменны и без обрывов»[43].

    2. Босфорские селения

    В современной Турции считается, что все поселения Босфора представляют собой если не районы, то предместья громадного Стамбула. «В наши дни, — отмечают Ю.А. Петросян и А.Р. Юсупов, — Стамбул с его пригородами простирается от Мраморного моря по берегам Босфора почти до самого Черного моря». Особенно это относится к европейскому берегу пролива, где «на протяжении почти 30 км от Мраморного до Черного моря тянутся живописные предместья Стамбула, переходящие затем в многочисленные курортные места».

    Нынешний вилайет Стамбул включает в себя все побережье Босфора и значительную часть территории полуостровов Пашаэли и Коджаэли, в том числе черноморское побережье по обе стороны от устья пролива.

    Однако и в XVII в. босфорские поселения, не входя формально в состав столицы, представляли вместе с ней некий единый комплекс экономического, военного и духовно-судебного характера, цепь очень близко расположенных звеньев.[44]

    Эвлия Челеби свидетельствовал, что на европейской стороне Босфора по сути дела не было пустых пространств, а располагались сплошные населенные пункты, сады и виноградники. «От Галаты до Неохори (Еникёя. — В.К.), — писал прошедший в 1655 г. по проливу Павел Алеппский, — справа и слева, видны хутора и дома, дворцы и серали, принадлежащие султану, а также сады, виноградники, гульбища, купальни и т.п.». Почти такая же картина наблюдалась и на пространстве от Еникёя до черноморского устья Босфора. Направлявшийся в Стамбул Е. Украинцев сообщал в 1699 г., что после Румеликавагы и Анадолукавагы «по обеим сторонам того гирла многие живут жители и многие стоят их бусурманские мечети».

    Достаточно свидетельств подобного рода встречаем в записках русских путешественников первых десятилетий XVIII в. От Румеликавагы и Анадолукавагы до Стамбула, замечал прошедший по Босфору в 1711 г. И. Лукьянов, «по обе стороны селы турецкие и греческие». «Тамо, — говорится о проливе в описании путешествия Матвея Нечаева 1719 г., —…много жила, и все ряды и лавки, и слободы до села, Арнауз (Арнавуткёй. — В.К.) именуемого. Есть то село от Царягорода верст близ десяти, — все идти жилом, подле моря (Босфора. — В.К.)».

    Наблюдатели XVII—XVIII вв. отмечали богатство босфорских селений и свидетельствовали, что «все села очень хороши, розмантими фарбами (красками. — В.К.) малиованно каменицы», «все каменное строение».

    Для казаков это были неприятельские селения, обеспечивавшие прохождение по Босфору османских эскадр, которые воевали с ними, запорожцами и донцами, и транспортных судов, которые занимались снабжением Стамбула, Очакова, Азова и других городов. Гавани пролива служили пунктами, где вражеские эскадры собирались, пополнялись людьми и припасами и отстаивались от непогоды и в ожидании попутного ветра. Там, в босфорских селениях, производилось много припасов для турецкого военно-морского флота, ремонтировались его корабли, рекрутировались его матросы и морские солдаты. На берегах пролива было много ценнейшей недвижимой и движимой собственности, принадлежавшей лично султану и столичной знати, и содержались в непрерывных работах пленные «товарищи». Более того, вместе со Стамбулом это было самое «логово врага», центр враждебной империи.

    Назовем важнейшие селения Босфора XVII в., начиная с черноморского устья, но не характеризуя здесь крепости, охранявшие пролив, которые будут описаны ниже.

    При начале Босфора стояли два маяка — Румелифенери (Румелийский, или Европейский, маяк) и напротив него, к юго-востоку, Анадолуфенери (Анатолийский, или Азиатский, маяк), называвшиеся в литературе также Фанараки и Фанал и указывавшие вход в пролив. Каждую ночь на маяках зажигался огонь, «чтоб удобно кораблям в ночи… ходити, и тот огонь виден здалеку, на которой смотрючи, корабельники входят суднами в богаз и Царьград»; без этого огня «ночью не попадешь в устье», а «море здесь (спаси нас, Боже) весьма опасно».

    Световой маяк Румелифенери был сооружен еще византийцами в местности, называвшейся тогда Панеион, и представлял собой восьмигранную башню с внутренней лестницей в 120 ступеней, которая вела наверх, к большому, диаметром около 2 м, фонарю из стекол со свинцовыми окантовками, прикрывавших большую бронзовую чашу с 20 фитилями и маслом[45]. Эту башню использовали затем турки. «На верхушке ее, — писал Павел Алеппский, — устроены три фонаря, каждый побольше факела; их зажигают ночью, заправляя смолой, дегтем, маслом и т.п…» Согласно Эвлии Челеби, применялась ворвань.

    Румелифенери и Анадолуфенери описывают многие современники: «А по конец гирла от моря по обеим сторонам на горах стоят 2 башни высокие, а с них по ночам выставливаются фонари с большими свечами…» Подойдя с моря к горам, «усмотрели два столба высокие, сильные и мудрованные, а на тех столбах каждой ночи горят свечи в фонарях». На столбах «сделаны по три высокия фонаря, и в тех фонарях всякую ночь огонь горит»[46].

    При Румелифенери был небольшой поселок, который упоминал Павел Алеппский, указывавший, что жили в этой «деревне» христиане и что название свое Фанар она получила от маяка. Часть жителей как раз и обслуживала маяк[47].

    Днем суда узнавали вход в Босфор, среди прочего, и по белой «колонне Помпея», описанной в 1672 г. Ж. Шарденом. Это была «колонна из белого мрамора, стоящая на той же стороне канала (на европейском берегу пролива. — В.К.), на высокой скале, образующей островок». «Ее называют колонной Помпея, — замечал путешественник, — и уверяют, что она воздвигнута в память побед великого римского консула над Митридатом, который был царем в этой части Черного моря[48]. Построена она, должно быть, удивительно прочно, так как бури и вихри, непрерывно бьющие ее в течение стольких веков, не тронули ее, и это в ней всего замечательнее, потому что, с другой стороны, она не очень высока, и ширина подножья не соответствует, по-видимому, требованиям искусства».

    При крепости Румеликавагы существовал небольшой поселок, состоявший во времена Эвлии Челеби из 60 домов, которые располагались снаружи замка и являлись жилищами офицеров и солдат его гарнизона. Военный характер поселения подчеркивает указание Эвлии, согласно которому там не было ни хана (караван-сарая), ни бани, ни рыночной площади. Впрочем, тот же автор заметил при поселке много виноградников, в которых воины трудились, несомненно, в свободное от службы время. В этническом отношении они являлись турками.

    Далее по европейскому берегу Босфора располагались мирные поселения. Первым из них был Сарыер, имевший, по Эвлии Челеби, 1 тыс. домов, которые группировались в девять кварталов. Семь из них принадлежали грекам, два туркам. Основные занятия местных турок — садоводство (были знамениты сарыерские вишни) и виноградарство, а «неверных» — судоходство, рыболовство и содержание «винных домов». В селении проживало много моряков, служивших на торговых судах. Был там небольшой рынок, а в окрестностях известный золотой рудник и карьер, в котором добывалась чистая желтая глина, использовавшаяся для изготовления форм при литье пушек в артиллерийском арсенале Топхане. Само название поселения возникло от этой глины (Сарыер — «Желтая земля»).

    В укромном уголке местной долины, говорит Эвлия, располагался розовый сад Челеби Солака, которым наслаждался высоко ценивший его Мурад IV, а «кроме этого похожего на рай сада» там были и «семь тысяч других». Великолепная природа и свежий ветер с Черного моря превратили Сарыер в загородную зону отдыха для богатых стамбульцев, которые, согласно Эвлии, проводили там три месяца в году.

    Следующим было селение Бююкдере (Буюкдере), расположенное на берегу одноименного залива и вблизи впадения в Босфор одноименной речки (название Бююкдере можно перевести как

    «Большой ручей» или «Большой овраг»). Залив служил «пристанищем» судам, шедшим в Черное море и обратно. В бухте Бююкдере имеется удобная якорная стоянка, почти закрытая от черноморских ветров, вместимостью около 15 квадратных кабельтовых, с глубиной в 7—10 саженей (14,9—21,3 м) и песчаным грунтом. Селение окружал густой лес, «недоступный для солнца». Эвлия Челеби отмечал маленькие улицы Бююкдере с большим числом небольших домов, которых он насчитал 1 тыс. Селение имело семь кварталов греков и квартал турок. «Неверные» были рыбаками, судовщиками и садоводами.

    Наблюдатели относили «очаровательное селение Бююкдере»[49] к самым живописным по расположению предместьям Стамбула на европейском берегу пролива. Это обстоятельство, прекрасный климат и богатство рыбных угодий рано привлекли внимание нескольких турецких султанов. В XVI в. Бююкдере было местом отдыха Селима I Явуза (Грозного) и Селима II Места (Пьяницы), которые развлекались там рыбной ловлей, а луг Бююкдере был устроен великим османским архитектором Мимаром Коджой Синаном для Сулеймана I. С XVII в. в этот район на лето приезжали отдыхать некоторые европейские послы[50]. Постепенно он превратился в излюбленное место отдыха стамбульцев.

    Последнее относится и к лежащему ниже по ходу пролива, на мысу селению Тарабье (оно же с византийского времени Терапия, или Тарапия, а также Фармакия — по бывшему там климатологическому курорту). Как и Бююкдере, это одно из живописнейших мест европейского берега Босфора. У бухты Тарабьи также есть удобная якорная стоянка, закрытая от всех ветров, вместимостью около 20 квадратных кабельтовых, с глубиной в 7—10 саженей. По сообщению Эвлии Челеби, Тарабья имела 40 небольших улиц, 800 домов, семь кварталов греков и квартал мусульман (турок)[51]. Эвлия же отметил в селении мечеть, много судов и дворец инспектора таможенных пошлин и указал, что Селим II и здесь развлекался ловлей рыбы, которую жарили под тенью высоких кипарисов.

    Далее располагалось селение Еникёй (в переводе «Новое село», по-гречески Неохор, Неохорис, в литературе также Неохори, Нео-корис), основанное по указу Сулеймана I и заселенное преимущественно переселенцами из Трабзона. Вместе с двумя предыдущими селениями оно имело самое живописное расположение и было красивым населенным пунктом. Уже в 1624 г. Ф. де Сези называл Еникёй большим селением. При Эвлии Челеби там было 3 тыс. домов, три мечети, три турецких и семь греческих кварталов[52]. Важнейшее по значению место среди жителей занимали моряки, особенно капитаны и владельцы торговых судов. «Они, — утверждал Эвлия, — богатые капитаны… поэтому имеют отличные дома». Робер Мантран же отмечает, что Еникёй и район Топхане, близ Галаты, в XVH в. были главнейшими местами жительства членов особой «касты» босфорских судовладельцев и капитанов, занимавшихся контрабандой, имевших связи с торговцами и чиновниками в столице и провинции и сосредоточивших в своих руках большие богатства.

    Еникёй получил известность производством припасов для турецких судов и их экипажей, в первую очередь морских сухарей. Согласно Эвлии, все эти сухари изготовлялись только в Галате и в данном селении, где на берегу пролива располагались 100 домов «сухарных пекарей». Впрочем, как увидим, сухари производились и в Арнавуткёе. Жители Еникёя занимались также рыболовством, садоводством и виноградарством. Тамошнее вино, расхваливавшееся «распутниками», Эвлии, однако, не понравилось. Наконец, в селении имелся специальный рынок дичи, которую янычары били в горах Истранджи и привозили оттуда для продажи. Надо полагать, дичь поступала и с озера Теркоза, которое Эвлия называл прибежищем водяных птиц и местом охоты (гарнизон Еникёя в течение лета пребывал на лугах Теркоза и Оскокары).

    Следующее селение Истинье (часто Стения, иногда Состений, Сосфений)[53] располагалось в глубине небольшого залива, носившего в византийское время название Состенион (Леостенион, Леостенос), при впадении в Босфор речки Истинье. Эвлия Челеби насчитывал там 1 тыс. домов. Население составляли примерно поровну турки и греки. Истинье являлось отличным портом, поскольку, согласно Эвлии, тамошняя хорошая бухта была способна вместить тысячу судов. В позднейшее время якорная стоянка в местном заливе характеризовалась как удобная, закрытая от всех ветров, вместимостью в 6 квадратных кабельтовых, с глубиной в 5,5—12,0 саженей (11,7—25,6 м).

    В Истинье строились и ремонтировались суда. Другими занятиями жителей являлись садоводство, рыболовство и торговля. Эвлия указывает, что в селении было много садов и 20 лавок.

    Имелся прекрасный кёшк (вилла, павильон) для приема гостей. Зимой в заливе безопасно прогуливались 200—300 судов. В Ис-тинье, писал один из авторов, «в древности были великолепные языческие и христианские памятники, разрушенные гуннами, болгарами и русами, которые много раз гуляли здесь с огнем и мечом (в течение двух веков), выбирая эту бухту этапом для своих пиратских набегов»[54].

    Большое селение размещалось при крепости Румелихисары. По Эвлии Челеби, вне ее пределов на берегу пролива в линию выстроились 1060 домов, все принадлежавшие туркам, за исключением только пяти греческих (путешественник заметил там отсутствие «домов вина и пива», так как «жители все очень хорошие мусульмане»). Население поселка составляли большей частью рыбаки, солдаты крепостного гарнизона и ремесленники. Хотя в селении не было рыночной площади, но насчитывалось 200 лавок. Имелись также семь школ и много прибрежных дворцов и кёшков. Хозяева последних, богатые и знатные люди, жили там летом, а на зиму перебирались в столицу.

    Селение Арнавуткёй (Арнауткёй, в переводе «Албанское село», поскольку когда-то населялось албанцами) располагалось на остром мысу Акынтыбурну, в бухте с таким же названием. Теперь это район Стамбула, а при Эвлии Челеби там насчитывалось около 1 тыс. домов, в большинстве греческих и еврейских, которых было приблизительно поровну, и так немного турецких, что даже не имелось мечети. Место это, согласно Эвлии, было известно своим белым хлебом и сухарями. Арнавуткёй являлся одним из центров производства припасов для флота, особенно морских сухарей. Тамошняя бухта использовалась под зимнюю стоянку множества судов. Жители занимались, кроме того, садоводством и рыболовством. Эвлия еще сообщал о популярности в регионе местных женщин-гречанок и известности евреев-музыкантов, игравших на разных инструментах, в частности на тамбуре.

    В Арнавуткёе в XVII в. славились султанские сады Бебег и Делихюсейн-паша. Первый из них был создан в 1510-х гг. Селимом I, который построил там же красивый кёшк. В селении были и летние резиденции стамбульской знати.

    Далее по Босфору лежало Куручешме (по-турецки «Сухой колодец», «Сухой источник»). Дома селения размещались в обширной долине, а дома знатных людей — на берегу пролива. По информации Эвлии Челеби, там был квартал мусульман, два общества евреев с тремя синагогами и три квартала греков с двумя церквами. Р. Мантран же утверждает, что Куручешме населяли евреи, которых в селении было больше, чем представителей других этносов, а также славяне и греки. Можно еще добавить, что селение около 100 лет являлось местопребыванием молдавских господарей из греков-фанариотов, их родственников и потомков, вообще светских и духовных фанариотов. Жители занимались торговлей, имея 200 лавок, и, несомненно, садоводством и рыбной ловлей. Впоследствии Куручешме было известно в регионе лучшими устрицами. По легенде, в этом месте останавливались аргонавты, возвращавшиеся из Колхиды.

    Следующим селением был Ортакёй (по-турецки «Среднее село»), ныне один из районов Стамбула. Севернее и южнее этого места отстаивались суда, застигнутые «маловетрием». При Эвлии Челеби в Ортакёе насчитывалось 2—3 тыс. домов, возвышавшихся один над другим на обеих сторонах долины, посредине которой протекала небольшая, но стремительная речка, и проживало много «неверных» и евреев. Р. Мантран указывает, что больше всего было евреев, а кроме них жили турки, армяне и греки. Поселение это древнее, до османского завоевания называлось Архиве и имело когда-то знаменитый византийский монастырь Св. Фоки. Турки стали там селиться со времен Сулеймана I, с первой половины — середины XVI в.

    В XVII столетии в Ортакёе насчитывали 200 торговых заведений, многие из которых являлись закусочными (тавернами), большое число великолепных садов и прибрежных дворцов. Более поздняя информация говорит о тамошних «очень плодоносных огородах, снабжающих столицу лучшею огородного зеленью и овощами».

    Вслед за Ортакёем располагалось большое селение Бешикташ (название составлено из слов «бешик» — колыбель или люлька и «таш» — камень), входящее сейчас в состав Стамбула как один из его районов. Эвлия Челеби писал, что в Бешикташе было 6 тыс. домов и что в нем в подавляющем большинстве жили мусульмане, за исключением трех кварталов — армянского, греческого и еврейского. По Р. Мантрану, там проживали турки и евреи (примерно поровну), а также армяне и греки; все местные конфессии имели свои храмы. Эвлия упоминал в Бешикташе хан, размещавшийся на берегу пролива, и 70 лавок и указывал, что в течение лета многие тысячи судов доставляли оттуда в Галату не хватавшую ей пресную воду. Согласно тому же современнику, все селение утопало в садах, «подобных раю», и их там имелось не меньше 160; большая часть жителей занималась именно садоводством.

    В Бешикташе жил и был похоронен знаменитый турецкий корсар XVI в., завоеватель Северной Африки адмирал Хайраддин-паша (Барбаросса). Эвлия особо упоминал его тюрбе (гробницу) в этом селении[55]. Для Хайраддин-паши Синан основал сад Бешик-таш, являвшийся в XVII в. уже владением султана. За рассматриваемым селением, по направлению к Стамбулу, повелением Османа II был создан роскошный и огромный султанский кипарисовый сад Долмабахче. По Эвлии, для его создания этот падишах приказал всем военным и торговым судам, находившимся тогда в стамбульской гавани, загружаться камнями, возить их вверх по проливу и сбрасывать в воду перед Долмабахче.

    При Эвлии в Бешикташе уже было много дворцов столичной знати, самыми большими из которых являлись дворцы капудан-пашей (адмиралов. — Прим. ред.), Джафер-паши и Касым-паши, имевшие по 200—300 покоев. Упоминает путешественник и тамошний дворец Мелеки Кадин, где не один раз пиршествовал султан. Постепенно Бешикташ из-за его красивого местоположения и открывавшейся прекрасной перспективы, особенно с высоты, которая поднималась позади прибрежных дворцов, превратился в излюбленную летнюю резиденцию падишахов. Сооружение там первых султанских дворцов принадлежит Мехмеду IV и относится к 1679 г.[56]

    Селение Фундуклу (Фундуклы, Фундукли), располагавшееся непосредственно перед Галатой и рано вошедшее в состав Стамбула, получило название по имени богатейшего откупщика Хюсейн-аги Фундуклу, прозвище которого можно перевести как «Золотой флорин». Этот богач в свое время еженедельно принимал у себя Мехмеда IV и преподносил ему ценные подарки. Согласно преданию, на месте будущего Фундуклу святой апостол Андрей Первозванный основал церковь и рукоположил первого византийского епископа, от которого пошел ряд епископов Константинополя. По этой причине селение являлось священным местом тамошних христиан.

    Населенные пункты азиатского берега Босфора в XVII в. начинались с небольшого поселка при маяке Анадолуфенери. Далее размещалось поселение при замке Юрусе с 200 мусульманскими домами. Эвлия Челеби указывал, что все местные жители занимались деревообработкой и имели во множестве крупный рогатый скот.

    С южной стороны крепости Анадолукавагы находилось селение Кавак. По свидетельству Эвлии, оно располагалось ниже замка Юруса на 5 тыс. шагов и имело 800 домов, окружавших большую гавань, в которой 200—300 судов постоянно ожидали попутного ветра, чтобы идти в Черное море или вниз по проливу. Е. Украинцеву, напротив, гавань показалась небольшой, и он замечал, что под Юру сом «жители… между гор в садах и в кипарисах живут многие, и… в небольшом лиманце, а знатно, что от волнения в тишине, стоят чаек (шаик. — В.К.) и галеасов морских с 15». Среди прочего известно, что в 1639 г. эскадра адмирала Узу на (Гюрджю) Пияле-аги стояла на якоре в порту Кавака перед выходом в экспедицию против казаков. Кавак населяли анатолийские турки — торговцы, матросы и садоводы. В селении имелось 200 лавок, много садов, и славились местные каштаны. С Анадолукавагы связаны многие мифы и сказания; дервиши утверждали, что там похоронен сподвижник Моисея Иисус Навин.

    Селение Бейкоз (Бегкос), ныне предместье Стамбула, размещалось недалеко от одной из самых примечательных долин Босфорского района — тенистой долины Хункяр Искелеси напротив Тарабьи. В заливе Бейкозе имеется удобная якорная стоянка, закрытая от всех ветров, вместимостью в 45 квадратных кабельтовых, с глубиной от 7 до 25 саженей (14,9—53,3 м) и илистым грунтом[57]. По Эвлии Челеби, Бейкоз имел широкую гавань, маленькие улицы и 800 домов, окруженных садами. Жители были турками и существовали рыболовством, садоводством и обработкой дерева. Судьей Бейкоза являлся султанский придворный астроном, и население ежегодно вносило ему 150 аспров налога.

    Эта местность была любима падишахами. В XV в. Мехмед II построил там кёшк Токат, от названия которого получил наименование и султанский сад Токат, устроенный в следующем столетии Синаном для Сулеймана I. Последний правитель там же построил богатый дворец, реконструированный впоследствии Махмудом I, но затем разрушившийся. Мехмед II охотился у Токата с загоном зверей в парк. В Бейкозе наслаждался в первой половине XVII в. и Мурад IV.

    Далее по проливу, согласно Эвлии Челеби, в тысяче шагов от Бейкоза, следовало селение Канлыджа (Ханлиджа), размещавшееся вдоль берега и имевшее около 2 тыс. домов с садами и прекрасные прибрежные дворцы. Население было турецким.

    В пригороде крепости Анадолухисары насчитывалось 1080 домов жителей-турок, 20 лавок и множество садов и виноградников. Там же были большие дворцы, в том числе прибрежные.

    Следующее селение называлось Кандилы (от «кандил» — лампада, светильник) и имело одноименный сад, устроенный Синаном для Сулеймана I, и кёшк, построенный Мурадом III.[58]

    Название селения Ченгелькёй (нынешний район Стамбула) можно перевести как «Якорное, или Крюковое, село». Предполагают, что топоним возник или от найденного там при Мехмеде II какого-то особого якоря, или от населявших селение кузнецов, ковавших якоря и рыболовные крюки. По Эвлии Челеби, оно было очень хорошо построено, состояло из 3060 каменных домов и населялось преимущественно греками. Жили там также евреи и турки. Ченгелькёй славился прекрасными дворцами, многие из которых принадлежали султану и его везирам. Самыми красивыми Эвлия считал дворцы Моаноглы и Беглербеги.

    Далее, наконец, располагались селения Иставроз, или Ставрос (по-турецки «ыставроз» — крест), с исключительно каменными домами и за ним Кускунчюк (Кускунджик), в переводе «Становище воронов» или «Становище птиц», прилегавшее с севера к Ускюдару. Последнее селение населялось евреями (преимущественно) и греками и имело великолепные дворцы, среди них и прибрежные.

    Что касается черноморского Прибосфорского района, то первым заметным европейским поселением от пролива было Мидье (Мидия, древний Салмидес), размещавшееся на плоском утесе со впадиной посредине, с обеих сторон которого протекали речки. В XVII в. там существовал морской арсенал, где строились суда. «Мидийский порт» хотя впоследствии и считался моряками весьма дурным убежищем, тем не менее использовался в качестве стоянки военных судов, среди задач которых была и охрана устья пролива. С моря Мидье защищали неприступные обрывы, а с берега оно было обнесено стеной, остатки которой виднелись и в XIX в.

    Жители помимо работы на верфи занимались садоводством, земледелием и рыболовством[59].

    Игнеада (Инада), именовавшаяся также Искелеси («Пристань»), располагалась далее к северу в одноименном заливе (Игнеада) и у одноименного мыса, в местности, защищенной возвышенностями от северных ветров. Игнеаду было легко определить с моря по соседней конической горе Св. Павла, одной из самых приметных гор на западно-черноморском побережье.

    Следующим заметным населенным пунктом был Ахтеболы (Ахтеболу, Агафополь, Агатополь, ныне Ахтопол), размещавшийся на невысоком утесистом мысу. Среди жителей последних двух селений (в XIX в. это были греки) находилось много рыбаков и крестьян. В окрестностях селений рубили лес для столицы.

    Город Сизеболы (Сизополь, ныне Созопол), как говорит лоция, располагался «на небольшом утесистом полуострове, примыкающем к материку низменным песчаным перешейком шириною около 100 сажен» (около 213 м). Дома поэтому стояли тесно. Мореходы включали Сизеболы в число лучших портов Черного моря и лучших убежищ на западном побережье. Основанный еще в VII в. до н.э. греками-милетинцами и называвшийся Аполлонией по храму Аполлона на одном из тамошних прибрежных островов, город издревле широко занимался судоходством и рыболовством. В окрестностях поселения при османах добывали соль[60].

    Упомянутых небольших островов вблизи города насчитывалось три, и один из них, остров Манастыр (Мегало-Ниси, ныне Свети-Иван, т.е. остров Св. Иоанна) с монастырем Иоанна Предтечи, как увидим далее, вошел в историю казачьих морских походов на Турцию. Он лежит к западу от «городского полуострова». Между последним и Манастыром расположены рифы, но приставать к острову рекомендовалось со стороны города, поскольку южный берег «обтянут камнями», мешающими подходу шлюпок.

    Крупнейшим торгово-ремесленным и судоходным центром европейской части района являлся Бургас, размещавшийся в глубине Бургасского залива, на белом утесистом мысу. Имеющийся там порт обслуживал значительную сельскохозяйственную округу. В XVI—XVII вв. и позже он был важным пунктом вывоза болгарских кож, которым в рассматриваемое время особенно активно занимались купцы Дубровника, и хлеба. Через Бургас и Варну, тесно связанные с Босфором и Стамбулом, ввозились разнообразные товары из Малой Азии и средиземноморских стран[61].

    На азиатской стороне от устья пролива первым заметным селением было Шиле (Шили, Хили) — портовый городок с окрестным сельскохозяйственным населением[62]. Согласно поздней лоции, с моря он открывался старинной четырехугольной башней, воздвигнутой на горе, и имел живописное расположение на возвышенной местности.

    Поблизости находился один из «фальшивых входов» в Босфор. Как явствует из записок Э. Дортелли, у казаков там были невольные «союзники» по борьбе с османскими кораблями. «Весьма нередко… случается, — писал этот современник, — что бывающие на высотах пастухи разводят в темные ночи огонь по необходимости или из хитрости, а моряки, принимая этот огонь за маяк, правят прямо на него, но оказываются вскоре обманутыми; тогда пастухи спускаются и грабят». «Страшно сказать, — подтверждал Ж. Шарден, — но уверяют, что эти варвары (местные жители. — В.К.) зажигают во время бури огни на более опасных скалах на берегу для того, чтобы суда, обманутые этими мнимыми маяками, доходили к ним и терпели крушение»[63].

    Далее располагалась Кандыра (Кандра, Кондра) — большое селение, насчитывавшее, по свидетельству русских послов начала 1620-х гг., «дворов с 500 и болыпи». Жители занимались сельским хозяйством. Прилегающая местность в XVII в. славилась своими дубовыми и буковыми лесами, и лес, в том числе строевой, поставлялся в Стамбул. Находящаяся поблизости гора Кандырадагы (Кандрадагы) видна с моря от всех румбов за 36 миль (66,7 км), и по ней мореходы поверяли свою близость к Босфору.

    Акчашар (Акчешары, Акчешеир), по словам Эвлии Челеби, до сожжения его казаками был «прекрасным городом», а в 1640 г. насчитывал «только шестьсот турецких домов, некоторые из них кирпичные, другие деревянные», имел на рыночной площади мечеть, 40 лавок, баню и три хана. Он размещался восточнее устья одноименной реки на возвышении, был портом санджака (округа) Болу и насчитывал на берегу 70 складов, наполненных лесоматериалами — главным предметом вывоза[64]. В окрестностях было развито сельское хозяйство.

    Главным же портом упомянутого санджака являлся Эрегли — знаменитая древняя Гераклея и богатая торговая средневековая Ираклия Понтийская, Понтираклия (в русских источниках название передавалось с искажениями: Пендерекли, Пендараклий, Пон-доираклия и др.), завоеванная турками в 1360 г. Город имел маяк и хорошую бухту. До сих пор Эрегли и Синоп считаются главными гаванями турецкого Западного Причерноморья, защищенными от бурь. Суда из Крыма, направляясь в Турцию, обычно пересекали море по направлению к Синопу, а затем шли вдоль анатолийского побережья к Стамбулу и при этом обыкновенно останавливались в Эрегли. В XV—XVI вв. там с русских купцов взимали таможенные сборы. В Эрегли дорога «гостей» раздваивалась: некоторые из них сходили на берег и далее следовали сушей в Бруссу, а остальные продолжали путь морем в столицу.

    «Расположенный на возвышающейся над морем скале… город, — по словам СП. Карпова, — никогда не отличался большими размерами. У него была плодородная округа. Город торговал скотом и сельскохозяйственными продуктами… Укрепления состояли из внешнего пояса стен и цитадели — небольшого замка с мощными угловыми башнями». Еще в XIX в. лоция отмечала, что город был обнесен старинной высокой стеной с северной, западной и южной сторон, а с восточной защищен неприступным обрывом[65]. В интересующее нас время и позже Эрегли служил крупным поставщиком строевого леса в Стамбул.

    3. «Порог Благоденствия»

    Перед экипажами судов, шедших из Черного моря, в конце Босфорского пролива представал, по выражению Эвлии Челеби, «бесподобный город, центр великого халифата и обитель счастья Стамбул» — великая имперская столица в окружении сказочной природы.

    Знаменитый путешественник Ж. Шарден, побывавший в XVII в. в разных странах Европы, в Индии, Персии и на Кавказе, поражался очаровывавшей картиной: «Вид Константинополя, когда смотришь на него из пролива, на расстоянии двух миль, ни с чем не сравним, и, на мой взгляд, так же как и по всеобщему мнению, это самый прелестный вид, какой только можно встретить». «Вряд ли можно увидеть или даже представить себе что-либо более очаровательное, — вторил Ж. Шардену его соотечественник конца того же столетия, — чем этот подход к Константинополю со стороны моря. Находишься посреди трех огромных морских рукавов, один из которых течет с северо-востока, другой направляется на северо-запад, а третий, образованный двумя другими, вливается на юге в огромный бассейн Пропонтиды… эти три огромных канала, или морских рукава, подходят к городу, и открывается вид огромного количества домов…»

    К сожалению, источники не доносят до нас впечатления тогдашних казаков от открывавшегося перед ними грандиозного вида, но некоторые поздние казачьи описания известны. Донской казак А.Н. Краснов, первый в России профессор географии и выдающийся естествоиспытатель, так передает увиденное: «…взглянете ли вы на город со стороны Мраморного моря, будете ли вы любоваться им, плывя на лодке по Золотому Рогу, везде первое, что кидается в глаза, — это возвышающиеся над красными черепичными кровлями домов… громадные купола и тонкие, как свечки, белоснежные минареты магометанских мечетей. Это они причиною, почему вид на Константинополь с моря — вид единственный в своем роде как по красоте, так и оригинальности производимого впечатления».

    «Только побывавши в Константинополе, вы поймете его красу, — утверждает казак-географ. — С моря ли будете вы на него смотреть — вы по величию назовете его Царьградом; будете ли вы, поднявшись на одну из загородных высот, смотреть вниз на берега Босфора с его черно-зелено-синими водами, обрамленными дворцами, рощами стройных кипарисов и развесистых пиний, — вы преисполнитесь восхищения».

    Из сотен записок наблюдателей, побывавших в Стамбуле, приведем еще описание путешественника начала XX в., беллетриста С.Н. Филиппова. «Нельзя выдумать, ни представить себе, — пишет он, — более грандиозно прекрасной картины, нежели та, которую вы тут (с судна между собственно Стамбулом, Галатой и Ускюдаром. — В.К.) увидите. Конечно, прежде всего вам бросается в глаза громада Стамбула, увенчанная Старым Сералем, потонувшим в садах, св. Софией, мечетями Ахмедиэ и Султанши-валиде, с башней Сераскерата в центре и бесконечной путаницей домов, утопающих в зелени. Влево будет Скутари, тоже зеленое, с красивым зданием новых казарм на вершине и чудным лесом из кипарисов, где знаменитое кладбище турок. Против — Галата с ее круглой башней, и над нею ультрасовременная Пера».

    «И все это, — по С.Н. Филиппову, — залитое горячим солнцем, все в раме красавца Босфора и бирюзового Мраморного моря, на фоне которого лиловые горы Малой Азии и смутные силуэты Принцевых островов. Нельзя описать впечатление красоты, которое тут получаешь, так же как невозможно передать ни словами, ни кистью самой картины… Не оторвешься от этой боговдохновенной картины, где природа и многовековая история гения человека соперничают в хитроумии»[66].

    Эта картина, достаточно только убрать из текста указания на некоторые новые постройки, открывалась и перед запорожскими и донскими казаками XVII в., и они, несомненно, тоже оказывались на какое-то время завороженными ею, несмотря на свои «огрубевшие сердца». Но казаки, очевидно, взирая на «Порог Благоденствия», или «Врата Счастья», — так турки обозначали резиденцию «славнейшего правителя и султана всех султанов», «императора Востока и Запада», — испытывали и другие чувства: в сказочно прекрасном городе они видели главное зло. «Как из Царяграда плывут злые турки…» — так начинается одна из старинных донских песен.

    Однако что говорить о казаках, если и у совершенно мирных русских паломников наряду с восхищением открывавшейся картиной возникали чувства сожаления и горечи. «Мы, — писал И. Лукьянов, обозревавший Стамбул со стороны Галаты, — стояхом на карабли и дивихомся такому преславному граду, како Бог такую красоту да предал в руки басурманом». «И пребых в Царе-граде 32 дни, — замечал через несколько лет М. Нечаев, — и походил тамо, елико возмогох… красоте и месту граду зело почудихся… Со удивлением кто не позавидит такому месту прекрасному в руце неприятелей?»

    Константинополь, свыше тысячи лет являвшийся столицей Восточной Римской (Византийской) империи, взятый турками в 1453 г. и ставший Истанбулом (в европейской транскрипции Стамбул)[67], с 1457—1458 гг. был уже столичным городом Османского государства. Имея необыкновенно выгодное стратегическое и экономическое положение, располагаясь у выхода Босфора в Мраморное море, при соединении Черного и Средиземного морей, на перекрестке важнейших черноморско-средиземноморского и европейско-азиатского путей, он быстро превратился в огромный «город-монстр» с необычайно большим для того времени «множеством» населения.

    Р. Мантран авторитетно полагает, что уже в середине XVI в. в Стамбуле проживало от 400 до 500 тыс. человек, во второй половине XVII в. 600—700 тыс., а к концу этого столетия 700—800 тыс.[68]. В XVI—XVII вв. город являлся самым крупным населенным пунктом во всей Европе и на всем Ближнем Востоке.

    По выражению Р. Мантрана, османская столица была «воплощением империи… благодаря тому, что она представляла собой синтез этой империи в виде ее административного и военного, экономического и культурного центра». Там пребывали султан и все высшие учреждения, было сосредоточено «великое тленное богатство» — огромный капитал и невообразимая роскошь; К. Збараский называл этот город «отцом роскоши».

    К концу XVII в. в столице насчитывалось 485 соборных и 4495 приходских мечетей, свыше 500 дервишских обителей и 515 медресе. Бывшая соборная церковь Св. Софии — великое творение византийской эпохи — сразу после взятия города была переделана в мечеть Айя-Софья; позже по углам храма соорудили четыре минарета, а во дворе разместили гробницы нескольких султанов XVI—XVII вв. Мечетями стали и многие другие христианские церкви Константинополя, а церковь Св. Ирины, оказавшаяся в ограде султанского дворца Топкапы, долгое время использовалась как арсенал. В числе наиболее известных мечетей Стамбула называли великолепные Мехмед Фатих Джами, Баезид Джами, Султан Селим Джами и Султан Сулейман Джами, построенные в XV—XVI вв., и Султан Ахмед Джами, сооруженную уже в период первых казачьих набегов на Босфор, в 1610—1617 гг.

    В Стамбуле находились высшее командование вооруженных сил и гигантские склады предназначавшихся для них оружия, боеприпасов и продовольствия. Шимон Старовольский замечал, что в Галате турки имели «многое множество» «порохов и всякого иного припасу воинского», а в Стамбуле и особенно в той же Галате в нескольких сотнях амбаров — хлебные запасы, переменявшиеся один раз в три года.

    В столице базировалось управление корпусов пушкарей (топчи) и бомбардиров (хумбараджи), военизированной хозяйственной организации (джебеджи), транспортно-артиллерийских частей (топ арабаджи) и др., размещались различные соединения и подразделения капу-кулу (воинов регулярного войска), в частности придворной конницы (улу-фели сипахилер).

    Стамбул был штаб-квартирой знаменитого привилегированного корпуса янычар (ени чери), являвшихся основой регулярного пехотного войска империи. Корпус состоял из трех соединений: ага бёлюклери («главные бёлюки»[69]) в числе 61 роты (орты), джемаат («община») из 101 роты и секбан бёлюклери («бёлюки ловчих, псарей») из 34 рот («белюк» — воинское подразделение. — Прим. ред.). В начале XVII в. общее число янычар вместе с аджеми огланами (мальчиками, обучавшимися военному делу) составляло более 48 тыс. человек, и из них 10—15 тыс., т.е. от четверти до трети, постоянно находились в столице. Часть янычар размещалась в крепостях Босфора.

    «Константинополь, — пишет Г.Ф. Герцберг, — соединял в себе притягательную силу красоты, действовавшей чарующим образом как на варварские, так и цивилизованные народы, и страшную силу крепчайшего стратегического пункта, равного которому нигде не было во все средние века». Турки сохранили и долго поддерживали мощные столичные укрепления, созданные в византийское время. В Стамбуле, отмечал во второй половине XVII в. один из побывавших там русских пленников, «подле моря две стены град-ные: перьвая, южная стена градная, стоит она подле моря, а вторая, восточная градная стена, стоит она подле заводи марьской, а третия градная стена, стоит она с поля, от северные и западные страны… А той Царьград стоит каменей, а крепостию он тверд и крепок, а пушак в нем великих и малых зело многа есть…» Гала-та — «град малай… а крепостию он крепок».

    Собственно Стамбул, прежний Константинополь, был целиком опоясан мощными крепостными стенами — сухопутными, которые тянулись от Мраморного моря до Золотого Рога, и береговыми («морскими»), защищавшими город со стороны Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря. Преодоление этого оборонительного пояса, по замечанию Ю.А. Петросяна, являлось необычайно трудным делом даже при использовании самой сильной осадной техники. «Общая протяженность стен Константинополя составляла 16 км. По всему периметру стен насчитывалось 400 мощных башен. Со стороны суши город защищали стены Феодосия, пересекавшие весь Босфорский мыс, на котором был расположен город; их длина достигала 5,5 км. Стены эти были построены в три ряда. Первый ряд, высотой 5 м, был защищен глубоким рвом. Затем шел второй ряд стен, имевших 2—3 м в ширину и 10 м в высоту; они были укреплены 15-метровыми оборонительными башнями. Наконец, в 25—30 м от второго ряда возвышались самые мощные стены — толщиной 6—7 м. Этот ряд стен был защищен башнями высотой от 20 до 40 м. Основания оборонительных сооружений находились в 10—12 м ниже уровня земли, а потому попытка прорыть подкоп была делом практически безнадежным».

    Византийцы опасались неприятеля прежде всего с суши, считая почти нереальным штурм с моря, и вследствие этого береговые стены были сооружены в один ряд, но все-таки отличались мощью и имели крепкие башни. Поскольку неприятель очень длительное время у Стамбула с суши не появлялся, поддержание оборонительных сооружений становилось неактуальным, и они постепенно приходили в упадок. Упомянутый ров имел 19—21 м ширины и каменную облицовку и в свое время наполнялся водой посредством системы шлюзов, но во второй половине XVII в. уже был «местами осыпан».

    Галата также располагала крепостными стенами, защищавшими ее преимущественно с суши. Одной из достопримечательностей нынешнего Стамбула является сохранившаяся Галатская башня (бывшая башня Христа), которая расположена на высоком берегу Золотого Рога (около 100 м от уровня воды), имеет в высоту 68 м и служила для наблюдения за движением судов в Босфоре и пожарами в городе.

    Стамбул изнутри представлял собой поразительный и неприятный контраст с его прекрасным внешним видом. Бели исключить дворцы сановников и центральную улицу старого Стамбула Диван Йолу, то в XVII в. город поражал европейцев сумбурной застройкой жилых кварталов, невзрачными жилыми домами, грязными и кривыми улицами. «А живут по всему Царюграду весьма тесно, — свидетельствовал М. Нечаев, — улицы узкие… во иных улицах так тесно, что невозможно на телеге проехать, разве верхом».

    Полагают, что в средневековом Стамбуле насчитывалось 30—40 тыс. зданий, и в подавляющем большинстве это были деревянные одноэтажные дома, которые легко становились добычей пламени. С 1633 по 1698 г. город 21 раз подвергался опустошительным пожарам; только за два весенних месяца 1683 г. шесть пожаров уничтожили более 3 тыс. зданий. Власти пытались бороться с этой опасностью: с 1572 г. каждый домохозяин обязан был иметь лестницу, равную высоте своего дома, и бочку с водой, а в первой половине XVII в. предписывалось строить в столице дома и лавки только из камня и глины с минимальным использованием дерева. Однако и на протяжении всего следующего столетия стамбульские дома были большей частью деревянными.

    Руководство полицейской охраной столицы было разделено между высшими военачальниками: ага (командующий янычарским корпусом) ведал полицейской службой в собственно Стамбуле, капудан-паша — в Галате и районе Касымпаши, топчубаши (командующий артиллерией) — в Пере и квартале Топхане. Специальные полицейские чины асесбаши, которым подчинялись ночные сторожа кварталов, отвечали за безопасность в городе в темное время суток. Передвигаться по ночным улицам разрешалось только с фонарем в руке.

    В Стамбул стекалась вся информация о действиях казаков и положении на Запорожье и Дону. Османская столица, естественно, руководила борьбой с казачеством, разрабатывала ее стратегические планы, предпринимала регулярные попытки поссорить с казаками Варшаву и Москву и т.д. Из Стамбула в Очаков и Азов направлялись для гарнизонной службы янычары из секбан бёлю-клери и другие воины, поступали оружие, боеприпасы, провиант и жалованье. Из столицы же для участия в значительных операциях против казаков прибывали военачальники и дополнительные войска. Например, в 1643 г. «пришел… от турского Ибрагим-салтана из Царягорода на Дон в Роздоры Режеп-ага, а с ним пришли ка-фимской Ислам-паша да азовской Мустафа-бей, да Али-ага с турскими з большими и с крымскими, и со всеми нагайскими и черкаскими, и с азовскими с воинскими людьми, конные полем, а катаржные (служившие на каторгах — гребных судах. — Прим. ред.) яныченя и городовые Доном-рекою судами з большим и с мелким нарядом». Стамбул координировал антиказачьи действия нижнеднепровских, нижнедонских, крымских и кубанских крепостей и укреплений, эскадр и отрядов войск.

    В столицу доставляли пленных казаков, и некоторые из них подвергались там казни, а другие обращались в рабов. Иногда в Стамбуле устраивали «торжественные шествия» пленников перед султаном: прогоняли скованных атаманов и казаков, несли отсеченные казачьи головы, языки и ноги, «атаманские знамена, повернутые вниз», казачьи музыкальные инструменты и пр. В этот город в подарок Мехмеду IV в 1656 г. была доставлена голова донского атамана Павла Федорова (Чесночихина), попавшего в плен при неудачном штурме Азова и подвергшегося смертной казни. В Золотой Рог с триумфом вводились захваченные запорожские и донские суда, как выражался Эвлия Челеби, «с опущенными крестами их флагов».

    В 1638 г. для Мурада IV на Босфоре было устроено показательное «победоносное сражение» турецких судов с казачьими. Составленное тогда же описание передает следующую картину: «Эти лодочники и матросы (речь идет о турецких моряках. — В.К.), все аккуратно одетые, появляются с шайками[70] и карамюрселями (типы судов. — Прим. ред.), которые наполнены вооруженными войсками и которые они тянут на длинных канатах, и с семьюдесятыо-восемьюдесятью чайками, взятыми у казаков на Черном море. Когда они прибывают к Алайкёшку (где находится ставка султана. — В.К.), они представляют сражение между своими шайками и карамюрселями и чайками казаков. Они захватывают казачьи лодки, переворачивают их кресты и захватывают в плен людей, в то время как музыка неверных печально играет на трубах и органах[71] отступление. Мусульманские шайки тянут тогда на буксире чайки неверных и стреляют из своих больших мушкетов… Они (мусульмане. — В.К.) украшают свои суда множеством флагов, флажков и вымпелов и, проплывая, стреляют из пушек своих лодок».

    Каравеллы, галеоны и другие богато украшенные корабли, продолжает описание, тянут за собой 100 малых судов и, подходя к Алайкёшку, встречают там 5—10 судов «неверных», против которых вступают в «большой бой» с ревом пушек и дымом, застилающим небо. В конце концов турки, конечно, оказываются победителями, захватывают суда, пленных и добычу и тянут взятые чайки под всеобщие крики мусульман «Аллах! Аллах!».

    В столице базировались основные силы турецкого военно-морского флота, значительная часть которого с весны до осени действовала против казаков на Черном и Азовском морях. Поэтому запорожцы и донцы вполне правомерно связывали со Стамбулом любую османскую галеру, пришедшую в устья Днепра и Дона или встретившуюся в море[72].

    Главное адмиралтейство Османской империи (Терсане-иами-ре), известное как морской арсенал Касымпаша, занимавшееся строительством и оснащением кораблей, организацией судоходства и береговой службы и руководившее военно-морским флотом, располагалось на весьма значительном пространстве северного побережья Золотого Рога, между Галатой и Хаскёем. Глубина залива, в частности и у берега, укрытость от ветров и неприятеля, близость громадного города с его инфраструктурой и торгового порта обеспечивали едва ли не идеальные условия для работы адмиралтейства. Оно включало в себя огромную верфь, самую большую не только в Турции, но и во всем мире[73], и собственно штаб (командование) военно-морских сил.

    Арсенал Касымпаша был учрежден во второй половине XV в. по указу Мехмеда II, завоевателя Константинополя, и затем расширен в 1510-х гг. при Селиме I и особенно при Сулеймане I, правившем в 1520—1566 гг. Мехмед II разместил на берегу Золотого Рога много площадок («форм») для строительства судов, а в окрестностях — мастеров-судостроителей и специалистов по смежным ремеслам. Сулейман I увеличил «население» арсенала, водворив туда судостроителей из греков, армян и грузин, построил несколько зданий, зал совета для капудан-паши и мечеть[74].

    «Состоит оной (арсенал. — В.К.), — писал Луиджи Фердинандо Марсильи, основывавшийся на собственных наблюдениях и сочинении Хюсейна Хезарфена 1669 г., — в одной долгой галерии, покрытой шатром, вдоль по каналу (заливу. — В.К.), где мастеровые люди находятся в прикрытии, также и корабли, которые на доках, откуда их весьма легко можно спускать на воду… В арсенале находятся всякие припасы и материалы, потребные как к строению морских судов, так и к починке оных». Согласно Эвлии Челеби, арсенал имел 70 складов капудан-паши, пороховой склад и иные хранилища, «здание весел» (кюрекхане)[75]. Там же были морские казармы, «множество покоев для офицеров, караульных и мастеровых людей».

    В арсенале работали турецкие и отчасти зарубежные мастера-судостроители. Специалистами по железу были генуэзцы, по веслам — греки. В случае необходимости дополнительно призывались местные ремесленники. Арсенал обслуживали также рабы и заключенные. По Л.Ф. Марсильи, штат арсенала предусматривал 1364 человека для работы на верфи и вспомогательных судах и для караульной службы. Ш. Старовольский же указывал, что в Касымпаше не бывает меньше 4 тыс. узников, а число мастеров, «мастерских людей», приставов и воинских людей, «что караулят всех», определял в 36 тыс. человек. Для невольников арсенал держал «ужасную темницу» — тюрьму.

    Большинство военных судов османского флота создавалось и спускалось на воду именно в Касымпаше. Современники-наблюдатели насчитывали там от 120 до 150 площадок для строительства судов[76]. После поражения, которое турецкий флот потерпел в 1571 г. в сражении с объединенным европейским флотом при Лепанто, османы построили за одну зиму около 200 кораблей. В XVII в. размах кораблестроения упал: до середины столетия, согласно закону, строилось ежегодно 40 галер, а затем этот закон был забыт, и в отдельные годы в связи с нехваткой строительных материалов и даже рабочей силы с трудом удавалось спускать на воду больше 10 судов. Тем не менее стамбульский арсенал продолжал оставаться крупнейшей верфью империи. Оба столетия он использовался и для зимней стоянки части военного флота. В зимние месяцы корабли приводились там в порядок, а экипажи проходили обучение.

    Арсенал являлся одной из резиденций главнокомандующего флотом, капудан-паши, которого европейцы нередко называли капитан-пашой и которого старая французская энциклопедия характеризовала как «главного адмирала Турции», начальствовавшего также «над всеми приморскими землями, городами, замками и крепостьми», а во время пребывания в Стамбуле имевшего еще и «смотрение» за «благочинием в селах, по ту сторону порта и Канала Черного моря лежащих».

    «При входе в… галерию, — говорится у Л.Ф. Марсильи, — построен некоторой род светлиц, которые гораздо уски, но весьма долги по турецкому обыкновению. В сих пребывает морской генерал (капудан-паша. — В.К.). В сия-то светлицы за пять или за шесть недель до корабельного похода приходит оной ежедневно с главными своими офицерами для присмотру починки кораблей и для совета о всем, что касается до военного дела, также и для учинения росправы подчиненным, а напоследок для того, чтоб армея (морская. — В.К.) была вся всем запасена и имела бы все военные припасы».

    В арсенале пребывали второй и третий адмиралы османского военно-морского флота — терсане кетхудасы (кет-худа адмиралтейства, морского арсенала), занимавшийся «предуготовлением» кораблей и «всяких потребных вещей» для флота, и терсане агасы, являвшийся «наместником» капудан-паши при его отсутствии в столице.

    К северу от Галаты, на европейском берегу Босфора, располагался огромный артиллерийский арсенал Топхане («Пушечный двор») — главный литейный двор империи, отливавший со времен Сулеймана I основную часть орудий турецкой армии и флота. Русский современник замечал, что «места то пушашная: пушки тут выливают, а на плащаде тут, у моря, лежит пушак великих и малых многа есть». Кроме собственно «фабрики пушек», там работали оружейные, столярные и другие мастерские. Пушечные мастера и иные работники были многих национальностей, в том числе греки, грузины, абаза (абхазы и абазины). Большинство занятых в Топхане и проживало рядом с арсеналом, в квартале, тоже называвшемся Топхане[77].

    Обладая превосходной естественной гаванью, Стамбул, как и сейчас, имел замечательный порт в заливе Золотой Рог. Это было «совершенно безопасное пристанище», укрытое от северных и южных ветров и защищенное от неприятелей двумя укрепленными проливами — Босфором и Дарданеллами. Гавань простиралась от востока-юго-востока к западу-северо-западу и была характерна обширной акваторией. Длина гавани определялось в 4,2 мили (7,8 км), наибольшая ширина — в 5,3 кабельтова (около 1 км). Столь значительное пространство, по словам современника, могло в первой четверти XVII в. принимать сразу тысячу кораблей — свыше 500 больших судов и 500 галер. Русский путешественник позже дивился этому «пристанищу корабельному», собиравшему «со обоих морь (Черного и Средиземного. — В.К.) кораблей и каторг множество, каюков морских, больших и малых премногое множество».

    Гавань имеет глубину до 45 м и у причалов Им, что до сих пор позволяет швартоваться крупным судам. Жорж Фурнье замечал, что суда водоизмещением в 1,0—1,5 тыс. тонн могли там «втыкать нос в землю» и что когда за несколько лет до 1643 г. одно из судов, имевшее водоизмещение в 700—800 тонн, затонуло в стамбульской гавани у берега, место погибшего немедленно заняло другое судно[78]. Пологие берега гавани облегчали выгрузку и погрузку судов.

    Торговый порт Стамбула занимал оба берега Золотого Рога. На южном берегу от Бахче Капысы, поблизости от входа в залив, до Балата размещались причалы, принимавшие главным образом турецкие суда, которые занимались навигацией на Средиземном, Черном и Азовском морях и каботажем на Мраморном море и доставляли съестные припасы и товары из разных районов Османской империи. Черноморские суда разгружались в основном в Бахче Капысы, Эминёню и Ун Капани. Северный берег занимался портом Галаты (морские кварталы Каракёй и Топхане). С ХIII в. это был центр международной торговли, активно посещавшийся европейцами. В соответствии с получением так называемых капитуляционных прав там под своими флагами торговали в 1535—1619 гг. и с 1673 г. купцы Франции, с 1581 г. — Англии, с 1612 г. — Голландии и с 1617 г. — Австрии[79].

    На обоих берегах гавани содержались громадные производственные склады, жили и имели свои мастерские ремесленники, производившие всевозможные предметы и материалы, которые были необходимы для обслуживания и ремонта судов: мачты и реи, паруса, такелаж, конопать и т.д., проживали мастера и работные люди, специализировавшиеся на судовых работах[80].

    Стамбул вообще являлся крупнейшим мировым центром торговли, где, как замечал путешественник, было «всяких товаров и овощей бесчисленно», а «лавки и ряды зело дивно устроены». Город «перерезали» длинные и широкие торговые зоны, имевшие тысячи разнообразных заведений. Главными такими зонами выступали Галата, район южного порта (первая половина от Босфора), затем зона, перпендикулярно расположенная от упомянутого района до Гедикпаши, а далее «полосы» до Сарахане и Хасеки.

    В число важнейших городских рынков в XVII в. входили в районе южного порта Валиде Джами, Кючюкмустафа-паша, Айя Калы и Фетхийе Джами (Чаршамба Пазар), в Галате на побережье — Салы Пазары, Галата и Касымпаша и в глубине — Кулаксиз, в центре Стамбула ближе к Сералю — Тавук Пазары и затем в глубь города — Бит Пазары, Бююк Караман, Алипаша, Карапом-рюк и Эдирне Калы, ближе к мраморноморскому побережью — Эзир Пазары, Аврет Пазары, Мачунчу и Сулу Монастир, на краю Стамбула — топкапы, на азиатском берегу Босфора — рынок Ускюдар. Главными местами торговли были кварталы Махмуд-паша и Баезид и два бедестана — крытых рынка дорогих вещей.

    Из портовых районов наибольшая торговая активность наблюдалась на южном берегу Золотого Рога, примыкавшем к султанскому дворцу и названным четырем главным торговым местам. Весь этот берег был занят лавками и складами торговцев, перекупщиков и посредников. Таких заведений было немало и на северном берегу, где, кроме того, работали многочисленные кабачки (таверны), доставлявшие Галате «неприятную известность» (их содержали для судовых экипажей местные греки и евреи). В Стамбуле функционировали два главных рыбных рынка — в основной части города и в Галате. Перепись 1638 г. зафиксировала в столице 3 бедестана и 997 караван-сараев. По сведениям Эвлии Челеби, в середине XVII в. в городе насчитывалось более 15 тыс. крупных торговцев, владевших почти 32 тыс. магазинов, лавок и торговых складов, и 65 корпораций мелких торговцев, которым принадлежало более 14 тыс. лавок.

    Конкретное представление о содержании и размахе стамбульской торговли дают описания бедестанов, сделанные современниками. «Надо иметь тысячу глаз, — замечал львовский армянин Симеон Лехаци о Новом бедестане конца 1600-х гг., — чтобы смотреть и наслаждаться красотой тканей, золотыми и серебряными сокровищами, драгоценной парчой, разнообразным оружием, бесценными щитами и стальными мечами, каменьями, вправленными в кинжалы, превосходными луками, ножами с рукоятками чистого золота или усыпанными драгоценными каменьями, не говоря уже о златотканых материях — атласе, бархате, камке, плюше, разнообразной пестрой тафте, шерстяных тканях, плащах, а также драгоценных камнях, крупных жемчужинах, благородных каменьях и еще многих невиданных и редкостных вещах, которых в мире не найдешь, а здесь их полным-полно, и продаются [они] во множестве и изобилии, и какого товара ни пожелают — там найдут».

    Бедестан разделялся на отделы. В одном из них «были золотых дел мастера, ювелиры и другие искусные и сведущие ремесленники, каких в других странах вовсе не встретить, ибо о чем бы ни помыслил человек, чего бы ни пожелало его сердце, он там у них найдет. И изумруды и рубины величиной с яйцо, алмазные перстни и чаши, и не знает человек, что ему купить или на что смотреть». Другой отдел составляли лавки «одеяльщиков, книгопродавцев, золотопрядов и другие различные лавки», еще в одном находились «шапочники и мастера финджанов (бокалов, чаш. — В.К.)», а «немного дальше каменные магазины, где продают дорогие благородные сукна, франкский кармазин, семьдесят либо сто мотков ниток, бархат, разнообразные сукна и прочее».

    Симеон Лехаци упоминал и Старый бедестан, где «также были разнообразные шелковые ткани, материи и сосуды, лошадиные седла, удила, уздечки, стремена — все из позолоченного серебра, украшенные резьбой и золотыми нитями, оправленные каменьями и жемчугами, дорогие и редкостные, каких нигде не сыщешь. В другом месте сидят шатерники, и [у них] много дорогих шатров и сундуков из дерева кипариса».

    Стамбул представлял собой самый большой невольничий рынок Средиземноморья и Европы. «Есть зело трудно познати, — писал наблюдатель начала 1670-х гг., — число совершенное неволников, которые продаются по вся годы, понеже иногда болшее, иногда меншее по щастию татар, которого имеют иногда болше, иногда менше в их войне; но толко по выписям таможни константинополской может знатися, что бывают приведены по всякой год болши дватцати тысящь, из которых болшая часть жен и младенцев…»

    Главнейшим торжищем рабов был Ясыр Пазар — один из важнейших отделов Нового бедестана. Там, свидетельствовал Симеон Лехаци, продавались многочисленные и разноплеменные христианские пленники. «Старики и старухи сидят; девочек и мальчиков, юношей и красивых женщин глашатаи, взяв за руки, показывали и продавали как лошадей либо мулов, а других собирали в каком-нибудь месте или на площади подобно отаре овец. Покупатели открывали лица и грудь молодых девушек и ощупывали с ног до головы все их тело, чтобы у них не оказалось чесотки, язвы либо других ран. А они стояли тихо и безмолвно; которые приглянутся, их и покупали и, отняв у отца с матерью и разлучив с сестрами и братьями, увозили к себе домой. При виде всей этой причиняющей боль скорби, какой я никогда не видал, у меня разболелась голова, затрепетало мое сердце, возмутилась душа моя, и все существо мое содрогнулось».

    Вторым важным местом продажи и покупки невольников был специализированный женский рынок Аврет Пазары, располагавшийся на бывшем византийском форуме Аркадия.

    Столица являлась не только крупнейшим торговым, но и производящим, ремесленным центром империи. В середине XVII в. в городе насчитывалось более 23 тыс. мастерских с 80 тыс. трудившихся там ремесленников. Галата специализировалась на производстве снастей, парусов и многих других разнообразных материалов и припасов, необходимых для ремонта и содержания судов. На южном берегу Золотого Рога свои многочисленные мастерские имели плотники, конопатчики, производители пеньковых канатов, такелажа и парусов. В 1630-х гг. в Стамбуле работали 45 компасных мастеров с их 10 мастерскими, 15 мастеров и 8 мастерских по изготовлению географических карт и множество других мастеров, связанных с морем и флотом.

    Стамбул был главным производителем отличного оружия и военного снаряжения — ружей, копий, ятаганов, кинжалов, щитов, шлемов и др. В империи и за ее пределами, кроме того, славились великолепные изделия стамбульских ювелиров, граверов, чеканщиков и кожевников, высококачественные ускюдарские шелковые, бархатные и парчовые материи. В XVII в. в столице действовали 36 цеховых организаций оружейного производства, 35 — кожевенного, 19 — швейного, 44 — строительного, 29 — булочного и кондитерского.

    Делами города постоянно занимались великий везир и Диван (государственный совет), но непосредственно городскую администрацию возглавлял каймакам (наместник. — Прим. ред.), имевший помощников и других чиновников. Префект столицы шехир-эмини ведал строительством и ремонтом зданий, благоустройством и снабжением города водой; префекту подчинялся главный архитектор мимарбаши. Кади (судьи. — Прим. ред.) первым из которых являлся судья собственно Стамбула, занимались судопроизводством, руководили инспекторами торговых и ремесленных корпораций и нахибами — главами административных единиц, на которые разделялись Галата и Ускюдар, а также пригород Эйюб.

    В рассматриваемое время Стамбул представлял собой гигантскую агломерацию и разделялся водным пространством на три части: собственно Стамбул, на обширном мысу между Золотым Рогом и Мраморным морем, Галату и Перу на северном берегу Золотого Рога и Ускюдар на азиатской стороне, при соединении Босфора с Мраморным морем[81].

    Самой населенной частью с подавляющим большинством жителей-турок была первая — исторический Константинополь. «Именно здесь, в старой части города, — отмечает Ю.А. Петросян, — сложился политический, религиозный и административный центр империи. Здесь находились резиденция султана, все правительственные учреждения и ведомства, важнейшие культовые сооружения… в этой части города по традиции, сохранившейся с византийских времен, располагались крупнейшие торговые фирмы и ремесленные мастерские… В эпоху Средневековья, да и позже, в XIX в., турки считали настоящей столицей империи не весь огромный городской комплекс, а только этот район…»

    Резиденцией османских монархов был дворец Топкапы (в переводе «Пушечные ворота»), или, как его называли в Европе, Сераль (от турецкого «сарай» — дворец), расположенный на высоком холме на оконечности стамбульского мыса и буквально нависающий над водами Мраморного моря, с прекрасным видом на все основные части города, пролив и море.

    В Топкапы, пишет Эдмондо Де Амичис, жили 25 султанов, а династия Османов достигла апогея своего величия. «Там была голова империи и сердце ислама; это был город в городе, величественная цитадель с многочисленным населением под защитой целой армии… здесь потрясали в воздухе огромным мечом, сверкавшим над головами ста народов, сюда в продолжение трех веков встревоженная Европа, недоверчивая Азия и испуганная Африка обращали свои взоры, как на дымящийся вулкан, угрожающий целому свету».

    Топкапы составлял комплекс дворцов, культовых, жилых, административных и хозяйственных помещений, утопавший в садах и окруженный крепостной стеной с башнями, на которые были водружены пушки. Сооружение комплекса началось в 1466 г. и продолжалось до первой четверти XIX в. После построения первых зданий, главным из которых являлся дворец Чиниликёшк, в Топкапы переехал Мехмед II, а с правления Сулеймана I там размещался и весь двор падишаха. В 1635 г. был воздвигнут Ереванский дворец и через несколько лет — Багдадский дворец, названные так в ознаменование взятия османами соответствующих городов, в 1660-х гг. — здание гарема и ряд служебных помещений[82]. Султанский дворцовый сад, которому особенное внимание уделял Сулейман I и который во времена Эвлии Челеби обслуживали 8 тыс. садовников, по уверению названного современника, не имел себе равных в мире.

    Все государственные дела, указывает Ю.А. Петросян, решались на территории Топкапы, в этом «подлинном средоточии светской и духовной власти империи». «В первом дворе Топкапы расположены были управление финансами и архивами, монетный двор, управление вакуфами (землями и имуществом, доходы от которых шли на религиозные или благотворительные цели), арсенал. Во втором дворе находилось помещение Дивана… здесь же помещались султанская канцелярия и государственная казна. В третьем дворе находились личная резиденция султана, его гарем и казна». До середины XVII в. в Топкапы размещалась также канцелярия великого везира (с этого времени его местопребыванием стал дворец, сооруженный рядом с Топкапы). В непосредственной близости от комплекса находились казармы янычарского корпуса.

    Галата, бывшая генуэзская колония, включенная в состав османской столицы, впоследствии значительно расширилась за счет возникновения арсеналов Касымпаши и Топхане с их кварталами и являлась крупнейшим и богатейшим торговым районом, центром морской торговли и производства всего необходимого флоту. К северу от Галаты, подальше от Золотого Рога, размещалась Пера (название означает «по ту сторону»), также бывшее итальянское владение и богатый купеческий район. С середины XVII в. там находились резиденции иностранных посольств. Впоследствии торговая Галата и аристократическая Пера образовали стамбульский район Бейоглу.

    Азиатскую часть города, возникшую на месте византийского Хрисополя и располагавшуюся амфитеатром на склоне горы Булгурлу, европейцы называли Скутари, а турки Ускюдаром (от персидского слова, означающего «вестник, посол»). Русский пленник XVII в. именует ее «селом Великая Шкутарь», которое стоит «за морем против царьского дворца», и, предположительно, такое название поселение имело и у казаков. Это был начальный и конечный пункт торговых караванов, ходивших в Малую Азию, Персию и Индию, со множеством постоялых дворов, базаров, лавок и складов. Там размещались летний дворец султана, дворцы сановников, роскошные сады и мечети, самой крупной из которых являлась Михримах Джами, или Бююк Джами (Большая мечеть), построенная в XVI в. по желанию Михримах, дочери Сулеймана I и султанши Роксоланы. В Ускюдаре находилось огромное мусульманское кладбище: все знатные турки хотели быть похоронены на азиатской земле, на которой стоят Мекка и Медина.

    С северо-западной стороны собственно Стамбула, в конце Золотого Рога, выходя на его побережье, росло предместье Эйюб. При Эвлии Челеби это был «густонаселенный и процветающий район города с садами и виноградниками», имевший около 9800 зданий и рынок, где насчитывалось 1085 лавок и можно было «приобрести бесчисленное множество различных товаров» и «восхитительные на вкус йогурт и каймак». Район получил название в честь знаменосца пророка Эйюба Ансари, похороненного, как считают мусульмане, в этом месте. Тамошняя мечеть Эйюб Джами стала первой мечетью, построенной османами после взятия Константинополя и превратившейся затем в место коронования султанов. «Каждую пятницу, — отмечал Эвлия, — многие тысячи людей приходят на могилу святого Абу Эйюба, а рынок при этом приобретает море покупателей».

    Наконец, упомянем мраморноморское предместье Стамбула, возникшее у древнего замка Едикуле (Семибашенного) и известное своими скотобойнями и сотнями кожевенных мастерских. Сам замок при взятии Константинополя был разрушен, но затем восстановлен, правда, только с четырьмя башнями, самая большая из которых имела в высоту 63 м. В XVI—XVII вв. это была «стамбульская Бастилия» — одна из самых страшных тюрем Османской империи, предназначавшаяся для государственных преступников и врагов ислама; в Едикуле задушили семь свергнутых султанов[83]. Одна из башен, ближе к бывшим Золотым воротам Константинополя, служила местом пыток и казней, а в замковый «Колодец смерти» бросали головы казненных[84].

    Сделаем выводы:

    1. Босфор, знаменитый в истории, уникальный по красоте и сравнительно небольшой пролив, имел природные особенности, чрезвычайно усложнявшие его прохождение. Вместе с тем при доскональном знании пролива, попутном течении и благоприятной погоде казаки вполне могли его преодолевать.

    2. Гористые и крутые берега Босфора не благоприятствовали высадке неприятельских десантов, но для казаков, которым не требовались специальные высадочные средства, и это не являлось серьезным препятствием.

    3. Населенные пункты Босфора составляли единый комплекс со Стамбулом и входили в богатейший центральный район Османского государства. Они играли важную роль в обслуживании турецкого флота и обеспечении мореплавания, имели много дворцов султана и столичной знати и прочие ценности и рассматривались казаками как неприятельские селения.

    4. Стамбул, с 1457—1458 гг. являвшийся столицей империи, обладал необыкновенно выгодным стратегическим и экономическим положением и быстро превратился в огромный «город-монстр», крупнейший политический, религиозный, военный и торгово-ремесленный центр. Там пребывали султан, высшие правительственные учреждения и верховное командование вооруженных сил, располагались главное адмиралтейство, крупнейшая верфь и самый большой артиллерийский арсенал, базировались основные силы флота. Стамбул был организатором и руководителем борьбы с казачеством. Вполне понятно поэтому, что казаки рассматривали османскую столицу как средоточие зла.


    Глава III. НАЧАЛО БОСФОРСКОЙ ВОЙНЫ

    1. Дорога через море

    Перед тем как рассмотреть первые известия о появлении казаков у Босфора, бросим взгляд на пути плавания по Черному морю. Это поможет нам конкретнее представить, каким образом запорожцы и донцы оказались в названном месте и регулярно приходили туда в продолжение нескольких десятилетий.

    Тогдашние, да и более поздние мореходы не могли не учитывать направления и силу морских течений. Основное течение Черного моря опоясывает всю его акваторию кольцом параллельно побережью, отличается большой устойчивостью и направлено против часовой стрелки. Оно отмечается на расстоянии 1,6—4,8 мили (3—9 км) от берега, имеет ширину в 30—50 миль (56—93 км) и значительную скорость — от 0,6 до 1 узла (1,1—1,8 км в час), а иногда и гораздо больше, до 3 узлов. Струя, идущая вдоль северного побережья моря, становится сильнее летом и осенью, а южночерноморская струя — зимой и весной.

    Кроме того, в центральных областях моря, в его восточной и западной части, имеются два обширных круговорота, так называемые «очки Книповича» (по фамилии морского исследователя Н.М. Книповича), в которых течение также идет против часовой стрелки, но имеет меньшую скорость — от 0,1 до 0,3 узла (0,2—0,5 км в час), иногда до 0,5 узла. Восточный круговорот отделяется от основного потока юго-восточнее Крымского полуострова, на долготе Судака и Феодосии (бывшей Кафы), идет на юг и сливается с основным течением у побережья Анатолии, в районе Синопа. Западный круговорот отходит от основного потока у берегов Анатолии, у мыса Керемпе (приблизительно на меридиане Ялты), идет на север и соединяется с основным течением западнее южной оконечности Крымского полуострова. Таким образом, от Крыма к Анатолии и обратно существуют встречные течения.

    Наконец, течение от Крымского полуострова на запад разделяется на два: северо-западное направляется к Одессе, а юго-западное к Варне.

    В зависимости от плавания по течению или против него ход судна ускорялся либо замедлялся. Основное течение Черного моря давало суточное прибавление (убавление) до 23 миль (43 км), что за неделю плавания могло составлять 161 милю, или приблизительно 300 км. Следовательно, для экономии времени суда должны были ходить вокруг Черного моря так же, как и основное течение, против часовой стрелки: от Керченского пролива мимо Крымского полуострова и вдоль берегов Румелии к Босфору, а обратно — вдоль побережья Анатолии и Кавказа.

    Но еще в глубокой древности был открыт кратчайший путь поперек Черного моря от мыса Карамбия (ныне Керемпе) в Пафлагонии до мыса Криу Метопона («Бараньего лба», — ныне Аю-Даг, Ай-Тодор или Сарыч) в Крыму, дававший громадную экономию расстояния и времени. Между Керемпе и Сарычом 142 мили (263 км), которые древние суда проходили за 1—3 суток. Этот путь активно использовался и в дальнейшем.

    Ш. Старовольский в 1628 г. утверждал, что запорожцы будто бы «не решаются идти в открытое море, но плывут у правого (румелийского. — В.К.) берега, опустошают Бессарабию, а также земли Фракии». Утверждения о почти исключительно прибрежном плавании казаков можно встретить и в новейшей литературе. Так, Л.Г. Шолохов пишет, что донцы и запорожцы плавали «почти всегда в виду берегов», хотя через несколько строк сообщает, что казакам «приходилось пересекать открытую часть Черного моря» от Крыма к Анатолии. Ошибочное мнение Ш. Старовольского, очевидно, проистекало из сведений о постоянных нападениях казаков на прибрежные пункты, а также из недостаточного знания морского дела вообще и казачьего в частности: только глубоко сухопутный человек, каким являлся польский современник, мог полагать, что в море пускались лишь те казаки, которые были готовы «переносить его зловоние».

    Маршруты казачьих плаваний пока еще никто специально не изучал. Материалы же источников заставляют напрочь отвергнуть всякие рассуждения о «нерешительности» казаков, их «боязни» или «неспособности» оторваться от берега и т.п. Запорожцы и донцы использовали наиболее целесообразные пути достижения цели. Что касается ударов по Босфору, то сечевикам удобнее всего было идти по течению вдоль побережья Румелии. Так, собственно, постепенно и приближались к проливу казачьи нападения: сначала на более близкие пункты этого побережья, затем на все более дальние. Из последующего рассмотрения набегов мы увидим, что казаки шли в сторону Прибосфорского района и к Босфору вдоль берегов Румелии в 1612, 1620, 1621 гг., перед первым и третьим нападениями на пролив 1624 г., в походе 1629 г.

    Протяженность современных рейсов Херсон — Стамбул (с заходом в Одессу) в 428 миль (792 км) и Одесса — Стамбул (без захода в другие порты) в 342 мили (633 км)[85] дает примерное представление о расстоянии, которое приходилось покрывать казакам, вышедшим из Сечи, прежде чем напасть на Босфор[86]. По свидетельству Г. де Боплана, запорожцы достигали Анатолии «в 36 или 40 часов». Это единственный на сегодня источник, по которому можно приблизительно определить скорость казачьих судов. Расчет, исходящий из названного времени и упомянутого расстояния от Херсона до Стамбула (оно, правда, предусматривает заход в Одессу, но и Сечь располагалась не на морском побережье, а Анатолия у Г. де Боплана — это скорее всего не само ее начало на азиатском берегу босфорского устья), дает скорость в 10,7—11,9 узла (19,2—22 км в час), или в среднем 11,3 узла (20,6 км в час)[87], что намного превышало скорость тогдашних турецких военных и торговых судов[88].

    Донским казакам при осуществлении набегов к Босфору вместе с запорожцами, но на своих собственных судах, еще надо было проделать очень значительный путь из устьев Дона к Днепровскому лиману или какой-либо точке, расположенной в северо-западном «углу» моря. Современный рейс от Ростова-на-Дону до Керчи, затем вокруг Крымского полуострова в Евпаторию (бывший Гёзлев) и далее до Одессы имеет протяженность в 566 миль (1047 км). Если исходить из «боплановской» скорости, то этот путь донцы могли преодолеть за 48—53 часа, которые и следует прибавить к 36—40 «запорожским» часам. В результате получается, что донцам для нападения на Босфор северо-черноморско-румелийским путем требовалось от 3,5 до 4 суток непрерывного хода. Действительное же время, в течение которого донские казаки могли подойти к Босфору, несомненно, было больше хотя бы потому, что после продолжительных переходов экипажам требовался отдых, подчас мешала неблагоприятная погода и пр.[89].

    Путь к Босфору от Керченского пролива вдоль кавказского и затем малоазийского побережья шел против основного черноморского течения и был почти в два раза длиннее: протяженность современного рейса Ростов — Керчь — Трабзон — Стамбул (без захода в другие порты) составляет 1102 мили (2039 км).

    Из-за больших расстояний и практических потребностей казакам, отправлявшимся к Босфору, часто приходилось избирать более короткие маршруты плавания, пренебрегая выгодами, возникавшими от использования попутных течений. В этом не было ничего необычного, поскольку против течения требовалось ходить, например, во время плаваний запорожцев на Дон вдоль Крымского полуострова, донцов и запорожцев по Керченскому проливу в Азовское море, донцов к кавказскому побережью, а также при возвращении домой вверх по течению Днепра и Дона. Впрочем, так поступали и все другие мореходы: еще в древности суда ходили из Дуная к Керченскому проливу, а турки плавали не только от Босфора к Трабзону и кавказскому побережью, но, естественно, и обратно.

    Маршруты казачьих походов поэтому были самые разные. Мы увидим, что казаки использовали кратчайший путь поперек Черною моря: в 1630 г. они явились к берегам Анатолии из района Кафы, а в 1659 г. действовали под Кафой и Балаклавой и потом оказались близ Синопа. Запорожцы и донцы ходили вдоль малоазийского побережья не только по течению на восток (например, в 1616 г. от Самсуна к Трабзону), но и против течения на запад: в 1630 г., напав на Инеболу, затем действовали близ «Легра» (скорее всего — Эрегли), в 1651 и 1659 гг. совершали нападения, плывя вдоль Анатолии в западном направлении. В 1625 г. казаки от Трабзона пришли к Кафе (или Гёзлеву), а в 1622 г., похоже, напротив — от Балаклавы явились к Трабзону. В.Д. Сухорукое предполагает, что в 1652 г. донцы от Крыма направились прямо к Босфору, а Юзеф Третяк считает, что в 1615 г. запорожцы пошли к Малой Азии напрямую, по середине моря. Если верить Раффаэле Леваковичу, то в 1625 г. казаки от Керченского пролива двигались к Синопу, «огибая Малую Азию».

    Запорожцы и донцы, таким образом, не «абсолютизируя» роль течений, могли подходить к Босфору с любых направлений и точно так же имели возможность уходить от него в разных направлениях. Сечевики после набегов в сторону Босфора обычно возвращались домой вдоль побережья Румелии, т.е. против основной струи течения, как было, в частности, в 1615 и 1625 гг. Без сомнения, использовался и короткий путь через Черное море к Крыму с последующим движением запорожцев на запад к устью Днепра, а донцов — на восток к Керченскому проливу и Азовскому морю (так было, очевидно, в 1651 г.).

    Некоторое «вспоможение» казакам в их плавании против течения оказывала циркуляция воздушных масс: летом на Черном море преобладают северо-западные, западные и юго-западные ветры, у побережья Анатолии северо-западные. Но поскольку главным движителем чаек и стругов являлись весла, а парус играл вспомогательную роль, основную надежду казаки возлагали на собственные силы, выносливость, решимость и мореходные навыки.

    Мы уже говорили о том, как исторически запорожцы приближались к Прибосфорскому району, однако украинские казацкие летописи утверждают, что сечевики впервые подошли туда не со стороны Румелии. Эти летописи приписывают запорожскому гетману Богданко (Федору Богдану, князю Богдану Михайловичу Ружинскому), одному из знаменитых казачьих вождей XVI в., грандиозный поход вокруг всего Черного моря, успешные нападения на Трабзон, Синоп и даже район Стамбула.

    В приложенной к «Летописи Самовидца» «малороссийской хронике», которая носит название «Собрание историческое», говорится о времени правления короля Стефана Батория: «Многие войни они (запорожцы. — В.К.) с татарами на земли, а с турками на Чорном море имели; и в то же время Азию, нападши, на тисячу миль своевали и город Трапезонт достали и висекли, а Синопе из основания разорили, и под Константинополем немалие взяли користи». В помещенной там же еще одной хронике, составленной в XVIII в. и называющейся «Краткое описание Малороссии», между событиями 1574 и 1577 гг. есть запись: «В то время козаки, напавши в Азию, на 1000 миль повоевали, Трапезонт взяли и изсекли, Синоп до фундаменту опровергли и под Константинополем користи побрали».

    Почти дословно такая же информация, как в «Собрании историческом», содержится в летописи Григория Грабянки, «Летописце, или Описании кратком знатнейших действ и случаев», но с указанием на 1576 г., в «Краткой летописи Малые России с 1506 по 1776 год» и других сочинениях XVIII в. Очевидно, этот же поход имеет в виду А.И. Ригельман, кратко указывающий, что в последней четверти XVI в. запорожцы «на лодках своих… так далеко по Черному морю заезжали, что и близ Царягорода были».

    В трудах некоторых старых украинских историков встречаем и более подробные описания интересующей нас экспедиции. Согласно автору второй половины XVIII в. Г.А. Полетике, в 1577 г. 5 тыс. запорожцев действовали на лодках у берегов Крыма, а затем предали огню и мечу Синоп, Трабзон и «многие местечки» турецкие. Далее (по контексту — в конце 1570-х гг.) украинские казаки совершили сухопутный поход через Дон и Кавказ в Анатолию, а через нее к Босфору, где разорили предместья Стамбула, затем прошли в Болгарию, Молдавию и на Украину. В описанных действиях участвовали и запорожские лодки; на них, а также на захваченных у турок судах казачье войско переправилось через Босфорский пролив. Во время похода донские казаки «приняли гетмана и войско его дружелюбно и сделали им все походные вспоможения, а паче переправою войск на судах за реку Дон, а после за реку Кубань». «Всевозможное пособие» запорожцам оказали в походе и болгары.

    Известный украинский историк XIX в. Н.А. Маркович излагал события следующим образом. В середине 1570-х гг. упомянутые 5 тыс. запорожцев под начальством войскового есаула Нечая вышли в лодках в море, пристали к Гёзлеву и Кафе и в ожидании подхода сухопутного войска Б. Ружинского, шедшего в Крым и потом через этот полуостров, заперли обе гавани. Подойдя, гетман с суши, а Нечай с моря осадили Кафу, взяли ее в короткое время штурмом, разграбили город и вырезали жителей, кроме 500 пленников обоего пола. Затем, по заключении мира с крымцами, гетман вернулся на Украину, приказав своим «морским войскам» «навестить те города турецкие, где производилась торговля русскими пленниками, напасть на Синоп и на Трапезонт и освободить оттуда своих единоверцев».

    В это время дунайские христиане, которых беспрестанно тревожили турки, обратились к польскому королю с просьбой о помощи, и он «дал гетману повеление сделать сильный набег на земли турецкие, от Польши отдаленные». Гетман направил на море Нечая с 3 тыс. запорожцев, а сам с войском пошел через северопричерноморские степи к Земле донских казаков. Последние, как уже указывалось, оказали дружественному походному войску всевозможную помощь. Проходя далее земли черкесов, гетман не предпринимал против них никаких враждебных действий и был пропущен удивленным местным населением не только мирно, но даже с дружелюбной продажей войску скота и съестных припасов.

    «За Кубанью, — говорит Н. А. Маркович, — гетман открыл военные действия против народов, туркам подвластных, и начал предавать огню и мечу всю страну. Запорожцы между тем, крейсируя близ ее берегов, разоряли прибережные селения. Не ожидая этих нападений и не приготовясь к обороне, народ разбегался. Таким образом гетман, проходя всю Анатолию, пришел к Синопу и Трапезонту, выжег и ограбил их предместия; потом двинулся к Царьграду и подошел к проливу Константинопольскому. Турки спасались в город чрез пролив; разграбив берег азиатский у Черного моря, козаки переправились в Европейскую Турцию и вступили в Булгарию, уверив болгар, что как единоверцы они им вредить не станут. Гетман воспользовался всеми возможными пособиями от жителей, был ими провожаем до Дуная и тут же получил от них известие, что турки, нападавшие на Сербию и другие христианские банатства (владения. — В.К.), возвратились скоропостижно и направили путь свой к Адрианополю».

    Далее гетман, переправившись через Дунай между Варной и Силистрой, вступил в Молдавию, неожиданно на рассвете напал на Килию и взял ее приступом, вырезал турок и армян и, мстя за погибшего от османских рук своего предшественника гетмана Григория Свирговского, разграбил город, сжег его до основания и «возвратился в отечество».

    У некоторых других историков упоминаются дополнительные детали, связанные с этим походом. В частности, в составе казачьей добычи называются 100 медных пушек или сообщается о смерти Б. Ружинского: в устье Днепра он взял Аслан-городок (Ислам-Кермен), применив подкоп под крепостную стену, но сам погиб при взрыве мины.

    Большинство авторов датирует экспедицию несколько неопределенно, однако в согласии с казацкими летописями — временем правления Стефана Батория. Авторы XX в. почему-то предпочитают 1575 г., хотя это был период польского междуцарствия — между Генрихом Валу а (1574) и Стефаном Баторием (правил в 1576—1586 гг.). В.В. Мавродин относит поход к осени 1575 г., невзирая на то что осеннее время было не самым благоприятным для «черноморской кругосветки».

    Польский историк Михал Глищиньский утверждает, что, «обойдя вокруг Черное и Азовское моря и наведя ужас на все живущее по тем берегам, храбрый Богданко возвратился на родину, исполненный почти гомерической сплавы». В самом деле, слава должна была быть громадной, поскольку, как отмечает один из авторов, казаки в этом походе поставили «целый ряд рекордов»: впервые обошли большую часть черноморского побережья, впервые пересекли поперек Черное море и достигли его южных берегов, впервые появились у стен Трабзона и Синопа. Добавим, что в первый раз казаки совершили и набег на Босфор, в район, непосредственно примыкавший к столице Османской империи, «почти до ворот Константинополя».

    Но был ли в действительности этот поход, столь грандиозный по протяженности маршрута и продолжительности времени, по численности участников и совершенно ошеломительному успеху, состоявшийся в столь раннее время, имеющий большой хронологический разрыв с последующими казачьими набегами на Анатолию и ни разу не повторенный казаками в таком масштабе даже в период апогея морской войны?

    Большинство современных историков отвечает на этот вопрос отрицательно, однако многие украинские, польские и русские авторы признавали, а некоторые и до сих пор признают поход реальным событием. Среди них можно назвать таких известных ученых, как Д.И. Эварницкий и В.В. Мавродин. Последний, впрочем, полагает, что поход был не вокруг Черного моря, а из Днепра к Синопу и оттуда к Трабзону и Босфору. Один из морских историков утверждает, что в 1576 г. запорожцы совершили свой первый морской поход — «ходили от Днепра по всему Черному морю — к Дунаю, Евпатории, Кафе (Феодосии), Синопу и Трапезунду», но почему-то не упоминает район Босфора и не замечает, что первый поход вряд ли мог охватить столь огромную акваторию. Ю.П. Тушин пишет, что казаки в 1575 г. захватили Трабзон и Синоп и дошли до Стамбула, но вслед за тем отчего-то соглашается с польским известием о том, что до 1614 г. Синоп не подвергался никакой опасности[90].

    У Ю.М. Ефремова, отметившего, что «невольно возникает сомнение в подлинности столь успешного и грандиозного по масштабам похода» и «недоумение перед фактом, что все это сошло казакам с рук, не вызвало ответных действий могучей Османской империи», имеются на этот счет некоторые соображения. «Если все же эти события подлинные», то причины, почему не ответил Стамбул, надо искать «во внешнеполитической ситуации, сложившейся в… Средиземном море. Там после сокрушительного поражения турецкого флота в битве у Лепанто… Османская империя напрягала все свои силы в беспощадной войне с Испанией, Венецией, Генуей и Папским государством… Момент для казацкого набега был выбран исключительно удачно. Все наличные военные корабли Турции были задействованы на средиземноморском театре военных действий… Послать в Черное море было Турции попросту нечего. Да и удар был слишком неожиданным».

    Сюжет с экспедицией 1570-х гг. еще не подвергался в литературе основательному изучению. Первое, что обращает на себя внимание, это отсутствие упоминаний о походе в известных документальных источниках, современных или хотя бы относительно близких по времени к рассматриваемому событию.

    Правда, литовский великий канцлер князь Альбрехт Станислав Радзивилл в одной из записей своего дневника в 1635 г. заметил, что казаки в прошлом «к турецким городкам ходили, грабили, жгли и чайками под самый Стамбул подходили, до такой степени, что как бывший турецкий цесарь Солиман, так и нынешний безопасно в Константинополе сидеть не могли». Однако ближайшим предшественником тогдашнего султана Мурада IV, который носил бы имя Сулейман (Солиман), был знаменитый Сулейман I, правивший, как указывалось, в 1520—1566 гг., т.е. значительно раньше экспедиции 1570-х гг., а за ним царствовали Селим II (1566—1574) и в эпоху Стефана Батория Мурад III (1574—1595). Таким образом, информация А.С. Радзивилла «повисает в воздухе». Если же предположить, что канцлер ошибочно вместо «Селим» написал «Солиман», то и тогда придется отнести поход в добаториевские времена, что делает его маловероятным.

    Д.И. Эварницкий, говоря о походе, среди прочего ссылается на «Гвагнина», но этот итальянский современник, граф Алессандро Гваньини, служивший и умерший в Польше, в своей хронике, которая увидела свет в 1578 г., напротив, рассуждал о том, что казаки, будь они больше по численности, могли бы повторить древнерусские походы на Царьград: «Да и сегодня едва ли то же не, делали бы казаки, если бы их было так много».

    В 1597 г. Иоаким Вельский, переделав и дополнив хронику своего отца Мартина Вельского, издал собственную «Хронику польскую» и в ее главе «О казаках»[91] повторил мысль А. Гваньини, не изменив ее никакой фактической поправкой: «Кажется, что и теперь козаки отважились бы на это, если бы их было побольше».

    Материалы, связанные с венецианскими планами удара по Стамбулу в конце XVI в., в которых главная роль отводилась казакам и которые будут рассмотрены в конце нашей книги, не упоминают уже имевший место казачий набег на Босфор. Письма и речи С. Жолкевского 1610-х гг., связанные со знаменитым синопским разгромом, о котором пойдет речь вслед за данным сюжетом, утверждают, что до 1614 г. берега Синопа и Трабзона не тревожились никаким неприятелем со времен турецкого завоевания. Мустафа Найма говорил о том же набеге на Синоп как о первой казачьей акции в этом районе: «Казаки, которые до сих пор, спускаясь в небольших лодках на Черное море, привычны были грабить приморские и расположенные на берегах Дуная селения, в этом году… неожиданно напали на крепость Синоп, лежащую на анатолийском берегу…»

    Наконец, письмо кошевого атамана Ивана Сирко упоминает казачий поход 1575 г., однако объектом набега называет только Крымский полуостров: «… року (года. — В.К.) 1575 Богданко з козаками Крим воевал и плюндровал (опустошал. — В.К.)…» Не добавляет уверенности в реальности «черноморской кругосветки» и то обстоятельство, что ее маршрут был постоянно противоположен направлению морских течений, хотя и возможен в принципе.

    Сказанное заставляет с недоверием относиться к сообщениям летописей о масштабной экспедиции 1570-х гг., затронувшей и район Босфора.

    Через несколько десятков лет, в 1614 г., произошло событие, получившее известность в Европе, произведшее ошеломляющее впечатление в Стамбуле и вызвавшее ужас в окружении султана: казаки взяли приступом, разгромили и сожгли Синоп. М.Н. Тихомиров называет это нападение «крупнейшим событием начала XVII в. в истории казацких походов»[92].

    Приблизительно 10—21 августа названного года (в конце августа по новому стилю) 2 тыс. казаков вышли из Днепра в Черное море[93]. По мнению ряда польских, украинских и российских авторов, возглавлял их прославленный запорожский военачальник, гетман Петр Конашевич Сагайдачный. Число судов этой флотилии неизвестно, но скорее всего их было около 40, если исходить из расчета примерно по 50 человек на чайке (называлась и цифра в 100 лодок, но она менее вероятна, поскольку вряд ли для большого морского похода использовались малые суда). Первоначально флотилия двинулась к устьям Дуная. Мустафа Найма сообщает, что казаки «разграбили сперва по обыкновению деревни, лежащие по берегам реки Дуная и при море».

    Оказалось, однако, что командование флотилии имело куда более грандиозный, небывалый и дерзкий по замыслу план нанесения удара по Малой Азии, для чего требовалось пересечь Черное море. Казакам очень пригодились взятые на борт, согласно Найме, в качестве проводников «рабы-отступники». Речь идет о пленниках, насильно принявших ислам, из страха смерти служивших туркам и сумевших вырваться из неволи. Именно эти бывшие рабы могли указать морской путь, подходы к приморским городам Турции, топографию местности, рассказать об укреплениях и т.п.

    Флотилия пересекла море поперек (как выражался С. Жолкевский на латыни — «per diametrum») и вышла, по-видимому, в район Трабзона, где казаки и начали опустошать побережье. Но главным объектом нападения был избран Синоп, по характеристике С. Жолкевского, «город очень богатый, живший в покое и не тревожимый с тех пор, как захвачена была Амуратом Первым (Мурадом I, правившим в 1359—1389 гг. — В.К.) та часть Малой Азии». Население этого побережья жило не зная страха, «ибо ни от тех казаков, ни от кого другого перед тем, с тех пор, как турки Азией завладели, никогда там не было тревоги и опасности». Синоп славился прекрасным местоположением, прелестными окрестностями, великолепным климатом и на цветистом восточном языке прозывался «Городом любовников» («Мединет аль ушшак»).

    Запорожцев, разумеется, привлекали не красоты города и окрестностей. Это была мощная военно-морская база Турции, крупнейшая черноморская верфь империи, «морское оружейное хранилище великого султана». Синопскую крепость Эвлия Челеби характеризовал как «неприступную и очень прочную», построенную из камня, с железными двустворчатыми воротами, располагавшуюся тремя ярусами на высоком холме, имевшую по окружности 6100 бойниц и внутри цитадель с несколькими башнями. Гавань Синопа, по этому же описанию, считалась превосходной, дававшей убежище судам «от всех четвертей ветра», едва ли не лучшей в Причерноморье, если не считать Балаклаву.

    Флотилия подошла к Синопу. Нападение на город, по мнению историков, «было осуществлено мастерски». Оно произошло ночью и оказалось совершенно неожиданным. Солдат местного гарнизона, экипажи судов и население охватила невероятная паника. С помощью приставных лестниц казаки ворвались в крепость, захватили цитадель, верфь, галеры и целый город. «Вступив в эту древнюю крепость, они, — сообщает Мустафа Найма, — умертвили в ней всех правоверных, ограбили их домы, увели жен и дочерей…» В других переводах Наймы, правда, говорится не о поголовном истреблении мусульман, а о том, что казаки «вырезали гарнизон» и убивали «каждого мусульманина, попадавшегося им на пути», но крови, конечно, пролилось много. Все христианские невольники получили свободу, и их радость не поддавалась описанию.

    Согласно Мустафе Найме, запорожцы, зажегши Синоп «со всех концов», «обратили этот прекрасный город в пустыню». Польский автор пишет, что Синоп превратился «в груду щебня и пепла», а С. Жолкевский в отчете сейму говорил, что султанский арсенал, галионы, галеры — «все то пошло с дымом» и что казаки «учинили убытка туркам на 40 миллионов (злотых. — В.К.), не считая людей». Погрузив на чайки громадную добычу, «полон» и часть освобожденных рабов, запорожцы спокойно вышли из синопской гавани и, как показалось туркам, «рассеялись по морю».

    Половина дела была сделана: в самом центре турецкого малоазийского побережья нанесен громадный урон османской военной и морской мощи и большой, оскорбительный удар по престижу империи. Оставалось благополучно вернуться домой. По сообщению, присланному в том же 1614 г. Сигизмунду III от турецкого везира, казакам это не удалось. Имперский флот, находившийся в Аккермане, перехватил их под Очаковом, «и там с божьей помощью одни были порублены саблями, другие в море потоплены, а некоторые… бежали».

    Есть и более подробные известия источников, хотя и противоречивые. Обобщив их, Д.И. Эварницкий один из вариантов окончания экспедиции представляет следующим образом. Румелийский бейлербей (наместник) Ахмед-паша, собрав 4 тыс. янычар и «множество другого народа», посадил свое воинство на многие галеры и сандалы, бросился к устью Днепра, стал поджидать возвращения казаков в урочище Хазилер Херемих (Переправа Воинов) и велел доставить к Очакову пушки из Аккермана. Казаки, пытаясь пробиться мимо упомянутого урочища, мужественно сражались, но под конец потерпели поражение, были убиты и потоплены, и лишь незначительное их число смогло прорваться.

    Другая версия, содержащаяся в отчете С. Жолкевского, говорит, что по приказу султана бейлербей выступил с войском сушей, а Али-паша с флотом — морем. Последний «в Очаковском порту стал в засаду», на которую и наткнулись не ведавшие о ней казаки. 18 чайкам удалось уйти из-под пушечного огня и прорваться. Экипажам прочих судов пришлось «выскочить» на берег и рассеяться. В руки турок попали брошенные чайки и часть синопской добычи. «Али-паша возвратился с триумфом».

    Третья версия изложена по источникам М.С. Грушевским. Ахмед-паша, двинувшийся к Поднепровью, решил захватить казачью флотилию врасплох в Очакове и направил туда корабли из Аккермана. В Очаков была послана из Стамбула эскадра под начальством Али-паши. «Но казаки вовремя получили об этом предостережение и разделились на две партии. Одни отправились в обход: высадившись к северу от устья Днепра, задумали перетянуть свои лодки сухим путем и обойти засаду; но здесь напали на них татары, и казаки потеряли много людей и добычи. Другие пошли напролом через Очаковский лиман и тоже потеряли много добычи, так как принуждены были для облегчения чаек бросать добычу в лиман; порядком потеряли и людей, но в конце концов все-таки пробрались на Низ (в Сечь. — В.К.)».

    Добавим, что Мустафа Найма отводит главную роль Шакшаки Ибрахим-паше, который, «узнав о… набеге, на шестидесяти мелких судах отправился для защиты берегов черноморских. Вошед в реку, через которую должны были переправляться эти собаки, он остался сторожить их; но проклятые, проведав об этом, в одном месте на берегу Черного моря сошли, поставили судна свои на санки (кызак) и вздумали встащить их по суше до вершины реки. Но шайка татар напала на них; завязалось сражение; имения и семейства, похищенные из Синопа, были оставлены на месте; из казаков же кто достался в плен, а кто погиб в битве. Ибрагим-паша переменил маршрут и наблюдал, где выйдут остатки разбойников. Он пошел против тех, которые избегли меча, и из них также кто попал в плен, а кто был убит. В первых днях рамазана (25—29 сентября. — В.К.) Ибрагимовы воины привели к Порогу (в Стамбул. — В.К.) двадцать человек кяфиров-казаков скованными».

    Из других переводов Наймы видно, что Шакшаки Ибрахим-паша охранял устье Дуная, откуда пошел на перехват казаков к устью Днепра, что татары напали на них, когда те, перетащив свои суда на катках, уже спускали их в реку, что некоторым из чаек удалось уйти до татарского нападения, но их преследовал, потопил или захватил названный паша, что 20 пленных казаков были выданы великим везиром в руки «гонцов, прибывших из Синопа с жалобой на допущенное казаками беззаконие».

    К сожалению, казачьи источники о походе 1614 г. неизвестны. Турецкие же известия, как правило, во много раз преувеличивали потери противника. Похоже, что и в данном случае о полном поражении запорожцев говорить не приходится. Обычно хорошо информированный С. Жолкевский в уведомлении поветовому сеймику 1615 г. сообщал, что при возвращении из Синопа казачья флотилия потеряла убитыми и ранеными отнюдь не большинство участников похода, а около 200 человек. Да и 20 пленников, привезенных в «столицу мира», маловато для подтверждения подлинного триумфа.

    В Стамбуле в связи с разгромом Синопа разворачивались любопытные события. «Говорят, — читаем у Мустафы Наймы, — что один посланец за другим прибывал… с сообщением, касающимся нападения, которое Синоп перенес от казаков, и что когда император (султан. — В.К.) спросил у великого везира Насух-паши относительно правды об этом деле, тот заявил, хотя и ложно, что ничего не знает об этом. Император, однако, не был удовлетворен этим ответом и обратился за сведениями к ученому муфтию (богослову-правоведу, выдававшему фетвы — письменные заключения по важным юридическим вопросам. — В.К), который без колебаний сказал ему правду. Император был чрезвычайно сердит на великого везира за неправду, которую тот ему сказал».

    С. Жолкевский 20 октября 1614 г. извещал короля, что султан «так был взбешен, что хотел было приказать повесить везира», и тот спасся только благодаря просьбам жены, дочери и других «белых голов» (женщин), однако падишах бил его буздыганом (чеканом), о чем разнеслась молва по всей столице. От гнева султанского, продолжал канцлер, Насух-паша отвелся еще и тем, что спешно послал на казаков бейлербея и иных пашей с войском. Позже оказалось, что С. Жолкевский ошибался: до него просто не успела дойти весть о том, что 17 октября великий везир был казнен[94].

    Венсан Миньо передавал, что в Стамбул пригнали захваченное казачье судно и 15 пленников (видимо, тех, которых у Наймы было 20), но везир присоединил «к сему кораблю» еще 15 таких же, вооруженных пушками из столичного арсенала, а к 15 казакам добавил 400 невольников, «и все сие как бы плененное ополчение с великим торжеством» ввел в Золотой Рог перед глазами падишаха. Капудан-паша, хотя ему «не меньше было нужно выдавать оное за правду», «не отважился молчать». Об этой инсценировке, как и о финансовых махинациях везира при строительстве галер, узнал муфтий, а сын алеппского паши обратился к султану с жалобой на взяточничество Насуха и сокрытие им от его величества мятежа в Грузии. По приказу Ахмеда I великого везира задушили петлей в собственном доме.

    Через четверть века, в 1640 г., в Синопе побывал Эвлия Челеби. «Жители города, — записал он, — имеют хатт-и хумаюн (султанский рескрипт, равный по силе государственному закону. — В.К.) на то, чтобы убить коменданта, если он удалится от крепости на расстояние пушечного выстрела. И потому комендант не смеет отойти от крепости ни на шаг. [А причина вот в чем]. Во времена султана Ахмед-хана казаки захватили эту крепость в результате внезапного налета ночью… Позднее крепость была освобождена, в ее Нижнем укреплении было размещено 50 капу-кулу, [привезено] много кантаров (мера веса, равная 56,4 кг. — В.К.) пороха, [установлены] большие и малые пушки. Начиная с того времени каждую ночь вплоть до наступления утра по 200 воинов со своими бёлюкбаши и чавушами (командирами подразделений. — В.К.) несут дозорную и караульную службу. И эта стража, оснащенная барабанами и рожками, постоянно выкрикивает [слова]: "Не дремлет стража внутри крепости", и от бойниц провозглашает: "Аллах един!" Таким образом еженощно стража показывает, что крепость готова к бою».

    «И хотя кяфиры неоднократно устраивали осаду, — завершал рассказ Эвлия, — но каждый раз были отбиты залпами пушек. Слава всевышнему, со времени [воцарения] Мурада IV (т.е. с 1623 г. — В.К.) они не приходили». Последняя информация неверна: казаки приходили к Синопу и в 1620-х, и в 1630-х гг.

    Освещая историю казачьего набега 1614 г., Й. фон Хаммер в результате неправильного прочтения турецкого источника утверждал, что Шакшаки Ибрахим-паша перехватил казаков «большей частью в устье Дона при помощи напавших на них татар». Сказанное ученым потом повторили Н.А. Смирнов и Ю.П. Тушин. Это была ошибка, но весьма характерная: вскоре придет время для активных действий османского флота и против донских казаков в Азовском море, для турецких попыток блокады дельты Дона и затем Керченского пролива.

    Что же касается первого синопского набега, то он был организован и осуществлен Войском Запорожским, однако в экспедиции, несомненно, принимали участие те донцы, что находились тогда в Сечи[95]. Как раз в 1614—1615 гг. Войско Донское возобновило морскую войну с Османской империей и Крымским ханством, прерванную событиями русской Смуты. В смутное время основные силы донского казачества были отвлечены российскими делами, но казаки, остававшиеся на Дону, выдержали наскоки азовцев и татар и проводили небольшие операции на суше и иногда «судовой ратью». Донцам вообще повезло: Турция не могла тогда вести здесь большое наступление, поскольку в 1603—1613 гг. была занята тяжелой и неудачной персидской войной, стоившей ей потери Азербайджана, Восточной Грузии, Северной Армении, Дагестана, Луристана и части Курдистана. Но уже в 1613 г. в Стамбуле и Крыму обсуждался план, согласно которому предполагалось «казаков с Дону збить».

    Взаимный спад военной активности донцов и турок, таким образом, оказался вынужденным и временным, и неудивительно, что после Смуты Войско Донское, значительно пополнив свои ряды, возобновило действия на море. Однако поначалу донцы действовали из Сечи, вместе с сечевиками и под командованием их атаманов. Запорожцы, игравшие тогда главную роль на море, выступали в некотором роде учителями своих донских «корабельных товарищей».

    По окончании синопского похода С. Жолкевский отмечал большое значение того, что казачество «проведало дорогу» через Черное море: турки отныне на своей собственной территории будут в непрестанном страхе перед казачьими набегами. Предвидение канцлера полностью сбылось, и не только в отношении запорожцев. Донские казаки уже в 1615 г. вышли из Дона и сначала отдельно, а потом соединившись на Черном море с сечевиками, громили неприятельские прибрежные селения. Затем последовали громкие победы запорожцев и донцов над целыми турецкими эскадрами, захват множества судов, пленение османских адмиралов, нападения на порты Крыма, тот же Синоп, Трабзон, Самсун, многие другие города, на Босфор и сам Стамбул.

    Казаков назовут «обладателями моря», и при одном только слухе об их появлении паника будет охватывать все малоазийское побережье, османские суда будут бояться выходить из портов, а солдат придется загонять палками на корабли, предназначавшиеся для действий против казачьих флотилий. Кажется, даже провидец С. Жолкевский не предвидел всего того, что последовало за казачьим открытием дороги за море.

    Поскольку Босфорская война до сих пор оставалась неизученной, совершенно не разработана и ее периодизация. Из работ различных авторов XIX—XX вв. можно «выудить» лишь замечания вроде того, что запорожские казаки «с 1620 по 1625 год беспрерывно держали в страхе население Константинополя, разоряли его окрестности» или что запорожцы «в 1620—25 годах без перерыва держались перед Босфором». События 1614 г. при этом предстают преддверием грядущих босфорских атак.

    «Проведанье дороги» через Черное море действительно сыграло весомую роль в последующих казачьих набегах на Анатолию и Босфор, но это была только одна сторона «босфорского предисловия»: перед началом босфорских кампаний казаки как бы открывали «двустворчатую дверь». Другая сторона характеризовалась тем, что запорожцы, выходя Днепром в море и следуя вдоль его западного побережья, атакуя тамошние турецкие укрепления и поселения, все дальше и дальше продвигались к югу, пока наконец не приблизились в своих военных действиях непосредственно к европейской части Прибосфорского района, от которой — в отличие от далекого Синопа — оставался лишь один шаг до самого пролива. И произошло это, как увидим, несколько раньше синопского разгрома.

    2. Первые босфорские походы

    Первое известное в настоящее время нападение казаков на район, прилегающий к черноморскому устью Босфора, можно отнести к 1613 г. В заметке иеромонаха Митрофана из монастыря Иоанна Предтечи близ Сизеболы, сделанной в 1616 г., говорится, что казаки «в год 7120 (1612 г. — В.К.) в месяце апреле дошли до Месимврии (обычно Месемврия, турецкая Мисиври, ныне болгарский порт Несебыр. — В.К.) и ограбили и погубили. А на следующий год дошли до Агафополя и его ограбили, а напоследок его сожгли». Ахтеболы (Агафополь, Ахтопол) располагался сравнительно недалеко от Босфора.

    Предшествующие строки заметки Митрофана, где отмечены более ранние казачьи набеги на болгарское побережье, свидетельствуют о том, что речь идет о казаках «из Малой России», т.е. о запорожцах, и что приходили они «на так называемых фустах». Фустами назывались распространенные на Средиземном море малые галеры, быстроходные гребные суда длиной около 27 м, легкие и маневренные парусно-гребные суда ускоков, вмещавшие до 50 человек, и небольшие турецкие суда, являвшиеся длинными лодками, но в заметке, конечно, имеются в виду чайки.

    В целом из текста Митрофана видно, что казаки действовали успешно и нигде, в том числе в Ахтеболы, не встречали никакого существенного сопротивления, за исключением набега на Варну, в ходе которого «были убиты многие из них ромеями» (греками). Нападение на Ахтеболы, хотя и происходило в относительной близости к Босфору, не было, однако, набегом на поселения самого пролива.

    По сути, единственными источниками, повествующими о первом походе казаков именно на Босфор, являются отчеты С. Жолкевского, с которыми он выступал на сеймах в Варшаве в 1618 и 1619 гг. Этот крупный государственный деятель Польши был старым врагом днепровских казаков, считая их «озверевшим хлопством», «сволочью» и «злодеями», но по своей деятельности имел к ним тесное отношение и был хорошо информирован об их делах.

    Согласно первому упомянутому отчету, в 1615 г. казаки отправились в море флотилией, насчитывавшей до 80 судов, добрались до турецкого побережья, «ударили близ Константинополя между Мизевной и Архиокой» и «те два порта спалили». Султан Ахмед I «был там вблизи на охоте, видел из своих покоев дымы» и, «ушедши, очень разгневанный», отправил флот против казаков. Однако те, не опасаясь неприятеля, «не уходили, но грабили», и удалились только по завершении дела.

    В отчете на сейме 1619 г. С. Жолкевский снова упомянул об этом набеге. «Я, — говорил канцлер, — уже на прошлом сейме показал убедительно, какие шкоды чинят (казаки. — В.К.), когда на море наезжают, грабя селения турецкого цесаря, показал и по карте, какими местами заступают сторону турецкого цесаря, который в Константинополе, из окна глядя, видел дымы, — от чего имели горе. И как же это мог принять за благо турецкий цесарь, который ни от кого не охоч получать оскорбление? Несколько десятков стародавних главных городов ему funditus (латинское: до основания, совершенно. — В.К.) разорили, не считая мелких, которых очень много пожгли, опустошили».

    Здесь, как видим, есть небольшое расхождение с предыдущей, более близкой к событию информацией: султан наблюдал дымы пожарищ из Стамбула. Но эта фраза, которую надо понимать в обобщенном смысле, внятно показывает, что казачьи погромы происходили в непосредственной близости от османской столицы. И, конечно, такой набег был прямым «оскорблением величества».

    Историки датируют поход весенним периодом 1615 г.: согласно П.А. Кулишу и Д.И. Эварницкому, экспедиция началась «на провесни», по М.С. Грушевскому, тотчас с наступлением весны, у многих авторов — весной. У В.А. Сэрчика, который пишет, что в начале 1615 г. казаки вторглись в пределы Литвы, а несколькими неделями позже совершили набег до Стамбула, видимо, также получается весна. Хотя С. Жолкевский вопреки твердым указаниям первых названных историков, даже «цитирующих» источник, прямо не упоминал весну, но он говорил: «Пришел год 1615, тотчас казаки собрались…» и т.д. Поскольку вряд ли поход начался еще зимой, скорее всего, действительно имелось в виду начало весны.

    Говоря о набеге 1615 г., нельзя не сказать о тогдашнем руководителе Запорожской Сечи П. Сагайдачном. «Не осталося почти турецкого и татарского города во всей окружности Черного моря, который не почувствовал его посещения, — пишет Г.Ф. Миллер. — Пришед иногда и под Константинополь, окололежащие места разграбил и опустошил». «С избрания в гетманы Петра Конашевича, прозванного Сагайдачным, — замечает Ф. Устрялов, — ни Крым, ни цветущие малоазиатские города, ни самые окрестности Константинополя не имели покоя от казаков…» «Смелость, быстрота и разрушительность… набегов (на Малую Азию в 1610-х гг. — В.К.), — читаем еще у одного автора, — превосходят всякие описания; такой силы они не имели ни до, ни после Сагайдачного и должны быть приписаны его военному гению. Они подняли всю Турцию на ноги».

    В последних утверждениях, может быть, содержатся некоторые преувеличения, но в целом выдающаяся роль П. Сагайдачного в казачьей морской войне, в том числе его роль в организации босфорского похода 1615 г., кажется, не вызывает сомнений. Имя руководителя набега неизвестно, но не исключено, что его возглавлял сам гетман, в чем убежден Д.И. Эварницкий.

    Источники не сообщают число участников похода, однако некоторые авторы называют конкретные цифры: 5 тыс. или 4 тыс. казаков. В принципе указанные числа допустимы, так как в первом случае на одну чайку приходилось бы 62—63 человека, во втором — 50, и такой состав экипажей приемлем[96].

    Мы не знаем и конкретный маршрут похода. Ю. Третяк полагает, что запорожцы шли к малоазийским берегам «серединой моря», как в предшествовавшем году к Синопу. Но если путь «серединой» к Синопу или Трабзону вполне разумен, то для нападения на Босфор (о казачьих атаках других пунктов в Малой Азии в ходе данной экспедиции С. Жолкевский не упоминает) сечевикам, видимо, удобнее было бы идти западной частью Черного моря, в соответствии с направлением течения. Впрочем, если верно сообщение Иоганна-Иоахима Мёллера о том, что запорожцы в 1615 г. «опустошили Фракию, Вифинию (область на северо-западе Малой Азии, примыкавшую к азиатской части Прибосфорского района. — В.К.) и Пафлагонию, разорили Трапезунт с портом, арсеналом и триремами», то фронт действий был очень широк и охватывал побережье Румелии и Анатолии.

    Относительно указанных С. Жолковским непосредственных объектов казачьей атаки на Босфоре — Мизевны и Архиоки[97] — в литературе существует полная неопределенность. Предлагаются следующие варианты:

    1. П. А. Кулиш и Н.И. Костомаров определяют эти объекты как пристани невдалеке от Стамбула или в его окрестностях. Эти же окрестности фигурируют у Д.И. Эварницкого, деревни в близких окрестностях Стамбула — у Адама Валяшека, предместья столицы, бывшие одновременно и ее портами, — у Збигнева Вуйцика, стамбульские предместья — у Н.С. Рашбы, Лешека Подхородецкого, Адама Пшибося, Ю.А. Мыцыка, местность «у самой турецкой столицы» — у В.А. Голобуцкого.

    2. Ряд авторов полагает, что казаки атаковали сам Стамбул, были под его стенами[98]. Мизевна и Архиока определяются М.С. Грушевским и М.А. Алекберли как порты Стамбула, Ю.П. Тушиным — как порты «непосредственно в районе Стамбула»[99], Я.Р. Дашкевичем — как пристани столицы, В.А. Голобуцким и Д.С. Наливайко — как портовые сооружения или причалы Стамбула.

    3. У некоторых авторов встречается утверждение, что казаки в 1615 г. «сожгли гавани Мизевны и Архиоки» или гавани на Босфоре.

    4. В.А. Голобуцкий, первоначально считавший, что в Мизевне и Архиоке располагались портовые сооружения столицы, в более поздней работе определил их как портовые сооружения Босфора. В упомянутой выше работе фигурируют гавани именно Босфора, но этот пролив почему-то назван заливом.

    Третий вариант должен быть без колебаний отвергнут, поскольку «сжечь гавани» в действительности было невозможно: гаванью называется прибрежная часть водного пространства, служащая местом стоянки судов, или часть портовой акватории, которая прилегает к причалам и служит для производства грузовых операций. Полагаем, что верным является определение Мизевны и Архиоки как портов, селений на Босфоре: это полностью соответствует источнику, где они упоминаются как порты близ Константинополя. Называть же Мизевну и Архиоку портами Стамбула можно только в расширительном толковании.

    До сих пор никто из историков не пытался выяснить по карте, о каких же конкретно пунктах говорится в отчете С. Жолкевского. Мизевна и Архиока в доступных нам источниках XVII в. не встречаются, и на этом основании мы считаем, что следует обратиться к босфорской топонимике предшествующего, византийского времени. К сожалению, Мизевну и при таком обращении идентифицировать не удается, но Архиока С. Жолкевского — это, несомненно, византийский Архиве, т.е. позднейший Ортакёй. В XVII в. он действительно располагался в самой непосредственной близости к Стамбулу, а ныне является его частью. Надо полагать, что Мизев-на находилась где-то недалеко от Ортакёя[100].

    Что именно подверглось казачьему разгрому и разграблению в Мизевне и Архиоке, источник не сообщает, а историки, помимо «сожжения гаваней», скупы на предположения. По М.А. Алекберли, запорожцы захватили много портового имущества, согласно Г.А. Василенко, сожгли портовые сооружения и потопили несколько кораблей. А. Кузьмин считает, что казаки «разграбили по берегам Босфора… множество богатейших загородных дворцов и домов турецких сановников», захватив «богатейшую добычу». В отличие от этих умозрительных предположений, определив Архиоку и имея общее представление о тогдашнем Ортакёе (напомним, что, по Эвлии Челеби, там насчитывалось большое число прибрежных дворцов и 200 торговых заведений), мы можем быть уверены, что объектом грабежа как раз и стали дворцы османских сановников, торговые лавки и склады и что добыча в самом деле оказалась очень богатой.

    Отметим здесь некоторые неточности в литературе и авторские «додумывания», связанные с походом. В.А. Голобуцкий, а за ним и еще ряд историков превращают охоту Ахмеда I в рыбную ловлю. Группа авторов заставляет султана видеть не только дымы, как в источнике, но и огонь, пламя, «большие языки пламени» пожаров, хотя нам неизвестно, сколь близко от Мизевны и Архиоки находился падишах. «Поэтическим» преувеличением следует считать утверждение В.А. Голобуцкого, что турецкая столица собственными глазами увидела казаков, если, конечно, в ходе операции чайки не спускались по Босфору непосредственно к Галате и Золотому Рогу (вообще это было возможно даже нечаянно для казаков).

    Наконец, некоторые авторы эмоционально пишут об испуге султана, страхе и смятении его и населения Стамбула, о поспешном бегстве властителя в столицу. Гнев и досада султана на запорожцев, появившихся в Босфорском проливе, неподалеку от Стамбула, да еще у места высочайших личных развлечений, вполне объяснимы и понятны, как и вероятны тревожные толки в столице, но для акцентирования личного испуга и страха султана пока нет прямых указаний источников[101].

    О втором этапе экспедиции 1615 г. С. Жолкевский рассказывает следующим образом. Посланные против казаков турецкие «корабли и галеры» «догнали их лишь против устья Дуная; казаки бросились на них и побили турок, самого их вождя пленили раненого, который за себя давал 30 000 (злотых. — В.К.) выкупу, но умер». Часть галер запорожцы захватили, прочим удалось бежать. «Казаки, оные (взятые. — В.К.) галеры в лиман (Днепровский. — В.К.) приведя, сожгли под Очаковом».

    Отдельные авторы представляют себе «драматическую погоню османских кораблей за казацкими чайками» как непосредственное преследование: турецкий флот погнал казаков к Дунаю; гонимые этим флотом казаки оказались у Дуная. Однако, скорее всего, такого прямого преследования, при котором противники находились в пределах видимости друг друга, вовсе не было, и османская эскадра шла вдогонку, представляя примерно маршрут движения отходившей запорожской флотилии.

    «После многих усилий, — пишет 3. Вуйцик, — турки догнали казаков при впадении Дуная в Черное море. Произошло событие не менее изумительное, чем нападение на Царьград. Казаки, находившиеся, казалось бы, в гибельном положении, атаковали турецкие корабли, толпы молодцов ринулись на галеры. Дошло до ожесточенного и кровавого рукопашного боя с османскими моряками. С момента, когда казаки ворвались на палубы мусульманских судов, беспримерное поражение турок было предрешено».

    С такой предполагаемой картиной сражения, пожалуй, можно согласиться, за исключением начального гибельного положения запорожцев, или, как еще можно перевести автора, их гибельных позиций. Об этом не имеет смысла говорить, поскольку мы не знаем ни состава столкнувшихся отрядов, ни обстоятельств их встречи, ни конкретных условий боя. Предполагать же априори, что в любом столкновении турецких галер с казачьими судами последние оказывались в гибельном положении, было бы неверно.

    Некоторые историки считают, что казаки совершили нападение на османские корабли, дождавшись темноты, и что, следовательно, бой был ночным. Очевидно, такое мнение основывается на описанной Г. де Бопланом казачьей тактике нападения на вражеские суда. Этот наблюдатель говорит, что, «заметив неприятельское судно, казаки тотчас убирают мачты, справляются о направлении ветра и стараются держаться за солнцем до вечера. Затем, за час до захождения солнца, они начинают быстро идти на веслах к кораблю или галере, пока не подойдут на расстояние одной мили, чтобы не потерять судна из вида, и так наблюдают за ними почти до полуночи. Тогда, по данному сигналу, казаки изо всех сил налегают на весла, чтобы скорее достичь неприятельских кораблей, между тем как половина казаков держится готовой к битве и только ожидает абордажа, чтобы проникнуть на корабль, экипаж которого бывает сильно поражен недоумением, видя себя атакованным 80 или 100 судов, с которых валит на корабль масса вооруженных людей и в один миг овладевает им (число казачьих судов, атакующих один неприятельский корабль, конечно, безмерно преувеличено. — В.К.)».

    Так ли произошло в данном случае, мы не знаем, и из сообщения С. Жолковского не видно, кто первым заметил неприятеля — казаки нагонявших их турок или последние казаков.

    По информации источника, сражение происходило близ устья Дуная, однако В.А. Голобуцкий переносит это событие на десятки миль к северо-востоку, к Днепровскому лиману. Турецкий флот, утверждает автор, догнал казаков вблизи Очакова, и бой состоялся у Очакова[102]. Если здесь не случайное отступление от источника, то можно предположить, что причиной переноса места сражения послужило неверие В.А. Голобуцкого в способность казаков управлять захваченными галерами и привести их от дунайского устья к Очакову.

    В такой способности не сомневается А. Кузьмин, который утверждает: «Довезя на захваченных судах богатейшую добычу до Днепровского лимана, казаки пересели на челны и чайки (два типа судов? — В.К.), перегрузили добычу, а суда сожгли». Вряд ли можно предположить двукратную полную перегрузку добычи — сначала с чаек на галеры, а затем обратно. Скорее всего, определенное число казаков было выделено для управления галерами, а перед их сожжением ценные и необходимые предметы сняты на чайки. М.С. Грушевский полагает, что приведенные под Очаков галеры казаки сожгли на глазах тамошнего турецкого гарнизона «в насмешку». Подобная цель доставления трофейных кораблей к лиману соответствовала бы характеру запорожцев.

    Впрочем, и сражение у Днепровского лимана могло бы иметь место, но только если именно к этому походу отнести французское сообщение из Стамбула 1620 г. о недатированном захвате казаками пяти галер «в устье Борисфена» (Днепра). В таком случае можно было бы допустить прямое преследование казачьей флотилии от дунайского гирла до лимана с соответствующими боевыми столкновениями, но это, очевидно, слишком вольное допущение, явно расходящееся со сведениями С. Жолковского.

    Конец операции оказался для запорожцев таким же успешным, как и ее начало. Мы не можем согласиться с утверждениями Н. Вахнянина, что в сражении у Дуная вся турецкая эскадра была уничтожена, и Д.И. Эварницкого, что турки потеряли в бою все свои суда, но и заявление османского везира о победе турок в этом сражении — несомненная «восточная» выдумка. Слишком очевидны были разгром османской эскадры и потеря ее кораблей, в том числе и флагманского: пленение адмирала не могло произойти без взятия на абордаж адмиральской галеры.

    Не к этому ли сражению относится сообщение Джана Сагредо о том, что в 1615 г. казаки взяли и сожгли несколько турецких галер? Казаки, говорит данный автор, «совершили новое вторжение в страну турок, их флот (казачий. — В.К.) состоял из трех тысяч человек, они ограбили несколько селений; нагруженные добычей, они напали на эскадру галер, охранявших побережье, захватили две и сожгли четыре, что вызвало огромный позор, урон и ужас у неверных (турок. — В.К.)». Приведенная информация в целом как будто бы подходит к босфорскому походу 1615 г., за исключением, может быть, числа участников, которое предполагает не слишком большие экипажи чаек — из 37—38 человек, но и такие экипажи были вполне возможны. Упомянем еще, что, по И.-И. Мёллеру, всего в 1615 г. запорожцы сожгли на Черном море 24 турецкие триремы[103].

    Польские «паргамины» 1619 г. свидетельствуют, что паша, «побежденный со своим флотом» и плененный, был «с триумфом показывай на Сечи». Кто командовал османской эскадрой, неизвестно. Встречающееся же в литературе утверждение, что это был сам капудан-паша, который и попал в руки казаков, а затем у них в плену умер, неверно. В 1613—1616 гг. главнокомандующим имперским флотом являлся Эрмени Халил-паша, занимавший этот пост еще дважды, в 1620—1621 и 1622—1626 гг., бывший в 1617—1619 и 1627—1628 гг. великим везиром и умерший в 1629 г.[104].

    Блестящий успех казаков в морском сражении подчеркивается и их дальнейшими действиями: большими силами они напали на окрестности Очакова, увели стада скота и приступали к городскому замку, после чего благополучно вернулись домой.

    Неслыханную смелость запорожцев, «попутавших мусульман близ самого главного гнезда их», отмечают многие историки. Экспедиция 1615 г., по выражению Л. Подхородецкого, граничила «попросту с дерзостью», но, «что самое удивительное», казакам удалось одержать победу над мощным османским флотом. Хотя этот поход был, «как в пословице, вкладыванием головы в пасть льва»[105], замечает 3. Вуйцик, счастье оказалось на стороне храбрых, и они «не только засветили заревом пожарищ в очи самому султану», но и нанесли поражение его флоту, и в целом экспедиция к Стамбулу оказалась «деянием поистине необыкновенным»: «Со времени, когда турки стали господами этого города, т.е. уже полтора века (если точно, то 162 года. — В.К.), никакой враг не появлялся под стенами султанской столицы…»

    В самом деле, набег 1615 г. — первая экспедиция казаков на Босфор, твердо и точно устанавливаемая по источникам[106], и отсюда вытекает ее принципиальное значение. Проведав дорогу в центр Османской империи, к окрестностям ее столицы и поняв всю важность сделанного «открытия», казаки, без сомнения, не должны были ограничиться единичным набегом. К тому же не увенчалась успехом и попытка Турции наказать запорожцев за вторжение на Босфор.

    По мнению М.С. Грушевского, в отместку именно за рассматриваемый босфорский поход султан в 1616 г. послал против сечевиков эскадру под командованием адмирала Али-паши. Однако эта «посылка», пишет историк, «кончилась совсем плачевно. Али-паша отправился к Днепровскому лиману, но козаки не испугались, вышли навстречу и, ударив на турецкий флот, уничтожили его без остатка. Взяли около двадцати галер и до сотни мелких судов. Самому Али-паше едва удалось спастись бегством. Затем козаки направились к крымскому побережью, опустошили его, взяли и сожгли Кафу, захватив и выпустив на свободу массу пленных. Это было громкое дело, прославленное в посмертном панегирике Петру Сагайдачному… В Константинополе поднялся страшный переполох. Пособирали находившихся в плену Козаков, призвали их на военный совет и допрашивали, каким путем можно было бы на будущее предотвратить повторение подобных случаев и выгнать Козаков из их поселений».

    Совещания по борьбе с казачеством собирались еще не раз, но казачьи набеги продолжались с нараставшей силой, в том числе в сторону Босфора. У В.А. Голобуцкого встречается утверждение, что в 1615 г. состоялся еще один поход казаков к османской столице, а Г. А. Василенко также пишет, что осенью этого года запорожцы снова появились близ Стамбула. Источниками подобные заявления не подтверждаются, зато известно, что на сейме 1618 г. С. Жолкевский, ссылаясь на рассказ очевидца, польского шляхтича Квилиньского, поведал о следующем реальном казачьем походе.

    По словам канцлера, в 1616 г. 2 тыс. запорожцев пошли на Самсун, но ветер отнес их к неким Минерам[107], откуда они «шли берегом до самого Трапезонта». Здесь к участникам экспедиции и бежал Квилиньский, находившийся в Трабзоне в заключении. Казаки взяли несколько судов и, узнав, что Ибрахим-паша преградил им путь, ударили под Босфором и через Азовское море вошли в Дон, откуда «пошли пешком домой».

    Такова краткая информация источника о набеге 1616 г. М.С. Грушевский относит этот поход к осени, а Д.И. Эварницкий датирует его началом года (хотя зимой поход был невозможен), связывает набег с известным нападением на Кафу, после которого казачья флотилия и направилась к Малой Азии, а также с непосредственным командованием П. Сагайдачного[108]. У Ю. Третяка связь между разгромом Кафы и походом к Анатолии подана осторожнее: казаки разграбили и сожгли Кафу «и еще в том же году собрались на азиатский берег Турции».

    По русским источникам, нападение на Трабзон было предпринято летом и до взятия казаками Кафы, хотя В.Д. Сухорукое, работавший с этими источниками, говорит об осени. Согласно данным из Азова, весной 1616 г. в устье Миуса сосредоточилась казачья флотилия, состоявшая из 40 запорожских чаек и 17, а затем 25 донских стругов, которая и вышла в Азовское море и далее пошла в Черное. При этом движении[109] в Керченском проливе, между Керчью и Таманью, произошло знаменательное сражение с участием паши Измита[110] — города, который будет нас интересовать в связи с казачьими действиями за Босфором. Русский пленник-ряшенин, «холоп» назначенного правителем Азова Мустафа-паши Семен Иванов рассказал 25 июля указанного года российским послам, направлявшимся в Стамбул, Петру Мансурову и Семейке Самсонову, подробности этого сражения.

    Мустафа-паша имел поручение «под Азовом пересыпать Мертвый Донец», чтобы закрыть один из путей выхода донцов в море. Азовский «воевода», кафинский Мехмед-паша и «измецкий паша», не названный пленником по имени, отправились к донскому устью с «ратными людьми на 10 катаргах, а на катаргах по 100 человек, опричь гребцов», т.е. всего 1 тыс. воинов. В то же время пришло известие, что донские казаки в 25 стругах погромили торговых людей на устье Миуса, взяли два корабля с дорогими товарами и «идут на тех кораблях и на малых стругах» к Кафе. Три паши со своей эскадрой двинулись «на черкас и казаков».

    Близ Керчи («ниже Керчи и Тамани») паши увидели на двух кораблях «донских казаков с 500 человек», «пошли на казаков скорым делом, а стрелять не велели, чтобы корабля не потопить и для того, чтобы казаков поймать живыми». Когда галеры приблизились, казаки неожиданно ударили по ним «изо всего наряду» — пушек и ружей. Сражение закончилось совершенным разгромом турецкой эскадры, а именно «пашей кафинского и азовского убили, а измецкого взяли живого, и взяли 4 катарги, а ратных людей на них побили, и на 6 катаргах многих ратных людей перестреляли, а иных побили, а остальные отошли прочь».

    Н.А. Мининков, отмечая проявленное в бою мужество и воинское мастерство казаков, а также гибельную самонадеянность пашей, и рассуждая о численности казаков (500 человек на двух судах), считает, что на двух стругах не могло разместиться столько людей, а галеры они едва ли использовали, и потому предполагает, что полную победу над 1 тыс. турок на 10 галерах одержали менее 200 казаков. И.Ф. Быкадоров же пишет: «Вероятно, донские казаки вооружили купеческий корабль пушками, снятыми со стругов, что оказалось полной неожиданностью для турок». Однако источник прямо говорит о действиях казаков на захваченных кораблях, которые, вероятно, имели и некоторое количество собственных орудий.

    По И.Ф. Быкадорову, захваченный в бою «измецкий» паша потом был у казаков «на окупу» за 30 300 или 30 400 червонцев (золотых). Источник же сообщает, что 30 400 золотых донцы требовали за пашу, плененного в следующем, 1617 г. при разбитии османской эскадры из 7 галер[111].

    Оказавшись в Черном море, донцы и запорожцы направились к Анатолии. 10 июля, будучи еще в Кафе, П. Мансуров и С. Самсонов узнали о том, что казаки взяли Трабзон и Синоп и захватили большой полон.

    М.С. Грушевский, приводящий дополнительные материалы, рассказывает о том, что произошло после взятия и разграбления казаками Трабзона: «Здесь ударил на них турецкий флот, состоявший из 6 больших галер и множества меньших судов, под начальством генуэзского адмирала Цикали-паши, но козаки разбили его и потопили три галеры. После этой победы они узнали, что султан выслал под Очаков другую флотилию под начальством Ибрагим-паши, чтоб преградить им возвратный путь. Тогда они обратились к Босфору, произвели здесь жестокие опустошения, а потом, минуя Очаков, прошли в Азовское море и оттуда — должно быть, через реки Молочную и Конку — переправили свои чайки в Днепр и таким образом вернулись на Украину».

    Историк допускает ошибку в отношении «генуэзского адмирала» (конечно, адмирала турецкого флота, но генуэзца по происхождению), командовавшего эскадрой при Трабзоне, и эту ошибку повторяют некоторые другие авторы. Согласно Й. фон Хаммеру, знаменитый Джигале-оглу (Джигале-заде) Синан-паша (Цикаде), капудан-паша в конце XVI — начале XVII в., умер еще в 1604 г. Примерно в одно время с ним действовал, по-видимому, его брат Джигале-заде Юсуф-паша. Эскадру же у Трабзона возглавлял сын Цикаде Мехмед-паша.

    Очевидцем отправления этого военачальника в 1616 г. против казаков был П. делла Балле, который называет османского флотоводца генералом Махуд-пашой, сыном Цикале и кузеном султана. Мехмед-паша, по П. делла Балле, «повел туда, кроме большого числа небольших судов, десять галер из числа самых больших и лучших, что были в Константинополе. Несмотря на все это, его судьба не стала счастливее других. Напротив, он испытал самые большие невзгоды, так как казаки, обратив его войско в бегство, захватили две большие галеры среди многих других, пустились за ним в погоню, побив его и оконфузив»[112].

    Никаких подробностей о действиях казаков на Босфоре в 1616 г. не имеется. В.А. Голобуцкий утверждает, что они снова напали на предместья Стамбула, но, явно говоря о рассматриваемом набеге, ошибочно относит его к 1615 г. (когда якобы состоялись два казачьих похода к османской столице). Неясно, почему М.С. Грушевский вопреки прямому указанию С. Жолковского о сухопутном возвращении запорожцев с Дона домой отправляет их туда на чайках, которые вполне могли остаться зимовать у донских казаков, причем выбирает сложный путь[113].

    Ю.П. Тушин пишет, что казаки последовательно овладели Ка-фой, Синопом и Трабзоном, где сожгли 26 турецких судов, и что о взятии Синопа в 1616 г. будто бы свидетельствует Эвлия Челеби, сообщающий и о казни великого везира за попытку скрыть от султана захват города. На самом деле речь идет об известном набеге 1614 г. и о казни Насух-паши, о чем уже рассказывалось. Ю.П. Тушин, кроме того, противореча сообщению С. Жолкевского, направляет казаков сначала к Синопу, потом к Трабзону, затем снова к Синопу и уже далее к Босфору. Идя от Трабзона к проливу, они должны были миновать Синоп, однако об их движении мимо этого порта к Самсуну канцлер ничего не говорит, хотя такой путь был вполне возможен, как и другой — от Крыма к Синопу и далее на юго-восток[114].

    Ошибочное мнение о том, что Эвлия Челеби говорит о взятии Синопа именно в 1616 г., пошло в послереволюционной литературе от Н.А. Смирнова. По его словам, Эвлия «сообщает, что казаки в 1616 г. подожгли г. Ак-Чешар, неудачно пытались овладеть г. Амассией, а в темную ночь взяли г. Синоп». Н.А. Смирнова повторяют Н.А. Мининков, а еще раньше, к тому же неудачно конструируя фразу, Б.В. Лунин: «Крупный морской поход донских казаков был осуществлен в 1616—1617 гг. (один поход? — В.К.), когда они подожгли город Ак-Чешар и совершили набег на большие портовые города Черного моря — Самсун, Трапезунд, Синоп, причем особенно сильно пострадал Синоп».

    Н.А. Смирнов неточно трактовал пересказ английского перевода Эвлии Челеби, сделанный Ф.К. Бруном: «Сказав, между прочим… что они (казаки. — В.К.) при Ахмеде I предали пламени город Акчешар и пытались, хотя тщетно, овладеть Амастрисом, Эвлия передает известие… что они в 1616 году взяли Синоп в одну темную ночь…» Нам не удалось обнаружить указание на упомянутый год в английском переводе, а фактология взятия Синопа у Эвлии явно относится к известному разгрому города в 1614 г. Амастрис Ф.К. Бруна — это, конечно, черноморская Амасра, а вовсе не Амасья, хотя и более известная, но расположенная довольно далеко от моря. Об Акчашаре же, который входит в черноморский Прибосфорский район и в котором Эвлия побывал в 1640 г., у путешественника есть следующая запись: «Это был некогда прекрасный город, но сожжен проклятыми казаками в правление Ахмеда I». Ахмед I правил в 1603—1617 гг., и, видимо, нападение на Акчашар можно датировать 1615—1617 гг., но не обязательно (хотя и возможно) 1616-м.

    Сказанное вовсе не означает отрицания казачьего набега на Синоп в 1616 г. О тогдашнем взятии города, как уже отмечалось, сообщали по кафинским сведениям П. Мансуров и С. Самсонов. В 1617 г. везир Ахмед-паша выговаривал послам, что «ныне д[онские] казаки на Черном море государя нашего взяли два городы Синап да Требозан (Синоп и Трабзон. — В.К.) и городы выжгли, и людей многих побили, и иные поморские городы и волости повоевали и запустошили; и вы приходите к вел[икому] государю нашему с оманою (обманом. — В.К.), а не с прямою правдою, и ныне мне, про то казачье воровство слыша, велик[ому] государю своему и сказати неведомо как». Прибывший от послов гонец извещал Посольский приказ, что дипломаты были «засажены в Цареграде многое время» за то, что донцы в 1616—1617 гг. повоевали Самсун, Трабзон, Синоп и «многие волости» и захватили на море много судов.

    М.С. Грушевский, характеризуя поход 1616 г. в общем как «сказочную козацкую авантюру», полагает, что он «удался еще эффектнее предшествующего, хотя участников в нем было не более 2000». Что же касается обманутого Ибрахим-паши, то он, не дождавшись возвращения казаков и «желая выйти из такого глупого положения, прошел Днепром до Сечи. Застал ее почти пустою. Была уже поздняя осень, козаки, не ушедшие в море, вышли "на волость". Оставался только незначительный гарнизон, несколько сотен Козаков; они отступили перед турецким войском, и паша мог отпраздновать свой триумф в пустом гнезде ненавистного врага. Захватив несколько маленьких козацких пушек и около двух десятков лодок, он с этими трофеями своего фиктивного триумфа направился в Константинополь — утешить султана этою мифическою победою в перенесенных унижениях». С. Жолкевский говорит, что турецкий адмирал «снес им (запорожцам. — В.К.) домишки… взял пару пушек и несколько лодок»[115].

    При рассмотрении казачьего похода 1616 г. нельзя не сказать о существующем разногласии историков относительно Босфора как объекта нападения. В отличие от М.С. Грушевского и других авторов, уверенных в том, что запорожцы в 1616 г. доходили до пролива, есть и историки, которые полагают, что казаки на этот раз к Босфору не приближались[116].

    Это разногласие появилось в связи с ранней публикацией отчета С. Жолковского, где текст, относящийся к походу, был передан следующим образом: казаки, узнав, что Ибрахим-паша заступил дорогу, «обратились под Biforum in Paludem Meotidem (Бифорум на Азовском море. — В.К.), пока не вошли в Дон»[117]. В последующей публикации С. Жолкевского издатель Август Белёвский прямо в тексте исправил Бифорум на Босфор и тем самым аннулировал предыдущий вариант.

    Никакой Бифорум на Азовском море или рядом с ним неизвестен[118], и, вероятно, читать здесь в самом деле следует Босфорум, Босфор. Вместе с тем несколько смущает скороговорка в канцлерском изложении событий и прямое соседство в тексте Босфора и Азовского моря: сразу за упоминанием удара под Босфор, без каких-либо подробностей, следует упоминание Меотиды, а Босфором в конце концов мог быть назван и Керченский пролив — Боспор Киммерийский. Кроме того, закрыть запорожцам путь домой турецкий адмирал мог только у Днепровского лимана, и именно в таких случаях казаки возвращались через Азовское море. Однако текст, посвященный экспедиции, весь вообще краткий, и в нем говорится просто о преграждении пути, а не пути домой, и где Ибрахим-паша пытался заступить сечевикам дорогу, мы не знаем. Если бы упомянутое выше сожжение Акчашара можно было датировать 1616 г., то это свидетельствовало бы о том, что казаки тогда по крайней мере были недалеко от Босфора, однако оснований для такой точной датировки пока нет.

    Мы видели, что документы говорят об участии в рассматриваемой экспедиции донских казаков. Можно еще добавить, что в царской памяти от 10 марта 1618 г. Юрию Богданову, русскому представителю, посланному на Дон склонить казаков к отправке своих сил против Польши, говорилось, что вместе «с черкасы запорозкими» под Трабзоном были и донцы. Правда, В.А. Брехуненко сомневается в донском участии на том основании, что будто бы неизвестен источник памяти, а С. Жолкевский не упоминает донских казаков. По мнению историка, именно возвращение запорожцев в Сечь через Дон, «очевидно, склонило Москву полагать об участии донцов в походе». Думаем, что приведенного основания совершенно недостаточно для отрицания донского участия. И дело здесь не в том, что донцы постоянно присутствовали в Сечи, не обязательно в виде специально пришедшего отряда, и должны были участвовать в запорожских экспедициях. О нападениях донских казаков осенью 1616 г. на многие черноморские селения, приступе к Трабзону, истреблении его посада и благополучном возвращении с добычей на Дон говорят уже приведенные материалы и расспросные речи в Москве донского атамана Андрея Репчукова.

    Полагаем, что участие донцов в походе на Анатолию 1616 г. не подлежит сомнению, если, конечно, не считать, что запорожские и донские казаки нападали на Трабзон дважды по отдельности на протяжении одной кампании. И если в этой экспедиции казаки действительно доходили до Босфора, то это первый известный случай, когда, согласно источникам, можно не только вполне основательно предполагать, но и прямо говорить о действиях в названном районе не одних запорожцев, но и донцов. Как увидим, в следующем совместном походе представителей двух казачьих сообществ к Босфору, состоявшемся в 1618 г., ведущую роль будут играть донцы. Логика же заставляет думать, что в первой совместной экспедиции в упомянутый район такая роль должна была принадлежать запорожцам — инициаторам и зачинателям Босфорской войны, как это было в 1616 г.

    Поход 1615 г. или набег 1616 г., или оба вместе, а может быть, и еще какие-то походы имеются в виду в «паргаминах» 1619 г., где сказано: «Со многими судами (казаки. — В.К.) на Черное море вышли, приводя в ужас турок, татар, Тегин, Козлов (Гёзлев. — В.К), Очаков, Белгород (Аккерман. — В.К), Феодосию, Трапезунд, Синоп, некогда столицу королей Понта, много других магометанских в Европе и Азии замков и городов взяли, ограбили, разрушили… Придвинувшись, наконец, вплоть до предместья Царьграда, султана, Сераль, столицу целую преисполнили тревогой».

    Действиями казаков на Босфоре возмущался главнокомандующий турецкими войсками, стоявшими против Польши, Скиндер-паша, который вел переговоры с польским послом Петром Озгой 6 сентября 1617 г. Согласно посольской реляции, паша был «очень красноречив» и долго выговаривал, что казаки «жгут, разоряют землю цесарскую (султанскую. — В.К.) и так близко от Константинополя, что из окна цесаря видны дымы». Скиндер-паша заявлял, что это «очень обидно» и что падишах никому не прощал так много, как королю.

    Посол отвечал, что «казаки от веку с Днепра на Черном море буянят. Делали это во времена греков, во времена римлян, делали и во времена предков турецкого цесаря…» Но, утверждал дипломат, последние не считали казачьи наезды нарушением заключенных пактов, поскольку знали, как трудно польским королям сдерживать казаков.

    Процитированные выражения Скиндер-паши не только не производят впечатление однократности действий казаков вблизи Стамбула, но, безусловно, свидетельствуют о том, что до сентября

    1617 г. поход на Босфор был явно не один, и это косвенно подтверждает сообщение об ударе 1616 г.

    О набегах казаков следующих, 1617и1618гг., М.С. Грушевский говорит так: «Кажется, еще осенью 1617 г. имел место какой-то козацкий поход на море: козаки причинили туркам много убытков и разбили турецкий флот, причем погиб и сам адмирал, какой-то большой паша, родственник султана»[119]. Историк ссылается на С. Жолкевского, который сообщает, что дело было после заключения польско-турецкого соглашения под Подбилым (Бушей-Яругой) 13 сентября 1617 г., когда Речь Посполитая обязалась утихомирить казаков и не выпускать их в море. А от весны

    1618 г. «имеем известие о крупной экспедиции донских Козаков; враги Польши говорили, что эту экспедицию подстроила Польша, и в ней принимали участие козаки из Полыни — последнее вполне вероятно».

    Д.И. Эварницкий полагает, что первый из этих походов был направлен на Босфор. Не указывая даты (из контекста, однако, следует 1617 г.) и не ссылаясь на источник, историк замечает, что запорожцы, «выплыв в море, добрались до самого Константинополя и «тут замигали своими походными огнями в окна самого султана». Увидя это, султан дошел до самых крайних пределов гнева против Козаков…» То же со ссылкой на Д.И. Эварницкого повторяет Ю.П. Тушин, добавляя от себя, что при этом у Стамбула будто бы состоялось сражение с турецкой эскадрой.

    Поход же 1618 г. в самом деле имел направление к Босфору. Ю. Третяк, основываясь на письме польского посла Хоронима Отвиновского из Стамбула от 2 июня (23 мая) этого года, указывает, что весной казаки снова пустились к южному побережью Черного моря и сожгли Мидлию, лежавшую «на полпути от Константинополя». По всей вероятности, речь идет о Мидье, расположенном на турецком европейском берегу, который прилегает к устью Босфора. С учетом приведенных сведений М.С. Грушевского надо полагать, что это был совместный поход донских и запорожских казаков с ведущей ролью донцов.

    Сделаем выводы:

    1. Казаки, как и другие мореплаватели, учитывали черноморские течения, но использовали наиболее целесообразные пути достижения цели, в случае необходимости пренебрегая выгода ми попутных течений и основываясь на быстроходности своих судов.

    2. Украинские казацкие летописи утверждают, что еще в 1570-х гг. состоялся поход запорожцев вокруг Черного моря с действиями на Босфоре. Однако время и масштабность экспедиции, отсутствие упоминаний о ней в документальных источниках и другие обстоятельства заставляют с недоверием отнестись к ее реальности.

    3. В 1614 г. запорожцы, игравшие главную роль в казачьих морских походах, пересекли Черное море и взяли штурмом Синоп, тем самым нанеся сильный удар по Турции, «проведав дорогу» через море и положив начало военным действиям на побережье Анатолии.

    4. Разгром Синопа был неким преддверием Босфорской войны, но к Прибосфорскому району казаки приблизились несколько раньше, расширяя свои набеги вдоль побережья Румелии. Первое известное нападение на этот район относится к 1613 г., когда запорожцы дошли до Ахтеболы.

    5. В 1615 г. состоялся первый известный поход непосредственно на Босфор. Казаки сожгли два порта в проливе, вызвав смятение в Стамбуле, а на обратном пути разгромили преследовавшую их турецкую эскадру.

    6. Проложив путь в центр Османской империи, к окрестностям ее столицы, и поняв всю важность таких операций, казаки стали развивать успех. В 1616 г., очевидно, был нанесен удар под Босфором. В набеге на Анатолию в этом году участвовали донские казаки, и, похоже, это первый известный случай их действий в районе Босфора.

    7. В 1618 г. казаки сожгли Мидлию — по всей вероятности, Мидье в европейской части Прибосфорского района. По-видимому, в походе принимали участие донцы и запорожцы, а главная роль на этот раз принадлежала донским казакам.

    8. Казачьи набеги 1610-х гг. к Босфору и на Босфор означали, что началась Босфорская война.


    Глава IV. РАСШИРЕНИЕ БОСФОРСКОЙ ВОЙНЫ

    1. Действия 1620—1621 гг.

    В начале 1620 г. гетманом Войска Запорожского вместо П. Сагайдачного был избран Яков Бородавка, который приступил к подготовке массированных вторжений на турецкое побережье. В феврале уже сообщали о будто бы подготовленных к походу почти 300 чайках. С ранней весны начались интенсивные казачьи военно-морские действия, которым не смогли помешать османские попытки перекрыть выход из Днепра.

    М.С. Грушевский полагает, что запорожская флотилия, ходившая в этом году к Босфору, отправилась в море в июле. По мнению Ю. Третяка, казаки появились недалеко от Стамбула в конце июля или начале августа нового стиля, т.е. между 10 и 31 июля старого стиля. Эти датировки подтверждаются одним из писем, адресованных Томашу Замойскому, от 14 (4) августа 1620 г., где говорится, что в конце июля (между 10 и 21 июля старого стиля) казаки под начальством Я. Бородавки двинулись в 100 челнах на турецкие владения, и цитируемой ниже дипломатической депешей[120].

    О казачьем набеге или набегах 1620 г. сообщали в депеше и письме из Стамбула французский посол Ф. де Сези и анонимный сотрудник его посольства. «Казаки, — говорилось в донесении посла королю Людовику XIII от 9 августа (30 июля), — бывают каждый раз поблизости отсюда на Черном море, где они захватывают невероятную добычу несмотря на свои слабые силы и имеют такую славу, что нужны палочные удары, чтобы заставить турецких солдат выступить на войну против них на нескольких галерах, которые великий сеньор (великим сеньором, или синьором, в романоязычной Европе часто называли султана. — В.К.) посылает туда с большим трудом».

    Письмо приближенного к послу лица, адресованное в 1620 г. в Париж Дени Ланглуа, сообщает, что «казаки на ста пятидесяти вооруженных лодках опустошают все Черное море… захватив пять турецких галер в устье Борисфена, они взяли и сожгли Варну[121], где находилось не менее пятнадцати или шестнадцати тысяч человек, из коих лишь немногие спаслись и смогли рассказать о случившемся. То же самое они проделали в Касополи, расположенном очень близко от нас, и показались у колонны Помпея, которая находится в устье Фракийского Босфора, и это так поразило и испугало здешний двор, что и представить себе невозможно».

    Рассматриваемые события упоминаются и в более поздних сведениях, датируемых, однако, первой половиной того же XVII в. В 1643 г. Иоганн Филипп Абелин, повествуя о событиях 1620 г., писал, что «польские казаки отправились в устье Черного моря и, дождавшись там турецкие суда, захватили несколько из них с пушками и боеприпасами, ограбили и сожгли город Мороку и рыскали на расстоянии всего 16 миль от Константинополя»[122].

    Касополи французской депеши — это, несомненно, Сазополи, т.е. Сизеболы. Мороку, к сожалению, идентифицировать не удается. Что же касается 16 миль И.Ф. Абелина, то они могут указывать на акваторию перед входом в Босфор или даже на его черноморское начало: как отмечалось, в XVII в. нередко считали, что длина пролива составляет 18 итальянских миль, а турецкие географы определяют ее в 16,7 морской мили.

    М.С. Грушевский понимает депешу посла как сообщение о казачьих действиях в окрестностях османской столицы. «Козаки, — пишет историк, — проникли в окрестности Стамбула и грабили их с неслыханною отвагою, а страх перед ними был настолько велик, что приходилось палками сгонять турецких матросов[123] на те несколько галер, которые снарядили, чтобы выслать против Козаков. Конечно, в таких условиях эта импровизированная эскадра не могла нисколько сдержать Козаков, и последние, разорив окрестности Царьграда, отправились в другие края. Взяли и сожгли до основания Варну… Бушевали свободно по всему побережью…»

    Строго говоря, французские документы и немецкие сведения, как мы видели, не дают оснований говорить о действиях казаков в окрестностях Стамбула, если, конечно, не рассматривать в их качестве ту часть Босфора, которая прилегает к Черному морю (что в принципе возможно). Но в поздних материалах можно найти прямые сообщения о том, что казаки в 1620 г. подходили к самим стенам древнего Константинополя. Далее, излагая события 1621 г., мы скажем о таком сообщении П.И. Симоновского.

    Кроме того, Н.С. Рашба и Л. Подхородецкий, уверенные в пребывании казаков в 1620 г. у самого Стамбула, указывают на судьбу посольства X. Отвиновского. Польский посол прибыл в османскую столицу весной этого года с торжественным заверением, что запорожцы укрощены и теперь никогда не последует их нападений, а Речь Посполитая строго соблюдает условия заключенного в 1619 г. польско-турецкого договора. Его основой было обеспечение безопасности османских владений от «разбойников» и недопущение ущерба подданным султана; во исполнение условий договора С. Жолкевский приказал запорожцам сжечь свои «челны». Однако посол был принят крайне холодно в связи с полным противоречием его деклараций действительности.

    В мае великий везир Али-паша требовал через дипломата, чтобы Польша в течение четырех месяцев уничтожила казачество. Затем, как утверждает Н.С. Рашба, лично султан Осман II из своего дворца Топкапы увидел «огонь пылавших предместий Константинополя, которые грабили казаки». Л. Подхородецкий также замечает, что X. Отвиновский как раз во время своих заявлений об укрощении казаков узнал, что они грабят окрестности Стамбула. У Маурыци X. Дзедушицкого читаем: «Из Сераля, охваченного ужасом из-за их (казаков. — В.К.) приближения, убегает султан Ахмед I, а когда даже близкий его замок Кассим Ваши (морской арсенал Касымпашу. — В.К.) окурили, турки с огромным раздражением показали с одной высокой башни трактовавшему именно в то время о мире Отвиновскому зарево, поднимавшееся отовсюду над Босфором от казацкой руки».

    Опасаясь за свою личную безопасность, посол тайно покинул дом, где пребывал полуарестованным под турецкой охраной, и бежал из Стамбула, а затем и вообще из Турции. «Его (X. Отвиновского. — В.К.), — говорится в «Каменецкой хронике», — встретили (в османской столице. — В.К.) весьма пренебрежительно: паши гнали его с глаз долой и не позволяли увидеться с султаном. Видя такое обхождение и необходимость бежать, он отправился по морю до самой Венеции и лишь через год после этого вернулся к королю».

    Л. Подхородецкий считает, что в Босфор вошли 150 казачьих судов, но, похоже, эта цифра сильно преувеличена и совпадает с числом чаек, которые, согласно цитированному французскому источнику, вообще действовали в 1620 г. на море, или, как выражается Ю. Третяк, «сновали по Черному морю». Насколько известно, французы, находившиеся в Стамбуле, не говорят о действиях казаков в Босфоре, и вместе с тем создается впечатление, что запорожцы в 1620 г. все-таки входили в пролив.

    Оно усиливается сообщениями, которые исходили из Ватикана и от английского посла в Стамбуле. В инструкции кардинала Лодовико Лудовизио, племянника папы Григория XV, данной 30 (20) мая 1621 г. нунцию в Польше и со следующего года кардиналу Камило ди Торресу, отмечаются «постоянные набеги казаков на берега Черного моря, даже под самые стены Константинополя, куда спускаются [они] на небольших судах опустошать все огнем и мечом с такой быстротой, что турки ни настичь их, ни отрезать им путь к отходу не могут». Томас Роу же в донесении королю Якову I от 9 марта 1621 г. приводит слова османского везира, согласно которым казаки грабили «даже в порту Константинополя». Это нападение на Золотой Рог случилось до приезда Т. Роу в Стамбул, произошедшего в том же 1621 г. Упомянем и замечание современника событий Симеона Лехаци, который, характеризуя дела казаков перед указанным годом, утверждал, что «они постоянно вторгаются в Турцию и морем, и сушею, разоряют, разрушают, сжигают, как [поступили с] Кафой, Синопом, Понтом, Варной, Балчхом, иногда они достигают Енгикёйя (Еникёя. — В.К.) около Стамбула»[124].

    Имея в виду известные нам казачьи набеги, эти сообщения о босфорских действиях можно отнести к 1620 г. (действия в стамбульском порту и к 1615 г.?). Но, очевидно, некоторые походы к Босфору и на сам Босфор (вполне возможно, и под стены столицы) не отложились в разысканных источниках: контекст ряда современных известий, по-видимому, говорит о неоднократных к 1620 г. заходах казаков в пролив, а имеющиеся документы конкретно эту неоднократность не показывают. По этой же причине, к сожалению, нет возможности точно датировать первый проход казачьих судов через весь Босфор, до Золотого Рога и мыса Сарайбурну.

    Согласно Н.П. Ковальскому и Ю.А. Мыцыку, босфорская экспедиция 1620 г. «явилась еще одним доказательством могущества морских сил казаков», и Осман II, приготовлявшийся к нападению на Польшу и весьма опасавшийся казачьих морских акций, стал усиленно готовиться к войне не только на суше, но и на море.

    «Турецкий император, — писал И.Ф. Абелин, — был этим (приходом казаков к Босфору. — В.К.) сильно озлоблен, основательно приготовился к войне на воде и на суше, по этому случаю все морские разбойники и вассалы из Барбарии (североафриканские корсары. — В.К.) также были призваны на помощь против казаков; последние же не дали себя запугать, но продолжали постоянно грабить и жечь в турецкой земле; захватили также город Хелул».

    1621 г. был примечателен скоротечной, однако важной по своим последствиям турецко-польской войной, остановившей агрессию Турции в одном из направлений и усилившей ее внутренний кризис. Казаки сыграли очень важную роль и в преддверии войны, и в самом ее ходе, что, в общем, предвидели в Стамбуле. Османская дипломатия и затем историография пытались представить вторжение турецких войск на территорию Речи Посполитой как ответную акцию на запорожские набеги. С подачи турок аналогичную позицию занимали и французские дипломаты. Л. де Курменен, например, утверждал, что поход Османа II был попыткой радикально покончить с казачьими набегами. На самом деле причины войны были многообразными, и «казачий вопрос» являлся лишь одной из проблем[126].

    В связи с подготовкой вторжения в Польшу и вполне очевидными, ожидавшимися морскими контратаками казаков турецкую столицу с начала 1621 г. стали охватывать панические настроения, далее бурно развивавшиеся. Уже 2 января в Рим поступило сообщение из Стамбула, что казаки обладают достаточным числом судов для того, чтобы 2 тыс. человек достигли главного города Османской империи, а 3 марта из Венеции со ссылкой на стамбульские вести сообщалось, что будто бы свыше 1800 казаков уже находятся в устье Дуная и готовы идти на османскую столицу.

    8 февраля Т. Роу в депеше государственному секретарю Джорджу Кэлверту и в посольских «известиях» доносил, что Осман II желал лично возглавить поход на восставшего эмира Сайды в тогдашней Сирии (ныне Ливане), «но, учитывая неопределенность польских дел и что пришлось бы оставить на казаков свой имперский город, и по другим имевшимся здесь соображениям он изменил свое намерение и приказал [идти] сухопутному войску и морскому флоту». Одновременно «для предотвращения самого худшего приведены в порядок 12 небольших галер и обыкновенное множество фрегатов (имеются в виду фыркаты, небольшие гребные суда. — В.К.), чтобы охранять Черное море от вторжения казаков».

    Сановная «партия мира», как выражался М.С. Грушевский, смущала султана перспективами казачьего нападения на Стамбул, которое могло поднять тамошнее христианское население. 23 (13) марта Ф. де Сези доносил Людовику XIII о предупреждении некоторых османских министров, сделанном Осману II, что в случае отправления его в поход на Польшу морские нападения казаков могут вызвать восстание христиан Стамбула. Увлеченный идеей разгрома польских войск, султан резко отвечал, что тогда перед выступлением из столицы надо вырезать всех местных христиан. Ему покорнейше заметили, что подобное действие навлекло бы на государство войну со многими странами Европы. Падишах умолк и, разгневанный, вышел из Дивана. О том, что везиры советовали султану остаться в Стамбуле «из-за самих казаков», сообщал и польский агент Иштван Радагий[127].

    Вскоре после разговора в Диване было решено направить на Черное море флот из 40 галер под личным начальством капудан-паши Эрмени Халил-паши, отчего он, как утверждал Ф. де Сези в депеше своему королю 21(11) апреля, «едва не умер от огорчения, не считая это путешествие достойным себя». М.С. Грушевский подозревает, что дело было в страхе главнокомандующего перед казаками. М.А. Алекберли также считает, что капудан-паша, «боясь казаков, всеми силами пытался отказаться от командования».

    Об испуге первого адмирала говорит и Ю. Третяк. «Хотя и решено выслать на Черное море против казаков флот, — пишет историк, —…но как можно было надеяться на этот флот, если сам адмирал испугался похода и всяческими способами, и даже угрозами, старался отклонить честь командования и если турецкие солдаты так боялись встречи с казаками на море, что иногда надо их было… палками загонять на галеры, отправлявшиеся против казаков. Вообще нежелание воевать с Польшей было таким глубоким и таким всеобщим в турецком народе, что, как доносил де Сези, сделали предложение султану с готовностью возместить понесенные уже военные издержки и вознаграждение убытков, причиненных уже ранее казаками, лишь бы султан отказался от этой войны».

    Полагаем, что дело заключалось не в простом испуге адмирала и что причины его нежеления лично возглавить черноморскую кампанию проясняются из приведенных Ю. Третяком соображений. Опытный воин, давний недруг казаков и великий везир конца 1610-х гг., Халил-паша понимал состояние государства и его вооруженных сил, весьма малую перспективность борьбы с казаками и невозможность предотвратить их набеги на побережье, которые могли усилиться с началом войны, и действительно боялся, но — потери своего авторитета и вследствие этого высокого положения в случае возможных и даже несомненных казачьих успехов на тех или иных участках военно-морского театра, а тем более на Босфоре.

    «Еще никогда не было такого страха, какой я вижу в К.П. (Константинополе. — В.К.), — доносил Ф. де Сези 21 (11) апреля, — многие люди приготовились выехать прочь отсюда, когда отправится великий сеньор, и думают, что казаки придут все разрушить». Эти опасения сохранялись затем на протяжении всей войны, и уже в ходе кампании везиры и улемы (представители высшего сословия богословов и законоведов) советовали султану вернуться в столицу, которой угрожали казаки.

    Как доносил гетману Яну Каролю Ходкевичу польский агент в Турции, 23 (13) апреля в Черное море против казаков, «могущих напасть на города», вышли 35 галер во главе с капудан-пашой, а через две недели флот должен был пополниться еще 15 галерами, а также 500 малыми судами. Уход флота отнюдь не уменьшил беспокойство в Стамбуле. В венецианских известиях из этого города от 19 (9) мая сообщалось, что казаки совершают нападения на, приморские владения Турции и, располагая якобы 300 чайками, угрожают османской столице. Такие же известия от 6 июня (27 мая) вновь были полны свидетельствами страха турок перед казаками.

    В.А. Сэрчик считает, что в 1621 г. запорожцы не проявили активность на море: они отказались от похода на Стамбул, решив поддержать польскую армию на суше; некоторый переполох в османской столице, правда, вызвала небольшая морская диверсионная экспедиция, но она после первых успехов потерпела поражение в битве с превосходящим турецким флотом. Вопреки этому мнению дело обстояло по-другому.

    Запорожцы и донцы в течение всей навигации 1621 г. действовали на море несколькими флотилиями, выходившими из Днепра и Дона[128]. Известно о неудачной экспедиции 1300 донцов и 400 запорожцев под начальством донского атамана Василия Шалыгина и «больших атаманов» запорожцев Ивана Сулимы, Шила и Яц-кого, начавшейся за три дня до Пасхи, отбитой от Ризе и затем потерпевшей поражение в сражении с 27 турецкими галерами[129], о взятии казаками Трабзона и разгроме многих мест на «царего-родской стороне», о действиях казаков у Бессарабии, о крупном сражении казаков с флотом Эрмени Халил-паши, шедшим из Босфора, 5 рамадана (14 июля)[130] и потере казаками при этом, по турецким данным, 5 потопленных и 18 захваченных судов, о нападении казаков на дунайский мост и захвате османских судов, шедших в Валахию, о других нападениях на неприятельские суда и на берега Крыма.

    Казаки в продолжение весны, лета и осени 1621 г. «висели» на морских коммуникациях, всячески мешая транспортировке турецких войск, боеприпасов, снаряжения и продовольствия. Хотя Ю. Третяк, М.С. Грушевский и В.А. Сэрчик полагают, что в эту войну сухопутные операции помешали запорожцам появиться на море в более или менее значительных силах, в военно-морских действиях кампании участвовало значительное число казаков[131].

    К сожалению, все сведения об этих операциях разрозненны, посвященные им собственно казачьи источники отсутствуют, и связный рассказ имеется лишь об экспедиции В. Шалыгина, но в этом рассказе не фигурируют ни Босфор, ни Прибосфорский район. Ниже мы изложим информацию Ф. де Сези о появлении казаков у колонны Помпея, однако крайне трудно связать эти конкретные действия с казачьими же операциями в других районах моря и проследить до- и послебосфорский путь флотилии.

    Тем не менее некоторые авторы пытались это сделать. В.М. Пудавов посчитал, что у Босфора появилась донская флотилия В. Шалыгина и что в упомянутом сражении 14 июля потерпела поражение именно она. У польских и украинских историков набег к Босфору совершает запорожская флотилия. По Ю. Тре-тяку, это она сражалась с эскадрой капудан-паши в названном морском бою. Так же представлено дело у М.С. Грушевского. Л. Подхородецкий полагает, что с Эрмени Халил-пашой сражалась флотилия, побывавшая у Босфора, но она одержала победу. Н.С. Рашба думает, что в том сражении потерпела поражение флотилия В. Шалыгина.

    Для таких «привязок» недостает «хронологической собранности», конкретных сведений и совпадений в деталях, а иные из них даже противоречат отдельным «привязкам»: не совпадает число судов флотилии у Босфора и судов, потопленных и захваченных капудан-пашой в сражении 14 июля, хотя, конечно, турки могли и преувеличить потери противника. Не имея более или менее приемлемых оснований и не желая излагать необоснованные предположения, мы вынуждены отказаться от подобных попыток, за исключением кажущейся вполне правдоподобной и отмеченной С.Н. Плохием связи нападения казаков на дунайский мост и Ахи-оли с последующим появлением казачьей флотилии у Босфора. Действия в Ахиоли и у пролива ранее связывал Ю. Третяк.

    В реляции, пришедшей в Рим из Стамбула и датированной 17 (7) июня, сообщалось, что после попытки казаков разрушить мост, который построили турки через Дунай, казачья флотилия разделилась на два отряда. Один из них совершил нападение на Варну, а другой, состоявший из 15 чаек, двинулся к Босфорскому каналу в 18 милях от Стамбула. Как говорит Мустафа Найма, «в первых днях месяца шаабан», т.е. 11—14 июня[132], султану донесли «о сожжении и разграблении казаками городка Ахиолу, лежащего ниже Мисиври». Ахиоли (Ахиолу), старый Анхиал (Анхиалос)[133], был центром добычи соли из морской воды и располагался недалеко от Бургаса и, как считалось, в 12 часах пути от Варны и 7 днях пути от Стамбула.

    Ю. Третяк правомерно датирует взятие Ахиоли началом июня нового стиля, т.е. 22—26 мая старого стиля, и полагает, что именно казаки, разгромившие городок, затем в 16 лодках дошли до Босфора, сжигая и грабя прибрежные села. Однако, с учетом итальянского сообщения о разделении флотилии на отряды, видимо, приходится считать, что к проливу пошел отряд, не действовавший у Варны. Вполне возможно, со взятием Ахиоли связаны стамбульские известия, датированные 6 июня (27 мая), поступившие в Рим из Венеции и вновь рассказывавшие о страхе в турецкой столице перед казаками.

    О появлении казаков у Босфора, панике в Стамбуле и лихорадочных мерах османских властей по защите пролива и столицы подробно говорится в депеше Ф. де Сези Людовику XIII от 17 (7) июня.

    «Ужас в этом городе, — сообщал посол, — был так велик, что невозможно описать. Шестнадцать лодок с казаками достигли в эти дни колонны Помпея поблизости от устья Канала Черного моря, чтобы захватить карамуссоли, сжечь и разрушить селения, и переполох был такой, что множество людей из Перы и Кассом-баши (Касымпаши. — В.К.) бросилось к Арсеналу спасать свое имущество в К[онстантино] поле[134], что поставило в затруднительное положение каймакана (каймакам исполнял обязанности великого везира, когда тот отсутствовал в столице. — В.К.) и бо-станджибасси (бостанджибаши — начальник охраны султанских дворцов и садов. — В.К.); великий сеньор и его совет оставили такую малую охрану в этом городе, что без трех галер, которые находились здесь, не было бы никакой возможности послать защищать устье названного канала, хотя день и ночь каймакан и бостанджи хватали на улицах людей, которые никогда не предполагали воевать, а что касается оружия, то его взяли с христианских судов, которые стояли в порту[135]; эти люди не имели ни одного мушкета в запасе».

    «Наконец, — продолжал Ф. де Сези, — после двух дней смятения эти три галеры и сорок лодок и фрегатов вышли из устья, чтобы искать казаков, которые в то время грабили одно селение; они (турки. — В.К.) не рискнули ни приблизиться, ни сразиться с шестнадцатью лодками, хотя половина людей (казаков. — В.К.) находилась еще на берегу; и под покровом ночи три галеры и остатки мобилизованного войска вернулись обратно к замкам, которые называют здесь Башнями Черного моря, к стыду паши, на которого было возложено это поручение. Каймакан и бостанджи сообщили великому сеньору об этом малодушии, чтобы он (паша. — В.К.) был наказан».

    В депеше от 1 июля (21 июня) посол называет имя адмирала — Фазли-паша[136], а также добавляет, что этот бежавший от казаков военачальник, представив себе бурю, которая могла стоить ему головы, послал в султанский лагерь своего человека с 20 тыс. цехинов, в том числе 15 тыс. для падишаха и 5 тыс. для великого везира[137].

    Те же события — появление казачьей флотилии у Босфора, отправка против нее 3 галер и еще 40 судов и их бесславное возвращение — описаны, хотя несколько короче и с упоминанием не 16, а 15 казачьих судов, в итальянской реляции из Стамбула от того же, что у Ф. де Сези, 17 (7) июня и в одном из писем, отправленном в Рим из Венеции 31 (21) июля. Согласно этим документам, появление неприятельской флотилии у «канала» вызвало такой страх, что многие жители Перы бежали в Стамбул, захватив с собой лишь самые дорогие вещи. С.Н. Плохий, отмечая совпадение информации, полагает, что все упомянутые послания основывались на одном источнике.

    Хотелось бы отметить некоторые довольно существенные ошибки, которые встречаются в работах историков при упоминании набега 1621 г.

    А.В. Висковатов, переводя депешу Ф. де Сези и имея слабые представления о турецких и босфорских реалиях, не понял, что за «карамуссоли» захватили казаки, достигнув колонны Помпея, и превратил их в населенный пункт Карамуссал[138]. За А.В. Висковатовым последовали М.С. Грушевский, переводивший депешу самостоятельно, но лишь поправивший название ближе к оригиналу (Карамусол), и Ю.П. Тушин, цитировавший без замечаний висковатовский перевод. Между тем посол говорил о карамюрселях — одном из типов турецких судов того времени. Карамюрсель представлял собой ходкое, узкое, однопалубное, с высокой кормой парусно-гребное судно, использовавшееся на Черном и Средиземном морях для транспортировки грузов и несения службы в прибрежных водах[139].

    У А.В. Висковатова возник и еще один мифический объект: казаки будто бы подходили к «колоннам Помпеи». Этот же автор именует Касымпашу — район, примыкавший к морскому арсеналу, который носил такое же название, — Кассомбашем. Не понял, о каких местах идет речь, В.М. Пудавов, у которого «многие жители Персы и Каюмбаша прятали свои пожитки в Арсенале». Н.С. Рашба, почему-то игнорируя дату, указанную в депеше Ф. де Сези, относит рассматриваемые события к 1620 г. М.А. Алекберли определяет состав казачьей флотилии то в 12, то в 16 судов, причем делает это в двух работах, и оба раза в одном и том же абзаце. Ю.П. Тушин пишет, что османская эскадра «вышла в Босфор (подразумевается, из Золотого Рога. — В.К.) на поиски казаков, опустошавших в это время окрестности турецкой столицы», и таким образом переносит действия из устья Босфора в сам пролив.

    Вопреки прямому указанию источников о беззащитности Стамбула, а также мнению старых авторов о том, что Осман II, свыше года затративший, чтобы собрать армию против Польши, страшно оголил «не только страну, но и столицу», Л. Подхородецкий утверждает, что опасения перед морскими ударами казаков побудили османские власти оставить в Стамбуле и других приморских городах «сильные команды янычар» и что их отсутствие в армии затем чувствительно сказалось под Хотином. Именно нехваткой воинов объяснялось «хватание» людей прямо на столичных улицах. «Собрали в конце концов несколько десятков малых и больших судов, — пишет Ю. Третяк, — но не было кем их укомплектовать, и были вынуждены с улицы брать людей в экипажи для этой флотилии…»[140]

    Как выражался польский автор, «импровизированная экспедиция» оказалась «позорной», поскольку «турки несмотря на свое огромное численное превосходство не смели задевать казаков и целый день только смотрели на них издалека»[141]. Замечательный казачий успех в противостоянии у входа в Босфор и, напротив, провал похода против «разбойников», «трусливый поступок» и «малодушие» Фазли-паши отмечены рядом историков. «Было их (казаков. — В.К.), кажется, немного, — пишет М.С. Грушевский, — но переполоха они наделали достаточно и в беззащитном Стамбуле, и на остальном побережье».

    Сведения о другом босфорском набеге казаков, на этот раз в сам пролив, и даже о выходе их в Мраморное море содержатся в показаниях шляхтича Ежи Вороцкого. После Цецорской битвы 1620 г. он находился в турецкой неволе, затем бежал, 16 (6) июля 1621 г. добрался до польского лагеря и сообщил, что ушел из Стамбула четыре недели тому назад, т.е. около 18 (8) июня. «Рассказал, что недавно посылал турецкий цесарь в Белгород морем на каторгах большие штурмовые пушки, порох, ядра и всякого продовольствия немало… Но то все наши казаки-запорожцы разгромили. А разгромивши, наезжали под Царьград. Казаки и вежи те, где князь Корецкий сидел, разрушили…»[142]Известно, что польский аристократ православного вероисповедания Самуэль Корецкий, взятый в плен также под Цецорой, содержался в Семибашенном замке, Едикуле, на побережье Мраморного моря, и там в 1622 г. был задушен.

    «Далее наехав на Галату, брали, били, секли казаки, — показал Е. Вороцкий, — а когда за ними погнались турки, утопили их, двух и отослали (неясность в оригинале[143]. — В.К.) к турецкому цесарю в обоз, который стоял под Адрианополем, которых казаков клеймили, били и на кол посажали. И это было недель 7 тому назад»[144]. Подсчет показывает, что набег на Едикуле и Галату беглец относил ко времени около 28 (18) мая[145].

    Сведения Е. Вороцкого чрезвычайно важны. Во время казачьего набега, судя по всему, он находился в Стамбуле и мог иметь свежую, непосредственную информацию. Однако о набеге, совершенном около 28 (18) мая да еще на сам Стамбул, молчит Ф. де Сези. Касаясь известия о нападении на Едикуле, Л. Подхородецкий замечает, что «это был только слух», а сообщение о налете на Галату оставляет без комментариев. М.С. Грушевский, говоря о том походе казаков, в котором они оказались у колонны Помпея, пишет о «шуме слухов и преувеличенных вестях… пускавшихся (врагами Турции. — В.К.) даже умышленно по разным соображениям»[146]. Правда, следует отметить, что именно об этом набеге неизвестны какие-либо слухи, а упоминание о них у историка появилось потому, что он присоединил к босфорскому походу действия казаков в других районах моря. Но, может быть, сведения, сообщенные Е. Вороцким, как раз и относились к подобным слухам? Или все-таки французский посол по каким-то причинам не зафиксировал майский набег на Босфор? Пропуски, связанные с казачьими действиями в этом районе, у Ф. де Сези, как и у Т. Роу, случались, и мы это увидим по их сообщениям о событиях следующего, 1622 г.

    Любопытно, что Н.С. Рашба, соавтор Л. Подхородецкого по книге о Хотинской войне, за 20 страниц до замечания последнего о неверии в реальность набега на Едикуле, напротив, высказывает доверие рассказу шляхтича, допуская, впрочем, ошибку в определении объекта нападения. Казаки, согласно Н.С. Рашбе, «уничтожили суда, везшие в Белгород тяжелые осадные орудия, военное снаряжение, порох и продовольствие… также башню при входе в столичный порт Галату».

    Сообщению Е. Вороцкого доверяет и В.А. Голобуцкий, который пишет, что в начале июня, когда султан с армией выступил из Стамбула против Польши, запорожцы захватили суда, перевозившие в Аккерман пушки, боеприпасы и провизию, а затем, продолжая свой путь, «появились у турецкой столицы, разрушили один из ее фортов и вступили в Галату, после чего повернули назад»; турки гнались за ними, но безуспешно, сумев захватить только двух казаков[147]. Так же относится к названному сообщению И.С. Стороженко, который, однако, неверно датирует события первой половиной июля. Казаки, замечает историк, «сожгли в Стамбуле башню замка Едикуле, где сидел когда-то (почему когда-то? — В.К.) в темнице… Корецкий, опустошили побережье под Галатой». Согласно болгарскому историку В. Гюзелеву, запорожская флотилия в 1621 г. вновь появилась под стенами Стамбула и даже взяла Галату[148].

    Как бы то ни было, характерно, что современник отмеченных событий, знаменитый дубровницкий поэт Иван Гундулич в эпической поэме «Осман», написанной еще до известия о смерти С. Корецкого, выражал полную уверенность в способности казаков во главе с гетманом П. Сагайдачным пройти Босфор, дойти до Едикуле и взять этот замок. Когда поэма описывает марш турецких войск на поляков в ходе Хотинской войны, «птица сизая» советует королевичу Владиславу: «…направь ты вскоре / Сагайдачного на воду: / Корабли разбить на море / У врага тебе в угоду. / С казаками побеждая, / Он, начальник их, пробьется / До Царьграда, все пленяя, / Что в пути ни попадется. / Он и дальше сможет даже / Силой воинов пробиться / И Корецкого у стражи / Вырвать сможет из темницы».

    Имеются известия и еще об одном, более позднем казачьем набеге этого года на Босфор. Приведем их.

    1. В «Летописи событий в Юго-Западной России в XVII веке» Самийла Величко сообщаются записи из дневника участника Хотинской войны Матфея Титлевского (Титловского). Одна из них, сделанная 6 сентября (27 августа) 1621 г., говорит, что из турецких обозов бежал казак, который «седм лет в сарацинской пребывал неволе» и сказал, что «во обозе своем турки проговоруют: дванадесять (12. — В.К.) суден, узброенных арматою (вооруженных пушками. — В.К), на море Евксинском козаки емша потопиша, избывший же в Константинополь убежаша; их же даже до самих стен града козаки гоняще, всех царигородцов устрашиша; сея новини первого провозвестителя гневом неистовящийся отоманин (султан. — В.К.) повелел удавити; в день же грядущий заповеда ко обозу поляков силное готовити приступление. Toe ж самое и турки многий, на стражи ятии (стоявшие. — В.К.) единодушним согласием глаголюще, утверждаху». Под 14 (4) сентября замечено: «Знову проносилося в обозах турецких, яко неколико суден флота отоманского козаки в море Евксинском затопили. Тою новиною на ярость возбуждений, турчин крепкому приступу до обозов в день грядущий заповедал быти».

    2. В записках М. Титлевского, посвященных этой войне, есть сообщение, которое по контексту относится к августу нового стиля, кануну решающего столкновения польской и турецкой армий: «А тим часом Козаков десять тисящей чрез Евксенское море, абы руиновали панства (владения. — В.К.) турецкие и запаси их переймали, виправляет (польский король. — В.К.)». Там же содержится и обобщающее замечание о том, что в Хотинскую войну «под предводительством Богдана Зеновия Хмелницкого было на Черъном море Козаков 10 000, кои суден турецких, пушками и разними припасами наполнених, болше 20 на том же море потопили».

    3. Летопись С. Величко приводит письмо кошевого атамана И. Сирко крымскому хану от 23 сентября 1675 г., где среди прочего сказано, что «року 1621… Богдан Хмелницкий, на мору Чорном воюючи, в своих моноксилах многие корабле и катарги турецкие опановал (захватил. — В.К.) и благополучно до Сечи повернулся».

    4. С. Величко же воспроизводит хронику войны, написанную Саму элем Твардовским, который, как указывалось, в 1621 г. был секретарем при польском посольстве в Стамбуле. В хронике есть фраза, относимая С. Величко к этой войне и Б. Хмельницкому: «[Вократце припоминается], иж (что. — В.К.) болш тисячи миль в самую Азию (казаки. — В.К.) заежджали, вистинали (вырезали. — В.К.) Трапезу нт, Синоп з кгрунту (до основания. — В.К) знесли и под Константинополь не раз з неслиханною своею скоростию, мури (стены. — В.К.) оного [стрелбою] окуруючи (окуривая. — В.К.), подходили; [що все водою справовали (делали. — B.K)]».

    5. Ссылаясь на М. Титлевского и С. Твардовского, сам С. Величко уверенно утверждает, что в 1621 г. по королевскому указу на Черном море действовали 10 тыс. казаков под командованием Б. Хмельницкого и что они после потопления 12 судов, преследуя турок, «самому Цариграду превеликое смятение и страх учинили, отвсюду оного порохом оружейним окуривши».

    Кажется, приведены весомые свидетельства о набеге на Стамбул перед 27 августа, по-видимому, в том же месяце. Но проблема заключается в том, что в летописи С. Величко есть сфальсифицированные, сочиненные акты, и ею в целом можно пользоваться лишь с крайней осторожностью. Письмо И. Сирко рассматривается историками как апокриф, и его сведениям также нельзя безоговорочно доверять. Что же касается Б. Хмельницкого, то он в 1620 г. попал в турецкий плен и был выкуплен через два года, а следовательно, не мог в 1621 г. возглавлять морской набег.

    Нет ничего удивительного в том, что многие авторы отрицают реальность рассматриваемого похода Б. Хмельницкого. Но немало историков, в частности Д.И. Эварницкий[150], предпочитают верить С. Величко и М. Титлевскому. У М.А. Максимовича читаем, что о черноморском «промысле», ставшем известным 6 сентября (27 августа), «говорится и в королевском листе Сагайдачному 1622, генв[аря] 12, и в диаруше Титлевского, и у Твардовского. И так напрасно пишут, что Богдан Хмельницкий, взятый под Цецорою в полон, оставался в нем два года». «Есть полное основание предполагать, — замечает Н.С. Рашба, — что часть запорожцев действовала на море под руководством бежавшего из турецкой неволи Богдана Хмельницкого… Повел он казацкую флотилию в августе 1621 года прямо под Стамбул, где казаки разбили неприятельскую эскадру…»[151]

    М.А. Алекберли, Ю.П. Тушин и И.С. Стороженко считают, что поход на Стамбул имел место, но без Б. Хмельницкого[152]. Б.В. Лунин говорит, что в 1621 г. казаки доходили до Стамбула, но неясно, имеется ли в виду последний поход, набег на Галату или они оба.

    Следует еще сказать, что бунчуковый товарищ П.И. Симоновский в своем «Кратком описании о козацком малороссийском народе и военных его делах» 1765 г. рассказывает, что запорожцы, отправленные на море для разорения турецких владений, взяли 12 османских военных судов «и глубине их предали, а кои от них убежали, то они гналися за ними даже под самые цариградские стены, где всех привели в страх», но относит знакомые нам события к 1620 г.

    Этим же годом датируют поход Н. Йорга, М.А. Алекберли и Н.С. Рашба. Второй автор ссылается на Иоганна Христиана фон Энгеля и Н. Йоргу и указывает, что казаки продолжали погоню до самой столичной гавани и, взяв восемь галер, вернулись обратно. Согласно Н.С. Рашбе, на обратном пути от предместий Стамбула запорожцы разбили преследовавшую их турецкую эскадру, причем Скиндер-паша, возмущаясь, утверждал, что сечевики действовали вместе с донцами и с ведома польского короля. Поскольку оба историка описывают и набег на Стамбул перед 6 сентября (27 августа) 1621 г., получается, что они раздваивают единый поход.

    Для выявления реального хода событий необходимы какие-то новые источники, а пока набег, о котором рассказывает М. Титлевский, как и нападение на Едикуле и Галату, остается под вопросом. Можно, правда, добавить, что некоторые известия западноевропейских современников позволяют довольно уверенно предполагать, что казаки в 1621 г. заходили в Босфор дальше его устья.

    «В 1621 г., — утверждает П. делла Балле, — козаки польские вошли в устье Черного моря и проникли до самой Тюремной башни и предместий Константинополя, где они захватили огромное количество рабов, так что вельможи турецкие не смели с этой стороны ходить для прогулок в свои сады при виде Козаков, бегавших повсюду с саблями в руках и нигде не встречавших сопротивления»[153].

    Французский дипломат Л. де Курменен, приезжавший в 1621 г. в Стамбул со специальной миссией от Людовика XIII в своей книге 1624 г. писал, что турецкие власти в страхе перед казаками и из-за нехватки сил даже вынуждены были привлечь к караульной службе французских купцов, а появление нескольких казачьих лодок, разоривших на черноморских берегах два или три селения, наполнило столицу таким замешательством, что османские сановники умоляли посла Франции[154] предоставить им убежище, если город попадет во власть казаков. По Л. де Курменену, казаки порой грабят даже в 5—6 лье от Стамбула[155]. «И не будь двух замков, которые охраняют пролив, они дошли бы до порта Константинополя, чтобы поджечь Арсенал и его галеры. И если бы им немного повезло, они взяли бы город: турки не считают это невозможным, пребывая в страхе все последние годы».

    В целом казачьи военно-морские действия внесли заметный вклад в победу Польши в Хотинской войне, что и отметил Сигизмунд III, наградив по ее окончании не только казаков, сражавшихся на суше, но и казаков-моряков. Тем не менее по мирному договору Речь Посполитая, не в полной мере воспользовавшаяся плодами победы и решившая и после войны придерживаться старого курса в отношениях с Турцией, в очередной раз обязалась не допускать впредь запорожских морских походов.

    2. Операции 1622—1623 гг.

    Завершение Хотинской войны никоим образом не остановило казачьи действия на море. Мурад IV в 1630 г. писал польскому королю, что со времени Хотинского похода морские набеги казаков повторялись беспрерывно. Об этом свидетельствовали события первого же «послевоенного» года.

    К осуществлению крупных операций против Турции, проведенных в 1622 г., казаки приступили с апреля. Согласно архивным разысканиям В.М. Пудавова, донская флотилия, действовавшая затем на Босфоре, вышла из Монастырского городка за две недели до Пасхи. Поскольку в том году «светлое воскресенье» приходилось на 21 апреля, выход казаков в море можно датировать около 7 апреля.

    Другие данные, однако, относят начало экспедиции, по-видимому, на первые числа мая. Воронежский казак Григорий Титов рассказывал, что «как он был на Дону, и при нем… пошли (казаки. — В.К.) на море перед Николиным днем», т.е. перед 9 мая. По расспросным речам в Москве царицынского стрельца Алексея Васильева, бывшего на Дону после Пасхи, «о Николине дни», экспедиция началась до его приезда, т.е. также перед 9 мая. Есть и еще одна дата начала похода, но, похоже, ошибочная: в полученной в Москве 23 августа 1622 г. отписке Ивана Кондырева, российского посла, направленного в Стамбул, говорится, что казаки отправились на море после Николина дня. С учетом развития событий у Босфора в 1622 г. приходится полагать, что речь идет о разных выходах. «Майскую» флотилию возглавлял запорожец атаман Шило.

    Сведения о численности последней экспедиции расходятся между собой. А. Васильев утверждал, что в составе флотилии было 1500 донцов и 300 запорожцев, всего 1800 человек. Шедший по Дону И. Кондырев узнал, что на море отправились «казаков и черкас человек с тысячю и болши», но что после нападения на Трабзон и другие населенные пункты Анатолии из этой экспедиции в Войско Донское вернулись с добычей запорожцы «человек з двести и болши»[156]. Атаман Клецкого городка Торовой Иванов сказал послу, что когда он, атаман, «был на низу в нижних в казачьих юртех… пришли с моря запорожских черкас человек с триста»[157].

    В.Д. Сухорукое полагает, что в походе было 1000 донцов и 300 запорожцев и что вернулись 200 запорожцев; следовательно, вначале участников набега насчитывалось 1300 человек, а затем осталось на море 1100. Цифры, близкие к этой, фигурируют далее у того же посла и в расспросных речах воронежского атамана Лариона Чернышева и Михайловского казака Козьмы Ильина. В цитированной выше отписке И. Кондырева сказано: «А ныне… донских казаков на море, что пошли с весны… 1000 человек». В речах же Л. Чернышева и К. Ильина 1622 г. передается известие, слышанное ими в Войске от приезжавшего «мировщика», азовского татарина Мустафы Картавого, что «ходило… на море казаков под Царьград 40 стругов, а в них 1150 человек».

    Как увидим, по окончании всего похода на Дон вернутся 25 стругов с более чем 700 казаками, а потери будут исчисляться цифрой свыше 400 человек, и, значит, флотилия насчитывала всего более 1100 казаков, что полностью совпадает с цифрой Л. Чернышева и К. Ильина. Правда, экипажи стругов в этой экспедиции оказываются небольшими для казачьих черноморских походов, а именно 1150 : 40 = 28,7 человека. При численности походного войска в 1800 человек получалась бы более приемлемая, хотя также не слишком высокая цифра — 45 казаков на судно, но вернувшиеся суда насчитывали каждое свыше 28, а потерянные — около 27 человек, так что получается, что изначальная цифра — средний экипаж около 29 человек — верна. Это подтверждается и сообщением А. Васильева о том, что донцы и запорожцы «в том походе позамешкались, и к ним… навстречу для обереганья ходили черкасы ж в пяти стругах, а в струге во всяком человек по 30».

    Не все обстоятельства похода 1622 г. известны и ясны, и, в частности, непонятно, почему царская грамота на Дон от 10 марта 1623 г. говорит, что, как великому государю «ведомо… учинилось», под Трабзон ходили «атаманов… и казаков пятьсот человек в тритцати стругех, де с ними ж ходили семдесят человек запорожских черкас». Во флотилии из 570 человек на одно судно должно было приходиться по 19 казаков, что кажется приемлемым для ближних походов по Азовскому морю, но совершенно недостаточным для трабзонского набега. По-видимому, цифра 570 ошибочна, хотя в принципе, поскольку в грамоте упоминаются не 40, а 30 стругов, можно было бы высказать предположение, что большая флотилия разделилась, и к Трабзону почему-то пошли полупустые суда, тогда как прочие оказались с усиленными экипажами, что, впрочем, маловероятно.

    Есть неясности и с морской активностью Войска Запорожского в 1622 г. Первый сенатор короны князь Ежи Збараский в письме из Кракова от 8 мая (28 апреля) извещал короля: «Кажется, немало их (запорожцев. — В.К.) прокралось к донцам и ушло с ними на море — значит, турки сейчас будут сердиться». Сенатор советовал направить послание великому везиру, где сообщить, что казаки, отправившиеся в море, — это донцы, которых выслала Москва для нанесения вреда Польше в ее отношениях с Турцией, и посоветовать туркам не верить, если их будут уверять, что это запорожцы. Такое предупреждение было отправлено, о чем польский посол, брат первого сенатора К. Збараский напоминал в 1623 г. великому везиру Мере Хюсейн-паше: «Ведь давали вам знать еще год назад, что с Дона к вам идут несколько челнов. Почему же ваши друзья (татары. — В.К.) не остановили их?»

    «Обещаниями и деньгами, — пишет о 1622 г. М.С. Грушевский, — удалось сдержать козачество (запорожское. — В.К.) в этот критический момент от морских походов… Только небольшая партия на пяти чайках прокралась в море, вместе с донцами, вероятно, и за ними вдогонку посылали на Дон, чтобы их вернули назад». Историк при этом ссылается на письмо от 3 мая (23 апреля) и отмечает, что в письме Е. Збараского, датированном 8 мая (28 апреля), о сем же сказано: в мае ходили в море пять казацких чаек и захватили турецкий корабль. Видимо, это те пять черкасских стругов, которые фигурировали ранее[158].

    Но, возможно, запорожцы не ограничились упомянутым участием. 6 мая (26 апреля) шляхтич Кшиштоф Бокжицкий писал из Умани брацлавскому хорунжему Стефану Хмелецкому, что все казаки вышли из Запорожья для морского похода и даже послали на Дон за челнами. «По всей вероятности, — предполагает Ю.А. Мыцык, — запорожцы посылали на Дон не только за челнами, но и для согласования своих действий с донцами. Как известно, в мае — июне 1622 г. оба казацких Войска совершили совместный поход к южному берегу Крыма и к черноморскому побережью Турции на пространстве от Трапезунда до Стамбула».

    Не исключено, что сечевики, помимо 300 человек флотилии Шила, предпринимали и какие-то отдельные действия, однако на этот раз главную роль в морской кампании, несомненно, играли донцы.

    Источники отмечают двойной приход казаков в Прибосфорский район в 1622 г. Первое их появление там относится к апрелю. «Великий везир, — доносил Ф. де Сези королю Франции 1 мая (21 апреля), — был более занят, чем он желал: рыжие и казаки (т.е. донцы и запорожцы. — В.К.) пришли поблизости отсюда на Черном море, взяли несколько судов, что привело великого сеньора в такую ярость, что он угрожал ему (великому везиру. — В.К.) отрубить голову и великому казначею, которого они называют тефтедар (правильно: дефтердар. — В.К.), если на другой же день они не отправят галеры на Черное море».

    Вероятнее всего, об этом набеге писал из Стамбула коронному подчашему и польному гетману Станиславу Любомирскому польский гонец Станислав Сулишовский. В османской столице, говорилось в его письме, «стало известно, что казаки, выйдя в море, разбили несколько кораблей и разорили некоторые прибрежные селения. В результате везир, вызвав меня к себе три дня назад, перед смертью своей и султана, резко говорил со мной, подчеркивая, какие оскорбления нанесены султану тем, что мой государь, договорившись о мире (перемирии 1621 г. — В.К.), до сих пор ни в чем не следует хотинским постановлениям: очень долго нет вестей о после (приезд польского посла для переговоров о мире задерживался Речью Посполитой. — В.К.), казаки по приказу его королевского величества по-прежнему воюют на море».

    «Если бы, — отвечал С. Сулишовский, — он (король. — В.К.) не хотел мира с вами, уже сейчас было бы полно в вашей земле войск моего государя. Если бы казаки выходили в море по приказу моего государя, большими были бы их численность и нанесенный вам ущерб». По словам гонца, везира «этот ответ несколько успокоил».

    Письмо официально датировано 28 (18) мая, и «три дня назад» — это 25 (15) мая. Но С. Сулишовский говорил с великим везиром Дилавер-пашой, который, как и султан Осман II, погиб в результате государственного переворота — первый был изрублен толпой 19 (9) мая, а второй предан смерти 20 (10) мая. Следовательно, приведенный разговор произошел до 19 (9) числа, что хронологически приближает его к письму французского посла.

    По словам В.Д. Сухорукова, в эту кампанию донцы «на легких стругах плавали по водам Азовского и Черного морей, внезапно нападали на корабли и каторги турецкие, теснили азовцев, жгли и опустошали селения крымские и турецкие: селения Балыклейское (Балаклава. — В.К.), Кафа, Трапезонт и другие приморские места были свидетелями отважности и мужества казаков».

    К русскому послу в Крыму Андрею Усову 20 июня приехал Ибрахим-паша и по поручению хана Джанибек-Гирея II говорил «с. великим гневом», что царь пишет хану о братской дружбе и любви, а «донских… казаков посылает морем крымских улусов воевать, тому… два дни под Кафою донские казаки взяли два корабля[159], а ныне… пришли в Булыклы (Балаклаву. — В.К.) и многую… крымским людем шкоту поделали, людей в полон поймали». В.М. Пудавов отмечает, что дело не ограничилось Балаклавой, поскольку донцы «даже врывались в глубь Крыма и разорили деревню в 15 милях от Багчесарая» (Бахчисарая), и что за эти столь чувствительные для крымцев набеги хан через своих сановников неоднократно упрекал русских послов. Калга-султан (второй соправитель ханства) Девлет-Гирей говорил им, что к нему «приходят всякие люди с плачем», жалуясь на казачьи разорения. Кроме того, «хан и калга в это же время посылали грамоты к царю с объяснением разорений от донцов и настаивали, чтоб велел "укротить их саблею"».

    С небольшим разрывом по времени от крымских действий флотилия ударила на Трабзон. Уже 2 июля клецкий атаман Т. Иванов знал и говорил московскому посольству о взятии и разорении казаками этого города и других приморских селений на царьградской стороне и о возвращении на Дон из похода отряда запорожцев. По словам Г. Титова, они вернулись «в петровы… говейна» (Петров пост заканчивался 29 июня) и «добыч всякой, золота и серебра и платья привезли с собою много». Оказалось, что после погрома Трабзона и иных «многих мест», по отходе в море, запорожцев и донцов разнесло погодой «врознь», и первые отправились на Дон, а вторые «остались на море со многою добычею»[160].

    Нападение на Трабзон, но взятие не самого города, а его посадов, особо упоминается в царской грамоте Войску Донскому от 10 марта 1623 г. Донцы упрекались в ней в том, что вопреки государевым повелениям они «посылали на море на турских людей под город под Трапизон атаманов… и казаков… И того… они турского царя города Трапизона мало не взяли, а посады выжгли и высекли и живота (имущества. — В.К.) всякого, и корабли, и наряд, и гостей турского царя поймали…»

    «И мы, великий государь, — продолжала грамота, — тому подивились, какими обычаи вы, атаманы и казаки, так без нашего указа учинили: на турского царя города ходите войною и города ево зжете и воюете, и в полон гостей и всяких людей со всеми животы их емлете мимо наш указ, и тем меж нас, великого государя и турского Ахмет-салтана царя[161], нынешней нашей ссылке чините помешку, а на нашего недруга и разорителя великого нашего Российского государства, на польского Жигимонта-короля[162]и на его землю турского царя Ахмет-салтановым людем поход тем мешаете».

    Хронология похода флотилии Шила в полной мере не выяснена. По В.М. Пудавову, набег на Трабзон состоялся еще до угрозы Османа II лишить головы великого везира. «До конца июля, — пишет историк, — плавали казаки по Азовскому и Черному морям; много навели разорений по берегам Крыма, Анатолии; много собрали добычи: "золота, серебра, платья и ясыря (пленников. — В.К.)"… От Крыма приплыв к Анатолии, казаки нападали на Трапезонт и другие города и селения. Пустившись отсюда с большою добычею, они разнесены были сильною бурею так, что флотилия их разделилась на части. После того, соединясь на море в значительном числе, приближались они к Царьграду и взяли несколько турецких судов. Это так встревожило и разгорячило султана, что он грозил великому визирю и великому казначею… Чрез несколько времени казаки, усиленные вновь выплывшими в море донскими и запорожскими стругами, опять приближались (в июле) к Царьграду (в 40 стругах)…»

    Как сказано, Ф. де Сези сообщал об упомянутой угрозе падишаха в адрес великого везира и дефтердара 1 мая (21 апреля), и, следовательно, нападение на Трабзон В.М. Пудавов относит к апрелю. Но действия у Кафы и Балаклавы, согласно этому же автору, предшествовали трабзонскому набегу и, значит, также состоялись в апреле, чему противоречат приведенные крымские сведения о казачьей «шкоте» в июне. Если флотилия Шила отправилась в море в начале мая, то она не могла действовать в апреле, и, таким образом, надо говорить о действиях разных флотилий.

    По В.М. Пудавову получается, что флотилия первоначально состояла из меньшего, чем 40, числа судов. Прибавление к ней новых стругов и чаек было возможно, как и разделение ее на части с отдельными действиями в разных районах побережья. Напомним о сообщении, в котором к Трабзону ходили 30 стругов, и о том, что ничего не известно о маршруте плавания пяти стругов, выходивших навстречу флотилии «для обереганья»[163]. 30 лодок, согласно Ф. де Сези, действовали и у Кандыры, о чем речь пойдет ниже.

    Набег казаков на Прибосфорский район и сам Босфор отражен в депешах из Стамбула английского и французского послов. Однако Т. Роу 1 июля сообщал о казачьих действиях непосредственно в проливе, а Ф. де Сези 12 (2) июля[164] писал о нападении на местность, хотя и расположенную сравнительно близко от Босфора, но не на его берегах, причем первый дипломат не упоминал операции, описанные вторым, и наоборот.

    Непросто определить, какие действия произошли раньше, так как депеши написаны практически одновременно. Исходя из того что в действиях у Босфора, согласно французским данным, участвовали 30 казачьих судов, а на Дон после босфорских потерь вернулись 25, полагаем, что операции у Босфора предшествовали действиям в самом проливе.

    В отписке И. Кондырева, пришедшей в Москву 23 августа, передаются сведения, ставшие известными в Войске, а именно, что «казаки на царегородской стороне многие места повоевали». В статейном же списке посольства, где зафиксировано возвращение флотилии на Дон, приводится более определенная информация: вернувшиеся казаки «сказывали, что они были за морем, от Царягорода за полтора днища, и повоевали в Царегородском уезде[165] села и деревни и многих людей посекли». Дальше мы увидим, что донцы скрыли от посла, направлявшегося в Стамбул, что были непосредственно у турецкой столицы.

    Видимо, действия «за полтора днища» от Стамбула описаны 12 (2) июля Ф. де Сези. «Казаки, — говорится в его донесении королю, — появились в пятнадцати лье отсюда (в 83,3 км, если лье сухопутные. — В.К.) на тридцати лодках, чтобы взять один город, именуемый Кодриа, в пяти лье от Черного моря в Анатолии; они оставили свои следы и увели более тысячи пленных на карамуссалах, взятых ими». Под Кодриа, несомненно, подразумевалась Кандыра, расположенная в азиатской части прилегающего к Босфору черноморского побережья, в некотором удалении от моря (впрочем, гораздо ближе, чем на пять лье)[166].

    Число и судьба уведенных карамюрселей неизвестны. С учетом множества взятых пленников можно было бы предположить, что захваченных судов насчитывалось 10, и тогда флотилия увеличилась бы как раз с 30 до 40 судов, а первоначальные экипажи были бы больше указанных ранее (1150: 30 = 38,3 человека). Однако это слишком вольное допущение, и к тому же все суда флотилии в источнике названы именно стругами («ходило… на море… 40 стругов»)[167].

    Живые и яркие впечатления от последствий налета казаков на Кандыру и другие селения Прибосфорского района остались у И. Кондырева и второго посла дьяка Тихона Бормосова. Посольское судно по пересечении Черного моря неподалеку от Босфора попало в шторм и долго носилось по волнам, пока с трудом не пристало у «городка Легры» (по-видимому, Эрегли). Селение оказалось пустым, поскольку все его жители разбежались от казачьих наездов. Подождав там ослабления ветра пять дней, судно снова отправилось в путь, но опять попало в шторм. 28 сентября пришлось выйти на берег в лимане, расположенном у Кандыры[168].

    В этом лимане укрывалось «от погоды кораблей с десять; а которые турские люди были на тех кораблех, и те, увидя их (послов. — В.К), учали с кораблей метаться на берег и корабли покинули, и побежали по селом и по деревням для того — почаяли приходу донских казаков, что преже сего… в июле приходили на те места донские казаки и село Кандру и иные села и'деревни пожгли, и людей в полон поймали».

    «А как пришли (послы. — В.К.) в село в Кандру, — рассказывает статейный список, — и то село вызжено все, а в селе было дворов с 500 и больши; и к ним (послам. — В.К.) в село в Кандру приходили кадый (кади, обычно глава казы, административно-судебного округа. — В.К.) и тутошние торговые жилецкие и уездные люди челов[ек] с 300 и болыпи и говорили, что село Кандру и иные села и деревни нынешнего лета повоевали и пожгли государя вашего донские казаки и людей многих побили, а иных живых поймали, и мы де за то ныне хотим учинить над вами то же, что донские казаки над нами учинили»[169].

    Состоялся жаркий разговор: «И Иван и Тихон им говорили, чтобы они над ними никоторого дурна не учинили: идут они от великого государя царя и в[еликого] князя Михаила Федоровича всеа Русии к в[еликому] государю их к Мустафе, салтанову величеству, о их государских великих делех[170]. А донским казаком от в[еликого] государя нашего заказ о том крепкой, что на море им ходить не велено, а ходят на море и корабли и каторги громят литовского короля запорожские черкасы, а не донские казаки.

    И села Кандры всякие люди говорили, что они донских казаков с черкасы знают (т.е. различают. — В.К.). Нынешнего де лета приходили к ним в село в Кандру и выжгли донские казаки, а не черкасы; и будет де донским казаком вперед на море ходить не велено, и мы де за то над вами никоторого дурна не учиним». По всей вероятности, в перепалке на стороне московских послов выступал и возвращавшийся с ними из Москвы султанский посол Фома Кантакузин. В конце концов, поддавшись на уговоры, жители перестали прямо препятствовать продолжению пути.

    «И Иван и Тихон, — говорится далее в списке, — и турские посланники греченин Фома и чеуши (чавуши — слуги для особых поручений. — В.К.), дождавшись ночи, из села из Кандры пошли к Царюгороду сухим путем и шли дорогою до морские протоки (до Босфора. — В.К.) четыре дни с великою боязнию, чтоб над ними в дороге уездные люди за казачьи погромы которого дурна не учинили; а которыми месты ехали, и в тех местех по селом и по деревням всякие люди розбежались от казаков и живут по лесом».

    Вот такую поразительную картину увидели московские послы под боком у великой столицы. Результат казачьего набега, по их наблюдениям, был весьма значительным: нападение, произведенное в середине лета, еще живо ощущалось в середине осени, причем на большом пространстве Прибосфорского района.

    «А на морскую протоку, — заключает список, — пришли октября в 12 день и стали, не доходя Царягорода за 10 верст, в селе в Бейкусе (Бейкозе. — В.К.); а корабль их пришел к ним на завтрея их приходу, октября в 13 день». В тот же день посольство прибыло в Стамбул. Везир, естественно, делал И. Кондыреву упреки за набеги донцов и требовал их унять. Посол в ответ заявлял, что они «воры» и на море ходят самовольством, и в свою очередь требовал запретить азовцам грабить русские украины.

    Согласно Т. Роу, казаки не ограничились нападением на морское побережье, но действовали и в самом Босфоре. В письме сэру Фрэнсису Нэзерсейлу в Гейдельберг, отправленном послом 1 июля 1622 г.[171], говорилось что казаки «тревожили нас в нашем порту (т.е. в Золотом Роге. — В.К.) в течение нескольких дней». «Каково же мужество нашего города, — восклицал Т. Роу, — если страшатся толпы безоружных приграничных жителей?» Это была, конечно, неверная характеристика казачьей «вооруженности», но вполне понятная при сравнении сил «кучки» казаков с формальными возможностями Османской империи. «Они (турки. — В.К.), — продолжал посол, — теперь готовятся выслать против них несколько фрегатов (фыркат. — В.К.), причем с большим трудом, и они так плохо снаряжены, что едва годятся лишь для демонстрации. У них (турок. — В.К.) нет припасов на складах, и заставили послать ко мне за двумя бочонками пороха, в которых я отказал; и они оставались на нашем корабле (британском, стоявшем в порту. — В.К.) под разными предлогами до тех пор, пока я не был вынужден сделать такой неподходящий подарок».

    В тот же день Т. Роу отправил депешу в Лондон Д. Кэлверту, где без подробностей сообщал о вторжении татар в Польшу, а казаков на Черное море и захвате ими «большой добычи». Некоторые меры Турции по улучшению ее отношений с Польшей, указывал посол, «я думаю, не обеспечат спокойствия… И вот в чем трудность: турки и поляки в любом случае заключили бы мир, но они не знают, что делать с этими разбойниками, которые теперь никого не боятся».

    Казачье «тревоженье» турок в столичном порту, по Т. Роу, следует понимать не в расширительном смысле, а в самом прямом: порт находился в тревоге не потому, что казаки находились относительно недалеко, а потому, что они были буквально рядом, плавая у входа в Золотой Рог. Более того, на этот раз казаки выходили и в Мраморное море, о чем повествуют два современника.

    В 1622 г. азовский татарин, взятый в плен донцами, «сказывал, что казаки на Белом море повоевали многие места и з Белове… моря перешли на Чорное море». «Трудно сказать, — комментирует это известие Н.А. Мининков, — в самом ли деле выходили казаки за пределы Черного моря, поскольку сообщивший об этом язык — азовский татарин не был в то время в Царьграде и не мог точно знать обстоятельств этого казачьего похода. Характерно, однако, то, что в Азове вполне допускали такую возможность».

    Историк рассматривает данное сообщение как отражение слухов, ходивших среди азовских татар, и в одной и той же работе относит эти слухи к походу 1621 г., затем к набегу 1622 г. (под командованием Шила), замечая, что слухи возникли неслучайно, так как в последнем упомянутом году казаки «воевали» за полднища от Стамбула, но что по возвращении на Дон сами участники экспедиции не говорили о своем выходе в Белое море.

    Думается, что причины такого умолчания перед московскими представителями понятны, как и то, что вряд ли в Азове морским набегом казаков на Босфор интересовались в первую очередь татары: азовец, попавший в казачьи руки и оказавшийся татарином, очевидно, пересказал известие, ходившее вообще по городу. Оно относится совершенно точно к походу 1622 г., поскольку источник, рассказав о возвращении на Дон из этой экспедиции отряда запорожцев, далее сообщает, что когда основная ее часть с моря еще не вернулась, «из Войска посылали для языков под Азов и под Азовом… взяли татарина и роспрашивали про казаков, которые на море». Пленник, сказав о выходе донцов в Белое море и их возвращении в Черное, добавил, что казаки «на Дону будут вскоре».

    Сообщение азовца о казачьем заходе в Мраморное море находит подтверждение и в материалах английского посольства в Стамбуле. Еще И.В. Цинкайзен со ссылкой на депеши Т. Роу писал о том, что в 1622 г. казаки «своим появлением в устье Геллеспонта даже столицу наполнили страхом и ужасом». Но это замечание оставалось для нас несколько неопределенным до непосредственного изучения бумаг посла, которое показало, что британский дипломат прямо и недвусмысленно говорит о крейсировании казаков в Мраморном море и при входе в Дарданеллы.

    Через две недели после упоминавшегося письма Ф. Нэзерсейлу от 1 июля, где сообщалось о действиях казаков у столичного порта, в депеше от 14 июля посол доносил Д. Кэлверту, что трудность в развитии мирных отношений Турции и Польши будет заключаться в обуздании татар и казаков и что последние продолжают свои набеги и «на прошлой неделе были в устье Геллеспонта». «Мы, — добавлял Т. Роу, — еще не слишком уверены в своем спокойствии здесь, так что я был бы очень рад получить распоряжение его величества, что делать в случае необходимости». Донесения посла показывают, что, используя древнегреческое название Дарданелл, он имел в виду именно этот пролив, а не Босфор; в других сообщениях Т. Роу упоминал и второе устье Геллеспонта — эгейское.

    14 июля 1622 г. приходилось на воскресенье, и следовательно, «эта» неделя была с 8 по 14, а «прошлая» с 1 по 7 июля, что вполне соотносится с действиями казаков у Золотого Рога.

    Таким образом, по данным двух независимых друг от друга источников, получается, что казаки в ходе этой экспедиции прошли весь Босфор, в частности, мимо входа в Золотой Рог и султанского Сераля, обитатели которого могли прямо под своими окнами лицезреть донские струги, вышли в Мраморное море, пересекли его и появились в устье Дарданелл, а затем проделали обратный путь. Это первый известный случай такого рода, и приходится только сожалеть, что Т. Роу не описал его подробно и что не обнаружены другие источники, которые бы рассказывали о деталях знаменательного плавания.

    Пребывание донцов на Босфоре, наделавшее столько паники, завершилось, однако, их неудачей. Турецкому военно-морскому командованию все-таки удалось собрать в Стамбуле эскадру и направить ее против казаков. Сражение произошло в половине дня пути от столицы, у какой-то босфорской «жидовской деревни», которую трудно идентифицировать. В принципе это могли быть Арнавуткёй, Куручешме, Ортакёй или Бешикташ, все имевшие значительное еврейское население, но являвшиеся фактическими пригородами Стамбула. Может быть, речь шла об Арнавуткёе, расположенном дальше от столицы, чем остальные.

    Большой полон, захваченный казаками, и отсюда попытка продать его «на месте» сыграли для них отрицательную роль, а турки прибегли к коварству и обману, в целом не характерным при обычном «окупе» пленников.

    О ходе сражения мы знаем из расспросных речей Л. Чернышева и К. Ильина, слышавших на Дону от азовца Мустафы Картавого, что казаки «взяли было деревню жидовскую, в которые жили жиды, а та де деревня от Царягорода всего полднища; и на тех де казаков под ту деревню ходило турских людей 16 катарг, и тое деревню взяли у них назад и казаков побили с половину; а побили де их Оманом: заслали к ним наперед о том, чтоб казаки дали им полон, что оне поймали, на окуп, и будто их (пленников. — В.К.) хотели окупать дорогою ценою, и манили им окупом три дни, и, собрався в те дни, пришед на них безвестно, и их побили, и полон свой отгромили, а половина де казаков ушли на море в стругех и полону с собою увезли немало ж».

    В.М. Пудавов справедливо замечает, что «казаки потерпели большую потерю в собратах чрез лукавый обман неприятелей», которые во время переговоров, «улучив минуты расплоха казацкого, напали нечаянно на струги». По Н.А. Мининкову, турки произвели нападение на казаков, когда те привели пленных. Ю.П. Тушин считает, что казаки после предложения выкупа «причалили к берегу и три дня вели переговоры», хотя источник говорит, что донцы сначала взяли селение, а потом уже к нему прибыли турецкие корабли и последовало предложение о выкупе.

    Что касается казачьих потерь, то половина[173] от 1150 человек должна была составлять 575. Но есть и другие данные — и больше, и меньше названной цифры. Те же Л. Чернышев и К. Ильин передавали, что на Дону еще до возвращения флотилии ходили слухи о полной ее гибели: «А… донские атаманы и казаки говорили при них в розговорех и ясыри многие сказывали, что де тех атаманов и казаков побили на море турские люди всех». Ниже мы увидим, что, по турецким сведениям, Реджеб-паша, вероятно, после босфорского боя привел в Стамбул 18 захваченных казачьих судов и 500 пленников. Однако К. Збараский, ведя в конце 1622 или начале 1623 г. переговоры с великим везиром Хедимом Гюрджю Мехмед-пашой, может быть, с иронией, так оценивал результаты османской антиказачьей борьбы 1622 г.: «… возмездие по отношению к казакам вы осуществили, поймав три челна с разбойниками…»

    Верные цифры казачьих потерь сохранил статейный список И. Кондырева и Т. Бормосова, при которых флотилия вернулась на родину: на казаков «из Царягорода приходили каторги и убили у них казаков челов[ек] с 400 и больши». Поскольку же из 40 стругов домой возвратились 25, значит, 15 было потеряно[174].

    С.З. Щелкунов считает, что набег едва не кончился для донцов «таким же разгромом, как в прошлый раз под Ризою» — в 1621 г. во время похода на Ризе. Но это набеги, несравнимые по результатам. В экспедиции к Ризе потери казаков составляли несколько более четырех пятых от числа участников, в босфорском походе — несколько более четверти; первый закончился полной неудачей, а второй, несмотря на значительный казачий урон, в целом оказался успешным и имел большое морально-политическое воздействие на воинов и население Стамбула и Босфора, равно как и сугубо экономический результат в виде разоренных селений, добычи и пленных. Уже по возвращении флотилии, 18 (8) сентября, Ф. де Сези писал Людовику XIII, что «слух о четырех казачьих лодках на Черном море их (турок. — В.К.) здесь больше волнует, чем чума из Морей или Барбарии (Берберии. — В.К), так они перепуганы в этом отношении».

    В отписке И. Кондырева в Москву сообщалось, что казаки флотилии «с моря… со многою добычею идут назад, а в Войско… еще августа по 5 число не бывали; а казаки… нам говорят, что у товарищей их срок положен с моря бьпъ в Войско после Семеня дни (после 1 сентября. — В.К.), как морской ход учнет миноваться; а вам де до тех мест в Азове не бывать (т.е. мира с Азовом не будет и послов не передадут туркам, пока не вернется флотилия. — В.К.)».

    Возвращение состоялось через два дня, задолго до ожидавшегося срока. «Августа в 8 день, — сказано в статейном списке того же посольства, — пришли на Дон с моря донских атаманов и казаков и черкас 25 стругов, атаман черкаской Шило с товарищи, челов[ек] их с 700 и болыни…»

    Полтора месяца спустя, 21 сентября, в Стамбул с Черного моря прибыл имперский флот под командованием султанского зятя адмирала Реджеб-паши[176]. Триумфально, под гром орудий и ружей он вошел в Золотой Рог с 18 захваченными казачьими судами и 500 пленными казаками. Еще Д.И. Эварницкий полагал, что этот успех адмирала, вероятно, относился к упомянутому сражению на Босфоре[177]. Присоединяемся к данному мнению, поскольку не знаем для 1622 г. других случаев, когда бы османы на море захватили у казаков столь значительные трофеи и большое число пленников. В Турции Реджеб-паша получил прозвание «Победитель казаков», и Й. фон Хаммер пишет, что к 1622 г. казаки уже 10 лет беспокоили побережье Черного моря, но никто не добился в борьбе с ними такого успеха, как этот флотоводец[178], с чем нельзя согласиться ни в отношении хронологии, ни по части результатов (мы только что говорили о неудачном казачьем походе к Ризе). Реджеб-паша был допущен к целованию руки у султана, пожалован богатым почетным платьем и вскоре же должностью капудан-паши, а впоследствии являлся и великим везиром.

    Войско Донское в царской грамоте от 20 сентября 1622 г. получило выговор: «А которые гонцы приезжают к Москве и в наши украинные городы с Дону, и те все сказывают, что вы на море товарищей своих, посылали после нашего государского указу и неодинова… и то есте учинили негораздо, мимо нашего царского повеленья, а наш указ послан к вам и не один. Да с вашими ж… товарищи ходили вместе запорожские черкасы, которые к вам пришли из Литвы, из Запорог, и ныне у вас на Дону черкасы многие и, будучи у вас на Дону, с турскими и с крымскими людьми чинят задоры многие; а по нашему указу запорожских черкас принимать вам к себе не велено, потому что они приходят к вам по наученью польского короля для того, чем бы меж нас и турского салтана и крымского царя ссору учинити и война всчать».

    Понимая, что казаки, как и раньше, будут совершать морские набеги и что союз донцов и запорожцев не разорвать, поскольку для них собственные интересы были важнее политических замыслов Москвы и Варшавы, царское правительство тем не менее выступало с очередным предупреждением: «А учнете делать против нашего указу и под турского и под крымского (государей. — В.К.) городы и улусы учнете ходити войною, и корабли и каторги громить, и черкас запорожских учнете к себе принимати, а что в том учинится меж нас и турского и крымского (государей. — В.К.) ссора и война, и то все будет от вас, и вы б в том на себя нашего государского гнева не наводили и нашие к себе милости не теряли…»

    Г.П. Пингирян говорит и о нападении запорожцев на Босфор, произошедшем осенью 1622 г., т.е. уже после рассмотренного нами похода. По словам историка, «близко подъехавшие к Стамбулу по сухопутной дороге участники посольства К. Збаражского (Збараского. — В.К.) не решились въехать в столицу, ибо наблюдали полыхавшие на горизонте вдоль черноморского побережья Турции зарева пожаров — результат нападения украинских казаков, дошедших вплоть до Еникёя». Эти обстоятельства в совокупности с волнениями в Стамбуле, не связанными с казачьими действиями, привели к тому, что посольство долго отсиживалось вне столицы. Г.П. Пингирян ссылается на поэму-хронику С. Твардовского, участника этой миссии, и одну из работ на армянском языке.

    Согласно отчету о посольстве, К. Збараский со свитой въехал в Стамбул 9 ноября (30 октября), а в Молдавию, по пути к османской столице, прибыл после 21 (11) сентября, и следовательно, казачий набег должен был состояться в октябре или в крайнем случае в сентябре по старому стилю. Однако в упомянутом отчете не говорится ни о зареве пожаров, ни о слишком длительной задержке перед Стамбулом, хотя и сказано, что великий везир держал К. Збараского «пять дней за 2 мили от Константинополя». С учетом того, что и нападение 30 казачьих судов на Кандыру Г.П. Пингирян относит к осени, полагаем осенний набег на Босфор 1622 г. нереальным.

    Но как бы то ни было, события этого и предшествующих лет показали, что Босфорская война казачества разгоралась, и Ватикан был прав, когда в инструкции от 14 (4) декабря 1622 г. для епископа Джана Ланцелотти, назначенного нунцием в Польшу, констатировал, что к этому времени «горстка казаков на небольших судах не раз могла… грабить или стращать» турецкую столицу.

    «Следует отметить, — пишет Ю.П. Тушин, — что походы казаков на Азовское и Черное моря в 1623 г. до настоящего времени остаются наименее изученными». Это замечание вообще справедливо, и особенно в отношении казачьих действий у Босфора. Далее мы увидим, что Эвлия Челеби, В.М. Истрин, Д.И. Эварницкий, Б.В. Лунин, М.А. Алекберли и другие ошибочно относят к указанному году операции, осуществленные казаками в следующем, 1624 г. При этом отечественные авторы ничего не говорят о подлинных казачьих действиях, относящихся именно к 1623 г. «Сопоставление различных источников позволяет восстановить картину событий», — утверждает Ю.П. Тушин, но тут же повторяет ошибку своих предшественников[179].

    В зиму 1622—1623 гг. османские власти были уверены, что с началом навигации последуют новые набеги казаков, в том числе на Босфор. «И теперь я знаю, — заявлял Хедим Гюрджю Мехмед-паша К. Збараскому, — казаки готовятся и будут здесь (беседа происходила в Стамбуле. — В.К.). У нас прекрасные места, и они не задержатся (прийти. — В.К.)». «Если вскоре появятся, — отвечал посол, разыгрывая "казачью карту", —… мой государь предпримет по отношению к ним справедливые меры, смотря по тому, чего они заслуживают. Сделайте и вы так, как обещали (относительно прекращения татарских набегов на Польшу. — В.К.). А им (казакам. — В.К.) готовиться и не нужно, они готовы. Если меня так долго будешь держать… безусловно, дождешься их».

    Переговоры о заключении мирного договора затягивались. «Везиры, — по словам К. Збараского, — опасались за свою участь: если бы оформили со мной договор, а потом вторглись бы [к ним] казаки, то гнев войска обратился бы на них, отпустивших меня».

    После мюшавере — совещания у великого везира с участием крупных феодалов — создалась невыносимая обстановка для посольства, и речь шла уже о жизни посла. «Зачем пугаешь меня толпами разъяренных янычар? — спрашивал К. Збараский у аги. — Если погибну… то каким это будет… позором для вас! Повсюду разнесется весть, что убили посла. Весть о том дойдет до Полыни, стократно усилит жажду мести шляхетской молодежи. Она двинется на вас по суше, поплывет по Черному морю на тысяче вооруженных чаек к берегам Азии, к Босфору, к самим стенам Сераля принесет смерть и опустошение». Разумеется, эта угроза была мифической: Польша не имела возможности начать широкое наступление на Турцию, а попасть на Босфор шляхтичи могли лишь вместе с запорожцами и на их судах[180], но характерна сама форма заявления, которая могла возникнуть только в связи с казачьими набегами к проливу.

    На новом мюшавере под председательством нового великого везира Мере Хюсейн-паши все-таки было решено подписать мирный договор с условием удержания татарских и казачьих вторжений. «Чтобы от короля польского, от его старост и капитанов, от разбойников-казаков, от находящихся в его подданстве своевольных людей, — говорилось в первом пункте договора 1623 г., — нашим (турецким. — В.К.) державам, пограничным замкам, селам, местечкам и всем другим моим (султана. — В.К.) владениям никоим образом не причиняли никаких беспокойств и ущерба, чтобы на Черном море и слова «казак» слышно не было. К тому же, если от разбойников-казаков будут какие-либо потери, чтобы не было отговорок, будто нанесли их московские казаки. Не следует позволять казакам московским с казаками польскими соединяться, помогать друг другу. Следует силой их сдерживать, а непослушных тотчас карать».

    Обе стороны, польская и турецкая, договаривались, игнорируя интересы и мнение казачества и будучи не в силах контролировать его поведение. Впрочем, в действенность договора в Стамбуле мало кто верил. 19 (9) марта Ф. де Сези сообщал, что турки продолжают готовить «на Дунае и вдоль берегов Черного моря» корабли, «чтобы противостоять казакам, ибо эти люди, как здесь полагают, должны прийти в этом году с войной несмотря на мир с поляками».

    Запорожцы в самом деле готовились с наступлением весны продолжить военные действия, хотя старшина под давлением Варшавы пыталась сдерживать казаков.

    Первое сообщение о выходе сечевиков в море мы имеем в депеше Т. Роу Д. Кэлверту от 5- апреля. Гетман Войска Запорожского Михаило Дорошенко 20 мая (стиль неясен) писал киевскому воеводе Т. Замойскому, что часть казаков, воспользовавшись смертью прежнего гетмана Богдана Конши, самовольно отправилась в морской поход. Воевода выразил недовольство этим обстоятельством, и М. Дорошенко послал гонцов вдогонку за ослушниками, но те категорически отказались подчиниться королевскому приказу: «позабыв, видимо, о каре господней, вышли в море, не пожелав вернуться». Гетман выражал сожаление в связи с этим «проступком» запорожцев. Под 10 июня (31 мая) выход казачьих судов в море отметил и шляхтич Красовский, ведший «Дневник значительных событий, произошедших в Крыму в 1623 году». Трудно сказать, о нескольких ли выходах идет речь или о запаздывавшей информации, связанной с одним выходом.

    Флотилия, которая нас интересует, была небольшой: Е. Збараскому сначала донесли о 22 ее чайках, а потом о 13. И хотя казаки ходили только на 13 судах, замечал этот сановник, но натворили они «столько, словно было их гораздо больше». К сожалению, сведения о действиях флотилии неконкретны и отрывочны. И.В. Цинкайзен говорит, что в 1623 г. казаки дерзнули распространить свои действия до устьев Босфора[181] и угрожали отрезать столицу от подвоза со стороны Черного моря. «Экспедиция, — пишет М.С. Грушевский, — не отличалась значительными размерами, но турецкий флот стоял тогда в Кафе, занятый водворением на ханстве Мехмет-Гирея, и козацкие чайки, появившись вблизи беззащитного Стамбула, нагнали здесь большого страху».

    Однако, кажется, поход к Босфору состоялся раньше, чем думает М.С. Грушевский, или же набег в этом году был не один. Новый крымский хан Мухаммед-Гирей III прибыл в Кафу из Стамбула с турецкой эскадрой, состоявшей из 12 галер, 9 мая, а Т. Роу еще 5 апреля сообщал Д. Кэлверту: «Чтобы отомстить им (татарам. — В.К.), казаки вышли в Черное море и захватили трофеи, и атаковали город…» По словам посла, «в этот день Совет пришел в ярость» и поспешил разослать повеления для предотвращения дальнейших казачьих вторжений. «Не знаю, — замечал Т. Роу, — будет ли разорван мир с Польшей или, если ни одна из сторон не перейдет к открытой войне, они будут кивать на своих вольных вассалов, чтобы вредить друг другу, что со временем навлечет на обоих еще большие неприятности».

    Неясно, какой именно атакованный город имел в виду английский посол, но обычно просто «городом» он называл Стамбул. Но даже если в данном случае подразумевались не османская столица и ее босфорские пригороды, то все равно весной 1623 г. казаки действовали где-то неподалеку[182]. Только по этой причине могло быть ограничено судоходство в Золотом Роге, о чем докладывал дипломат. В его сообщении, отправленном Д. Кэлверту 3 мая, отмечалось, что закрытие «дальнего порта» в целях предосторожности от казаков принесло «много убытков» и что турки не могут отомстить этому народу, который «разъединяет их морское войско», вынужденное «отправить часть галер на защиту торговли»[183].

    В конце мая Стамбул охватила новая волна тревоги и страха перед казаками. 30 мая Т. Роу писал своему коллеге, послу в Гааге лорду Дадли Карлтону: «Казаки вторглись в Черное море, и тревога в городе была огромной…» Не исключено, что казачьи суда и в этом случае появлялись поблизости от Босфора[184].

    В. Гюзелев, ссылаясь на неопубликованную надпись на стене монастыря «Христос Акрополит», пишет, что в 1623 г. казаки на 17 чайках напали на Несебыр (Мисиври) и захватили много церковной утвари. С этим известием перекликается сообщение прессы, согласно которому болгарские ученые нашли запись на полях богослужебной книги, сделанную иноком из монастыря Св. Анастасия и повествующую об интересующих нас событиях. Согласно этой записи, в июне того же 1623 г. казаки на 17 чайках опустошили город Агатополь (Ахтеболы), а затем поплыли к Сизеболы, высадились на близлежащем острове и взяли располагавшийся там монастырь. Речь идет об уже упоминавшихся острове Манастыре напротив Сизеболы и обители Иоанна Предтечи. Взяв в плен монахов, нападавшие увезли их с собой в Сизеболы, где также собрали добычу. Наконец они пустились в плавание к Мисиври, но были застигнуты сильным штормом. Все суда перевернулись, казаки утонули, и спасся только их атаман, который сумел добраться вплавь до мыса Емоны (сейчас Емине), к северу от Мисиври.

    Не имея полных текстов ни надписи на стене, ни книжной записи и располагая в отношении последней лишь газетной публикацией, мы, к сожалению, не имеем возможности обстоятельно проанализировать эти сообщения, противоречия между которыми бросаются в глаза. Разумеется, удивляет нападение казаков на православный монастырь. Хотя журналист уверен, что «казаки-разбойники» «подчас не старались отличать христиан от мусульман» и что отсюда и проистекали «нападения на болгарские монастыри», в действительности дело обстояло по-другому. Источники, рассказывающие о казачьих морских походах, практически не знают даже конкретных случаев разгрома мечетей, а здесь набегу подверглась православная обитель[185].

    Обращает на себя внимание, что информация записи похожа на заявление турецкой дипломатии о другом, более позднем и сомнительном казачьем разгроме того же самого монастыря, о чем мы поговорим в главе X. Непонятно, зачем нападавшим понадобилось увозить монахов в Сизеболы — разве в качестве проводников? Наконец, география набега говорит о том, что флотилия двигалась не с севера на юг, а наоборот, с юга на север, и, следовательно, дело происходило при возвращении из набега, первоначальный объект которого неизвестен, но им вполне мог быть Босфор.

    Как увидим далее, П.А. Кулиш считал некоторые походы запорожцев «безначальными», т.е. проводившимися казачьей «разбойной» молодежью «без старших». Может быть, в данном случае, если запись о нападении на монастырь имеет реальную основу, мы встречаемся с таким походом молодежи? Возможно, она имела и какой-то конкретный повод для действий в обители, не упомянутый информатором? Быть может, в таком случае одной из причин гибели казачьей флотилии, что случилось первый и единственный раз в истории Босфорской войны, могли стать отсутствие или недостаток на судах опытных мореходов? Но все это одни «голые» догадки.

    По газетному сообщению, болгарский историк Божидар Димитров пытался организовать поиски затонувшей флотилии и находившейся на ней добычи. Пресса цитировала его слова: «Когда я прочитал сообщение монаха о погибших "чайках", сразу же родилась идея поиска этих сокровищ с помощью водолазов. Точное место вычислить довольно просто. Это недалеко от берега. Если удастся открыть на дне даже часть затонувших вещей, находки обогатили бы болгарские музеи». Результаты нам неизвестны.

    В связи с сообщениями о вторжении казаков в Черное море в Стамбуле было решено наскоро снарядить и двинуть на них 45 различных и плохо вооруженных галер с воинами, которые не желали повиноваться. Согласно И.В. Цинкайзену, это были всевластные тогда и недисциплинированные янычары, по М.С. Грушевскому — спешно набранный «всякий сброд». Вместо похода на казаков «защитники» в течение двух недель перед отплытием так бесчинствовали и грабили имперскую столицу, что пришлось закрыть все магазины и лавки. Воины разбойничали на улицах, врывались в дома, требовали денег от своих начальников. Никто не решался дать им отпор, опасаясь, как бы они не сожгли город. Когда их наконец принудили подняться на корабли, солдаты хотели продолжить мятеж в Гелиболу, где эскадра должна была собираться. Там, однако, жители сумели организовать самооборону: все население поднялось и после кровавой стычки, положив на месте 60 солдат, отбросило их на галеры. «Пока эти галеры вышли в море, — замечает М.С. Грушевский, — Козаков и след простыл».

    Казаки, писал Т. Роу в упомянутом послании Д. Карлтону, причиняют туркам «больше оскорблений и страха, чем самый большой враг», казаков нельзя схватить, они убегают, от них не получишь «ни чести, ни выгоды». И, разумеется, трудно было ожидать побед от османских соединений и воинов, подобных описанным выше. Победа к ним приходила только в случае крупного казачьего «расплоха» и счастливо сложившихся обстоятельств.

    В «Дневнике» Красовского под 20 (10) июня есть запись о нападении казаков на судно, которое везло из Стамбула вещи Myхаммед-Гирея III и которое едва сумело укрыться в гавани Балаклавы. По М.С. Грушевскому, к концу лета запорожцы снова собрались на море в числе 30 чаек, но район их действий неизвестен[186].

    Сделаем выводы:

    1. В первой половине 1620-х гг. военные действия казаков у Босфора и на Босфоре заметно усилились. После операций 1620 г., включавших нападения на Сизеболы и устье пролива с вероятным вторжением в Босфор, последовало активное участие казачества в польско-турецкой Хотинской войне 1621 г.

    2. В течение весны, лета и осени этого года казачьи флотилии действовали на морских коммуникациях Турции, совершали набеги на устье Босфора и, очевидно, на поселения самого пролива. Есть свидетельство и о выходе казаков в Мраморное море к Едикуле. Их операции держали Стамбул в постоянной тревоге, несколько раз вызывали настоящую панику и в целом внесли существенный вклад в победу Польши.

    3. Окончание Хотинской войны не остановило боевые действия, но в 1622 г. на первый план в Босфорской войне выдвинулись донцы. В ходе кампании этого года многие селения азиатской части Прибосфорского района подверглись разгрому. Казаки тревожили турок в столичном порту, выходили в Мраморное море, пересекли его и появились в устье Дарданелльского пролива. Хотя сражение с турецкой эскадрой на Босфоре завершилось для казаков неудачей, в итоге набег оказался успешным.

    4. В 1623 г. казаки совершили новый поход к Босфору, действовали неподалеку от Стамбула и, по-видимому, в европейской части Прибосфорского района.


    Глава V. БОСФОР В ОГНЕ

    1. Первый набег 1624 г.

    Отнюдь не все представители правящих кругов Речи Посполитой выступали за безоговорочную дружбу с Турцией и унизительное терпение в отношении «непредсказуемости» крымских татар. Среди польских магнатов и еще больше рядовой шляхты были и сторонники решительной борьбы с османско-татарской угрозой, вплоть до ведения наступательных действий. Не совсем забылась прежняя великая Польша «от моря до моря», имевшая выход не только на Балтику, но и на Черное море, и даже претензии на владение Константинополем (в начале 1470-х гг. король Казимир IV и султан Узун Хасан, правитель малоазийского государства Ак-Коюнлу, вели переговоры о заключении антиосманского союза, причем со стороны Полыни выдвигался проект передачи ей в случае победы всего Причерноморья, Стамбула и даже Греции)[187].

    В 1620-х гг. о необходимости активного противодействия Турции и возможности приобрести Стамбул напомнил полякам один из высших представителей шляхетства, коронный конюший князь Кшиштоф Збараский. По завершении своего «великого посольства» в османскую столицу, в 1624 г., он представил сейму отчет «О состоянии Оттоманской империи и ее войска», произведший сильное впечатление на польское общество.

    К. Збараский не верил в действенность только что заключенного польско-турецкого договора 1623 г. и не сомневался в том, что татарские набеги на Польшу и взаимосвязанные с ними запорожские походы на османские владения будут продолжены. Удерживать казаков «без войска и с таким малым жалованьем сможет разве что Господь Бог», писал князь, а их новые морские экспедиции приведут к тому, что турки предпочтут «смерть в открытом бою безвестной гибели со своими семьями», т.е. новую войну. Казаков можно было бы держать в повиновении лишь при условии прекращения крымских набегов, но для этого Польше необходимо не нынешнее ополчение, а регулярное войско.

    Князь высказывался не только против «ликвидации» казачества, сумбурные планы которой витали и в Стамбуле, и в Варшаве, но и за мощное, решительное использование запорожцев в государственных, стратегических интересах Речи Посполитой — в сокрушении Османской империи. В отчете говорилось, что его автор хотел бы, «чтобы казаки были остановлены», дабы «не раздражали турецкого султана» своими действиями, от которых Польше «нет никакой выгоды, а только… установленный мир — желанный для всех — нарушается», но вовсе «не согнаны» с Днепра. К. Збараский считал, что запорожцы должны готовиться и ждать «решения Речи Посполитой, когда всей своей могучей силой им ударить» по Турции. Решение же это следовало принять, «когда наступит время новых смут у турок и когда укоренившееся своеволие у них возобладает, из-за чего наверняка они пойдут на другие народы».

    При сказанном решении казакам следовало «действовать не так, как обычно (чем только возбуждают турок против нас), но, взяв в помощь Господа Бога, уничтожить… слабую армаду (османский флот. — В.К.) на Черном море (что является делом возможным…), после чего взять Константинополь — гнездо турецкого могущества. Издалека кажется могущественным, вблизи же он слабый и без труда попал бы в их руки, а если бы дал Господь Бог, и к нам бы перешел».

    Краткое изложение своего плана и весь отчет К. Збараский завершал таким пассажем: «…ясно понимаю и вижу, что ни одному народу не дал Господь Бог больших возможностей для овладения жизненными силами этого государства (Турции. — В.К.), кроме Речи Посполитой. И есть надежда на окончательную их (турок. — В.К.) гибель, если будем просить Бога высочайшего и если будем не гордостью возноситься, не надменностью, а смиренно, но с мужественным сердцем захотим использовать подходящие возможности. Речи Посполитой Господь Бог те земли обещал, и я бы обосновал это подробнее, но сейчас закончу этим пожеланием».

    К. Збараский рассматривал Османское государство как крайне ослабленный и разложившийся организм, едва не находившийся в предсмертной агонии. Эти представления, как отмечают публикаторы документа, «перекликаются с высказываниями Роу, который считал, что Османская империя настолько ослаблена, что 30 тыс. воинов, даже не прибегая к оружию, могли бы дойти до стен Константинополя». По мнению Н.С. Рашбы, князь пошел даже дальше Т. Роу, когда утверждал, что и без коалиции европейских держав Речь Посполитая, опираясь на казачество, была способна разгромить Османское государство. Отметим, что хотя непосредственно коалицию К. Збараский не упоминал, но из контекста отчета вытекает, что автор и в самом деле предполагал обойтись без ее создания и участия[188].

    Х.М. Ибрагимбейли замечает, что князь старался «представить врага слабее, чем он был в действительности», и таким образом «надеялся склонить правящую верхушку Речи Посполитой к активной борьбе против Османской империи». Но автора «нельзя заподозрить в политическом авантюризме», поскольку он «не рекомендовал немедленных военных действий… считая необходимым выждать, когда там наступит новый период социально-политических и военных потрясений, подобных тем, которые он наблюдал ранее». Перед его приездом в Стамбул был низложен Осман II, а вскоре после отъезда, ускоренного опасностью нового мятежа, и Мустафа I. Можно добавить, что, согласно плану, решительный удар по Турции следовало нанести при наличии еще одного условия — после того, как она втянется в какую-либо новую войну.

    Публикаторы документа неточно комментируют некоторые его положения. «Понимая недостаточность сил Речи Посполитой, он (К. Збараский. — В.К.), — пишет Х.М. Ибрагимбейли, — предлагал использовать для этой цели украинское казачье войско… Для этого он советовал беречь силы казачества, не распыляя их на набеги на османские владения. В подходящий момент совместное выступление казачества и польского войска, которое он предлагал реформировать, обеспечило бы выполнение задачи». У Н.С. Рашбы читаем, что князь предлагал реформировать польское войско с целью нанесения решительного удара по Турции и даже овладения ее столицей, «но не сбрасывал со счетов казачество. Напротив, по его мнению, следовало беречь силы казачества до времени, когда империя снова вступит в полосу потрясений, в чем он не сомневался».

    Читатель, надеемся, заметил, что К. Збараский предлагал реформировать польскую армию не для удара по Турции, а всего лишь для сдерживания татар, ничего не говорил о совместных боевых действиях польского войска и казаков против Османской империи и Стамбула — все это, по плану, доставалось на долю одного казачества, плодами победы которого уже затем должна была воспользоваться Польша (может быть, тогда пустив в дело свою армию?). Следовательно, автор не просто не сбрасывал казачество со счетов, но отводил ему первенствующую роль. Вместе с тем гордый шляхтич вовсе не опускался до призыва «беречь» казаков, а ограничивался замечанием о том, что их не следует сгонять с Днепра, видимо, полагая, что они сберегут себя сами.

    Отчет К. Збараского был написан в форме яркого памфлета и получил в списках широкое распространение по всей стране. Многие разделяли соображения автора, но они были отвергнуты сеймом, желавшим продолжения мирных сношений с Турцией. Н.С. Рашба пишет, что планы князя «не были осуществлены при его жизни» и впоследствии заинтересовали Владислава IV, «предполагавшего привлечь казачество к борьбе против Османской империи», однако «магнаты сорвали замыслы короля». Мы должны здесь указать, что не имеем сведений о знакомстве Владислава с отчетом К. Збараского, что план последнего не осуществился вообще никогда и что, говоря о привлечении казаков к борьбе с Турцией, Н.С. Рашба допускает небрежное выражение: их, постоянно воевавших с османами, совершенно не требовалось к этому привлекать.

    Можно еще добавить, что когда выявилось «особое отношение» к турецкой власти крымского хана Мухаммед-Гирея III и особенно его калги и брата, друга Персии Шахин-Гирея, которые стали проявлять излишнюю самостоятельность и даже демонстрировать враждебность к «Порогу Благоденствия», К. Збараский предложил «задействовать» казаков. Смысл его идеи сводился к тому, чтобы послать на помощь Шахин-Гирею запорожцев и лисовчиков (польская легкая конница. — Прим. ред.), по согласованию с калгой дать тайно Войску Запорожскому деньги на строительство чаек и отправить казаков в числе 10—15 тыс. человек морем на Стамбул в надежде, что им, возможно, удастся овладеть султанской столицей. Но и этот план не встретил поддержки у правящих кругов Речи Посполитой.

    Как и К. Збараский, османские власти не строили иллюзий о влиянии договора 1623 г. на прекращение или хотя бы сокращение казачьих морских походов. Еще зимой 1624 г., оказавшегося, напротив, необычным по «босфорской» активности казаков, Турция начала готовиться к их приходу в пролив и соответствующему противостоянию. 21 февраля Т. Роу писал сэру Эдварду Конвею, что против казаков капудан-паша «готовит армаду на Черное море». В письме тому же адресату от 12 марта посол сообщал, что «огромный флот уже подготовлен на Черном море», но что ходят слухи и о готовности казаков к нападению: у них будто бы приготовлено более 300 лодок. В результате, отмечал Т. Роу, «все жители Босфора бегут ежедневно в город (Стамбул. — В.К.). Страх всеобщий, — что достаточно говорит о слабости (Турции. — В.К.), и прошедший год показал, что можно сделать с небольшими, но решительными силами».

    Босфорское население, имея печальный опыт общения с казаками и зная их дерзость, смелость и силу натиска, таким образом, не слишком надеялось на защиту османского флота и, как показали последующие события, было право. К тому же с 1623 г. велась изнурительная и пока неудачная война Турции с Персией, оттянувшая из Стамбула значительные силы, и требовались войска и корабли для других районов империи и против других ее неприятелей. Еще не закончились гражданские раздоры, в связи с которыми от государства отложились паши Эрзурума и Багдада.

    В «Сообщении из Константинополя», составленном английским посольством 15 мая, констатировалось, что вообще турки крайне редко ввязываются в военные действия одновременно с двумя противниками, но сейчас создалась такая ситуация, что пришлось отправить сразу три войска: одно под командованием Байрам-паши к границам Польши и Татарии, «другое к Черному морю для защиты от нашествия казаков» и третье, самое многочисленное, против персов. Кроме того, готовят еще два: для Средиземного моря и против венгерского короля Бетлена Габора, не говоря уже о войске, отправленном в прошлом году под начальством Джигале-паши против Персии, о войске Хафиз-паши в Диярбакыре и войске Элиас-паши в Анатолии; «в результате город (Стамбул. — В.К.) выглядит так безлюдно, как будто перенес 3-летнюю войну». Это само по себе, и помимо сведений и слухов о казаках, оказывало гнетущее психологическое воздействие на население.

    А двумя неделями ранее, 1 мая, извещая британское правительство о том, что отправка армии в Азию откладывается, видимо, из-за неопределенного положения на Черном море, посольство сообщало о прибытии в Стамбул специальной делегаций из Кафы во главе с тамошним муфтием. Делегация была уполномочена уведомить султана, что «400 казачьих лодок находятся в море (дословно: вне дома. — В.К.)», что они уже «захватили большую добычу на побережье Татарии и этой империи и взяли много судов, груженных провизией для порта (Стамбула. — В.К.)», и что еще 40 тыс. казаков, вооруженных и обеспеченных лошадьми, «готовы на новые покушения». Кафа просила о ее защите.

    На следующий день, 12 (2) мая, французский посол Ф. де Сези доносил своему королю: «Казаки на 80 лодках спустились по Борисфену и высадились довольно близко от Кафы на полуострове, и разгромили крымский город, где убили много татар». По информации посла, в этом нападении участвовали «поляки, казаки и рыжие» (запорожцы и донцы), «порядочное число вооруженных лодок держалось у берегов, чтобы никто не мог спастись в море», а само известие о нападении поразило Стамбул больше, «чем все успехи короля Персии» (шаха).

    В связи с просьбой делегации Кафы состоялось заседание Дивана, и Ибрахим-паша, как говорилось в английском посольском сообщении, поспешил с 13 галерами, чтобы обеспечить охрану, пока не пришлют больше сил. Впрочем, из более позднего, от 15 мая, сообщения посольства Т. Роу видно, что «поспешить» паша смог весьма относительно: «При… отправлении… галер, как только они вошли в Черное море, они встретились с небольшим кармиссалом (карамюрселем. — В.К), сообщившим, что впереди них было только 40 лодок казаков; янычары взбунтовались и заставили генерала (адмирала. — В.К.) вернуться в канал и требовать больше сил…» Ибрахим-паша «получил выговор и был снабжен большим числом людей, и таким образом отправился вновь».

    Очевидно, об этих же событиях писал и М. Бодье. По его словам, «казаки и русские (т.е. запорожцы и донцы. — В.К.) прибыли из устья Дуная (Днепра? — В.К.) и на побережье напали на большой крымский город, который им (татарам. — В.К.) принадлежит, овладели им, ограбили, вывезли из него богатства, увели в качестве рабов тех татар, что там жили, затем подожгли и из большого города сделали большой костер. Турки были вынуждены послать пятнадцать галер на это Черное море, чтобы остановить успехи тех казаков; но нашлось так мало людей, желающих идти сражаться, что министры велели силой взять лодочников канала, носильщиков и грузчиков-армян, чтобы снарядить эти суда командами».

    «Султан Амурат (Мурад IV. — В.К.), рассерженный этими беспорядками, — согласно М. Бодье, — пригрозил своему великому везиру и главнокомандующему, что отрубит им головы, если они не найдут военного люда в достаточном числе, чтобы снарядить галеры». Министры доказывали своему повелителю, что янычары и сипахи «не умеют больше подчиняться и не хотят больше выходить из Константинополя»[189].

    В такой обстановке Мурад IV принял решение о смещении крымских правителей Мухаммед-Гирея и Шахин-Гирея. Это решение, оказавшееся крайне несвоевременным, вскоре «аукнулось» активным казачьим натиском на Босфор.

    В английском посольском сообщении от 15 мая говорилось, что к 13 галерам, посланным охранять Черное море, добавлено еще 10, которые первым делом перевезут в Крым Джанибек-Гирея, чтобы сделать его ханом. Далее предполагалось использовать и эти корабли против казаков. Операцию по смещению старого хана и водворению нового и борьбу с казаками поручили возглавить самому капудан-паше, «Победителю казаков» Реджеб-паше[190].

    Согласно русским источникам, 21 мая Джанибек-Гирей с янычарами на 12 галерах высадился в Кафе и укрепился там, после чего началось долгое противостояние двух ханов. По русским же сведениям, в июне к Джанибек-Гирею подошло турецкое подкрепление на 16 галерах, и, таким образом, в крымской операции и последующей борьбе с казаками на Черном море участвовало около 30 галер. Эта цифра подтверждается и другими сообщениями[191].

    В начале августа Джанибек-Гирей с войском, главным образом турецким, выступил из Кафы на Мухаммед-Гирея и Шахин-Гирея и был разбит наголову. Кафа сдалась победителям, а капудан-паша вместе с флотом, уцелевшими янычарами и претендентом на престол удалился в море. Шахин-Гирей в критический момент сумел договориться о помощи со стороны Войска Запорожского, и запорожцы сыграли важную роль в одержанной крымской победе[192].

    Как отмечалось в английских посольских известиях от 7 августа, целый месяц от капу дан-паши не было отчета, и в Стамбуле ходили слухи, что татары схватили его вместе с флотом, насчитывавшим около 30 галер. Наконец 21 августа Т. Роу смог сообщить в Лондон, что с Черного моря прибыли две галеры, привезли тела двух убитых везиров и точные сведения о поражении османского войска в Крыму. Оказалось, что адмирал, потерявший часть кораблей и около 5 тыс. воинов, убитых и взятых в плен, остановился у Варны. Султану ничего не оставалось делать, как отправить галеру к Мухаммед-Гирею III с утверждением его на троне и возложить всю вину за случившееся на Реджеб-пашу. О том же день спустя сообщал в Париж и Ф. де Сези[193].

    Турция находилась в сложном положении, о чем читаем у И.В. Цинкайзена: «Непостижимым образом — и ничто не показывает лучше тогдашнее неутешительное состояние империи и правительства — даже не заботились… о стойкой защите притеснявшегося побережья и подвергавшейся угрозе столицы». «Несмотря на то, что угрожающие слухи о козацком походе, даже в преувеличенных размерах, заранее ходили в Стамбуле, — указывает другой историк, М.С. Грушевский, — капитан-паша оставил столицу безо всякой защиты, и козацкие чайки беспрепятственно появились у Босфора».

    На наш взгляд, ничего непостижимого здесь не было: туркам просто не хватало сил для обеспечения всех направлений борьбы с противниками, а крымская авантюра отвлекла значительную часть османского флота и армии. Видимо, предполагалось, что после водворения на крымский престол другого хана флот под личным руководством Реджеб-паши сумеет обеспечить оборону Стамбула и побережья на дальних рубежах, в особенности у Днепра и Керченского пролива, но все планы пошли прахом.

    Казаки, разумеется, не могли не учесть отвлечение имперского флота, о чем они знали непосредственно как участники разгрома Джанибек-Гирея и Реджеб-паши в Крыму, а вовсе не «от своих многочисленных языков и всякого рода перебежчиков», как полагает А.Л. Бертье-Делагард[194]. Взаимосвязь между отправлением флота в Кафу и набегом казаков на Босфор отмечали Мустафа

    Найма, Т. Роу, П. Рикоут и другие современники, а также последующие историки. Франсуа де ла Круа писал, что это отправление «послужило как бы сигналом к опустошениям, предпринятым казаками на Черном море». По всей вероятности, казаки действительно воспользовались вовлечением османского флота и его главнокомандующего в крымские дела для совершения большого нападения на Босфор.

    П.А. Кулиш утверждал, что в 1624 г. запорожцы «несколько раз ходили на море, и это делалось без позволения старших, наперекор оседлой части Запорожского Войска». Однако огромная численность казачьих флотилий, участвовавших в кампании этого года, заставляла сомневаться в верности последнего утверждения. Вряд ли «стихийные» выходы, без участия старшины и Войска в целом в их организации и проведении, могли собрать многие десятки судов и тысячи участников, зато старшина могла изображать перед властями Речи Посполитой свое неучастие в походах и даже противодействие им. Обнаруженное Ю.А. Мыцыком в польском архиве письмо городских властей Киева — войта, бурмистра и райц — киевскому воеводе Т. Замойскому от 5 сентября 1624 г. расставляет все на свои места.

    Со слов непосредственных участников босфорского набега в документе называется имя руководителя казачьей флотилии: поход возглавлял сам гетман Войска Запорожского, один из выдающихся деятелей казачества XVII в. Олефир Голуб. В письме упоминается и руководитель другого морского набега того же года — Гринько Черный, также гетман. Столь высокий уровень руководства вполне соответствует масштабу рассматриваемых действий на Босфоре.

    Первый босфорский поход запорожцев 1624 г. вообще был их вторым выходом в море во время кампании (первый имел результатом нападение на Крым). Это видно из письма киевского митрополита Иова литовскому гетману князю Кшиштофу Радзивиллу от 24 августа. Согласно названному документу, интересующий нас поход начался с большого, продолжавшегося несколько дней сражения казаков в устье Днепра с турецкими кораблями, в числе которых было 25 больших галер и 300 малых ушколов (легких одномачтовых парусно-гребных судов, использовавшихся для охраны торговых караванов и перевозки грузов)[195]. По словам Иова, казаки, разбив турок, пошли под Царьград. М.С. Грушевский правомерно полагает, что османы пытались не пропустить казаков из Днепра в море и что упомянутые галеры и ушколы, очевидно, были эскадрой капудан-паши[196].

    Замечание Иова о разбитии казаками галер и ушколов необязательно понимать в прямом смысле как разгром турецкого соединения. Скорее всего, здесь прав П.А. Кулиш, который считает, что запорожцы «отбросили их в море», после чего «невозбранно проникли… в Босфор». Иными словами, речь идет об успешном прорыве казачьей флотилии сквозь преграждавшую путь неприятельскую эскадру. Возможно, указание на это сражение содержится в общей оценке Ф. де Сези первого набега казаков на Босфор 1624 г.: «Это предприятие столь отважно, что заслуживает уважения, так как чтобы его совершить, нужно было решиться сразиться с тридцатью галерами, которые есть на Черном море и которые были отправлены ранее на поиски казаков и для покорения короля (хана. — В.К.) Татарии».

    Согласно М. Бодье, запорожцы не сразу направились к Босфору, а идя вдоль побережья Румелии, предварительно напали на Мисиври. «Город Месемврия, — пишет этот современник, — …расположен в трех днях пути от Константинополя, казаки и русские (запорожцы и донцы. — В.К.) захватили его силой, ограбили и подожгли…» После этого, «немного позже», они появились на Босфоре. Вслед за М. Бодье о сожжении Мисиври говорит и «Всеобщая история о мореходстве»[197].

    Не только М. Бодье, но и многие последующие историки убеждены в том, что в набеге на Босфор участвовали помимо запорожцев и донские казаки. Среди таких авторов А.И. Ригельман, А.В. Висковатов, В.А. Голобуцкий и др. Собственно говоря, Мустафа Найма даже утверждает, что этот поход совершили одни донцы, и такой же точки зрения придерживаются Г.З. Байер, С. Жигарев, Н.А. Смирнов, В.К. Быкадоров, но ей противоречат показания иных источников. Присоединение же к запорожской флотилии донских судов было вполне вероятно, однако в какой момент и в каком месте оно произошло (если произошло), мы не знаем. В.М. Пудавов полагает, что часть донской флотилии, состоявшей из 55 стругов и около 1,5 тыс. человек и находившейся под командованием походного атамана Демьяна Черкашенина, после весеннего разгрома бывшей столицы Крымского ханства Эски-Крыма, недалеко от Кафы, осталась на море для продолжения военных действий, и именно эти оставшиеся струги затем принимали участие в босфорском набеге[198].

    Многие авторы касались казачьих военно-морских операций 1624 г., несомненно, по причине их громкого эффекта, но, к сожалению, все это были довольно беглые упоминания либо поверхностные характеристики, сопровождавшиеся разнобоем в изложении конкретных фактов. Начать с того, что некоторые историки допускают путаницу даже в определении года рассматриваемых действий на Босфоре. X. Иналджык относит сожжение Еникёя не к 1624, а к 1625 г. Д.И. Эварницкий разделяет первый июльский поход 1624 г. на два набега, совершенно не замечая совпадения ряда приводимых деталей этих «двух» набегов, и оба датирует неверно: один из них — июнем — 21 июля 1623 г., а другой — 21 июня 1624 г. Такую же ошибку допускает М.А. Алекберли, тоже разделяющий один набег на два и датирующий их неправильно — 9 июля 1623 г. и концом сентября 1624 г.

    Путаницу усугубляет А.Л. Бертье-Делагард: критикуя Д.И. Эварницкого, он ошибочно указывает, что тот вслед за Н.И. Костомаровым путает 1624 и 1625 гг., тогда как в действительности путаница происходит с 1623 и 1624 гг. Н.И. Костомаров же, не путая годы, неверно датирует третий босфорский набег 1624 г., о чем скажем ниже.

    Не лучше обстоит дело с точной датировкой первого июльского нападения на Босфор и у историков, правомерно относящих набег к 1624 г. К. Головизнин и 3. Вуйцик датируют нападение июнем, Д.С. Наливайко — 9 июня, Н.А. Смирнов — 20 июня с добавлением, что у Й. фон Хаммера будто бы фигурирует дата 27 июля[199], М.С. Грушевский — 9 июля нового стиля, а значит — 29 июня по юлианскому календарю.

    Июль без указания числа называют как дату первого в 1624 г. набега на Босфор Витторио Катуальди, В.М. Пудавов, А.П. Григорьев и А.Д. Желтяков[200], начало июля — И.В. Цинкайзен. Вслед за Й. фон Хаммером, датировавшим появление казаков в проливе 21 июля[201], ту же дату упоминают Н.И. Костомаров, В.А. Голобуцкий, Ю.П. Тушин, причем остается не совсем понятным, какой стиль имеется в виду.

    Ян-Фома Юзефович и И.Х. фон Энгель относят набег к сентябрю, Ф. де ла Круа — к началу сентября, а Ю. (О.И.) Сенковский и за ним С. Голэмбёвский — даже к 7 октября.

    Если не считать упоминаний об июле вообще и в некоторой степени о начале июля у И.В. Цинкайзена (однако полагая это начало по старому стилю), то ни одна приведенная дата не соответствует действительности, что и показывает весьма низкую степень изученности обстоятельств знаменитого набега.

    В 1898 г. В.М. Истрин и в 1902 г. А.Л. Бертье-Делагард попытались разобраться с частью существующих в литературе хронологических несуразиц, но безуспешно. Первый ученый, отметив «полнейшую путаницу» в работах и раскритиковав построения Д.И. Эварницкого и Н.И. Костомарова, не смог разрешить противоречия и предложить верную дату набега. Второй не только не оказался более удачлив, но и еще больше запутал вопрос: обвиняя Д.И. Эварницкого, как мы отметили, не в той путанице, историк перенес из 1625 в 1624 г. Карахарманское сражение (о котором речь впереди) и предложил опять-таки ошибочную дату первого набега на Босфор 1624 г. — 11 (21) июля.

    Между тем более полное, чем ранее, использование источников при непременном учете употреблявшихся в XVII в. юлианского и григорианского стилей летосчисления позволяет довольно точно датировать босфорские набеги указанного года..

    О времени первого появления казаков на Босфоре в 1624 г. сообщают пять известных нам источников, из которых первые два принадлежат очевидцам:

    1. В «Известиях из Константинополя», составленных посольством Т. Роу 10 (20) июля 1624 г.[202], сказано: «9 этого месяца от 70 до 80 лодок казаков, по 50 человек на каждой, гребцов и воинов, воспользовавшись удобным случаем, когда капитан-паша отправился в Татарию, вошли в Босфор приблизительно на рассвете…»

    2. В донесении Ф. де Сези королю Франции из Стамбула от 21 июля 1624 г. говорится: «В день пасхи турок, который был вчера, казаки пришли на ста лодках…»

    3. В хронике Мустафы Наймы, согласно переводу тюрколога П.С. Савельева, сказано: «Пока хан занимался в Кафе приготовлением флота, донские казаки, находя море свободным, вышли на 150 чайках, 4-го шавваля (1033 г. хиджры. — В.К.), подходили к Босфору…»[203] Приведем и более ранний польский перевод этого места, сделанный Ю. (О.И.) Сенковским (разумеется, уже в переводе на русский): «Когда императорский флот находился в Кафе, занятый делом татарских ханов, казаки на 150 чайках, спустившись на Черное море, ударили в день 4 луны шеваль…»

    4. В «Книге путешествия» Эвлии Челеби говорится, что казаки пришли в Еникёй в правление Мурада IV во время праздника Байрама[204].

    5. В греческой приписке к греческой же рукописи хронографа Псевдодорофея XVII в., обнаруженной В.М. Истриным в Иверском монастыре на Афоне, читаем: «В лето 7131 в июле месяце в 9-й день пришли (на Босфор. — В.К.) из белокурого рода так называемые казаки на моноксилах числом около ста…»

    Из первого, английского сообщения видно, что казаки появились в проливе 9 июля старого стиля, по которому тогда жила Англия, или 19 июля нового стиля. Второе, французское сообщение, датированное новым стилем, который был принят в католическом мире, смещает событие на один день и относит его к 20 июля по новому стилю, или 10 июля по старому.

    «Пасху турок», упомянутую Ф. де Сези, В.М. Пудавов определил как Рамадан-байрам, или Рамазан-байрам (дословно у автора: «ромазан бейром»), т.е. «праздник Рамадана (рамазана)». Действительно, христиане приравнивали к Пасхе, которая завершает Великий пост, окончание поста (уразы), соблюдаемого мусульманами в течение Рамадана — девятого месяца мусульманского лунного календаря[205]. Праздник окончания Рамадана, Ураза-байрам, приходится на первый день следующего месяца — шаввала. Именно этот праздник имел в виду Ф. де Сези, и о нем же вообще говорил Эвлия Челеби. 1 шаввала тогдашнего 1033 г. хиджры соответствует, по нашему пересчету, 9(19) июля 1624 г.

    4 шаввала указанного 1033 г. Мустафы Наймы Ю. (О.И.) Сенковский пересчитал на христианское летосчисление как 7 октября 1624 г., однако это было грубой ошибкой. Ее затем неоднократно исправляли, но каждый раз называли разные даты. У П.С. Савельева в 1846 г. получилось 4 июля, у В.Д. Смирнова в 1887 г. — 20 июля, у С. Рудницкого в 1897 г. — 21 июля григорианского стиля, т.е. 11 июля старого стиля. Наш собственный пересчет дает дату 12 июля[206].

    Наконец, пятое, греческое сообщение утверждает, что набег случился в 1623 г. (к нему относится июль 7131 г. от «сотворения мира»), но далее говорит: «В то время патриаршествовал блаженнейший и святейший Кирилл-критянин, а царствовал тогда агарянин султан Мурад, сын султана Ахмеда, брат султана Османа. Последнего убили янычары, и не только своего султана они убили, но и визиря и своего главнокомандующего, и всех пашей и знатных. И была среди них в то время большая резня. И посадили они вместо него (Османа П. — В.К.) на царский престол султана Мустафу, человека не в полном рассудке».

    Разбирая текст записи и заметив, что казачий набег на Босфор 1623 г. историкам неизвестен, В.М. Истрин обращает внимание на хронологическую несообразность, связанную с упоминанием патриарха Константинопольского Кирилла Лукариса и султана Мурада IV. Первый занимал патриарший престол до 17 мая 1623 г. и, естественно, не являлся патриархом в названный записью день набега — 9 июля 1623 г., а второй, став султаном 10 сентября 1623 г., 9 июля был лишь одним из принцев дома Османов, престол же тогда занимал, до указанного 10 сентября, Мустафа I (Османа II убили в результате государственного переворота 20 мая 1622 г.).

    «По-видимому, — рассуждает В.М. Истрин, — все говорит против достоверности записи. С другой стороны, запись передает довольно много подробностей (мы приведем их ниже. — В.К.), чтобы она могла считаться сделанной без всякого основания. Она сделана на чистом листе рукописи, рукою XVII века и по аналогии с другими подобными записями должна считаться принадлежащей непременно современнику или жившему немного позже записанного события. На то, что событие, указанное в записи, хорошо было известно ее автору, указывает то, что приводится не только год, но и месяц и число. На этом основании я думаю, что запись не может считаться передающей несуществовавший факт, но что где-нибудь кроется только ошибка».

    В.М. Истрин сообщает, что профессор В.Г. Васильевский (известный византинист) в письме к нему предположил, что автор записи ошибся в годе и что надо было указать не 7131, а 7132 (1624) г., и тогда патриарх и султан оказались бы названными правильно: Кирилл в 1624 г. вторично занимал патриарший престол, а на падишахском троне тогда действительно сидел Мурад IV. Но В.М. Истрин отвечал, что, по Й. фон Хаммеру, набег казаков на Босфор в 1624 г. произошел не 9, а 21 июля. В свою очередь, В.Г. Васильевский в ответ предположил, что, может быть, дело заключается в разнице в стиле, которая в XVII в. составляла 11 дней. Однако и при этом получалось 20, а не 21 июля (фактически «недотягивание» до 21 июля было еще большим, поскольку византинист ошибся в определении упомянутой разницы: она составляла 10 дней).

    В конце концов В.М. Истрин готов был бы согласиться с предложенным В.Г. Васильевским 1624 г., но публикатора остановило то обстоятельство, что набег в 1624 г. оказался очень удачным для казаков, а набег в греческой записи, напротив, был решительно неудачным: «…до шестого часа осталось из них только до 60 человек; половина же их была изрублена, а остальные взяты в плен»[207]. 1622 г., по рассуждению В.М. Истрина, тоже не подходил, так как хотя Кирилл и был тогда патриархом, но на султанском престоле находился Мустафа, а не Мурад.

    Поколебавшись, публикатор пришел к следующему выводу: запись все-таки повествует о неизвестном набеге 1623 г., но поскольку она сделана позже набега, может быть, через несколько лет, ее автор допустил двойную ошибку — с упоминанием имен патриарха, невольно продлив патриаршество Кирилла на полтора месяца (на самом деле получается месяц и три недели), и султана, сократив правление Мустафы на два месяца[208].

    Нам этот вывод представляется совершенно ошибочным, и одну из причин его появления, помимо неизученности вопроса, мы видим в «зацикленности» В.М. Истрина на хаммеровском 21 июля — дате даже не набега, а депеши Ф. де Сези по новому стилю. В греческой записи речь явно идет о первом набеге 1624 г. Имена патриарха (второе патриаршество Кирилла) и султана, число и месяц прихода казаков на Босфор и даже время дня (по Т. Роу), район, подвергшийся разгрому (о нем скажем ниже), — все это вполне соответствует нападению 1624 г. Примерное соответствие этому же набегу мы увидим и в упомянутом записью числе казачьих судов и казаков, находившихся на их борту. Напротив, известные нам сведения о действиях казаков в 1623 г. (В.М. Истрину они были неведомы) не имеют корреляции с фактологией греческой записи. Ее автор в самом деле допустил ошибку, но одну — с указанием года набега, 410, очевидно, свидетельствует о большей, чем полагает публикатор, хронологической отдаленности записи от самого события.

    Кроме того, автор несомненно не находился на Босфоре в 1624 г., иначе знал бы реальный конец казачьей экспедиции. Описание же разгрома казаков, сделанное в записи и дезориентировавшее В.М. Истрина, совершенно недостоверно: такого исхода нападения на Босфор в действительности не было не только в 1624 г., но и вообще никогда. Возможно, автор соединил какую-то реальную информацию о набеге с пропагандистскими утверждениями османских властей — ведь и Мустафа Найма, как увидим, неверно изображает окончание экспедиции.

    В итоге хронологических изысканий мы получаем три даты первого казачьего набега 1624 г.: 9 (19) июля в известиях английского посольства, в ссылке французского посла на «пасху турок» и в греческой записи, 10 (20) июля у того же Ф. де Сези и 12 (22) июля у Мустафы Наймы. Две первые принадлежат очевидцам, но имеют довольно странное расхождение в один день. Верной датой является 9 (19) июля, и не только по большинству указаний. Английское сообщение составлено на день раньше французского, а кроме того, Т. Роу дал гораздо больше информации, чем Ф. де Сези, и о первом, и о втором казачьих набегах 1624 г. и, видимо, гораздо больше интересовался военно-морскими действиями казаков. Полагаем, что расхождение в датах набега у Т. Роу и французского посла возникло в силу технических причин: Ф. де Сези и его аппарат, очевидно, начали составление депеши 20 июля (откуда и появился вчерашний «день пасхи турок») и закончили 21 числа. У Мустафы Наймы же дата явно сдвинута по времени, если не произошло простой ошибки при ее чтении в турецком тексте, написанном арабской графикой[209].

    Уже указывалось, что состав флотилии, произведшей нападение на Босфор, Т. Роу определяет в 70—80 судов, греческая запись дает около 100 судов, у Ф. де Сези фигурирует 100 судов и у Мустафы Наймы — 150. Последнюю цифру находим также у П. Рикоута. К этим оообщениям можно добавить известие, содержащееся в письме пыркалаба (правителя) молдавского города Сороки Чолганского, которое датируется около 1624 г. и, по-видимому, говорит о рассматриваемом набеге: запорожцы ходили на Стамбул в 80 чайках[210], и сообщение Иова, который писал, что по разбитии турок в устье Днепра запорожцы вышли в море в 102 чайках и направились к Царьграду.

    Кроме того, Эвлия Челеби утверждает, что «в год вступления на престол султана Мурада IV днепровские казаки на трехстах чайках совершили нападение». Здесь явно идет речь о Босфоре как объекте атаки, поскольку с этим нападением автор связывает строительство новых крепостей в проливе, но, может быть, обобщены известия не только о первом набеге 1624 г., но и о втором, большем по составу казачьей флотилии. Впрочем, в другом месте Эвлия говорит о приходе 300 казачьих чаек в Еникёй, т.е. имеет в виду все же первый набег.

    О численности казаков флотилии мы узнаем от Т. Роу, по сведениям которого получается 3,5—4 тыс. человек, и из греческой записи, в которой сказано, что на судах «было до шести тысяч русов», следовательно, не по 50 казаков на судне, как у Т. Роу, а по 60, что вполне могло быть.

    В литературе, как и в источниках, царит разнобой в определении числа судов флотилии. 70—80 судов называют И.В. Цинкайзен, М.С. Грушевский, М.А. Алекберли (но 1623 г.) и Ю.П. Тушин. Минимальную цифру в 70 судов предпочитает С. Рудницкий. 100 судов фигурируют у Я.-Ф. Юзефовича[211], во «Всеобщей истории о мореходстве», у К. Головизнина, Д.И. Эварницкого (но 1623 г.), В.М. Пудавова и Н.П. Загоскина. По П.А. Кулишу, в море вышли 150 судов, но до Стамбула дошли 102, а по Н.И. Костомарову, наоборот, вышли 100 чаек, а к Стамбулу флотилия пришла в числе 150 судов. Последнюю цифру найдем у В. Миньо, Й. фон Хаммера, С. Голэмбёвского, А. де Ламартина, Д.И. Эварницкого (для 1624 г.), А.Л. Бертье-Делагарда, А.П. Григорьева и А.Д. Желтякова, В.А. Голобуцкого.

    Численность участников набега также не совпадает в разных работах. Если не считать общих оценок вроде «громадного числа» казаков, напавших на Босфор, у В. Катуальди, то она возрастает от 4 тыс. у К. Осипова до 6 тыс. у А. де Ламартина, который считает по 40 казаков (20 гребцов и 20 воинов) на судно, и до 10,5 тыс. у Н.И. Костомарова, у которого на чайках размещается по 70 человек[212]. Д.И. Эварницкий для «похода 1623 г.» отводит на чайку также 70 казаков, а для «похода 1624 г.» 90 человек[213], так что получается соответственно 7 тыс. и 13,5 тыс. участников.

    Последняя цифра определяется согласно Й. фон Хаммеру, у которого описываются казачьи суда «с десятью веслами на каждом борту, на каждом весле по два гребца (всего, следовательно, 40. — В.К.), и имеющие, кроме последних, по пятьдесят хорошо вооруженных ружьями и саблями воинов», итого получается по 90 человек. Приведенная выше численность экипажа в 70 казаков, собственно, тоже взята у Й. фон Хаммера, но с ошибочным подсчетом числа гребцов[214].

    В свою очередь, тюрколог позаимствовал сведения о составе казачьих экипажей у П. Рикоута, у которого говорится: «Их суда длинные и легкие, имеют по десять весел на каждом борту и по два человека на каждом весле. Нос и корма построены почти одинаково, таким образом, чтобы они могли привязывать руль то к носу, то к корме, не разворачивая судно, что избавляет их от большой потери времени. На каждом судне по пятьдесят отборных человек, вооруженных огнестрельным оружием и широкими саблями, которыми они прекрасно владеют». Сообщение П. Рикоута можно понимать двояко: к 40 гребцам прибавлять 50 воинов, как это делает Й. фон Хаммер, или полагать, что из 50 человек 40 находились на веслах. Как уже указывалось, Г. де Боплан определял число весел чайки по 10—15 с каждого борта, а численность ее экипажа в 50—70 человек.

    Историки определяли состав казачьей флотилии в первом набеге на Босфор 1624 г. в тесной зависимости от использованного ими источника или предшествующего сочинения. Однако, даже располагая более широким кругом источников, трудно установить реальный состав флотилии. Видимо, все-таки судов было не 150 и тем более не 300, а скорее всего 70—80, как у Т. Роу. Хотя большие казачьи суда могли вмещать по 90 и даже более человек, наверное, следует поверить информированности англичан, находившихся в Стамбуле. Во всяком случае, казачья флотилия, насчитывавшая 70—80 судов и около 4 тыс. воинов, была весьма значительным и сильным соединением, и ее неожиданное появление в проливе потрясло весьма слабую турецкую оборону.

    2. Страшный разгром

    Войдя в Босфор перед восходом солнца («приблизительно на рассвете») и «разделившись по группам», казаки, согласно английским «Известиям из Константинополя», «разграбили и сожгли почти все селения и увеселительные дома по обе стороны реки (так назван пролив. — В.К.), до Замков (Румелихисары и Анадолухисары. — В.К.), в пределах 4 миль от этого города (Стамбула. — В.К.). Главные места суть Бююкдере и Еникёй на греческом и Стения на азиатском берегу (ошибка: Истинье тоже расположено на европейском берегу. — В.К.), где, захватив большую и богатую добычу, они остановились не ранее 9 часов утра…»[215]

    Ф. де Сези в депеше Людовику XIII от 21 (11) июля сообщал, что казаки пришли, «чтобы разгромить одно большое местечко[216], называемое Неокорис (Еникёй. — В.К.), которое соприкасается с Башнями Черного моря[217] (Румелихисары и Анадолухисары. — В.К.) на виду у Сераля великого сеньора и ближе отсюда (из столицы. — В.К.), чем многие увеселительные дома, где он иногда проводит время». Далее посол писал, что казаки оставили «после более чем десятичасового пребывания на земле множество сожженных и опустошенных красивых домов на берегу канала». В другом донесении посла королю от 4 августа (25 июля) снова сказано, что «казаки разгромили Неокорис и другие места на виду у Сераля».

    Иов замечал, что запорожцы пошли на предместья Стамбула и, миновав замки, башни и сторожевые вышки, вторглись в Новую деревню (Еникёй) и взяли ее с большой добычей. В послании киевских городских властей также говорится, что казакам удалось занять «какое-то село близ самого Царьграда, захватив богатую добычу». В письме Чолганского подчеркивается, что добыча, взятая во время похода на Стамбул, «Пелагию, Пазарджик», была столь велика, что не только 80, но и 800 челнов не смогли бы ее всю увезти.

    Сведения о набеге имеются в трактате приближенного Мурада IV Кучибея, написанном в начале 1630-х гг. «С Черного моря, — читаем там, — появились… мятежные казаки, которые ежегодно грабили и разоряли прибрежные села и местечки, а жителей делали узниками оков и мучений. Так как не было никого, кто бы противустал им, то они пришли в места близ Румили-Хысара (Румелихисары. — В.К.); сожгли две деревни и множество садов; разграбили и расхитили пожитки правоверных»[218].

    Мустафа Найма упоминает разгром лишь одного селения. Казаки, по словам хрониста, «напали на Еникьой, где сожгли несколько лавок и нанесли большой вред» (в другом переводе: «ударили… на одно из селений, над цареградской тесниной лежащих, Еникёй называемое, которое ограбили и частично сожгли»). «Нападение их на Босфор, — сказано далее, — учинено было с таким ожесточением, которому подобного не слыхано было в истории».

    У Эвлии Челеби находим упоминания о разгроме четырех селений. Автор утверждает, что жители Тарабьи пытались оказать казакам сопротивление, но понесли за это жестокое наказание: «Во время султана Мурада I (описка или опечатка, следует: Мурада IV. — В.К.), когда русы захватили Еникёй, жители Тарабьи дали сражение казакам и отказались дать им даже зернышко горчицы. Неверные, взбешенные таким поведением, подожгли место и сожгли его дотла. Оно восстанавливалось вплоть до наших дней». О сопротивлении в Еникёе не сказано ни слова, но отмечено, что там казаки захватили 1 тыс. пленников и пять полностью нагруженных судов. Далее, касаясь причин сооружения новых босфорских крепостей и явно имея в виду рассматриваемый набег, Эвлия снова говорит о том, что в правление Мурада IV неверные пробирались со своим флотом вверх до Тарабьи и Еникёя, и упоминает еще грабежи и пожары Бююкдере и Сарыера.

    В греческой записи очерчен обширный район нападения казаков: «Они ограбили весь Босфорский пролив от Гиерона (местности, где вскоре будут сооружены крепости Анадолукавагы и Румеликавагы. — В.К.) до Неохора и Соофения (Еникёя и Истинье. — В.К.) и все окрестности пролива и произвели там большой захват пленных». «Пришли они на рассвете» и действовали «до шестого часа», к которому якобы были разгромлены.

    У М. Бодье читаем, что казаки «спустились к Замкам Константинополя, которые… Черное море омывает своими волнами; после обычного грабежа и опустошения большого селения рядом с Константинополем они его сожгли, причем пламя было видно из павильонов Сераля». По словам этого современника, в 1624 г. казаки «плавали по Черному морю так смело, что доходили до самых ворот Константинополя, грабили и сжигали красивые дома, которые турки наслаждения ради построили вдоль побережья вблизи Замков и которые часто принимали среди развлечений и удовольствий султанов — правителей государства». Далее М. Бодье замечал, что «казаки посмели появиться в двух лье от Константинополя, у двух крепостей, или замков, находящихся на обоих берегах Босфора, которые и были единственными преградами от их набегов и не дали им пройти дальше».

    По-видимому, набег 1624 г. имел в виду хронист Павел Пясецкий, когда писал, что запорожцы, «наконец добравшись даже до константинопольского предместья, нагруженные добычей в виду Константинополя, отошли на своих чайках без ущерба». Возможно, о рассматриваемом набеге говорил и Жан ле Лабурёр де Блеранваль. Упомянув о разгроме казаками Трабзона и Синопа, он замечал, что его «еще больше восхищает их (казаков. — В.К.) смелость, когда они разграбили предместья Константинополя на глазах у города, великого сеньора и двора».

    Приведем также сообщения о первом нападении на Босфор 1624 г., исходящие от современников казачьей морской активности, но второй половины XVII в. Казаки, отмечал П. Рикоут (почему-то в разделе о 1626 г.), «действуют с такой скоростью, что их набеги совершаются прежде, чем о них доходят вести. Таким образом они дошли вплоть до Канала Черного моря, сжигая и грабя села и деревенские дома, встречавшиеся на их пути, Бююкдере, Еникёй, Стения были обращены в пепел: два первых на греческом берегу, а последняя на азиатском». Очевидно, автор пользовался материалами посольства Т. Роу, поскольку повторил его ошибку с Истинье[219], но, как увидим позже, привел и оригинальные сведения о набеге 1624 г., касающиеся закрытия Золотого Рога.

    Ф. де ла Круа пишет, что днепровские казаки соединили все свои суда и сообща высадили многие десанты на берега Турции. «Большое число городков и селений стало добычей этих пиратов, обративших их в пепел. Они имели дерзость приблизиться на четверть лье к Константинополю и предали огню на глазах жителей этого великого города множество их увеселительных домов». Наконец, у И.-И. Мёллера говорится, что запорожцы прибыли по Черному морю к предместью Константинополя, высадились на берег в Еникёе, опустошили его и подожгли[220].

    В целом источники создают впечатление ошеломляющего разгрома казаками обоих берегов почти всего Босфорского пролива от его черноморского устья до замков Румелихисары и Анадолухисары, расположенных перед Стамбулом. Упомянутые Т. Роу четыре английские морские мили, которые отделяли столицу от разграбленной и сожженной местности, составляют 7,4 км, и это расстояние вполне соотносится с расположением Румелихисары приблизительно в 7,5 км по прямой от Топхане[221]. Два лье М. Бо-дье — это 8,9 км, если имелись в виду сухопутные лье, что скорее всего и было, поскольку два морских лье составили бы 11,1 км. Видимо, от двух лье М. Бодье происходят две мили Пьера Шевалье: казаки, по его словам, «несколько раз даже осмеливались подойти на две мили под Константинополь и взять там пленников и добычу»[222].

    Но вполне вероятно, что во время набега казачьи суда заходили и гораздо дальше в пролив или, иными словами, ближе к собственно Стамбулу. Иов указывал, что казаки прошли замки, что предполагает продвижение мимо Румелихисары и Анадолухисары, ибо других замков на Босфоре тогда не было. Д. Сагредо (правда, с ошибочным указанием 1626 г.), а за ним и И.Х. фон Энгель утверждали, что казаки высадились в миле от Стамбула[223]и приблизились к нему до четверти мили. Здесь, очевидно, подразумевалось лье, которое переводят и как милю. Поскольку морское лье равно 5,556 км, а сухопутное 4,444 км, высадка должна была произойти ближе к столице, чем расположен Румелихисары, где-то приблизительно в районе Арнавуткёя — Куручешме. Но при этом, конечно, не может быть речи о первой казачьей высадке в проливе: если казаки громили Босфор начиная от Гиерона, то первый раз они должны были высадиться вскоре после захода в пролив.

    О дерзком приближении казаков к столице на четверть лье говорит и Ф. де ла Круа. Последнее расстояние составляет всего 1,4 или даже 1,1 км в зависимости от того, какое лье имелось в виду, и это практически уже был район Топхане. Кроме того, перекрытие турками входа в стамбульскую гавань, о чем будет рассказано ниже, могло быть вызвано появлением казачьих судов не только у замков, но и непосредственно перед входом в Золотой Рог.

    Разгром босфорских селений был сокрушительным, но по-казачьи стремительным и недолговременным: согласно И.В. Цинкайзену, казаки ограбили «все побережье вверх от Константинополя за несколько часов». В литературе называется и конкретное количество этих часов. «Всеобщая история о мореходстве» утверждает, что казаки «целые шесть часов употребили на разграбление того края, украшенного великолепными и пышными зданиями, куда сам султан иногда приезжал для увеселительной прогулки»[224]. У Я.-Ф. Юзефовича встречаем указание на то, что турки в Стамбуле в течение шести часов не осмеливались подать помощь жителям Еникёя, а М.С. Грушевский пишет, что запорожцы в продолжение тех же шести часов уничтожили «целый ряд роскошных вилл и богатых усадеб» и забрали «массу добычи».

    Но обратимся к источникам, которые дают возможность представить, какое конкретно время потратили казаки на разгром Босфора. По Т. Роу получается, что флотилия вошла в пролив около 5 часов утра современного счета времени («приблизительно на рассвете»), а погром был прекращен «не ранее 9 часов утра». Следовательно, казаки действовали на берегу чуть более четырех часов, что, учитывая район разгрома, представляется, пожалуй, слишком коротким сроком даже для стремительных запорожцев и донцов. Может быть, «9 часов» Т. Роу следует пересчитать с лондонского (гринвичского) времени на местное, т.е. прибавить три часа, и тогда получится 12 часов дня? Если это так, то разгром продолжался более семи часов. Последний срок ближе к данным Ф. де Сези, согласно которым казаки находились на суше свыше 10 часов, т.е. приблизительно начиная с нынешних 5 часов утра до 3—4 часов дня современного счета времени. И этого срока было вполне достаточно для рассматриваемого разгрома.

    Греческая запись утверждает, что все действия казаков от начала до мнимого поражения заняли время от рассвета до 6-го часа. Здесь используется так называемый «древний» счет, и согласно ему, если бы имелся в виду 6-й час дня, то на казачьи действия приходилось бы примерно 2,5 часа, что невозможно. Остается полагать, что запись говорит о 6-м часе ночи, и тогда получается, что на казачий разгром Босфора, турецкий отпор и якобы поражение казаков автор отводит свыше 18 часов, иными словами, от восхода солнца до ночи.

    В ходе набега, сопровождавшегося, по Мустафе Найме, невиданным ожесточением, особенно пострадал более населенный и более богатый европейский берег пролива. Согласно итальянским источникам, приводимым Й. фон Хаммером, опустошению подвергся «правый берег Босфора» — полагаем, что преимущественно. Казакам, как говорят многие указания, досталась богатейшая добыча, в том числе значительное число пленников. Первоочередному разгрому, надо думать, подверглись великолепные дворцы и виллы, т.е., вполне возможно, загородные дома стамбульцев в Сарыере, усадьбы Бююкдере и Истинье, прибрежные дворцы и кёшки у Румелихисары, султанский дворец в Бейкозе, дворцы в Канлыдже и у Анадолухисары. В литературе встречаются утверждения о разрушении казаками военных укреплений на Босфоре, но источники об этом не сообщают[225].

    Мы видели, что у современников среди погромленных мест особо выделяется Еникёй, и, очевидно, это селение подверглось особенно ожесточенному и сокрушительному разгрому, сопровождавшемуся сожжением. Там было что грабить, поскольку, как мы уже говорили, в Еникёе находилось много отличных домов, которые принадлежали богатым судовладельцам и капитанам, и это был крупный центр производства припасов для османского флота. Не исключено, что казаки могли выбрать Еникёй и как своеобразную базу, опорный пункт для развертывания своих действий.

    Ю. (О.И.) Сенковский, опровергая слова одного из польских авторов о том, что султан глядел из садов (окон) Сераля на подожженные казаками и дымившиеся села[226], утверждал, что казаки разгромили будто бы только один Еникёй и что даже его «из Стамбула из садов Сераля не видно». Отметим здесь известную подмену понятий, поскольку обсуждать надо вопрос о том, мог ли быть виден из Сераля дым от горевших селений, а не сами эти селения. Как явствует из приведенных материалов, Ф. де Сези дважды говорит, что Еникёй располагался «на виду у Сераля» (второй раз:, «Неокорис и другие места»); у М. Бодье пламя горевшего большого селения рядом со Стамбулом было видно из павильонов Сераля; по Ф. де ла Круа, казаки сожгли увеселительные дома на глазах жителей Стамбула. Ранее цитировались заявление Скиндер-паши о том, что еще в 1610-х гг. из окон султана были видны дымы зажженных казаками пожаров, и замечание Ж. де Блеранваля о разграблении казаками столичных предместий на глазах у Стамбула и двора.

    Конечно, некоторые из этих фраз надо понимать не в прямом, а в переносном смысле, но и в самом деле клубы дыма от горевших пригородных селений наверняка видели в столице: от Топхане по прямой до Еникёя лишь около 12 км, до Истинье около 11, до Румелихисары, как сказано, примерно 7,5, не говоря уже о том, что ветер мог смещать дым к Стамбулу[227].

    Ошибка Т. Роу и П. Рикоута с азиатским расположением Истинье невольно заставляет предположить, что имелся в виду какой-то другой пункт, действительно размещенный на азиатском берегу Босфора, тогда как Истинье попало в текст в результате оговорки. Если это так, то, вероятнее всего, английский посол мог иметь в виду Бейкоз. Во всяком случае, Й. фон Хаммер в одном месте ссылается на турецкую рукопись «Рауфатул-эбрар», где сказано, что казаки вместе с Истинье опустошили и Бейкоз на азиатском берегу.

    В общем же разгрому подверглись Сарыер, Бююкдере, Тарабья, Еникёй и Истинье на европейском побережье Босфора, видимо, Бейкоз на азиатском берегу и, может быть, поселок при Румели-фенери и селение при Румелихисары на европейской стороне пролива и поселок при Анадолуфенери, Канлыджа и пригород Анадолухисары на азиатской стороне или большинство из этих селений. Только в таком случае список разгромленных пунктов будет соответствовать «почти всем селениям», которые были разграблены и сожжены, согласно английским «Известиям из Константинополя». Мы не исключаем, что приведенный список следует пополнить и некоторыми селениями, располагавшимися ниже замков[228].

    Названные известия сообщали, что «в то время весь город (Стамбул. — В.К.) и предместья были охвачены тревогой… никогда не видели большего страха и смятения». Позже в письме одному из князей Збараских от 10 сентября Т. Роу снова вспоминал о казачьем «дерзком покушении внутри канала, которое привело всех в смятение». По словам М. Бодье, «одно имя казаков вызывало страх и ужас в Константинополе», а османские «министры были в таком испуге, что трусливо плакали как женщины вместо того, чтобы помогать своей стране как подобает мужчинам».

    Паника в городе усилилась, когда пополз слух, что местные христиане хотят восстать против мусульманского господства и присоединиться к казакам. По сообщению Ф. де Сези королю, вследствие казачьего разгрома босфорских селений «турки были так раздражены, что предлагалось и обсуждалось, не убить ли всех христиан-франков (западноевропейцев. — В.К.), но Бог отвел это жестокое намерение, и было решено только, что их разоружат и посетят все дома, чего и ожидали с часу на час с благодарственным молебствием, если дешево отделаются, так что в течение двух дней бедные христиане не осмеливались выходить из своих домов»[229].

    Каймакам, по словам французского посла, хотел при сем бросить в Башни Черного моря посла Польши (речь идет о находившемся тогда в Стамбуле польском дипломатическом агенте), но он, Ф. де Сези, ходатайствовал за него, хотя это и было рискованно. Стамбульское население, «охваченное ужасом и пришедшее в ярость», говорит Ф. де ла Круа, «хотело истребить всех христиан города и особенно поляков и их посла», и жителей едва успокоили. Английское посольство в известиях от 10 июля констатировало, что турецко-польский договор о мире полностью разрушен.

    Из сочинения М. Бодье узнаем, что дома некоторых европейцев в османской столице все-таки пострадали. «У турок, — сообщал этот современник, — не было другого лекарства, кроме отчаяния, порождаемого в таких случаях малодушием, и они пометили крестами двери франков (как они зовут христиан Запада), а ночью, разбивая их окна камнями, кричали и угрожали, что будут их грабить и убивать, если они не воспрепятствуют набегам и опустошениям, чинимым у них (турок. — В.К.) казаками». Под угрозой оказалась жизнь духовного главы местных православных христиан, упоминавшегося патриарха Кирилла.

    Один из историков утверждает, что тогда в Стамбуле «все спешило к оружию» против казаков[230]. Но дело было вовсе не так, и, напротив, понадобились личные усилия падишаха для организации элементарной обороны. Английские посольские известия говорят, Что во время набега Мурад IV «отправился вниз к берегу, каймакам в порт», а Эрмени Халил-паша «объявил себя вождем (дословно: Generall. — В.К.) в этой сумятице». «Во время этой тревоги, — сообщал Людовику XIII Ф. де Сези, — великий сеньор был верхом на лошади на берегу моря перед своим Сералем, где навел несколько орудий[231] и торопил отправку лодок (против казаков. — В.К.), показывая столько же решимости, сколько его люди растерянности и страха»[232].

    Дальнейшее развитие событий подробнее всего отражено в английских известиях. Турецкие военачальники, «не имея ни одной галеры, готовой к обороне… снабдили людьми и вооружили все корабельные шлюпки, барки и прочие небольшие лодки, числом от 4 до 500,[233] таким народом, который они надеялись заставить грести или сражаться, и послали всех конных и пеших в городе, числом в 10 000, для защиты берега от дальнейшего грабежа».

    «Мы, — говорилось в известиях, — надеялись тогда, что эти несчастные (казаки. — В.К.) тотчас же удалятся, но они, увидев приближающиеся к себе турецкие лодки, сами стянулись в середину канала, несколько выше Замков[234], и, укрепив весла к бою, стояли в форме полукруга в ожидании атаки; ветер и течение были против них. Халил-паша велел несколько преждевременно открыть огонь издали, но они не отвечали ни единым мушкетом, только перебирались от одного берега к другому, без малейшего признака отступления. Вследствие этого вождь, видя их готовность и решимость, положил не атаковать их такими лодками, какие имел, но счел за благо хотя бы удержать их от дальнейших покушений, опасаясь, что если они разобьют его лодочный флот, что они легко могли сделать, то рискнут пойти к Константинополю, который сейчас полностью лишен защиты»[235].

    «И таким образом, — завершали рассказ известия, — эти немногие лодки (казаков. — В.К.), захватив вначале богатую добычу, стояли целый день до заката солнца, дерзко глядя в лицо и угрожая великой, но испуганной столице света и всему ее могуществу, и наконец ушли со своей добычей, с развевающимися флагами, не вступив в бой и почти не встретив сопротивления»[236]. Уход казачьей флотилии произошел, видимо, вскоре после 10 часов вечера современного счета времени, поскольку солнце на Босфоре заходило в те дни около этих 10 часов.

    В депеше Ф. де Сези события освещены гораздо короче: «И затем (после погрома Босфора. — В.К.)… они (казаки. — В.К.) удалились без потери единого человека; так как здесь в порту не было вовсе галер, они (турки. — В.К) так долго снаряжали лодки, что казаки имели полную возможность погрузить и увезти свою добычу». П. Рикоут, вкратце повторяя информацию английских известий, указывает типы мобилизованных турецких судов: «шайки, чимберсы и другие мелкие суда»[237].

    Мустафа Найма замалчивает «стояние» двух флотилий и неприятный для османов результат преподносит в качестве успеха. «Как только известие о такой неслыханной дерзости (разгроме Еникёя. — В.К) доставили в Стамбул, — читаем в переводе Ю. (О.И.) Сёнковского, — личную охрану падишаха немедленно бросили на суда, спеша на место сказанного своеволия, но проклятые (казаки. — В.К) моментально в открытое сбежали море». В переводе П.С. Савельева этот текст передан мягче: «Узнав об этом (разгроме Еникёя. — В.К), начальник бостанджей и сейменов, сев на корабли, отправился против них; но проклятники-казаки, пробыв немного, пустились обратно в море».

    Упомянутые здесь бостанджи («огородники») являлись придворными слугами, которые несли наружную охрану султанского дворца и выполняли полицейские функции, а сейменами, или секбанами («псарями, ловчими»), назывались свита султана и его охрана на охоте и одна из трех основных частей янычарского корпуса[238]. Собственно, важное добавление Наймы к имеющейся картине состоит в том, что придворный хронист сообщает о присутствиии в экипажах флотилии, наскоро направленной против казаков, даже чинов султанской охраны.

    Греческая же запись, обнаруженная В.М. Истриным, уходит гораздо дальше Мустафы Наймы в фальсификации окончания казачьего набега. Его итог оказывается совершенно фантастическим и как таковой не фигурирует ни в одном из других источников. Согласно записи, «до шестого часа осталось из них (казаков. — В.К.) только до 60 человек; половина же их была изрублена, а остальные взяты в плен. Но они успели бросить огонь и сожгли два квартала»[239]. При этом, после того как автор записи сказал об ограблении всего пролива и его окрестностей, а другие источники говорят о сожжении многих босфорских селений и домов, остается непонятным, что за кварталы имеются в виду, Уж не два ли квартала Галаты? Или очень сильно пострадавшего Еникёя?

    Некоторые наблюдатели второй половины XVII в., а за ними и последующие историки, не имевшие сведений о флотилии из 400—500 «разнокалиберных» малых судов, утверждают, что против казаков будто бы были направлены галеры, на самом деле отсутствовавшие в порту Стамбула. «Десять галер, которые выслали из порта с намерением их (казаков. — В.К.) отбить, — пишет Ф. де ла Круа, — оставались зрителями этих опустошений, не осмеливаясь пойти на риск боя». У И.-И. Мёллера и Я.-Ф. Юзефовича находим, что флот трирем, даже когда он был подготовлен, не осмелился напасть на отплывавших казаков, которые счастливо вернулись домой[240].

    Что касается ветра и течения, которые, по Т. Роу, были против казаков, то здесь явно имелись в виду ветер и течение со стороны Мраморного моря по направлению к Черному, затруднявшие казакам атаковать приближавшуюся к ним неприятельскую флотилию[241]. Уже отмечалось, что вообще в проливе главное течение идет от Черного моря к Мраморному и наибольшей скорости достигает как раз между Румелихисары и Анадолухисары, рядом с которыми происходило «стояние» флотилий. Однако имеется и встречное течение, направляющееся преимущественно вдоль европейского берега и заметное, в частности, от Бебека к Румелихисары, где при встрече с северным течением образуется водоворот, и от Балталимана к Еникёю, где оно уже теряет свою силу.

    Попутный ветер может заметно усиливать южное течение (зимой и весной, когда дуют главным образом юго-юго-западные ветры, оно становится таким сильным, что парусные суда с трудом могут проходить из Черного моря к Стамбулу, а иногда даже вынуждены ожидать северного ветра). Несомненно, в ходе набега сложилась подобная обстановка.

    П. Рикоут утверждает, что казачьи суда «стояли под парусами» против турецкой флотилии, и, надо полагать, это ошибка, так как паруса можно было использовать для «стояния» лишь в случае разнонаправленности ветра и течения. В свою очередь, слова английских известий об укреплении казаками весел к бою не следует понимать буквально, поскольку казачьи суда, по тому же источнику, находились в движении от берега к берегу, а это удобнее было делать на веслах.

    Не согласимся и с мнением А. де Ламартина о том, что казаки «гордо ждали захода солнца и ветра с суши, который поднимается ночью, чтобы вернуться в Черное море». Со сменой дня и ночи ветер в самом деле нередко меняет направление, но в данном случае, если ветер и течение направлялись с юга, это было как раз то, что требовалось для быстрого отхода в море. Очевидно, совершенно иные соображения заставляли командование казачьей флотилии не трогаться с места при виде «армады» Эрмени Халил-паши.

    В одной немецкой работе можно прочитать, что флотилия казаков «неожиданно исчезла» из Босфора. Представляется сомнительным, чтобы упомянутая «армада», стоявшая непосредственно против казачьих судов, вовсе не заметила их ухода, даже несмотря на вечернее или ночное время и растерянность, хотя именно то, что казаки вдруг стали уходить, вполне могло быть неожиданностью для турок, ожидавших худшего.

    В литературе при освещении этого этапа набега встречаются и другие существенные ошибки и неточности. По изложению В.М. Пудавова, турки «столь медленно вооружали суда, что казаки свободно нагрузили добычу и увезли ее», и таким образом у автора исчезает «стояние» флотилий[242]. Напротив, согласно Й. фон Хаммеру, суда османской флотилии «вышли немедленно из гавани Константинополя» на казаков, а по Д.И. Эварницкому, против них даже «выскочило… до 500 больших и малых судов», тогда как сообщения английского и французского посольств и соображения о времени, которое могло понадобиться для сбора такого огромного числа судов, их вооружения и снабжения экипажами, вовсе не позволяют вести речь о каком-то быстром отправлении флотилии.

    «Пламя Бююкдере, — утверждает А. де Ламартин, — призвало шестьсот парусов из порта Константинополя, чтобы отбросить варваров из Босфора… Казаки выстроили свою эскадру полумесяцем посреди широкого пространства, которое образует Босфор между Бююкдере и берегом Азии…» Здесь неверно показаны и число судов турецкой флотилии, которые вряд ли в большинстве своем состояли из настоящих парусников, и место «стояния» двух флотилий, которое случилось отнюдь не у Бююкдере, а гораздо ближе к Стамбулу. В. Миньо, наоборот, уверяет, что «стояние» произошло прямо у входа в Золотой Рог: собранные «пятьсот сайков (так зовется у турков особый род легких судов)… развернулись противу лодок козачьих, остановившихся полукружием» перед «входом в гавань».

    «Турки, — читаем у М.А. Алекберли, — мобилизовали… морской флот… открыли по ним (казакам. — В.К.) ураганный артиллерийский огонь. Положение казаков было крайне тяжелое, и ветер не сопутствовал им. Турки имели большое количество войска, превосходящее казаков в несколько раз…» Полагаем, что автор преувеличивает тяжесть положения казаков. Хотя османских судов и людей на них было во много раз больше, чем у противной стороны, но турецкая флотилия, эта, как выражается М.С. Грушевский, «импровизированная армада», состояла из разнотипных и не предназначавшихся для боевых действий судов, с самым разнообразным, наспех собранным вооружением, в числе которого вряд ли было много артиллерии, со случайно и поспешно укомплектованными командами, в значительной степени набранными, по выражению упомянутого же историка, из «всякого сброда». Такая «армада» не могла представлять для казаков слишком большую опасность, что и выявилось в ходе «стояния».

    Подробности о действиях десятитысячного войска, направленного для защиты босфорского побережья, нам неизвестны. Поэтому трудно сказать, шло ли оно «вровень с флотом, чтобы защитить землю и море от этих поджигателей», как утверждает А. де Ламартин, либо же имела место несинхронная спешная отправка различных отрядов к прибрежным селениям, но, во всяком случае, это войско не составляли одни янычары, как считает названный автор. Равным образом неизвестно, правы ли В. Миньо, согласно которому воины были «размещены оберегать Перу, Галату, Скутари и прочие окрестности столицы», и следующий за этим историком Н.А. Смирнов, по которому «до 10 тыс. хорошо вооруженных людей заняли берега Босфора, а также Перу, Галату, Скутари в ожидании высадки казаков»[243]. Можно только предполагать, что поскольку во время набега закрывался вход в Золотой Рог, должны были быть приняты меры и по обороне собственно Стамбула, Галаты и Ускюдара.

    Наконец, скажем и о неточностях в литературе, связанных с определением общего времени пребывания казаков на Босфоре. Согласно А.Л. Бертье-Делагарду, они простояли в проливе «на виду у Царырада целые сутки», что не соответствует действительности, хотя автор и ссылается на Й. фон Хаммера, В.Д. Смирнова и Д.И. Эварницкого, у которых нет таких утверждений[244]. Невнятно относительно времени выражается М.С. Грушевский: в его истории казаки, разгромив за шесть часов виллы и усадьбы и забрав добычу, «около 9 часов» уходят в море; затем рассказывается о тревоге в Стамбуле, организации импровизированной флотилии, «стоянии» в проливе, продолжавшемся до вечера, и беспрепятственном уходе казаков домой. Получается, что под «морем», куда казаки ушли около 9 часов, следует понимать пролив (уход с берега на суда, находившиеся в проливе)? 9 часов вечера здесь не могут иметься в виду, так как от рассвета до вечера было гораздо больше шести часов, да и в 9 часов вечера солнце еще не заходило[245].

    Для защиты от набега турецкие власти были вынуждены применить знаменитую византийскую цепь, о чем расскажем особо. Эта цепь, имевшая очень долгую историю, уже существовала в начале VIII в. и, перегораживая начало Золотого Рога, закрывала вход в акваторию константинопольского порта. Она протягивалась от мыса Акрополя, который ныне называется Сарайбурну (мыс Сераля)[246], до весьма укрепленной Галатской башни морской стены Перы. Направление цепи почти совпадало с направлением Галатского моста, связывающего с 1845 г. оба берега залива[247].

    Собственно говоря, это была не цепь в прямом смысле, а боновое заграждение, состоявшее из деревянных колод-поплавков, которые соединялись кусками железа и железной цепью, и имевшее длину почти 700 м. В целом бон являлся мощной, массивной преградой, для прорыва которой требовались корабли с особым приспособлением — гигантскими «ножницами» или прочным тараном. «Механизм, регулировавший положение цепи, — по характеристике специалиста, — был устроен таким образом, что ее натягивали и отпускали со стороны города, а в Пере она была наглухо присоединена к башне».

    Историки-византинисты считают, что цепь использовалась по крайней мере пять раз: в 717—718 гг. против арабского флота, в 821 г. против повстанцев Фомы Славянина, пытавшихся в союзе с арабами захватить столицу, в 969 г. против русов, в 1203 г. против крестоносцев, сумевших прорвать бон, и в 1453 г. во время осады и взятия Константинополя османами. В этот последний раз установкой заграждения руководил генуэзский инженер Бартоломео Солиго, цепь охраняла эскадра христианских кораблей, а район заграждения еще дополнительно обстреливался с зубцов крепостных стен города[248].

    В ХII в. император Мануил I Комнин прибавил к этой цепи еще одну длиной свыше 1 км — от мыса Акрополя, от Манганской башни, до сооруженной им же на подводных камнях у побережья Скутари башни Леандра (Кызкулессы, Девичьей башни)[249]. Некоторые авторы говорят, что цепь протягивалась от этой башни также до Галаты. Боновое заграждение Мануила Комнина препятствовало подходу к Золотому Рогу из Мраморного моря и первоначально предназначалось против венецианцев.

    После взятия Константинополя турки сохраняли цепь в морском арсенале Касымпаше[250]. И теперь, в июле 1624 г., она понадобилась, чтобы помешать расширению казачьих действий вплоть до собственно Стамбула. О применении цепи против казаков мы знаем от авторов XVII в. «Босфор, — писал П. Рикоут, — был закрыт большой железной цепью, как это делали греческие императоры при осаде Константинополя». Историки Турции подчеркивают, что в 1624 г. цепь использовалась впервые за все время османского владычества, первый раз после покорения византийской столицы, т.е. бон не применялся 171 год.

    В отношении конкретного использования цепи, места перекрытия морской акватории и, следовательно, района, который защищала эта цепь, существует разноголосица мнений. По П. Рикоуту, как уже сказано, турки перекрыли Босфорский пролив. Й. фон Хаммер согласен с этим утверждением и, более того, называет точное место перекрытия. «Большая, с завоевания Константинополя еще не применявшаяся цепь, которая тогда запирала гавань, — говорит тюрколог, — была доставлена к Замкам Босфора, чтобы последний запереть…» Иначе говоря, по мнению Й. фон Хаммера, турки перекрыли пролив между замками Румелихисары и Анадо-лухисары.

    Скажем здесь же, что В.Б. Антонович и М.П. Драгоманов из-за созвучия во множественном числе немецких слов Schloss (замок) и Schlosser (слесарь) неверно перевели хаммеровскую фразу «nach den Schlossern des Bosporos» и «закрыли» не пролив, как у Й. фон Хаммера, а гавань, и этот перевод затем сбил с толку некоторых историков. «Большая цепь, сохранявшаяся со времени взятия Константинополя, когда она запирала гавань, — читаем у В.Б. Антоновича и М.П. Драгоманова, — была послана к слесарям Босфора, чтоб заперли гавань…» Приведенную фразу воспроизводит в кавычках и с изменением одного слова В.А. Голобуцкий, правда, приписывая ее некоему современнику[251]. Слесарей находим и у Д.И. Эварницкого, который, однако, предпочитает закрытие пролива: «Для защиты столицы от страшных хищников велено было отправить к слесарям Босфора большую железную цепь, некогда запиравшую Босфор… и ею запереть пролив от одного берега к другому».

    У А. де Ламартина османское командование применяет цепь уже по завершении первого набега казаков для перекрытия Босфора, впрочем, в другом месте, чем у Й. фон Хаммера: «Турки, чтобы не допустить их возвращения, протянули с одного берега пролива на другой, в устье Черного моря, знаменитую железную цепь, которая закрывала до Магомета II (Мехмеда II. — В.К.) вход из Золотого Рога в Константинополь». Согласно И.В. Цинкайзену, цепь притащили «в исток Босфора» и тем загородили по мере возможности вход. В литературе встречаются и прямые указания на то, что при Мураде IV «протягивали цепи, чтобы остановить нашествие русских», между Румеликавагы и Анадолукавагы.

    Другая группа историков полагает, что в 1624 г. использовался «классический вариант», т.е. закрытие входа в Золотой Рог. Все в Стамбуле было приведено в такой ужас, утверждают Д. Сагредо и И.Х. фон Энгель, что гавань турецкой столицы впервые при турках была закрыта цепью[252]. «Вход в гавань заперт железной цепью», — пишет В. Миньо. Перекрытие гавани упоминается вслед за И.Х. фон Энгелем у Ф. Устрялова, а впоследствии у Н.А. Смирнова. С. Бобров считает, что 500 турецких судов пресловутой «армады» употреблялись «к охранению цепи». Собственно говоря, так же получается и по В. Миньо.

    К сожалению, из-за нехватки источников трудно отдать предпочтение какой-либо одной версии, тем более что турки в принципе могли перекрыть как Золотой Рог, так и Босфор. А.В. Висковатов высказывает предположение, что казаки, которые «с 1620 по 1625 год беспрерывно держали в страхе население Константинополя… вероятно, пробились бы до султанского Сераля, если бы турки не заградили цепью вход в стамбульскую гавань». Мы не уверены в том, что казаки ставили перед собой именно такую цель — прорваться в Золотой Рог и уж тем более приблизиться к Сералю со стороны входа в эту гавань (мимо Сераля по проливу, как помним, казачьи суда уже проходили) и что полученного результата для казаков было недостаточно. Видимо, византийская цепь сыграла определенную роль если не в остановке разгрома босфорских селений, то в известном поднятии морального духа деморализованных османских воинов и испуганных жителей южной части Босфора и самой столицы.

    Впрочем, есть историки, которые уверены в том, что казакам удалось прорваться в гавань Стамбула. Первый, П.А. Кулиш, утверждает, что запорожцы б 1624 г. «невозбранно (т.е. беспрепятственно? — В.К.) проникли не только в Босфор, но и в Золотой Рог, где разграбили цареградское предместье, называвшееся Новым селом». И далее: казаки «проникли было в Босфор, а из Босфора в Золотой Рог, мимо Ключа, мимо Черной Башни, мимо страшных для всякого другого войска Стражниц, в Новое село и привезли домой богатую добычу»[253]. Второй историк, В.А. Голобуцкий, пишет, что, несмотря на применение турками цепи и десятитысячную охрану берегов Босфора, «казаки высадились в гавани, сожгли маяк и другие сооружения». Затем это утверждение повторяется и в другой работе, где высадка происходит несмотря на «500 галер и других судов» и 10 тыс. воинов, а сжигаются «маяк и другие портовые сооружения».

    Оба автора делают неправомерные ссылки — соответственно на Иова и Й. фон Хаммера — и имеют путаное представление о географии Босфора и Золотого Рога: Еникёй, или Новое село, не имеет отношения к стамбульской гавани, маяк, который казаки сожгут во втором набеге 1624 г., располагался при входе в пролив, а не в гавань, и др.[254].

    Прорыва казаков через цепь в Золотой Рог в 1624 г., судя по имеющимся источникам, не произошло, и, как выражается И.В. Цинкайзен, турки «на этот раз отделались только страхом». Но, очевидно, правы и другие историки, согласно которым «сам Сераль находился в состоянии обороны» и приходилось фактически защищать его стены[255].

    Кроме того, интересные и, вполне возможно, реальные события, связанные с Золотым Рогом, могли найти отражение у В. Миньо. Этот автор, считающий, что казачьи лодки остановились «пред помянутой цепью», в другом месте своего сочинения говорит о том, что Мурад IV старался быть строгим к сановникам, и сообщает, что он «даже единожды ударил капитан-пашу, зятя своего, который допустил Козаков ненаказанно насильствовать в самой гавани константинопольской: увести два судна и одно затопить под пушками подзорных крепостей». Имеется в виду, несомненно, Реджеб-паша, а учитывая время его пребывания на посту главнокомандующего флотом, указанный эпизод можно отнести только к набегу 1624 г. Если захват и потопление судов произошли в действительности, то остается предположить, что дело было еще перед закрытием гавани и как раз могло подтолкнуть османские власти к использованию знаменитой цепи.

    3. Другие набеги 1624 г.

    Ю. (О.И.) Сенковский и следующий за ним А.Л. Бертье-Делагард относят второй казачий набег на Босфор 1624 г. к 7 октября, однако в литературе чаще встречается утверждение, что казаки вернулись к проливу через 14 дней (или через две недели) после первого нападения. При этом М.С. Грушевский ошибочно предполагает, что сведения о первом набеге, изложенные Иовом, относятся ко второму приходу казаков, и неверно датирует сам этот приход: «Второе нападение имело место 20/VII: в депеше французского посла от 21/VH говорится о "вчерашнем" нападении». Тем самым историк принимает информацию Ф. де Сези о первом набеге за сообщение о втором. Две недели фигурируют и у Ю.П. Тушина, но он относит появление казаков у Босфора к июлю, а на Босфоре — к 4 августа.

    Й. фон Хаммер и Н.И. Костомаров поступают осторожнее, говоря о возвращении казаков в пролив через несколько дней.

    У Д.И. Эварницкого оно происходит «через несколько времени», однако после неверно определенной даты 21 июня.

    О втором набеге рассказано в «Известиях из Константинополя», подготовленных посольством Т. Роу 24 июля[256], т.е. в самом деле спустя 14 дней после составления известий о первом набеге. Но эти две недели — отнюдь не промежуток времени между двумя приходами казаков на Босфор. В документе от 24 июля указано, что казаки находились в устье пролива три дня и что там все еще остаются турецкие суда, отправленные в связи с их появлением, и еще какое-то время требовалось посольству для получения информации о случившихся событиях. В письме Т. Роу от 25 июля упоминается несколько дней, прошедших после смятения, которое было вызвано набегом. К тому же, согласно П. Рикоуту, «пираты» снова появились в рассматриваемом районе «немного дней спустя».

    В результате можно утверждать, что казаки возвратились к Босфору перед 20 июля, иными словами, приблизительно через 10, а может быть, и меньше дней после известного «стояния» флотилий и ухода нападавших от Румелихисары и Анадолухисары.

    «Казаки, — говорится в известиях от 24 июля, — после их первого прихода снова вернулись к устью Босфора с удвоенным числом своего первоначального флота, состоявшего теперь по крайней мере из 150 лодок; подкрепление было спрятано позади в засаде или для оказания помощи в случае необходимости, или для какой-то другой выгоды. Они оставались неподалеку от берега и на берегу еще 3 дня, сожгли Фарос[257] (маяк. — В.К.) и 2 или 3 селения. Они угрожали прийти к Арсеналу, повергнув весь город в большое смятение».

    «Караулы, — по английским сведениям, — находились и были усилены во всех частях суши[258], и наконец две галеры, наполненные грузчиками и рабочими, которых взяли на улицах[259], и около 20 лодок были высланы для наблюдения, где все еще остаются у входа в канал; но казаки со своей большой добычей и двумя или тремя захваченными кармиссалами (карамюрселями. — В.К.) отступили, и страх прошел».

    «За капитан-пашой, — продолжает документ, — послали в спешке, но встреча его, похоже, будет очень холодной за то, что город оставил так плохо охраняемым и так мало имел сведений о неприятеле».

    На этот раз у нападавших были потери, хотя и минимальные: туркам удалось взять в плен нескольких казаков, которые на берегу оторвались от своих. «Несколько из этих несчастных грабителей, которых схватили отставшими слишком далеко на суше[260], — сказано в известиях, — признались на допросе, что Мехмет (Мухаммед-Гирей IV. — В.К.)у князь татарский, является их союзником в этом покушении, мстя за попытку его сместить. Если верно, а это вполне возможно, что есть какая-то связь между этими двумя непоседливыми народами, то они станут очень беспокойными для столицы и государства».

    «Это признание, — читаем дальше, — ускорило смерть Хюсейн-паши, который во время своего правления сделал Мехмета из заключенного князем и освободил лордов Польши[261] (польских сановников. — В.К.), бывших здесь пленниками, и внезапно отправил князя Збараского, которые, если бы сейчас здесь находились, боюсь, стали бы заложниками. В этом смятении агент Польши был в определенной опасности, но мудростью везира он, однако, спасен».

    Из письма Т. Роу Д. Кэлверту от 25 июля (к этому посланию приложены цитированные известия) узнаем, что и у английского посла были неприятные часы, связанные с казачьим набегом, и что послу пришлось поволноваться и предпринять меры, доказывавшие его дипломатическую порядочность.

    «Я, — говорилось в письме, — вынужден прибегнуть здесь в некоторых местах к шифру, потому что в момент последнего смятения, когда прибыли наши обычные пакеты, они неожиданно вызвали подозрение беспокойного чиновника и были доставлены к каймакаму; было широко распространено лживое обвинение в том, что некоторые из них будто бы обнаруживают сведения касательно казаков, и сиюминутная оскорбительная ярость подталкивала вскрыть их в Государственном Диване, или Совете, который обещал успокоить толки; но через несколько дней мудростью везира они доставлены нам невредимыми».

    «Следующей почтой, — писал Т. Роу, — я пошлю копии вашей чести и дам его величеству отчет о деле пиратов, в коем сделано что возможно (к сожалению, этот документ неизвестен. — В.К.); новый паша послан с новыми и горячими приказами, каковые, я уверен, выполнит, чтобы мы могли торговать в будущем без опасения от них (казаков. — В.К.)».

    Не исключено, что о тех же событиях, хотя, возможно, и о последовавших за ними, рассказано в сообщении Ф. де Сези из Стамбула от 18 (8) августа: «Морские силы (турок. — В.К.) чрезвычайно слабы, и если бы и были галеры, то нет здесь людей ни чтобы ими командовать, ни чтобы их снарядить. В течение прошедших дней были отправлены три (галеры. — В.К.) тут поблизости от устья Черного моря[262] с несколькими фрегатами (фыркатами. — В.К.), чтобы охранять и воспрепятствовать возвращению казаков; но после того как они пробыли два дня в порту без сухарей, без пороха и других боеприпасов, все, кто был наверху (т.е. исключая рабов-гребцов. — В.К.), их покинули и вернулись сюда, оставив галеры на произвол судьбы[263]. А на другой день старик Халил-паша прислал мне просьбу одолжить ему три бочонка пороху…»[264]

    О втором приходе казаков говорит П. Рикоут, согласно которому «тревога Константинополя выросла вдвое из-за возвращения тех же пиратов, более сильных, чем в первый раз. Они плавали три или четыре дня у устья Черного моря и, сжегши маяки с близлежащими селами и захватив значительную добычу, ушли».

    Обстоятельства нового прихода позволяют предположить, что к Босфору, может быть, вернулась уже действовавшая там флотилия. Но поскольку она оказалась в значительно увеличенном составе, даже гораздо большем, чем указанные Иовом 102 судна, и равном «небывалому» составу следующей запорожской флотилии, о которой мы скажем ниже, можно полагать, что к прежнему соединению примкнула донская флотилия, а также, возможно, суда, вышедшие дополнительно из Днепра[265].

    Ю.П. Тушин определяет число донских стругов, отнимая от 150 судов всей флотилии 80 чаек, в результате чего получается 70: «В июле 80 запорожских чаек появились у Босфора. Соединившись с донцами, подошедшими на 70 стругах… они вошли в Босфор…» Однако эти подсчеты весьма относительны, так как чаек в конечном счете могло быть и больше 80. К тому же нам совершенно неизвестен состав казачьего подкрепления, которое, по Т. Роу, было спрятано в засаде. М.С. Грушевский понимает сообщение об этом как указание на то, что за 150 судами «следовали резервы»[266].

    О числе участников набега, насколько известно, высказался только К. Осипов, у которого оно составило 7—8 тыс. человек. Эта цифра вообще приемлема (на одно судно, если судов насчитывалось 150, приходилось бы по 47—53 казака), но также весьма приблизительна: на самом деле с резервами число казаков могло быть и больше. По утверждению немецкого историка, флотилия вернулась к Босфору ночью. Хотя источники на этот счет молчат, возможно, это так и было, если учесть большую склонность казаков именно к ночным нападениям. Вместе с тем не исключено, что упоминание о ночи появилось у автора по ассоциации с последующим сожжением маяка, которое вполне могло произойти и днем.

    Флотилия на этот раз не углублялась в Босфор, селения которого только что подверглись разгрому, и ограничила свои действия устьем пролива. Упомянутый маяк, по Й. фон Хаммеру, это тот, «где уже семьюстами годами ранее стояли на якоре суда Игоря»[267], и, видимо, Румелифенери, хотя П. Рикоут утверждает, что были сожжены оба маяка, т.е. и Анадолуфенери. Сожженные маяки фигурируют и у В. Миньо, а также у С. Боброва. В. Катуальди называет пострадавший объект «Фанаром», что может запутать читателя, поскольку так называли селение при Румелифенери[268].

    Разгромленные казаками в данный приход селения могли быть поселками при маяках и, кроме того, поселениями, прилегавшими к устью Босфора с европейской и азиатской сторон, — Акпынаром, Кюмюрчюкёем, Кысыркаей, Килиосом, Ривой и др.

    В работах некоторых авторов, как ни странно, три дня действий флотилии у входа в пролив превращаются в три дня пути от Стамбула. Казачьи суда, по С. Боброву, «идут у берегов Черного моря, опустошают приморские султанские области, достигают даже до Босфорского пролива, приводят турков в трепет в самой столице их империи, до которой оставалось им только три дни пути». То же находим и у И.В. Цинкайзена, согласно которому казачья флотилия «пришла… на Босфор, беспрепятственно произвела высадку в трех днях пути в некоторых пунктах побережья». Эти утверждения совершенно неверны, так как три дня пути уводят казаков далеко от босфорского устья.

    В свою очередь другие историки приближают казаков к Стамбулу на слишком короткое расстояние. Немецкий автор пишет, что часть казаков «высадилась по соседству с городом». По М.С. Грушевскому, казачий флот снова явился у Константинополя». У К. Осипова вслед за названным автором «Константинополь снова увидел Козаков». Согласно Л. Подхородецкому же, казаки действовали едва ли не в Золотом Роге: «Смелость казаков дошла до такой степени, что в 1624 году флотилия, состоявшая из 150 лодок, направилась прямо к порту в Константинополе и уничтожила маяк (получается, что он располагался при входе в залив. — В.К.), а стоявшие на якоре в порту корабли не смели выйти за ней в открытое море». Все эти ошибки имеют в основе пренебрежение к географии, которую, без сомнения, нельзя игнорировать, если речь идет о плаваниях и походах.

    Совершенная путаница со вторым набегом 1624 г. получилась у Ю.П. Тушина. 102 чайки, упоминаемые Иовом, он относит ко второму приходу казаков и объединяет сведения о первом и втором босфорских набегах, в результате чего заставляет казаков во время второго прихода громить Бююкдере, Еникёй (раздваивающийся у автора на Неокорис и собственно Еникёй) и Истинье, сжигать маяк и грозить нападением на морской арсенал, а перед приходом еще выдержать сражение с турецкой эскадрой по выходе из Днепровского лимана. Все это, по Ю.П. Тушину, происходило в течение июля — начала августа (вплоть до 4 числа). В конце книги этого же автора 102 чайки Иова участвуют уже в босфорском набеге, который Ю.П. Тушин датирует началом октября. В целом получается редкостное смешение первого, второго и третьего набегов.

    Галеры и фыркаты, отправленные для наблюдения, у И.В. Цинкайзена оказываются посланными в погоню за казаками. Только после ухода казачьей флотилии, пишет тюрколог, «послали вслед за ней две плохо укомплектованные галеры и около 20 лодок, которые ее, конечно же, вовсе не настигли»[269]. Учитывая огромный состав казачьей флотилии, трудно предполагать, что указанные суда вообще предназначались для погони.

    Что касается показаний взятых в плен казаков о союзе с крымским ханом, то добавим, что С. Рудницкий, неточно излагая эти показания (будто бы сам хан подговаривал казаков к походу), отмечает предложение, сделанное Шахин-Гиреем в августовском письме польскому королю о создании крымско-польско-запорожского союза с антитурецкой и антироссийской направленностью. Т. Роу не раз сообщал из Стамбула, что там боялись такого развития событий, и особенно «союзничества» татар и казаков.

    В «известиях обоим секретарям» в Лондон от 21 августа посол писал, что неожиданная уступчивость Мурада IV с утверждением мятежного хана на престоле подчеркивает большой страх перед опасным врагом, что еще неизвестно, как «татарин» примет подарок, уже взятый собственной силой, что в случае османско-крымской войны все дороги на Турцию оказываются открытыми для татар, а Адрианополь и прилегающие к нему территории уже находятся в страхе перед ними, и добавлял, что, как уже сообщалось, некоторые казаки присоединились к «татарину». Но мне кажется, заключал Т. Роу, что Татария и Турция все-таки помирятся.

    По мнению М.С. Грушевского, первый и второй казачьи набеги на Босфор 1624 г., «таким образом, кроме добычничества, послужили диверсиею в интересах союзников — Гиреев. Может быть, они и имели такую цель». Оставляя здесь без комментариев «добычничество», заметим, что Войско Запорожское (уже не говоря о Войске Донском, не вступавшем в союз с Мухаммед-Гиреем и Шахин-Гиреем) в первую очередь обеспечивало свои интересы и преследовало собственные цели. Босфорские походы просто не могли состояться исходя преимущественно из интересов Гиреев, и речь может идти о совпадении интересов, а также о восприятии этих походов как диверсий в пользу тогдашнего крымского режима.

    Попутно отметим и мелькнувшую в литературе совершенно нелепую версию об убийстве татарами в августе 1624 г. в Карасубазаре московского посла Ивана Бегичева, направлявшегося в Стамбул, якобы в отместку за первый набег казаков на Босфор. Против этой версии выступил Н.А. Смирнов, а обстоятельства убийства осветил А.А. Новосельский. По русским источникам, Шахин-Гирей, допрашивая И. Бегичева, «лаял матерно» османского султана и заявлял, что скоро возьмет Стамбул. Помимо русского посла, были убиты и возвращавшиеся с ним из Москвы турецкие послы. Шахин-Гирей не только не мстил за босфорский набег, но был недоволен как раз дружественными сношениями Москвы со Стамбулом.

    М.С. Грушевский замечает, что казаки «простояли у берегов Босфора три дня, как бы насмехаясь над бессилием падишаха», а Й. фон Хаммер подчеркивает, что участники набега «возвратились назад к своим берегам с добычей и сознанием, что потревожили Османскую империю в ее столице». Если у Иова, как мы думаем, первый и второй босфорские набеги совмещены в одном походе, то к 24 августа (дата письма митрополита) запорожцы вернулись от Босфора в Сечь. Более точное время и обстоятельства возвращения запорожцев и донцов неизвестны[270]. По всей вероятности, оно было вполне благополучным: источники не говорят ни о каких-либо сложностях или казачьих потерях на обратном пути, ни об османских победах. Письма Иова и киевских городских властей свидетельствуют о большой добыче, захваченной запорожцами. В этих условиях сложение О. Голубом своих полномочий по возвращении в Сечь, надо полагать, не было связано с неудачами в походе.

    На протяжении месяца с лишним после первого набега босфорское население все еще не отошло от связанных с ним переживаний, и когда во второй половине августа Мурад IV выезжал из Стамбула, это происходило «под вопли жителей правого берега Босфора», опасавшихся нового прихода казаков и знавших о весьма невысоком моральном духе своих моряков и солдат.

    С датировкой третьего за 1624 г. появления казаков у Босфора в литературе наблюдается такой же разнобой, как и с датировкой первых двух. Н.И. Костомаров и П.Н. Жукович к третьей экспедиции относят известие Мустафы Наймы о приходе казаков в пролив 7 октября. По Н.И. Костомарову, в сентябре запорожцы на 100 чайках вышли в море; турецкий флот стоял тогда в Кафе, занятый укрощением крымских междоусобий, и казаки дошли до окрестностей Константинополя, 7 октября ограбили и частично сожгли Еникёй, а потом благополучно ушли, избежав погони.

    На самом деле все это неверно: османская эскадра к тому времени давно уже ушла из Кафы, а 7 октября, как мы видели, — это ошибочный пересчет Ю. (О.И.) Сенковским 4 шаввала, которым турецкий хронист датировал первый казачий набег.

    Мнение о том, что капудан-паша с флотом в сентябре был в Крыму, возможно, возникло из-за неверного сообщения Ф. де ла Круа, который утверждал, что в начале сентября нового стиля (22—26 августа старого) «великий адмирал» Турции отправился в Крым ставить нового хана, а казаки совершили нападение на Босфор. Тот же сентябрь находим у Д. Сагредо и И.Х. фон Энгеля (который исправляет 1626 г. Д. Сагредо на 1624 г. Ф. де ла Круа), а за И.Х. фон Эн-гелем все это повторяет М.А. Алекберли.

    7 октября как дату набега видим и у Д.И. Эварницкого, правда, с переносом событий в 1623 г.; историк при этом делает ссылку на В.Д. Смирнова, но тот четко говорит об июле 1624 г.[271]. Согласно Д.И. Эварницкому, 7 октября казаки «опять явились в виду Константинополя… ворвались в самый Босфор, разгромили на берегу его селение Еникёй и после этого благополучно возвратились домой», — получается, что историк описывает события первого набега 1624 г.

    Ю.П. Тушин искусственно объединяет сведения Иова о первом набеге казаков с рассказом М.С. Грушевского о третьем их приходе к проливу: в конце августа 102 чайки с боем вышли из Днепровского лимана, часть их, дождавшись благоприятной погоды, в начале октября достигла окрестностей Стамбула и, разгромив его предместья, благополучно ушла с добычей.

    Добавим еще, что у Н.А. Марковича запорожцы выходят в море после 1 октября. В этот день, пишет историк, казаки убили гетмана Максима Григорьевича «за то, что он удерживал их от морских экспедиций на турков; потом пустились в ладьях в Черное море, вышли на берег за одну милю от Константинополя, сожгли несколько селений и навели ужас не только на десять галер, но и на столицу Турции». То же встречаем у Н. Марковина: «В 1624 г., убив преданного королю гетмана Григорьевича за то, что он удерживал от морских экспедиций, казаки доезжали морем "почти и до Царяграда", делали великие грабежи у живущих там на берегах, в селах и местечках, и навели ужас на столицу Турции». Не вникая во внутреннюю историю Запорожской Сечи, укажем только, что и в приведенных высказываниях видны факты, относящиеся к первому набегу.

    В действительности третий в ходе кампании 1624 г. приход казаков к Босфору состоялся в конце сентября, поскольку о нем сообщается в известиях английского посольства из Стамбула от 1 октября. Очевидно, сентябрь у Ф. де ла Круа появился неслучайно, а был связан с реальными событиями казачьей военно-морской деятельности и ассоциативно совместился с отсутствием капудан-паши в столице и на Босфоре.

    Вероятно, третий набег возглавлял запорожский гетман Г. Черный. В письме киевских городских властей от 5 сентября отмечено, что на место О. Голуба был избран «некий Гришко Черный из Черкасс, который, взявши на себя старшинство, пошел на море, имея с собой 130 челнов». О третьем походе запорожцев говорит и Иов в письме от 24 августа. По сведениям митрополита, Войско Запорожское в третий раз в течение года отправило в море 150 челнов, «чего никогда не бывало».

    Основываясь на последнем документе и одном письме из «лаврского сборника», датированном 3 октября, М.С. Грушевский пишет, что запорожцы, ободренные предыдущими успехами, 16 (6) августа «собрались в третью экспедицию на Константинополь. Такое количество больших экспедиций в один сезон было вещью неслыханной. На этот раз было также около 150 чаек. Но противные ветры задержали их под Очаковом более месяца; козаки истратили здесь много припасов, и несколько десятков чаек поэтому возвратились обратно, а сто с лишним все-таки двинулись дальше, но никаких подробностей об этом походе не знаем».

    Если сведения историка верны, то возобновление похода, таким образом, должно было последовать после 5 сентября. В этом случае киевские власти к указанному числу вряд ли могли узнать количество судов, отправившихся далее в море, и поэтому сведения о 130 челнах, может быть, следует рассматривать как искаженный вариант 150. Однако из депеш Т. Роу видно, что 4 сентября он знал о появлении казачьей флотилии у Варны, и, следовательно, не получается более чем месячная задержка под Очаковом. Тогда и в Киеве могли узнать о 130 чайках, продолживших экспедицию. Флотилия у Варны состояла из 150 судов, и, как мы увидим дальше, по английским данным, к Босфору придут также 150 судов. Если это не преувеличение турецких информаторов, то остается иметь в виду возможность нового присоединения к запорожцам донской флотилии.

    Последующий ход набега можно представить в общих чертах. «Капитан-паша, — писал Т. Роу Д. Кэлверту 4 сентября, — пришел в устье канала, вынужденный покинуть море из-за мятежей солдат и потерявший свое оружие и снаряжение… Но из-за нового сообщения из Варны о 150 лодках казаков, которых видели и которые замышляли против этого города, ему (капудан-паше. — В.К.) велели снова выйти (в море. — В.К.), подкрепив его людьми и всем необходимым, не без опасности для его жизни; молодой император (Мурад IV. — В.К.) лично послал к нему курьера в небольшой барке».

    И.В. Цинкайзен на основании приведенного сообщения замечает, что казаки «показались… на высоте Варны, но, однако, не предприняли ничего значительного». Возможно, этому помешала эскадра капудан-паши, хотя не исключен и вариант простого отсутствия сведений о казачьих высадках, которые могли затронуть не слишком крупные пункты побережья Румелии.

    Слухи о возможном появлении казаков продолжали будоражить османскую столицу. «Галерам, — отмечал английский посол в письме Збараскому от 10 сентября, — еще не позволили возвратиться (в Стамбул. — В.К.). Император лично отправился к каналу, чтобы дать приказ об их усилении, из-за слухов, что опять видят казаков в море, где они караулят». «Об этой разновидности войны, — добавлял Т. Роу, — я и не знаю, что сказать, но если ее не предотвратить, то она породит еще большее неудобство… если этот ход (имеются в виду казачьи набеги на Турцию. — В.К.) продолжится, то это государство пойдет на все, лишь бы не переживать тревог по ночам в своем главном городе…»

    В довершение к тревогам и слухам произошел бунт солдат, которые должны были охранять черноморский вход в пролив. Об этом мы узнаем из депеши того же Т. Роу принцу Уэльскому, датированной 18 сентября. «Солдаты на галерах в устье Босфора, — говорится в документе, — взбунтовались против своих начальников, забрасывая их камнями и отказываясь снова идти в море…» Властям удалось успокоить бунтовщиков, только согласившись «с условием, что они остаются там, где находятся, и несут стражу до тех пор, пока зимняя погода не прогонит казаков, и в этот день их (солдат. — В.К.) возвращают в город». Очевидно, речь шла о дне Касыма, считавшемся в Турции началом зимы и приходившемся, как мы указывали, на 26 октября[272].

    Но задолго до этого дня казачьи суда снова подошли к проливу. «Казаки, — сообщало английское посольство в "Известиях из Константинополя" от 1 октября, — снова появились поблизости от устья Босфора со 150 фрегатами (на этот раз "фрегатами" — фыркатами названы чайки и, возможно, струги. — В.К.) и взяли много добычи на греческом берегу, настолько, что все берега Черного моря стали безлюдными». Полагаем, что разгрому могли подвергнуться уже перечислявшиеся селения европейского побережья, примыкавшего к Босфору, — Акпынар, Кюмюрчюкёй, Кысыркая, Килиос, а также Мидье, Игнеада и др.

    В связи с новым приходом казаков, говорится в тех же известиях, султан приказал капудан-паше «с его галерным флотом вновь выйти и опять идти в море». По словам англичан, «в двадцать четыре часа» было подготовлено к походу около 23 галер, но янычары не подчинились приказу направиться на корабли. Похоже, одним из аргументов нежелания произвести посадку было утверждение, что «море несудоходно для галер в это время года». Солдат пришлось уговаривать, и в конце концов «в результате убеждений их капитанов и их любимого вождя, заместителя аги[273] в азиатских войнах, они отправились для несения охраны».

    Казаки тем временем совершенно спокойно удалились, не предприняв на этот раз попытки войти в Босфор и, без сомнения, посчитав, что сделанного в предыдущих набегах было вполне достаточно.

    1624 г. был ужасен для Турции. Именно к этому году относится уже цитированное ранее замечание И.В. Цинкайзена о том, что «казачье бедствие» приняло для Османского государства чрезвычайно опасный характер. Английское посольство в Стамбуле расценивало действия казаков в кампанию 1624 г. как «самый большой, величайший» (greatest) выход в Черное море в сравнении с «обычными, обыкновенными» (usual!) выходами, и это целиком согласуется с впечатлением митрополита Иова о том, что такого большого выхода никогда ранее не бывало.

    Результат набегов вполне соответствовал выставленным казаками силам. И дело заключалось отнюдь не только в «технических» приобретениях — богатой добыче и взятых пленниках, но и в морально-политической победе. По справедливому замечанию П. Рикоута, казаки оставили Босфор, «стяжав славу безнаказанного оскорбления столицы могущественной империи оттоманов, грозы вселенной». Первый, самый грозный набег на Босфор, охарактеризованный английским посольством как «дерзкая попытка бросить вызов столь великой империи», сделал «удивительное открытие: как много у этого государства считалось страшной мощи и силы и как они (турки. — В.К.) слабы и неподготовлены!»

    В английских и французских донесениях из Стамбула, в высказываниях современников не раз отмечалось кризисное положение в тогдашней Турции, резко усугубленное действиями казаков. В частности, М. Бодье, говоря об угрозах в адрес европейцев в османской столице и о нападениях на их жилища, считал, что это «явно показывает как беспорядок в их (турок. — В.К.) делах, так и слабость их государства».

    Впоследствии «Всеобщая история о мореходстве» обобщила такие замечания следующим образом: «Устрашенный (босфорским погромом 1624 г. — В.К.) Константинополь выдержал все сии поражения, не в силах будучи ответить. Амурат (Мурад IV. — В.К.) видел, что гавани его пусты, арсеналы оскудели, а подданные в возмущении, что, с одной стороны, персидский государь (Аббас I. — В.К.)… вооружась, учинился победителем и овладел множеством завоеванных у него турками городов, а с другой стороны, козаки приводили в трепет даже в самых его палатах и притом еще никоим образом не могли быть укрощены в неистовстве»[274].

    Сделаем выводы:

    1. В Речи Посполитой и Османской империи не верили в действенность польско-турецкого мирного договора 1623 г. Князь К. Збараский предложил план будущей войны с Турцией, отводя ведущую роль, вплоть до взятия Стамбула, запорожским казакам. Однако сейм, желавший продолжения мирных отношений с Османским государством, отверг этот план.

    2. Независимо от него Войско Запорожское готовилось к расширению военных действий, и 1624 г. оказался необычным по «босфорской» активности казаков. Решение Мурада IV сместить крымского хана Мухаммед-Гирея III и его соправителя Шахин-Гирея отвлекло турецкий флот, чем умело воспользовались запорожцы.

    3. Первый набег на Босфор 1624 г. оказался чрезвычайно мощным по числу казачьих судов и участников (в походе, возможно, участвовали и донцы) и очень успешным по результатам. Стремительному и ошеломительному разгрому подвергся обширный район — почти все селения Босфора от его черноморского устья до замков Румелихисары и Анадолухисары. Вполне вероятно, казаки действовали и в пределах самого Стамбула, в частности в его гавани.

    4. Для зашиты от казаков турки были вынуждены впервые после взятия Константинополя применить византийскую цепь, перекрывавшую вход в Золотой Рог. Наспех собранная османская флотилия, формально более сильная, чем казачья, не решилась ее атаковать, в результате чего произошло «стояние» двух флотилий в проливе, которое закончилось моральной победой казаков.

    5. Казачья флотилия в усиленном составе через 10 или меньше дней после первого набега возвратилась к Босфору, но ограничила свои действия его устьем — сожгла маяк и ряд селений, прилегавших к этому устью.

    6. В ходе третьего казачьего набега 1624 г. нападению подверглись селения европейского побережья, примыкающего к Босфору.

    7. 1624 г. явился страшным временем для Турции. Успешные босфорские набеги казаков, совершенные 9 июля, перед 20 июля и в конце сентября и сопровождавшиеся волнами небывалой паники в имперской столице, показали, что Османское государство было не в состоянии справиться с «казачьим бедствием». Эти набеги усугубили кризисное положение Турции.


    Глава VI. БОСФОРСКАЯ «ТЕХНОЛОГИЯ»

    1. Оборона и наступление

    Казачьи походы к анатолийскому побережью, в первую очередь на Босфор, вызывали чрезвычайную личную обеспокоенность османских султанов XVII в.

    «Запорожские казаки, — пишет Ж.-Б. Шерер, — стали столь грозными для турок, что Амурат, их султан, имел обыкновение говорить, что если бы кто-нибудь вел с ним войну, то он не стал бы от этого спать менее спокойно, но что если бы на него напали запорожские казаки, то это бы его разбудило и нарушило все его планы. Поэтому император Осман и он всегда обусловливали в договорах, заключенных с Польшей, как первый пункт наивысшей важности, что казакам запретят плавание по Борисфену и Понту Эвксинскому». В украинской летописи в уста султана оказалась вложенной фраза:

    «Когда окрестние панства (государства. — В.К.) на мя восстают, я на обидве уши (на оба уха. — В.К.) сплю, а о козаках мушу (принужден. — В.К.) единым ухом слухати».

    С легкой же руки Ж.-Б. Шерера султанское изречение стало «кочевать» по литературе. «Частые походы, и почти всегда удачные, — читаем у М. Лезюра, — сделали их (казаков. — В.К) для оттоманской державы настоящим бичом: так, грозный Амурат II, который угрожал всей Европе, говорил, что казаки мешают ему спать». По С. Дестунису, «султан говаривал, что он спал спокойно, когда воевал с христианскими государями, но что одни казаки мешали ему спать спокойно». У Ф.Н. Глинки эта фраза выглядит так: «Если все мои соседи на меня восстают, я сплю, но когда подымутся казаки — просыпаюсь!»

    Ю.А. Мыцык и А.Л. Сокульский полагают, что изречение падишаха находится в связи с казачьими набегами под Стамбул 1615 и 1624 гг., т.е. могло принадлежать либо Ахмеду I, либо Мураду IV. Первый из этих правителей, хотя и вступил на престол мальчиком, в 1615 г. был вполне взрослым, двадцатипятилетним человеком. Однако Ж.-Б. Шерер говорит о Мураде IV, что явно вытекает из упоминания одного из его предшественников Османа II и что, в общем, вполне логично: именно на время My рада, ставшего султаном в 1623 г., приходился апогей Босфорской войны казачества. М. Лезюр, очевидно, также подразумевает Мурада IV, поскольку названный историком Мурад II, занимавший трон перед взятием Константинополя, еще не мог угрожать всей Европе. У С. Дестуниса это хотя и султан «начала XVII столетия», но «Амурат IV».

    Однако вряд ли речь может идти о 1624 г.: Мураду IV в этом году было, по разным данным, 12—15 лет, и до начала 1630-х гг. бразды правления находились в руках его матери. Правда, молодой султан в первой половине 1620-х гг. не мог не интересоваться «проклятыми казаками», о которых ходило много разговоров при дворе, но высочайший интерес был своеобразным (вроде разглядывания пленных казаков и снятых казачьих голов), и едва ли этому мальчику могла прийти в голову приведенная выше «умная» фраза.

    Впрочем, по мере взросления Мурад, как говорят историки, обостренно впитывал знания и жадно наблюдал за ходом событий, так что впоследствии, уже после босфорского погрома 1624 г., конечно, мог высказать подобное изречение. Уже указывалось, что в 1635 г. А.С. Радзивилл специально отметил в дневнике, что казаки до того беспокоили турок, доходя под самый Стамбул, что и бывший турецкий правитель, и нынешний (Мурад IV) «безопасно в Константинополе сидеть не могли». Преемник Мурада Мехмед IV в 1654 г. поручил крымскому хану заявить русским послам, что донские казаки своими набегами на турецкие владения наносят «такие… ему обиды», каких «ни от которые земли не бывает».

    Вообще говоря, знаменитое изречение вполне может иметь литературное происхождение, но даже если оно и приписано султану, то, без сомнения, с точным учетом тогдашних реалий, весьма грозных для османской столицы и падишахского двора.

    Казачьи диверсии на Босфоре 1610—1620-х гг. застали Турцию почти совершенно не готовой к эффективной защите пролива, его поселений да и самого имперского города. Ссылаясь на донесения Т. Роу от 27 июня, 1 и 14 июля 1622 г., И.В. Цинкайзен справедливо замечает: «Мы узнаем отсюда, что Константинополь находился тогда в жалком состоянии обороны и едва был в состоянии успешно оказывать сопротивление дерзким нападениям казаков». Крайне невысоко оценивал британский дипломат оборону Босфора и Стамбула и в последующем.

    Маяки Румелифенери и Анадолуфенери в XVII в., помимо основной своей задачи обеспечения нормального судоходства, могли выполнять только функции наблюдения и были безоружны: Е. Украинцев в 1699 г. констатировал, что «пушек при них нет». Но даже сооруженные там впоследствии замки из-за большой ширины устья пролива весьма мало соответствовали цели их возведения. Надежда турок была только на крепости Анадолухисары и Румелихисары.

    Старейшей крепостью, предназначавшейся для противодействия казакам, которые приходили на Босфор, являлся замок Анадолухисары (Анадолухисар, Анатолихисар), или в переводе «Анатолийская крепость (Анатолийский замок)»[275]. Крепость первоначально называлась Гюзельхисары (Гюзельхисар) — «Прекрасной крепостью»; именовали ее и Гюзельчехисары (Гюзельчехисар) — «Красивенькой крепостью», как полагают, из-за изящества ее архитектуры.

    Укрепление было возведено султаном Баезидом I Иилдырымом (Молниеносным) для наблюдения за Босфором в 1396 г. при подготовке к первой осаде Константинополя, на развалинах греческого храма Юпитера, и обновлено Мехмедом II в 1452 г.[276]. Замок размещался на азиатском берегу пролива, в устье речки Гёкдере, на прибрежных скалах мыса. Это место Босфора считалось самым узким[277], и там, по преданию, переправлялись через пролив армия персидского царя Дария, готы, печенеги, крестоносцы и турецкие войска.

    Эвлия Челеби описывал Анадолухисары как очень небольшую крепость, однако имевшую в окружности 1 тыс. шагов, с воротами, открывавшимися к западу, и гарнизоном, состоявшим из 200 тимариотов[278]. У крепости имелось пять башен: средняя большая четырехугольная и по бокам четыре малые круглые. Большую называли Каракуле (Черной башней) и использовали для содер