Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · НАЦИОНАЛЬНАЯ РЕФОРМА · В. А. ЧЕРКАССКИЙ ·


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
    I. СТАТЬИ КНЯЗЯ В. А. ЧЕРКАССКОГО
  • Обозрение политических событий в Европе за 1855 год
  • Протоколы Парижского конгресса
  • Обозрение внутреннего законодательства
  • Тройственный союз
  • О сочинениях Монталамбера и Токвиля
  • Два слова по поводу Восточного вопроса
  • Несколько слов по поводу книги «История печати в Англии и Соединенных Штатах» Кюшеваль-Клариньи
  • О Православной церкви в Австрии и Турции (Неоконченная статья)
    II. ЗАПИСКИ КНЯЗЯ В. А. ЧЕРКАССКОГО ПО КРЕСТЬЯНСКОМУ ВОПРОСУ
  • 1-й проект постепенного освобождения крестьян
  • Записка о лучших средствах к постепенному исходу из крепостного состояния
  • О главных и существеннейших условиях успеха нового Положения (две записки, составленные для В. Кн. Елены Павловны)
  • Записка кн. Черкасского, составленная по поручению административного отделения
  • Мнение кн. В. А. Черкасского «о наделе»
  • О положении крестьянского дела
  • Соображения по некоторым дополнительным вопросам, имеющим связь с крестьянским делом
  • Объяснительная записка к проекту устройства земских собраний и хозяйственного управления
  • Крестьянское дело в 1861 и 1876 году
    III. РЕЧИ КНЯЗЯ В. А. ЧЕРКАССКОГО
  • Студенческое воспоминание
  • Набросок речи к мировым посредникам Тульской губернии
  • Речь, сказанная в Варшаве перед вступлением в управление Комиссией внутренних дел в 1864 году
  • Речь во время Первого всеславянского съезда на празднике в Москве в Сокольничьей роще, 21 мая 1867 года
  • Речь на заседании Общей Думы 29 апреля 1869 года
  • Речь на прощальном обеде, который был дан князю Черкасскому Московской Городской Думой по выходе его из должности городского головы, 6 апреля 1871 года
  • Речь на юбилее М. П. Погодина 29 декабря 1872 года
  • Из речи в Московском губернском земском собрании 8 января 1877 года
    IV. ПИСЬМА КНЯЗЯ В. А. ЧЕРКАССКОГО В ПЕРИОД ПОДГОТОВКИ И НАЧАЛА РЕАЛИЗАЦИИ КРЕСТЬЯНСКОЙ РЕФОРМЫ
  • Письмо кн. В. А. Черкасского А. И. Кошелеву и Ю. Ф. Самарину
  • Письмо кн. В. А. Черкасского А. И. Кошелеву
  • Письмо кн. В. А. Черкасского – Ю. Ф. Самарину
  • Письмо кн. Черкасского Ю. Ф. Самарину
  • Письмо кн. Черкасского Я. А. Соловьеву
  • Письмо кн. В. А. Черкасского Ю. Ф. Самарину
    V. ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЖИЗНИ КНЯЗЯ В. А. ЧЕРКАССКОГО И ПАМЯТНЫЕ РЕЧИ О НЕМ
  • О последних днях жизни и кончине князя В. А. Черкасского
  • Речь князя А. Васильчикова
  • Речь князя А. А. Щербатова
  • Речь И. С. Аксакова
  • Речь Д. Ф. Самарина
  • Болгары о князе Черкасском
  • Речь И. С. Аксакова на публичном заседании Славянского Благотворительного Общества 5 марта 1878 года
  • Из предисловия кн. О. Трубецкой к книге «Князь В. А. Черкасский и его участие в разрешении крестьянского вопроса. Материалы для биографии»
  • ПРИМЕЧАНИЯ
  • ИМЕННОЙ УКАЗАТЕЛЬ

    2010

    Черкасский В. А. Национальная реформа / Составление, пре- дисловие и комментарии А. К. Голикова / Отв. ред. О. А. Плато- нов. – М.: Институт русской цивилизации, 2010. — 592 с.

    В книге впервые после более чем столетнего перерыва издаются труды выдающегося русского мыслителя-славянофила и государствен- ного деятеля князя Владимир Александровича Черкасского (1824–

    1878). Только неуклонным служением началу народности, считал Чер- касский, укрепляется государственный организм, стягиваются с ним его окраины и создается то единство, которое было неизменным истори- ческим заветом наших предков. И ничто не может быть пригоднее для России, как введение системы, скрепляющей союз народной массы с властью и неизбежно представляющей ей опеку и руководство.

    На этих принципах он разработал Положение о крестьянах, ко- торое сыграло большую роль в проведении крестьянской реформы. Предложенный Черкасским путь освобождения крестьян от крепостной зависимости основывался на славянофильских идеях реформирова- ния общества и сохранения общины. России необходимы реформы, но эти реформы должны быть национальными, русскими, а не повторени- ем революционных экспериментов Запада.

    ISBN 978-5-902725-55-8

    © Институт русской цивилизации, 2010.

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Он был, бесспорно, человеком государственным и принимал деятельное участие в величайших государственных деяниях. Это был ум сильный, обширный, деятельный, просвещенный многосторон- ними познаниями, чрезвычайно ясный и обладающий необыкновенно творческой способностью низводить абстракты на реальную почву, запутаннейшие, отвле- ченные теории приводить к конкретной, практической формуле, и многотрудным задачам отыскивать простое решение.

    И. С. Аксаков

    1

    Князь Владимир Александрович Черкасский – славя- нофил, выдающийся русский государственный и обществен- ный деятель, автор национальных проектов крестьянских реформ в России и Царстве Польском и устройства граждан- ской администрации в освобожденной от турецкого господ- ства Болгарии.

    Духовным истоком славянофильской мысли была рус- ская православная традиция с ее идеями монархической го- сударственности, национально-культурного своеобразия, со-

    циокультурной самобытности развития России, охранения духовно-нравственных ценностей. Главным фактором раз- решения всех противоречий славянофилы считали крестьян- скую общину с ее общинным землевладением. По их мнению, в мудрой системе политического управления соединяются свободомыслие народа (внутренняя свобода) с самодержавной властью (внешняя необходимость).

    Ложность западноевропейского политического порядка славянофилы усматривали в том, что западное общество по- шло путем «внешней правды, путем государства». Учение же славянофилов нацелено было на возрождение исторической памяти национального самосознания, на воспитание русско- го народа в духе московской старины, сбережения древне- русских традиций, российского уклада жизни: патриархаль- ности, религиозной смиренности, соборности, патриотизма, защиты самобытной исторической судьбы русского народа. В итоге вывод: «Нам нечему учиться у Запада, в Древней Руси все было» (К. Аксаков).

    Идеологи славянофильства и представители возник- шего в 60-х годах на основе идейного родства со славяно- филами почвенничества (А. Григорьев, братья Достоевские, Н. Страхов) видели спасение русского народа не в радикаль- ном преобразовании структуры общества и государства, а в традициях народа, в его правде, духовных ценностях, в чи- стоте идеалов христианской справедливости и братства. Их консерватизм органично сочетался с элементами стихийного демократизма, либерального консерватизма и «социализма народа русского» (Ф. М. Достоевский).

    Примыкая к славянофилам, Черкасский не принадле- жал ни к одному из идеологических течений или к какой- либо политической партии. В отличие, скажем, от Ю. Са- марина, он не был партийным человеком. По поводу его партийной «лояльности» к славянофильской идеологии славянофил А. Кошелев писал в своих «Записках» следу- ющее: «Хотя Черкасский впоследствии часто считался так называемым славянофилом, и иногда даже ставили его и

    во главу этой партии, но он никогда таковым не был и рас- ходился с нами в самых существенных направлениях»1. В славянофильстве либеральный элемент, несмотря на кон- сервативную доминанту, со временем рождает умеренно- либеральное течение, превратившееся в партию земского

    либерализма. Но именно в точке пересечения славянофиль-

    ства и элементов умеренного либерализма сформировалось

    мировоззрение кн. Черкасского.

    Оно проявилось в его антикрепостнических взглядах, в стремлении к гражданской свободе, в борьбе против край- него индивидуализма и за утверждение личностного нача- ла в общинной религиозно-нравственной среде; в глубокой симпатии к свободной, независимой личности и истинному свободомыслию; в критике правительства, ущемляющего свободу слова, печати, свободу совести.

    В его мировоззрении просматривается убеждение в необходимости последовательной децентрализации и проведения в жизнь земского устройства общественной жизни с целью ограничения сферы деятельности государ- ства; в активной борьбе государства за развитие местного самоуправления, за самобытное и свободное развитие на- родной жизни, сдерживаемой пока «насильственным вос- питанием общества посредством государства»; в критике бюрократических проявлений в политической жизни обще- ства; в признании силы и значения свободы печати и об- щественного мнения и др.

    В 1870 году по инициативе Черкасского Московская Дума составила по случаю объявления самостоятельности дей- ствий России на Черном море (ограниченной прежде Париж- ским трактатом) и введения всеобщей воинской повинности всеподданнейший адрес государю, расцененный министром императорского двора как составленный «в неуместной и не- приличной форме». В этом послании защита суверенных прав народа через верховного его представителя (монарха) виделась Черкасским прежде всего в расширении «простора мнению и печатному слову, без которого никнет дух народный и нет места искренности и правде в его отношениях к власти; свободы церковной, без которой недействительна и сама проповедь; на- конец, свободы верующей совести – этого драгоценнейшего из сокровищ души человеческой».

    Политическое мышление Черкасского отличалось глуби- ной проникновения в дела практические. Князь умел находить реальные способы реализации великих целей.

    Своей главной обязанностью он считал, во-первых, обе- спечить начала собственности, соблюдая закон; во-вторых, дружеской рукой, без насилия вести крестьян по пути раз- вития; в-третьих, приобрести любовь общества к мировым учреждениям, без которой сознание необходимости их не уко- ренится в общественном сознании.

    Отстаивание Черкасским мировых учреждений часто вос- принималось многими славянофилами любезно-критически: в князе не находили приверженца старины, преданий, должного почтения к народу и христианству. Так К. Аксаков в письме к кн. Черкасскому писал: «Русский Вы далеко не полный, что на- дышались вы с детства французским воздухом и вообще ино- странным. Славянофильство освежило бы Вас до некоторой степени от иностранного чада, окунувши Вас в народную кре- щеную прорубь по своей суровой методе. А теперь Вы опять на иностранной дороге. Жаль мне Вас, потому что люблю Вас. Но народ люблю больше. А потому делать нечего: пока Вы на этой дороге, между нами война, решительная и беспощадная. При всем том, искренне Вас любящий. К. А.»2. Черкасский, поддер- живая искренние дружеские отношения с лидерами славяно- фильства, печатаясь в их журналах, свое служение народу вы- ражал по-своему. Защищая крестьянскую реформу, он считал, что только «неуклонным служением началу народности укре- пляется государственный организм, стягиваются с ним его окраины и создается то единство, которое было неизменным историческим заветом наших предков. И ничто не может быть пригоднее для России, как введение системы, скрепляющей союз народной массы с властью, неизбежно представляющей ей опеку и руководство».

    2

    Владимир Александрович Черкасский родился 5 февраля в 1824 года в деревне Журавлевка (Одинцово) Чернского уезда Тульской губернии. Старинный княжеский род Черкасских ве- дет начало от кабардинского владетеля Инала, происходивше- го от султанов египетских. В XVI веке потомки кабардинского князя Идарова (Темрюковичи, Камбулатовичи, Сунчалеевичи) входили в состав княжеской группировки, ориентированной на Москву. Выехав на службу в Россию, стали известны здесь как Черкасские. Будучи князьями служилыми, они установи- ли тесные родственные связи с крупными русскими княже- скими родами и в разное время входили в высшую иерархию России. Активно участвуя в политической жизни русского общества, Черкасские занимали высокое положение в аппара- те управления, были крупными землевладельцами. Среди них немало военных и государственных деятелей – полководцы, канцлеры, реформаторы. Своим устойчивым положением в социально-экономической и политической структуре русского государства Черкасские во многом обеспечили стабильность кабардино-русским взаимоотношениям.

    Отец Владимира Александровича, князь Александр Александрович Черкасский, служил в Преображенском полку, затем был атташе при посольстве в Лондоне. Вернувшись на родину, женился на Варваре Семеновне Окуневой и проживал с семьей зимой в Москве, а летом – в Тульской губернии. Кроме Владимира в семье А. А. Черкасского было три сына и дочь.

    С детства овладев французским, английским, немецким языками, получив солидное домашнее образование, шест- надцатилетний юноша поступает на юридический факультет Московского университета, где обращает на себя особое вни- мание университетской профессуры как первый студент. По воспоминаниям Черкасского, сильное влияние на него ока- зали профессора М. П. Погодин, Н. И. Крылов, И. Д. Беляев,

    влившие в молодые души «задатки народного самосознания», понимания значимости России, «устоявшего в бурях истории славянского государства, умевшего принести ради сохранения своего самостоятельного бытия великие жертвы». От них он получил самые точные и дельные сведения об истории кре- стьян на Руси и русской общине.

    Занимаясь историей русского права, Черкасский пишет конкурсное сочинение «Очерк истории сельского сословия в России». В нем он изложил историю политического развития русской волости, указывая на единственный нормальный вы- ход из крепостного состояния – «общинный политический быт волости, основанный на твердой поземельной собственности». За это сочинение Черкасский удостаивается университетской серебряной медали. Именно в эти годы в сознании молодого правоведа утвердилась мысль о «вожделенном дне» – об осво- бождении крестьян от крепостного права.

    После смерти отца в 1844 году семья переезжает в Туль- скую деревню Горбатовка. Владимир остается в Москве, где готовится к экзаменам на степень магистра. Но занятия сель- ским хозяйством отвлекли его от ученых работ и заставили ближе познакомиться с положением крестьян.

    Живя в деревне, Черкасский чутко следил за всеми изме- нениями во взглядах правительства на крестьянской вопрос и старался возбудить местную инициативу, организуя кружки из помещиков для обсуждения этого вопроса. К этому вре- мени относится один из первых составленных им проектов освобождения крестьян. В 1847 году, по почину тульского гу- бернатора Н. Н. Муравьева, образовался кружок тульских по- мещиков для составления проекта освобождения крестьян в их собственных имениях. Князь принял деятельнейшее уча- стие в разработке проекта, приложив свой вариант раскрепо- щения крестьян, но в связи с революционными событиями во Франции 1848 года все работы и рассуждения по крестьян- скому вопросу были прекращены.

    В 1850 году князь Черкасский женится на Екатерине

    Алексеевне Васильчиковой, принадлежавшей к высшим кру-

    гам московского общества. Кн. О. Трубецкая в своем труде упоминает о патриархальном характере этого семейства, «от- личавшегося глубокой религиозностью, богатством хозяйства, благоустройством дома и значительной образованностью в со- четании с высокими нравственными качествами»3.

    После женитьбы Черкасский живет в Москве. В эти годы вопрос об освобождении крестьян становится пред- метом горячих обсуждений в кружке славянофилов. Еще раньше познакомившись с А. Хомяковым, И. Киреевским, К. Аксаковым, князь активно участвует в его деятельности. Здесь он близко сходится со славянофилами Ю. Самариным, И. Аксаковым, А. Кошелевым, с которыми сохранит дружбу и будет сотрудничать до конца жизни. Славянофилы оказа- ли сильное влияние на склад мировоззрения Черкасского. Позже, в ответ Самарину по поводу его мнимых разногла- сий со славянофилами по вопросу об общине, князь писал в аксаково-кошелевском журнале «Русская беседа» следую- щее: «Одним участием своим в “Русской беседе”, несмотря на многие коренные мои, не вполне согласные с ней убеждения, я до некоторой степени доказал свою верность общему зна- мени. В “Cельском благоустройстве” я ради общего дела ни разу не высказывал коренного и притом важного разногласия своего по вопросу об общине; в комиссиях даже поддерживал ее, хотя видя, что мой голос мог бы содействовать слишком враждебному против нее настроения»4.

    В 1851 году Черкасский готовит статью «Юрьев день» для второго тома славянофильского «Московского сборника». Статья была признана цензурой недозволительной. Автора статьи и редакторов обязали подпиской ничего не печатать без пропуска их сочинений высшей цензурой в Петербурге. Под- вергнутый ограничению в правах печатания и полицейскому надзору, Черкасский покинул на время литературное поприще и принял на себя управление многочисленными имениями Ва- сильчиковых, рассеянными по всей России.

    Зимой 1852–1853 годов князь Черкасский, невзирая на частые болезни, продолжал свою деятельную и хлопотли-

    вую жизнь. По вечерам он часто встречается с Хомяковым, Самариным, Кошелевым. Помимо религиозных вопросов общим интересом их было сельское хозяйство и проблема освобождения крестьян.
    После Крымской войны и воцарения Александра II (1855 г.) в России повеяло новым духом, открылось широкое политиче- ское поле деятельности для научного и литературного таланта Черкасского. Сотрудничая с журналом «Русская беседа», раз- решенным правительством после долгого цензурного запрета
    «Московского Сборника», в апреле 1856–1857 годов он публи- кует статьи: «Обозрение политических событий в Европе 1855 г.», «Протоколы Парижского конгресса», «Тройственный союз
    15 апреля 1856 г.», «Обозрение внутреннего законодательства»,
    «О сочинениях Монталамбера и Токвиля».

    По поводу первой статьи Кошелев с радостью сообщает Черкасскому: «Статья Ваша решительно нравится всем и ее хвалят более. В Вашу статью здесь многие просто влюблены. Ради собственной славы и процветания “Беседы” не отказы- вайтесь от обозрений». По этому же поводу в письме к князю Самарин замечает: «Мне особенно нравится, кроме мастерской слитности, совершенно свободное, самостоятельное от- ношение к Европе. Это отсутствие подобострастия – совер- шенная у нас новость»5.

    Как политический обозреватель, в своих статьях Черкас- ский высказывался по целому ряду практических вопросов социально-политической жизни прежней и современной Рос- сии. Неразрывное единство дел внешних и внутренних было одним из важнейших принципов его политических обозрений, которые касались как наиболее важных международных, так и внутренних проблем.

    Залог успеха в области внешней, полагал Черкасский, ле- жит в независимой силе народного самосознания и самоуваже- ния, которую государство вносит, в свою очередь, во все от- правления внешней жизни. В этом смысле его политические обозрения отличались глубиной проникновения в суть дел практических. Характерным для князя было умение через сво-

    бодное печатное слово ставить великие задачи и предлагать разнообразные рациональные способы их реализации.
    В области внутренних проблем два верования постоянно руководили Черкасским: «верование в необходимость и спа- сительность начал широкого местного самоуправления и не менее твердая вера в необходимость для успеха деятельности общественных учреждений полной, строгой, безусловной за- конности их действия»6.
    Трудности с цензурой, однако, вскоре начали всерьез утомлять князя. В связи с этим он теряет надежду попасть на поприще деятельной службы и решает исполнить свою меч- ту – побывать с женой в Риме, Берлине, Франции. Крестьян- ский вопрос вновь отодвинут на неизвестный срок.
    В 1857 году Черкасский выезжает за границу, где фрей- линой баронессой Э. Ф. Раден был представлен Вел. кн. Елене Павловне, для которой написал две записки «О главных и су- щественнейших условиях успеха нового положения».

    3

    Особенно ярко проявился политический талант Чер- касского во время его участия в подготовке крестьянской ре- формы. В начале 60-х годов он становится одним из главных политических деятелей страны, выполнив роль законодате- ля в величайшем из преобразований, которые изменили всю российскую жизнь.

    В 1858–1861 годах Черкасский с Самариным работают в редакционной комиссии над разработкой Положения Манифе- ста по крестьянскому вопросу, и вскоре князь становится не только главным редактором, но и составителем первоначаль- ного проекта Положения. Этому предшествовали его статьи:

    «Записка о лучших средствах к постепенному исходу из кре- постного состояния» (1857) и «О положении крестьянского дела» (1859), где изложены основные положения и принципы подхода к крестьянской реформе.

    В крепостном праве Черкасский видел основную при- чину слабости общественного организма – как во внутренней, так и внешнеполитической ситуациях (негативный исход во- енной кампании 1805 г., поражение в Крымской войне 1855 г.). Крепостной труд, по мысли реформатора, недостаточен для быстро развивающегося общества. Современная фабричная и земледельческая промышленность «настоятельно начинает требовать образования массы свободного труда, способного по зову нужд частных и общественных свободно передвигать- ся с места на место». Черкасский настаивает на необходимо- сти установления переходного периода при передаче земли крестьянам. Гарантом крестьянского права на землю должно стать государство.
    «Записка» предусматривала отпущение крепостных кре- стьян на свободу с землей в целом, и освобождение на волю двух-трех миллионов крестьян без земли в целях обеспечения быстро развивающейся промышленности свободным трудом; приведение всей системы законодательства в строгое соответ- ствие с современными действительными потребностями наро- да; осуществление на завершающем (подготовительном) этапе законодательной деятельности (т. е. через 15–20 лет) корен- ного преобразования сельских отношений, связанных с осво- бождением остальных крепостных крестьян, с сохранением за ними поземельной собственности и общинного управления (дворянство при этом обеспечивается справедливым возна- граждением за утрату части своей собственности). В итоге обеспечивается «правильное и точное влияние правительства на историческое развитие государства».

    Черкасский был противником революционных преоб- разований. Он предвидел то жесточайшее сопротивление, которое могут оказать консервативные круги земледельческого сословия, побуждаемые в своих действиях эгоисти- ческими материальными выгодами, «готовые принести им в жертву государственное спокойствие в будущем и честь правительства в настоящем». И вскоре он со всем этим дей- ствительно столкнулся.

    В статье «О положении крестьянского дела» Черкасский писал: «Слепые защитники крестьянского быта не пренебрега- ют никакими средствами… пытаясь остановить всякое движе- ние по крестьянскому вопросу… сходясь со всеми оттенками оппозиции, они защищали то освобождение вовсе без земли, то наделение крестьян самым скудным количеством ее, то вы- куп по ценам баснословным, то сохранение барщины на нео- пределенное время, то мнимо-свободные договоры в условиях самых невыгодных для крестьян»7.
    По мнению Черкасского, существуют два способа, две политики реформы – политика коренных преобразований и политика паллиативов, полумер, применяемых лишь для вре- менного облегчения. К сожалению, правительство, желая об- щественной пользы, опасалось крайнего недовольства высших слоев дворянства и народных бунтов, «искало слишком общих и спешных результатов, пыталось само изобрести новые жиз- ненные формулы и извне привить их обществу», не доверяя его самодеятельному развитию.
    Предлагаемые правительством меры, по сути, означали отсрочку постепенного преобразования сельских отношений до окончательного завершения административных реформ в высших звеньях руководства (министерских областях), что и вызвало возражение Черкасского против односторонности принятых мер. Он обратил внимание на необходимость од- новременного преобразования «ближайших к народу слоев, где язвы его во всей наготе своей доступны взорам всех и каждого», преобразования, связанного со всеобщим упро- щением делопроизводства, с сокращением разорительного числа судебных инстанций, с установлением достаточного жалованья чиновнику, чтобы был неподкупен и не страдал от искушений. Важны и установление контроля над дея- тельностью губернских властей со стороны местного дво- рянства, и организация приходских управлений и т. п. Но не менее необходимо, считал Черкасский, «твердо предприня- тое и неуклонно преследуемое постепенное преобразование отношений крестьян к помещикам».
    Жизнь государственная и народная для князя – области неразделимые. Как бы предваряя взгляды будущих теорети- ков системного подхода, он пишет: «Государство не есть меха- нически сложившееся целое… Государственное устройство и государственная администрация, жизнь сословия и народное управление не суть друг другу чуждые, взаимно друг на дру- га не воздействующие… взаимная живая связь коих могла бы быть безнаказанно забываема или отрицаема государствен- ным деятелем…. Скажем более: совершить оба преобразова- ния одновременно, дружно и между собой связно не в пример легче, чем достигнуть в одной какой-либо из этих областей сколько-нибудь значительного результата без воздействия на другую; ибо при совокупном преобразовании всех частей вся- кий добытый результат в одной сфере немедленно служит точ- кой опоры и вместе с тем точкой отправления в другой»8.
    Черкасский понимал, что вслед за крестьянской рефор- мой должны последовать серьезные изменения во всех формах социально-политического управления российским обществом. Особое внимание он уделяет развитию системы местного самоуправления – земской, крестьянской, городской. Он ста- вит вопрос о сближении центральной власти, центральных учреждений с земскими, т. е. с работой на местах, полагая, что реформа России «снизу» может «качественно преобразовать, сблизить самодержавие и народ».

    Идея народного самодержавия, считал он, будет сви- детельством укрепления авторитета самого монарха, как верховного представителя народа, воплощения народного суверенитета. Именно по этой причине он, как и другие пред- ставители славянофилов, был противником конституционных преобразований, аналогичных западноевропейским.

    По мнению Черкасского, важно хорошо продумать и
    осуществить на практике основные политические принципы преобразований, многие из которых успешно применялись в прошлых царствованиях. Рассуждая об успехах долгого прав- ления Екатерины II, он еще в статье «Обозрение внутреннего законодательства» отмечал следующие принципы правиль-
    ного государственного и местного управления в эпоху ее царствования: простота способов управления; неторопли- вость, последовательность законодательной деятельности; эффективность, рациональность действия власти, умение незамедлительно проникать «всюду, где требует того истин- ная польза и слава народная».
    Свое понимание лучших принципов политического управления Черкасский дополняет характеристикой выдаю- щихся черт государственного деятеля, достойных подражания, имея в виду все ту же Екатерину II: во-первых, государствен- ное правление такого монарха основано на разумном доверии к местным властям и не допускает сосредоточения всех мелочей управления в высших сферах; во-вторых, в нем отсутствует стремление поддерживать хозяйственные монополии и есть готовность дать «свободный простор личной деятельности каждого», выполняющего свою политическую роль; в-третьих, сохраняется искреннее уважение к умственным преданиям старины в сочетании с редким сочувствием власти ко всему полезному в учреждениях иностранных9.

    Главной задачей подготовки в России реформы Черкасский считал постепенное проведение большой подготови- тельной работы в системе законодательства, систематической работы по разъяснению этого политического мероприятия, а также осуществление усилий, направленных на формирование единого положительного общественного мнения во всех слоях общества. Нельзя – пишет он, – «мгновенно, без всякого пред- варительного приготовления перевести всю огромную массу юридических отношений сельской жизни из мягкой области обычного права, где привыкли они покоиться, в жесткую сферу печатного законоположения и полицейского вмешательства»10.

    Согласно его пониманию, закон есть гарант обеспе-
    чения прочной связи местных общественных учреждений с верховной властью, их создавшей. Он налагает узду на че- ловеческие порывы, на п роизвол а дминис т рации. В речи на прощальном обеде, который был дан в честь Черкасского Московской Городской Думой по выходе его из должности
    городского головы 6 апреля 1871 года, князь говорил о зна- чимости местных общественных учреждений и учреждений судебных, которые, по его мнению, «являются двумя тверды- ми точками опоры для государственной власти, созданные для удовлетворения местны х и общественных нужд, для ограждени я общества и государства не только от произво- ла частных лиц, но также и от п роизвола самой админи- ст рации, за которой государственная власть не могла бы иначе достаточно уследить»11.
    Черкасский разработал ряд важных законодательных мер, в полной мере востребованных при проведении реформ. И все же не было единства среди тех представителей общественного мнения, которые были искренними защитниками крестьянско- го дела. Вот почему так важно было разобраться в причинах разногласия, правильно понять истинные намерения, цели и предугадать возможные последствия реализации этих целей. Часть деятелей реформы принадлежала к крупным земельным собственникам, великопоместному дворянству, другая преимущественно к образованному и небогатому дворянству.
    Первые хорошо понимали коренную причину полити- ческого несовершенства дворянского сословия и испытыва- ли искреннюю потребность в освобождении от крепостных отношений. Но их главная цель – создание олигархической аристократии; этот класс надеялся основать ее на грубом, ис- ключительно вещественном преобладании поземельного ка- питала над классом безземельных сельских работников. Же- лая освободить крестьян без земли, они признавали законным развитие массового пролетариата, как необходимого средства общественного развития, а голод и нужду – единственным по- будительным мотивом к труду.
    Эту позицию, эти интересы Черкасский считает опас-
    ным европейским рецидивом. «На этом пути, – пишет он, – не могут они, конечно, не видеть перед собой тех горьких по- следствий, которые столько раз волновали и волнуют Европу и которых не избежала бы и Россия; но заранее к тому приго- товленные, они успокаивают себя мыслью, что многоземелье
    на время спасет Россию, другими словами, что неизбежные волнения народной массы, бездомной и безземельной, не за- станут их в живых»12.
    Иными словами, логика такой позиции, по его мнению, неизбежно ведет к господству капитала над бездомной и без- земельной массой, а следовательно, неизбежны революции, бунты, которые волнуют всю Европу. И то обстоятельство, что «здоровые начала (приобретение крестьянами земли в собственность) были слишком поздно осознаны европейски- ми правительствами, сельский пролетариат успел в западных государствах сделать слишком быстрые успехи» – в этом при- чины бедствий и тревог современной Европы13.
    Вторая часть представителей общественного мнения – среднее дворянство – выражала ясное сознание потребностей обоих сословий и необходимость освобождения крестьян с землей, утверждая, что в противном случае все «обратится в исключительную выгоду одним лишь богатейшим, многозе- мельным владельцам». Среднее дворянство всегда являлось опорой, крепким охранителем начала самодержавного прав- ления и выступало против непрестанных попыток олигархов установить в России иноземные формы правления. Черкасский, безусловно, выступал на стороне этих представителей дворян- ства, имеющих богатый жизненный опыт. В образованнейших его слоях он видел перспективу для успешного движения Рос- сии по пути нереволюционного, стабильного развития.

    Воззрения Черкасского близки в этом идеям К. Кавелина, также полагавшего, что политическое спокойствие России – в опоре на среднюю интеллектуальную часть дворянства при полном освобождении с землей крестьян, раскрепощении лич- ностного начала, с сохранением общинного начала, как усло- вия предотвращения революционных ситуаций.

    Будучи прекрасным теоретиком, и в еще большей степени
    практическим деятелем, князь Черкасский хорошо чувствовал желания и опасения той части русского дворянства, на стороне которой выступал. Именно в этот период, когда Россия стояла на пороге новой жизни, он решительно ставил вопрос перед
    правительством: «Останется ли правительство верно истори- ческому ходу народной мысли, пойдет ли оно рука об руку с об- разованнейшей частью среднего дворянства… Спаяет ли через это еще неразрывное начало императорской власти с народны- ми верованиями; или оно в угоду отжившим или недозрелым олигархическим мечтаниям навеки внедрит в Россию семена пролетариата и неразлучно связанных с ним революционных движений?… Ничто не может быть теперь пригоднее для Рос- сии, и особенно для монархического принципа, как введение системы, скрепляющей союз народной массы с властью и неиз- бежно представляющей ей опеку и руководство»14.

    4

    После Польского восстания 1863 года Черкасский со- вместно с Н. Милютиным и Самариным становится про- водником в Царстве Польском политики умиротворения. В 1864 году ими разработаны «Положение о крестьянской реформе в Польше». В документе ставилась цель наделить польских крестьян землей и освободить их от шляхетско- го гнета. В качестве главного директора правительственной Комиссии внутренних дел в Царстве Польском Черкасский в течение трех лет (1864 –1866) проводит это «Положение» в жизнь, проявив блестящие способности администратора. В ходе работы с марта 1866 по декабрь 1868 года Черкасский за ложил основы для возрождения в Царстве Польском духа русской народности и православия, определил способы и средства движения к этой цели.

    Все предпринятые князем по греко-униатским делам меры можно разделить на две группы. Одни шаги имели целью пресечь влияние на униатский организм чуждой ему жизни, уничтожить искусственные сети, которыми полонизм и латинство опутало униатское население, за многие века привыкшее к полному произволу власти. Другие действия предусматривали возбуждение и развитие собственной жиз-

    ни в этом расслабленном русском организме, оживление связей его с общерусской жизнью.
    Деятельность Черкасского способствовала коренным преобразованиям всего общественного строя в Польском крае и ослаблению политического влияния Римско-католической Церкви. Важнейшими первоочередными мерами против вли- яния полоно-латинства были следующие: 1) преобразование Холмского капитула в епархиальную консисторию, 2) закры- тие в пределах Холмской епархии василианских монастырей и уничтожение василианского ордена, 3) уничтожение патро- ната польских помещиков над греко-униатским приходом,
    4) меры против сохранения униатов в латинстве15. Все эти реформы, исключающие бюрократический произвол, дали краю новую жизнь.
    Черкасский как государственный деятель, исполнитель великой реформы, не мог обойти народ в великом деле со- вести его. Главной заботой князя было воссоединение наро- да с Православной Церковью. Путь медленного поворота от полоно-латинского влияния лежал для него в религиозном обустройстве, поскольку религия была в Польском крае един- ственной в народном быте силой, не закрепощенной польски- ми помещиками.

    Черкасский понимал, что только обновление всего быта может подточить корни унии и прояснить народное сознание, распутав хитрое смешение политических интересов с религи- озной мыслью в совести и религиозном чувстве народа. Един- ственное средство ограждения униатского края от посягатель- ства полонизма и католицизма – учреждение русских средних учебных заведений для греко-униатского населения, чтобы оно пользовалось одинаковыми правами с населением поль- ским. Устройство гимназий с привлечением в них воспитан- ников из народа ставило целью воспитать в будущем уездных и губернских чиновников, учителей гимназий, мировых судей, дружно работающих для возрождения своего народа.

    В соответствии с Высочайшим указом об устройстве края

    к работе были привлечены надежные деятели из среды униат-

    ского духовенства. Задача была огромной, масштабы необхо- димых действий – огромны: восстановление пришедших в вет- хость или разрушенных греко-униатских церквей, разыскание и объяснение народу памятников родной старины, оживление обломков церковного братства, проведение мер к свободному развитию местным населением собственных сил, обеспечение правительственного пособия на церковно-строительные нуж- ды, наблюдение за производством выборов и многое другое. Крепостники, реакционеры, польские паны, ксендзы, имуще- ственные и политические интересы которых пострадали от реформ, совершенных при деятельном участии князя, питали к нему непримиримую ненависть, всячески настраивая и народ. Однако эти враждебные силы не могли подорвать силу воли князя в деле реализации реформ. В тесном соединении заботы о духовенстве с заботами о народе автор проектов крестьян- ских реформ в России и Царстве Польском видел залог проч- ности задуманного дела.

    Как крупный политический деятель, Черкасский был удостоен звания почетного члена Московского университета, а Дума в 1869 году избрала его на должность московского го- родского главы. Однако уже в 1871 году он сложил с себя эти полномочия и несколько лет путешествовал по Европе как частное лицо.

    Во время русско-турецкой войны 1877–1878 Черкасский – уполномоченный при действующей армии от центрального управления Общества Красного Креста. После разгрома Тур- ции князь участвует в возрождении общественной жизни заду- найских славян. Пройдя пешком Балканы и вступив вместе с торжествующими войсками в Адрианополь, он с восхищением говорит о русском солдате, который на своих могучих плечах принес свободу болгарскому народу. Черкасский был уверен, что и во многих других делах «этот простой, этот сиволапый мужик все одолеет, все вынесет наш добрый, наш великий страстотерпец – русский солдат!»

    В качестве заведующего гражданским управлением Бол-

    гарии на освобожденных от турок территории он занимается

    устройством гражданской администрации, способствуя раз- витию сельского, земского и городского самоуправления, при- менив турецкие порядки к потребностям политической жизни независимой Болгарии. Благодаря этому молодая страна полу- чила «орудие необходимое для самостоятельного националь- ного развития и правильного беспрепятственного отправления гражданской жизни».

    По свидетельству самих болгар, кн. Черкасский предо- ставлял населению самое широкое самоуправление. Админи- стративные и городские советы выбирались без малейшего чуждого вмешательства. Были, конечно, среди болгар и не- довольные: одни не нашли в князе покладистости, которую привыкли встречать у турецких пашей, готовых на любые корыстные сделки, а другие, преимущественно из молодежи, домогались высоких должностей и не получили их. «Однако что бы ни говорили о деятельности князя Черкасского, – за- метил болгарин С. С. Бобчев, – я знаю одно: князь всей ду- шой предан своему делу, неустанно трудился, чтобы дать по возможности более прочные основания освобождаемой Бол- гарии. И искал, так сказать, со свечкой в руках способных наших соотечественников, которых, к несчастью, не всегда мог найти»16.

    Решая задачи по установлению болгарской политиче- ской автономии, Черкасский полагал, что идея возрождения задунайских славян должна осуществляться не через при- вивку к их жизни последних плодов западной цивилизации, а через восстановление природных начал славянства. И эту задачу могла выполнить только Россия, именно в этом ее историческое призвание. Подготовленная князем соответ- ствующая записка открывала возможность самостоятельного национального развития и создания твердых оснований для свободной деятельности социально-политических учрежде- ний. Одобренная Императором, она легла в основу Конститу- ции Болгарии 1879 года.

    День смерти князя Черкасского, 19 февраля 1878 года, символично совпал с днем освобождения Болгарии от турец-

    кого господства и годовщиной выхода в свет Манифеста осво-

    бождения русского крестьянства.

    Имя князя Владимира Александровича Черкасского, как видного политического деятеля, политического реформатора России навсегда вошло в историю русской политической мыс- ли и оказало большое влияние на всю систему российского го- сударственного управления и самоуправления. Его идеи, его практическая деятельность способствовали созданию условий для развития личностного и общественного начал при содей- ствии реформированной системы государственного управле- ния. Твердые убеждения, сила характера, обширные познания, светлый ум – всем этим обладал Черкасский. Князь глубоко верил в здравый смысл и силу русского народа, способного ре- формировать русский государственный строй на основах тра- диционных духовных ценностей России.

    А. Голиков

    I. СТАТЬИ КНЯЗЯ В. А. ЧЕРКАССКОГО
    Обозрение политических событий в Европе за 1855 год

    1855 год открылся для России двумя чрезвычайными со- бытиями: первое – кончина императора Николая I, почти трид- цать лет управлявшего судьбами России, державшего в течение этого долгого времени в руках своих поочередно судьбы почти всех государств Европы и против которого в последние годы его царствования вдруг ополчился весь, неоднократно охраня- емый им от внутренних междоусобий, Запад; второе – мирные переговоры, открытие которых с самых первых дней года уже ожидалось в Вене и возбуждало напряженное внимание всех государственных людей и всех политических партий. Послед- ствия обоих этих событий не соответствовали, однако, по вли- янию своему на отношения России к Европе тем ожиданиям, которые естественно должны были возбудить во многих умах изумительная неожиданность первого и несомненная важ- ность того и другого. Красноречивый манифест императора Александра I скоро убедил западные державы, что от русского Государя невозможно им было ожидать принятия условий, для России унизительных; а последовавшее за тем подтверждение инструкций, данных российским уполномоченным в Вене,

    показало всему свету готовность Государя возвратить мир до основания потрясенной и взволнованной Европе, лишь бы сама она добросовестно пожелала его и от него не отказалась.

    Под влиянием этих миролюбивых, но исполненных до- стоинства расположений русского правительства должны были открыться Венские конференции. Политическое положе- ние Европы и взаимные отношения государств ее были уже совсем не те, какие установлены были Венским конгрессом

    1815 года и июльской революцией. Союз Франции с Англией, эта entente cordiale*, которого с такими усилиями домогался Людовик Филипп в смысле оборонительного союза и с един- ственной целью вывести Францию из тягостного для нее оди- нокого положения, – этот самый союз сделался в руках смелого преемника его орудием системы наступательной против отда- ленной, чрезмерно могущественной России. Наследник имени и престола Наполеонов искал удобного поприща для своего славолюбивого духа, искал случая вновь потешить Францию давно забытым слухом военного торжества и возвратить ей, как сам выразился он впоследствии, почетное место в сове- тах Европы. Берега Рейна и Италия были для этого поприщем слишком скользким; по этой дороге не последовала бы за ним Англия, да и русские знамена еще раз, без сомнения, осенили бы Германию. Константинополь и Турция представили ему бо- лее удобства для его цели, – разъединения континентальных держав. С другой стороны, уже прекратилось существование тройственного Священного союза1, этого хитрого изобретения корифея Венского конгресса, кн. Меттерниха, который умел с таким искусством связать все политические нити Восточной и Средней Европы в один узел и средоточием его поставить вы- годы и судьбы Габсбургского дома. Не думал первенствующий министр Австрии, что он переживет свое творение, и что пре- емники его сами разорят его дело, сами нарушат Священный союз заключением с западными державами Декабрьского трак-

    тата2. В самом деле, вся эта хитрая группировка европейских

    * Сердечное согласие (фр.) – название англо-французского союза в

    1840-х. – Прим. ред.

    государств, с таким тщанием и трудом устроенная Меттерни- хом и Людовиком Филиппом, и достаточная для уравновеши- вания сил Европы, покуда она покоилась на прежних началах, должна была разлететься в прах при появлении новой, могу- чей, ничем не связанной с этим порядком вещей личности, при первом позыве к деятельности и жизни, с какой бы то ни было стороны. Этот внешний повод скоро явился: то было, с одной стороны, непростительное, безумное ослепление Турции, ре- шившейся отвергнуть знаменитую ноту князя Меньшикова, заключавшую в себе справедливые требования покойного Го- сударя в пользу восточных единоверцев наших; с другой – до- могательство Франции к восстановлению давно утраченного дипломатического влияния своего в Царьграде.

    Дружественные связи с Турцией составляют одно из древнейших преданий французской дипломатии, и непрерыв- ное поддержание их есть одна из главнейших ее забот. В про- шедшем веке, когда Оттоманская империя, покинутая всеми, изнемогала под ударами екатерининских орлов, одна Франция простирала к ней дружественную, хотя и бессильную, руку помощи. Из обнародованных в прошлом году французскими и сардинскими официальными газетами дипломатических до- кументов, относящихся к 1782 и 1783 годам, мы видим, как на- стойчиво и горячо ходатайствовало за Турцию у всех дворов европейских правительство Людовика XVI, несмотря на всю внутреннюю беспомощную свою слабость. Оно обращалось поочередно ко всем государям, – к Иосифу II, но он верно слу- жил Екатерине и не внимал воплям Порты3; к Фридриху Ве- ликому, но тот мало доверял последовательности и силе вер- сальского кабинета и заботливо взвешивал его финансовые и военные средства; к Сардинии и Испании, но союз их, хотя и искренний, был слишком недостаточен; наконец, и к Англии, но Фоксу было не до того: Англия страшилась в то время лишь одного, – союза России с Америкой, и она была не прочь до- садить Франции и чужими руками ее унизить. К этому време- ни относится и первое возникновение мысли об ограничении русского черноморского флота, которое было тогда предло-

    жено императрице Екатерине французским кабинетом через посланников его в Вене и Лондоне и было ею отвергнуто*. Впоследствии Наполеон I был также верным другом Турции, и одна только настоятельная нужда в союзе с императором Александром I могла побудить его временно изменить ей. На-- полеон III спешил воспользоваться спорным вопросом о свя- тых местах иерусалимских, чтобы усилить французское влия- ние на диван и постараться поколебать преобладание в нем России. Когда возникли первые несогласия России с Портой, австрийскому правительству легко было положить им предел. Если бы Австрия осталась верна консервативной мысли пре- старелого и оставившего политическое поприще канцлера, ей следовало бы потушить в самом начале первые искры воз- никшего несогласия; для этого стоило только поддержать в Царьграде справедливые требования князя Меньшикова точ- но так же, как незадолго до этого Россия содействовала там же успеху дипломатического поручения графа Лейнингена. Турция, конечно, не дерзнула бы противостать соединенному влиянию обоих императорских дворов. Но Австрия спешила оправдать пророческие слова князя Шварценберга и удивить мир великостью своей неблагодарности: государственные люди, ставшие с 1849 года во главе правления, не сделали ни шагу для предотвращения грозившей войны России с Турци- ей и добровольно зажгли ее на берегах Дуная, поставив тем отечество свое в самое затруднительное положение. Отныне политическая роль Австрии является исполненной всевоз- можных трудностей: занимая центральное положение между всеми воюющими державами, связанная еще с Россией све- жими воспоминаниями благодеяний ее в 1849 году, страшась законного влияния ее на земли славянские, боясь за Италию и потому угождая Франции и Англии, боясь за всегда готовое

    * Разговор о сем с русским посланником при британском дворе француз- ского посланника Адемара сообщен подробно в депеше последнего ко французскому министру иностранных дел г. Верженю от 30 октября 1783 года. Предписание г. Верженя г-ну Бартелеми, французскому поверенному в делах в Вене, касательно того же предмета, заключается в депеше от 22 августа 1783 года.

    ускользнуть из рук первенство в Германском союзе и потому недоверчивая к Пруссии и вынужденная делать частые уступ- ки дружественному расположению к России, она должна была отселе беспрестанно приводить в действие все пружины своей дипломатической хитрости, чтобы удержать за собою вместе и выгоды мира, настоятельно требуемого грустным положе- нием ее финансов, и политическое влияние, доставленное ей честолюбием ее государственных людей.

    Первые попытки венского кабинета вовлечь в круг сво- их действий весь Германский союз были безуспешны. Пруссия с крайней осторожностью определила отношения свои к ав- стрийской политике трактатом 20 апреля, оговорив в нем, что имеет при этом в виду, по мере возможности, избегнуть всякого участия в возгоревшейся войне между Россией с одной сторо- ны и западными державами и Турцией с другой. Когда дошли до нее слухи о приготовляющемся сближении венского каби- нета с Францией и Англией, она опять употребила все усилия свои для предотвращения этого, как казалось, решительного шага к разрыву; но граф Буль подписал трактат 2 декабря и

    24 числа того же месяца поручил графу Эстергази пригласить Пруссию к приведению своего контингента в подвижное со- стояние. Предложение это было отринуто прусским двором и, будучи передано 22 января 1855 года на рассмотрение герман- ского сейма, вызвало в нем сильную оппозицию со стороны прусского кабинета. Сейм, поставленный в затруднительное положение разногласием двух первенствующих германских держав, по обыкновению своему, согласился на меру среднюю и, отвергнув требуемую Австрией мобилизацию, согласился только на так называемое Kriegsbereitschaft, т.е. на приведение союзных войск в такое положение, чтобы они всегда могли, по решению сейма, быть приведены в подвижное состояние в те- чение двухнедельного срока.

    Между тем Австрия постоянно стягивала италийские войска свои и сосредотачивала их в Галиции, но вместе с тем, постоянно верная своей двойственной политике, передава- ла западным державам плоды конфиденциальных сношений

    графа Буля с русским уполномоченным в Вене. После двух свиданий посланников четырех держав в Вене 28 декабря и
    7 января 1855 года решено было созвать конференции. Прус- сия в них не участвовала, невзирая на несомненное свое пра- во, как первостепенная европейская держава и участница в трактате 1841 года; но она не согласилась купить это участие присоединением своим к Декабрьскому трактату Австрии с западными державами.
    Конференция Венская открылись 3 (15) марта; она дли- лась 14 заседаний и кончилась только 23 мая (4 июня), пред- ставив свету странное зрелище переговоров, в которых все участники дошли до убеждения в возможности восстановить нарушенное согласие, но из коих при всем том не вышло же- ланного мира, потому что на самом деле мира не хотел ни император французов, ни лорд Пальмерстон. И тот, и другой согласились на переговоры единственно в надежде встретить упорное сопротивление России и окончательно увлечь за со- бою Австрию; но бедствия, постигшие союзные войска во время зимовки в Крыму, стойкое мужество защитников Се- вастополя и независимое, исполненное опасений для Австрии положение Пруссии уже успели поколебать минутную реши- мость венского министерства, и Австрия еще раз ускользнула из объятий императора французов, вместо войск и оружия сво- его, оставив в руках его только один лишний проект мирного соглашения, повлекший за собою падение Друэна де Льюиса и лорда Росселя. Лорд Кларендон в заседании палаты лордов

    14 (26) июня вскоре обнаружил всю радость своего правитель- ства по случаю неудавшихся переговоров, поспешив торже- ственно объявить, что отселе Франция и Англия считают себя освободившими от всех принятых ими на себя обязательств и признают за собою право предъявлять впредь всякие новые требования. Как бы то ни было, состав лиц, участвовавших в конференциях, казалось, представлял сначала некоторые за- логи успеха. Главный представитель Англии, лорд Джон Рос- сель, за три недели до этого внезапно с шумом покинувший министерские скамьи и заживо похоронивший всю админи-

    страцию лорда Абердина, по дороге в Вену заезжал в Берлин и имел случай на месте убедиться в непоколебимости прусского нейтралитета; приехав в Вену, он был свидетелем уступчиво- сти барона Буркенея, французского уполномоченного и, как говорят, писал даже о ней императору; сам французский ми- нистр иностранных дел, Друэн де Льюис, прибывший уже в половине переговоров, в скором времени втайне подчинился миролюбивой венской атмосфере. Заседания открылись пря- мым заявлением князя Горчакова, что если кем бы то ни было предложатся условия мира, несовместные с честью России, то она на принятие их ни в каком случае не согласится, какие бы последствия ни повлек за собой ее отказ. Со своей стороны лорд Россель должен был признаться, что мир прочный дол- жен по существу быть миром честным для России.
    Начались прения о знаменитых четырех пунктах. С совер- шенной уступчивостью действовали князь Горчаков и г. Титов, нелицемерно стремясь к добросовестному соглашению выгод России и Европы и непрестанно оговаривая права, купленные Россией для пограничных княжеств ценой собственной кро- ви. Первые пять заседаний привели к полному обеспечению и утверждению политических прав и независимости Сербии, Валахии, Молдавии, и к установлению новой системы охра- нения торгового судоходства по Дунаю. Вопрос о третьем пункте, о нейтрализации Черного моря, явился неустранимым камнем преткновения. Уполномоченные союзных держав, со- знавая сами несоразмерность своих требований, хотели пред- варительно выслушать русских уполномоченных и, до получе- ния последними наставлений от своего правительства, упорно отказались приступить к предварительному обсуждению чет- вертого пункта, обеспечивавшего права христиан на Востоке. Тщетно настаивала на том и Австрия; тщетно обращались по телеграфу сами Друэн де Льюис и лорд Россель к своим пра- вительствам с требованием от них на то разрешения: в Париже и Лондоне было хорошо известно, что требования эти возвы- сят положение России, дадут ей решительное влияние на ход переговоров и отодвинут третий пункт на степень вопроса вто-

    ростепенного. Когда пришедшие из Петербурга наставления предписали выждать предварительного сообщения видов со- юзных держав насчет Черного моря, последние должны были, наконец, высказать свои требования, немедленно в основании своем отвергнутые Россией. Затем князь Горчаков сообщил конференции свои предположения (contrepropositions), основан- ные на открытии Черного моря военным флагам всех наций; и когда сообщение это было отвергнуто, когда лорд Россель уже уехал, князь Горчаков, желая истощить все средства примире- ния, просил созвать еще раз конференцию, чтобы сделать ей последнее предложение, уже на старом начале, mare clausum*, поддерживаемом и Австрией. Эта попытка имела успех не более первой. Зато она позволила Австрии извлечь из разно- гласных мнений, выразившихся на конференции, еще послед- ний средний проект, который она взялась передать кабинетам французскому и английскому, обязываясь в случае согласия их предложить его России в виде грозного ультиматума. Но ожесточенное унизительными неудачами общественное мне- ние в Англии и неудовлетворенное еще славолюбие импера- тора французов требовали продолжения войны. После бурных прений в нижней палате лорд Джон Россель вторично вышел из министерства; равно и Друэн де Льюис, конфиденциально одобривший венский проект, покинул портфель свой, передав его графу Валевскому, и война разгорелась с новым ожесто- чением. Циркуляр русского канцлера возвестил всем нашим посольствам неудовлетворительное окончание конференций, не хотевших воспользоваться великодушной уступчивостью нашего правительства; граф Валевский отвечал на него со сво- ей точки зрения другим циркуляром от 23 мая. Наконец, две официальные статьи, помещенные в «Journal de S. Petersbourg» и в «Мoniteur», заключили прения; оружие должно было ре- шить спор. Австрия, еще раз искусно избегшая войны, усердно занятая внутренними преобразованиями, продолжала с напря- женным любопытством наблюдать за изменчивым ходом от-

    * Закрытое море (лат.) – море, для которого установлен особый правовой режим плавания. – Прим. ред.

    чаянной борьбы, не воспрещая посланникам своим принимать участие в торжествах союзных государей, которыми праздно- вали они самые двусмысленные успехи своего оружия. В конце июня месяца правительство предписало первое, значительное сокращение армии; а 18 августа спешило заключить с Папой выгодный для Рима конкордат, дабы по возможности противо- действовать в Италии французскому и сардинскому влиянию.

    Со своей стороны, западные державы продолжали нача- тую войну, не прерывавшуюся и во все время конференций, заранее стараясь обеспечить себя новыми союзниками. 26 ян- варя Сардиния подписала с ними в Турине трактат, по коему обязалась выставить в Крым вспомогательный корпус в 15 000 человек, получив в замену того от Франции и Англии заем в

    50 000 000 фр. по 4%, из которых 1 % должен ежегодно быть об- ращаем на постепенное погашение долга. С теми же предложе- ниями дружбы своей и теми же просьбами о военной помощи обратились около того же времени в феврале месяце союзники и к королю Неаполитанскому; но он остался непреклонен, и все усилия Австрии, все позднейшие угрозы Франции и Англии не могли изменить его образа мыслей и заставить его отсту- пить от самого строгого нейтралитета.

    Излишне было бы повторять подробности достопамятной войны 1855 года. Свежа еще в памяти каждого русского испо- линская борьба, длившаяся одиннадцать месяцев на севасто- польских насыпях; памятны ему и на веки незабвенны имена героев, «легших там костьми, да не посрамится земля Русская»; памятны также подвиги оружия нашего, в других местах совер- шившиеся, где в больших, где в меньших размерах, но всегда и везде одушевленные удивительным геройством, безграничной любовью к отечеству и полной преданностью Вере Православ- ной. Блистательное отбитие приступа в мае, неудачный, но тем не менее честный бой на Федюхиных высотах, славная защи- та Севастополя в роковой день последнего приступа, наконец, беспримерное отступление войска из пылающих развалин южной части города на северную сторону, стяжали как всему черноморскому флоту, так и офицерам и солдатам крымской

    армии бессмертие в летописях военных. Нельзя не сказать так- же, что ошибки союзных полководцев не были ни маловажны, ни редки, и что всех их, даже и счастливого маршала Пелисье, ожидает в будущем строгий суд военной истории. На долю ее придется сказать со временем – позволительно ли было штур- мовать Севастополь в мае месяце, не достигнув сперва ни одно- го из предварительных результатов, необходимых для успеха приступа; не благоразумнее ли было бы заменить продолже- нием бомбардировки и второй приступ, стоивший обоим союз- ным войскам таких страшных потерь; наконец, простительно ли было неприятельским полководцам после падения южного Севастополя провести целый месяц в бездействии, имея в Ев- патории большое, совершенно бесполезное войско, тогда как самый нехитрый здравый смысл указывал им на Николаев, как на естественную цель немедленного похода.
    Не менее честна для России была борьба ее с врагами и в море Балтийском, под стенами Свеаборга, и в особенности в турецкой Азии и в водах Тихого океана. Падение Карса, этого оплота азиатских областей Турции, после продолжительной упорнейшей блокады, делающей особенную честь мужеству и безропотной дисциплине русского солдата, было событием громким в азиатской политике и, независимо от временной стратегической важности своей, надолго нанесло тяжкий удар английскому преобладанию в Средней Азии. Бедственный опыт вторжения в Мингрелию Омера-паши, кончившийся со- вершенным расстройством последней турецкой армии и дока- завший Европе, что владычество России в Грузии основано на прочных началах любви и приверженности к ней всего христи- анского народонаселения, довершил в этой части света успехи русского оружия и заставил Англию трепетать, на случай про- должения войны, за судьбу Эрзерума и англо-азиатской торгов- ли. Все эти события имели естественно немаловажное влияние на отношения Персии к России и Англии; дружественное рас- положение к нам шаха возрастало с каждым днем и побудило его, наконец, отправить в С.-Петербург чрезвычайное посоль- ство для окончательного скрепления взаимных уз. Английское
    влияние, уж с самого начала войны постепенно слабевшее в Тегеране, потерпело последний удар вследствие ссоры с пер- сидским правительством английского поверенного в делах, Муррея, подражавшего в Тегеране приемам сэра Стратфорда Редклиффа. Вспыльчивый Муррей принужден был оставить столицу шаха и удалиться в отдаленный пограничный город Персии, оставив полный простор в ней русскому влиянию. Наконец, взятие Герата, этой важнейшей станции сухопутно- го сообщения с северной Индией, афганским князем Юсуфом при деятельном участии в том персидского двора и объявление Юсуфа себя подручником Персии заключает картину постоян- ных неудач британской политики в Средней Азии в 1855 году. Они повторялись и в другой, самой дальней восточной области Азии, в устьях Амура и водах Тихого океана, где труднее все- го было бы России ожидать успеха по незначительности своих там средств и страшной отдаленности от средоточия государ- ственного управления. Но и там мужество и деятельная рас- порядительность главных действовавших лиц, вице-адмирала Путятина, генерала Завойки, генерал-губернатора Восточ- ной Сибири Н. Н. Муравьева и преосвященного Иннокентия успели, при обычном русском самоотвержении вверенных им войск, превозмочь все трудности, свято сохранить честь оте- чественного флага и упрочить навсегда за Россией существен- ные выгоды. Памятником им останутся навеки многообещаю- щие новые поселки наши на Амуре и заключенный адмиралом гр. Путятиным трактат с Японией, без сомнения, богатый по- следствиями для влияния нашего на Восточную Азию. Если внимательно проследить и разобрать все военные действия

    1855 года, то нельзя не признаться, что они представили весь- ма различные результаты для славы оружий французского и английского; еще и теперь существуют во всей своей силе все нелестные для последнего сравнения, вызванные уже первы- ми событиями предшествовавшей кампании. Военный дух французской нации и крепкая, могучая организация военных сил французских, основанная Наполеоном I и с тех пор преем- ственно развиваемая, как драгоценное наследие, всеми друг за

    другом следовавшими правительствами, особенно же семей- ством Орлеанским, с самого начала войны доставили француз- ской армии тот огромный нравственный перевес, который еще более, нежели перевес числительный, немедленно выдвинул Францию на первый план и сделался предметом постоянной, но бессильной зависти британского правительства и всей ан- глийской нации. День падения Малахова кургана был днем торжества французских легионов не над русскими войсками, в коих привыкли они в течение одиннадцатимесячной осады ви- деть достойных преемников героев бородинских, но над опо- зоренными своими британскими союзниками, и он омыл для них горькие воспоминания бедствий Франции под Ватерлоо.

    Эта унизительная роль, разыгранная английским вой- ском в хвосте французских легионов, отозвалась громовыми ударами в настроении общественного мнения и в политиче- ской конституции острова, уже давно привыкшего к преоб- ладающему голосу в делах Европы и к легким торжествам извилистой и всегда своекорыстной политики. Настал день горьких размышлений: зимой 1854–1855 года английская пу- блика с ужасом, уже более 40 лет ей незнакомым, узнала, что крымская армия ее уже не существует, что от всего блиста- тельного войска, при столь громких надеждах и похвальба отправлявшегося на Восток, остались одни незначительные кадры полков; что рядом с хорошо содержимым и исправным французским войском беспрестанно умирает от болезней и лишений цвет английских солдат, что конница лишилась всех лошадей своих, офицеры спешат покинуть полки и воз- вратиться в отечество, а рядовые толпами перебегают к не- приятелю, предпочитая неминуемой погибели позор дезер- тирства. Полуофициальный орган министерства, «Моrning post», должен был 25 февраля официально признаться, что в Крыму состоит под ружьем только 24 631 человек; «Times» ожесточенно и, как впоследствии оказалось, справедливо об- личал его во лжи, утверждая, что из 53 000 отправленного на Восток британского войска осталось действительно годных к службе не более 10 000 человек. Неуместная искренность

    газет в обсуждении явлений крымской кампании дошла, на- конец, до того, что грозная статья французского «Монитера», от 11 февраля, взялась напомнить им об опасности подобной полемики и признаний в военное время и настоятельно по- требовала большей скромности. Впечатление, произведенное этими грустными известиями на английский народ, как нель- зя лучше выражается недавними словами одной английской газеты: «Зима 1854–1855 года, – говорит она, – нескоро будет забыта англичанами. То было время страшных предзнамено- ваний, страданий невыразимых; народ предался самым силь- ным обвинениям, как бы каким сатурналиям... Всякий, кто только мог писать или говорить, самовольно облекал себя в звание члена комитета общественной безопасности; консти- туционное учение об ответственности министров было с полным ожесточением вызвано к жизни; всякий требовал не- медленного отправления комиссаров в крымскую армию, по- добно тому, как посылал их некогда французский революци- онный Конвент для освидетельствования армий Республики; мы увидели, наконец, истинную, совершенную революцию в домашнем управлении нашем; само правительство отправило таковых комиссаров в Крым для произведения следствия над нашими генералами...».

    Что можно прибавить к подобной картине?

    Среди этого страшного волнения общественного мнения министерские кризисы с неимоверной быстротой следовали один за другим, доставляя, впрочем, публике лишь частное удовлетворение. Первый толчок был дан знаменитым предло- жением г. Робока, требовавшего, чтобы нижняя палата наря- дила комиссию для исследования действительного состояния крымской армии и истины сыпавшихся со всех сторон обвине- ний. Несколькими днями позднее сэр Чарльз Непир на офици- альном обеде лорда-мэра лондонского осыпал бранью и сар- казмами лордов Адмиралтейства и громогласно вызывал их на объяснения в парламенте, требуя, в случае несправедливости его показаний, немедленного исключения своего из списка со- стоящих на службе адмиралов.

    Предложение Робока, благодаря враждебному настрое- нию общественного мнения, а отчасти и двусмысленному по- ведению лорда Джона Росселя, поспешившего изменить своим товарищам и выйти в отставку 25 января, накануне обсужде- ния возвещенного предложения, имело новый, дотоле небы- валый успех: оно прошло большинством 305 голосов против
    148. Лорд Абердин и товарищи его, выслушавши в полном смысле справедливый приговор над ними нации, сложили с себя власть и немедленно подали в отставку. Настало долго- временное, так сказать, междуправление. Тщетно обращалась королева к вождям главных партий – к лорду Ландсдоуну, к графу Дерби, испрашивая их советов и поручая составить но- вые управления. Партии, раздробившиеся до бесконечности, существовали уже только по имени, и Англия должна была с ужасом убедиться в несостоятельности своей старой пар- ламентской системы; лучшие люди Англии – и Баринг, один из первых лондонских банкиров, и Ленг, известный директор многих компаний железных дорог, – отказывались принять участие в управлении. За отсутствием политической партии, довольно сильной, чтобы твердой рукой взять кормило прав- ления, кинутого на произвол слепого случая, оно опять доста- лось в руки человека, несмотря на лета и аристократическое положение свое в обществе умевшего сохранить и развить в себе удивительную способность применять мнения и убежде- ния свои к изменчивым течениям народного произвола. Лорд Пальмерстон окончательно составил новое министерство или, лучше сказать, в качестве первенствующего министра остался во главе правления с прежними товарищами своими, за исклю- чением только троих. Лорд Россель назначен уполномоченным на венских конференциях; а для удовлетворения взволнован- ного общественного мнения две до тех пор разрозненные вет- ви военного управления, взаимная независимость коих была, конечно, одной из причин крымских неудач, поручены были ведомству лорда Панмюра, отныне сделавшегося уже в истин- ном смысле министром военных сил. Но общественное мнение не удовлетворялось еще такими незначительными уступками:
    временный представитель его, Робок, спешил возобновить предложение свое и просить нижнюю палату окончательно на- значить состав следственной комиссии, избрав в нее членов из среды своей. Не имея силы отклонить от правительства новую грозу и твердо решившись во что бы то ни стало сохранить за собой с такими усилиями приобретенное звание первенствую- щего министра, лорд Пальмерстон согласился теперь на пред- ложение, отвергнутое им за месяц, когда он еще был простым министром иностранных дел в кабинете лорда Абердина, и заранее согласился только с Робоком в выборе лиц, которые должны были составить комиссию. Не так думали пилисты4, немедленно поспешившие расстаться с первым министром, которых он заменил людьми совершенно незначительными. Лорд Джон Россель, в то время уже отсутствовавший, опять назначен министром: ему вручили управление колониями, но он также недолго оставался в этом столько уже раз подвергав- шемся преобразованиям министерстве и рассорился с ним в конец по случаю дипломатического поручения своего в Вене.

    Кроме дробности обмелевших и разбившихся на многие оттенки политических партий, эти беспрерывные колебания власти вызывались еще другим обстоятельством, тесно связан- ным со всей внутренней британской жизнью. Дело в том, что с изданием билля о реформе и с развитием промышленности, железных дорог и компаний, политическое влияние перешло совершенно из рук аристократии в руки среднего и даже, еще более, в руки второстепенного торгового класса. Этот класс с крайним нетерпением смотрел на старый порядок вещей, испещренный всякого рода привилегиями, которые в настоя- щей английской конституции лишают его, несмотря на много- численность и действительное могущество, всякого прямого влияния на дела, предоставляя ему вместо участия в нижней палате лишь право шумно выражать мнения на митингах. Яв- ление это не ускользнуло от взоров благородных лордов и в настоящую войну вызвало отчаянный вопль их, хотя, конечно, не навело их на истинную причину зла. Лорд Элленборо уже в мае месяце говорил в палате пэров5: «Я внимательно наблю-

    даю за ходом событий в нашем отечестве и убеждаюсь, что пред глазами нашими совершается великий и опасный пере- ворот в конституционном механизме. Было время, когда обще- ственным мнением руководили парламентские прения, когда, даже после кратковременного влияния агитаторов на народ, в промежутках парламентских заседаний собравшиеся палаты постоянно вновь успевали овладевать общим направлением умов. Боюсь сказать, но все это теперь уже изменилось. Я с ужасом вижу, что теперь общественное мнение образуется уже вне палат и извне на них напирает». Еще яснее выразился граф Дерби, обращаясь к тем же лордам, и притом с тем наи- вным сожалением об отжившем порядке вещей, которое может служить лучшим ручательством за откровенность замечаний.

    «До билля о реформе, – говорит он, – мы имели значительное число избирательных коллегий, находившихся под непосред- ственным контролем аристократических или богатых семей и обыкновенно называвшихся „гнилыми местечками”. Как бы ни были эти коллегии недостаточны в устройстве своем и противны духу конституции, они доставляли удобный и лег- кий вход в парламент людям молодым, еще не известным пу- блике и с ранних лет избравшим себе политическое поприще не столько из денежных выгод, сколько по своей врожденной склонности к этого рода занятиям. Билль о реформе закрыл эту постоянно растворенную дверь в парламент, и вдруг иссяк этот плодовитый рассадник государственных людей. Теперь большие города стали избирать людей, конечно, весьма спо- собных, но зато зрелых, сделавших себе уже имя на разных жизненных путях, – адвокатов, промышленников, погружен- ных в значительные дела... Из всего этого следует, что парла- мент заключает в себе теперь несравненно менее людей, вос- питанных и взращенных для политической профессии, чем их было до издания билля о реформе...».

    Весьма замечательно это наивное сожаление об отжив- ших злоупотреблениях в ту самую минуту, когда злоупотре- бления, еще сохранившиеся, ополчают против себя единодуш- ный протест всего народа; но оно изобличает вместе с тем и

    присутствие в ныне существующей системе парламентского представительства явных и несомненных недостатков, гро- зящих английской конституции действительной опасностью, если не будут они устранены новым полнейшим преобразо- ванием системы избирательства. Впрочем, вопрос об электо- ральной реформе еще не был поднят, и самое имя ее не было произнесено в 1855 году, хотя ей, без сомнения, суждено в скором времени сделаться существеннейшим вопросом вну- тренней британской политики. Зато общественное мнение, подстрекаемое ежедневными требованиями войны, стало еди- нодушно настаивать на необходимости преобразования всех частей управления, преобразования полного, безусловного. В мае месяце составилось, наподобие прежней кобденовской лиги, общество административной реформы и произвело сильное движение по всему королевству: пилисты соедини- лись с ториями6 и другими врагами министерства; протест коснулся всех злоупотреблений, – отсутствия централизации, продажности военных чинов, монополии должностей в руках аристократии, привилегий королевской гвардии, независимо- го положения главнокомандующего армией, награждающего офицеров помимо и вопреки военного министерства, наконец, даже самого состава палаты пэров. Ожидая исправления зла лишь от напряженного состояния, в коем война содержала все умы, общественное мнение настойчиво требовало продолже- ния ее, страшась, чтобы с восстановлением мира не заснуло правительство; и только впоследствии стало оно вновь прислу- шиваться к заглушенным дотоле голосам Кобдена и Брайта.

    Впрочем, это вмешательство общественного мнения в дела государственные было для Англии в высшей степени спа- сительно: раскрывая зло, оно с неподкупной откровенностью указывало вместе с тем и на лучшие способы врачевания, и до- ставило через то правительству средство ввести значительные улучшения в военном устройстве. Огромное усиление флота, преимущественно бомбардами и канонерскими лодками, дове- дение сухопутного войска до цифры, прежде в Англии никогда не слыханной, наконец, исправное и бодрое состояние крым-

    ской армии к весне 1855 года были прямыми и непосредствен- ными последствиями годового движения и еще раз явили свету выгоды свободного слова и развитого общественного мнения перед невежественным самодовольством коснения.

    Война, внезапно вызвавшая Европу к деятельности на новом, давно покинутом ею поприще, стоила ей страшных усилий и огромных вещественных пожертвований: ког- да довершится нынешний год и представлены будут всеми правительствами Европы отчеты за него, тогда финансовая статистика исчислит с совершенной точностью и определен- но скажет, чего стоило Европе разрушение севастопольских доков. Теперь можно представить уже несколько отрывочных данных, которых совокупность достаточна, чтоб обнаружить совершенную несоразмерность употребленных средств и до- стигнутых политических целей.

    Еще яснее сделается она тогда, когда, по обнародовании правительством нашим отчета за нынешний год кредитных учреждений, можно будет приблизительно указать на фи- нансовые последствия для нас настоящей воины, далеко не обременившей государственного нашего казначейства таким страшным долгом, в какой вовлечена Европа. Вот главные данные для определения финансового положения последней. В течение 1854 года война стоила Англии уже 16 милл. ф. ст.; бюджет за 1855 год определил содержание войска и флота в

    49 812 000 ф. ст., из которых 33 500 000 вызваны были исклю- чительно чрезвычайными военными издержками. Скажем, од- нако, к чести английских финансов, что эти страшные издерж- ки покуда повлекли за собой меньшие займы, чем во Франции; английское казначейство с начала войны до 1856 года удоволь- ствовалось займом в 16 000 000 ф. ст. и выпуском билетов каз- начейства в 7 000 000 ф. ст. И в возвышении налогов оно нашло для ведения войны такие средства, каких ни одно другое евро- пейское государство не в силах извлечь внезапно из этого ис- точника: кроме усиления подати на чай и сахар, одно удвоение прямой подати с доходов немедленно доставило правительству излишек годового дохода в 8 милл. ф. ст. и доказало, что усиле-

    ние до 10% этого справедливейшего и разумнейшего во всяком развитом обществе источника государственных доходов может доставить британскому правительству до 24 000 000 ф. ст. в год, т.е. около 2/5 всего государственного бюджета в мирное время. Нельзя не изумиться подобному развитию народного благосостояния! Император французов, по самому положению своему естественно менее скупой на займы, ввел лишь не- сколько незначительных налогов, из которых главный состоял в возвышении всех прямых податей еще на десять процентов, что должно доставить казначейству около 50 милл. фр. в год; чрезвычайные военные расходы удовлетворились во Франции почти исключительно тремя друг за другом последовавши- ми утвержденными займами в 250, 500 и 780 милл., из коих к

    1 января 1856 года французское правительство получило уже

    1,12 милл. фр. и, как видно из отчета министра финансов от

    15 января этого года, издержало уже на войну целый милли- ард в течение 1854 и 1855 годов. Из официальных сообщений, сделанных туринским законодательным палатам сардинскими министрами, следует, что война до нынешнего 1 января долж- на была обойтись Сардинии в 74,5 милл. фр., почему, кроме первоначального займа, сделанного у Франции и Англии в 50 милл., открыт еще второй заем в 30 милл. фр.…

    Наконец, и Турция недешево купила мнимое освобож- дение свое от иноземных влияний. Конечно, невозможно ис- числить всех страшных пожертвований, наложенных на нее войной и извлеченных из нее правительством турецким в виде разных натуральных повинностей и поборов, которых невы- носимая тягость для народа усиливалась еще неизбежным от- сутствием уравнения их и постоянными злоупотреблениями при взимании; но кроме этих всегда тощих и скудных средств, обыкновенно составляющих первую основу всех необразован- ных и мало развитых финансовых управлений, турецкое пра- вительство было вовлечено и в немалые расходы денежные. Из обнародованного им отчета видно, что с 27 мая 1853 года по 27 августа 1855 года, в течение 28 месяцев, одни чрезвычайные денежные издержки дошли до баснословной для Турции циф-

    ры в 11,2 милл. ф. ст. Издержки эти, кроме выпуска ассигнаций почти на 1,5 милл. ф. ст., удовлетворялись еще двумя займами, в 3 милл. ф. ст. в августе 1854 года и в 5 милл. ф. ст. в июне
    1855, из каких последний обеспечен ручательством Франции и Англии и, кроме того, в виде специального залога, египетской данью и таможенными доходам сирийскими и смирнскими.
    Если взять в соображение, что первоначальные сметы всегда и везде оказываются ниже действительных расходов, что, несмотря на заключение мира, чрезвычайные европей- ские вооружения не могут быть вдруг сокращены и переве- дены на мирную ногу и что обратная перевозка войск и сна- рядов из Крыма будет стоить огромных сумм: то можно уже теперь с достоверностью предположить, что совокупность этих последних расходов с 1 января 1856 года никак не может быть ниже половины всех военных издержек, предшествовав- ших этому дню и, согласно вышеприведенным официальным цифрам, простиравшихся до громадной суммы в 2,6 милл. фр. Таким образом, к 1857-му году одни чрезвычайные воен- ные издержки обойдутся Англии, Франции, Сардинии и Тур- ции в 4 миллиарда; не говоря о тех расходах, в которые самая обыкновенная осторожность должна была вовлечь Пруссию с Германским союзом, Швецию и Данию, и которые добро- вольно нажила себе Австрия своей двойственной политикой. Одна Пруссия, несмотря на благоразумную бережливость и примерное управление свое, издержала на чрезвычайные во- енные расходы, по исчислению «Газеты берлинской биржи», в течение 1854 года 4 135 000 талеров, а в течение 1855 года ежемесячно по 1 685 000 талеров.

    Спрашиваем у каждого беспристрастного человека в Европе: не слишком ли дорого куплено ценой этих веще- ственных пожертвований и всей пролитой человеческой кро- ви то временное преобладание западной политики в делах Турции, которое вовсе не естественно и вовсе не законно, а потому и не может долго продолжаться в нынешней мере своей, вопреки ничем не сокрушимому влиянию единоверия и вековых преданий? Спрашиваем также у каждого добро-

    совестного англичанина: неужели капитал в 75 милл. ф. ст. (47,5 милл. руб. сер.), издержанный одной Англией для вре- менной отсрочки неминуемой судьбы Турции, может когда- нибудь окупиться для нее успехами торговли ее в Леванте, особенно при неизбежном совместничестве промышленно- сти австрийской, когда и теперь, под влиянием самых бла- гоприятных обстоятельств для ввоза туда товаров взамен грубых произведений, потребляемых в Турции английскими войсками и флотом, ввоз этот, по словам английского же жур- нала «Экономист», в 1854 году не превзошел 8 119 000 ф. ст.? Не очевидно ли всякому, что капитал, однажды непроизводи- тельно поглощенный издержками военными, не успеет вновь составиться этим косвенным путем?
    Впрочем, отличительной чертой только что прожитой Европой эпохи кровопролитной брани может служить то об- стоятельство, что рядом и одновременно с этим страшным непроизводительным потреблением капиталов шло повсе- местно энергическое движение народов на поприще промыш- ленного преуспеяния. В Англии, водрузившей с 1846 года знамя свободной торговли и издавна сильной самодеятельно- стью общества на всех путях жизни, правительство не имело нужды в искусственном направлении народа на эту знакомую ему стезю, где он уже давно привык являться вожатым ев- ропейской гражданственности. В Пруссии и Северной Герма- нии дело также сделалось само собой, при содействии благо- разумной либеральной политики правительства в вопросах народной промышленности и под влиянием благоприятной для северогерманской торговли блокады русских прибалтий- ских портов, направившей весь транзит наших торговых от- ношений с Западной Европой через Пруссию и сопредельные с ней немецкие государства и сделавшейся для них источни- ком самых выгодных оборотов. Зато в Австрии и во Франции, вследствие особенных обстоятельств, сами правительства спешили стать во главе промышленного движения и тем со- общить ему усиленную жизнь, нечуждую, быть может, и не- которого лихорадочного характера.

    Во Франции такое направление общественной деятель- ности, без сомнения, в высшей степени соответствовало лич- ным выгодам Людовика Наполеона, для которого лучшим ру- чательством собственного владычества над Францией служит, конечно, всецелое, полное поглощение всех способностей и всей деятельности народа не одной войной, но и разнообраз- нейшими предприятиями промышленности и торговли. Ки- пящий труд в обширных мастерских, наполняющих предме- стья Парижа и Лиона, развитие земледелия, долженствующее по возможности противоборствовать чрезмерному притоку сельского народонаселения в столицу, учреждение огромных казенных работ в самом Париже для занятия праздных, всег- да готовых к волнению ремесленников, естественно должны были сделаться первой и главной заботой хитрого правителя. Эти небескорыстные заботы о развитии всякого рода про- мышленной деятельности находили себе отчасти оправдание и в постигшем Западную Европу, и в особенности Францию, голоде, непосредственно последовавшем за годом (также до- вольно скудным по урожаю хлебов), когда цены на муку дош- ли в Париже в конце августа месяца до 100 фр. и 25 сант. за куль в 157 килограммов (около 9,5 пудов), а к 1 декабря 1855 года возвысились даже до 111 фр.; когда «Монитер» должен был официально возвестить Франции необходимость ввоза извне, по крайней мере, 7 милл. гектометров (9 600 000 чет- вертей) в пополнение необходимого годового запаса для на- родного продовольствия, а самые умеренные и основательные из неофициальных газет французских показывали хлебный недостаток в полтора раза больший. Впрочем, кроме этих слу- чайных поводов и эгоистических расчетов действиями импе- ратора французов руководили также более обширные помыс- лы, почерпнутые им из внимательного изучения современных потребностей французского общества и ошибок предшество- вавших ему правлений. Соображаясь с добытыми уже значи- тельными успехами внутренней промышленности, настоя- тельно требовавшей более свободного ввоза всех предметов, необходимых для фабричной разработки и отселе в свободном

    соперничестве других народов долженствовавшей найти себе полезное поощрение, Людовик Наполеон спешил отменить обветшалую охранительную политику, нажившую столько врагов Орлеанскому дому. Переход правительства к новому воззрению и новой системе был, так сказать, торжественно возвещен официальной газетой, поместившею в июле месяце в столбцах своих длинную статью, доставленную из Министер- ства торговли, где подробно исчислялись все разнообразные выгоды, извлеченные Англией из экономического переворота сэра Р. Пиля. Вскоре новые начала стали получать и практи- ческое приложение: несколько одно за другим последовавших постановлений значительно понизили привозные пошлины с чугуна, разных сортов железа и стали, всяких паровых машин, железных инструментов и орудий, с шерсти, с поташного ги- дрохлората и смолистых веществ, изменили сами основания раскладки многих из этих пошлин; наконец, в виде времен- ной меры, допустили беспошлинный привоз во Францию всех предметов, необходимых для корабельной постройки, и раз- решили саму покупку готовых судов за границей, с платой в казну только десятипроцентной пошлины со стоимости. В то же самое время счастливое подражание первой Всемирной лондонской выставке собирало в Париже все чудеса современ- ной промышленности, в течение 198 дней ежедневно созывая в стены роскошных палат своих средним числом около 23 000 частью любопытных, частью праздных зрителей*.

    В Австрии, где с первых годов настоящего столетия не- однократно повторявшееся государственное банкротство сделалось явлением как бы естественным и должным, все меры, предпринятые правительством для возбуждения успе- хов народной промышленности, естественно должны были клониться главным образом к возможному улучшению этого бедственного порядка вещей, а потому и носить на себе отпе- чаток постоянной, преимущественной заботы о финансовой

    прибыли казны. Трудно решить, соответствует ли силам одно-

    * Известно, что лондонская выставка в течении своего 165-дневного суще-

    ствования имела средним числом ежедневно 36 000 посетителей.

    го человека, как бы ни был он даровит, многосложная задача, павшая на долю нового министра финансов, г. Брука, успеет ли он восстановить жизненные силы в отживающем организме и спасти государство от окончательной несостоятельности, под- готовленной полувековыми систематическими ошибками и лишь посредством сверхъестественных усилий со дня на день доныне отсрочиваемой. Как бы то ни было, беспристрастному наблюдателю нельзя смотреть без истинного уважения на бла- городную личность человека, посвятившего отечеству своему обширные способности и неутомимый труд и не отчаявшегося в будущности родной земли своей, невзирая на все видимые признаки ее упадка. Коротко знакомый с потребностями об- ластей турецких, он прежде всего приложил все заботы свои к поощрению и усилению деятельности торгового общества Ллойда и к открытию ему обширного поприща на богатом рынке Балканского полуострова и малоазиатского прибере- жья. С другой стороны, обращено внимание на приведение таможенных тарифов в ближайшее соотношение с северогер- манскими и утверждено, по образу парижского «Кредит Мо- билер», на 90 лет императорское австрийское привилегирован- ное учреждение для торговли и промышленности с капиталом во 100 милл. гульденов (65 милл. руб. сер.) звонкой монетой, основанное банкирами Ротшильдом и Леммелем в соединении со знатнейшими австрийскими дворянскими домами. Учреж- дение это возымело немедленно полный успех и во всех отно- шениях обещает венскому рынку блистательнейшие выгоды. Для пополнения всепожирающего дефицита финансов, для расплаты с Венским банком и возможного утоления монетного кризиса Брук должен был прибегнуть к самым решительным мерам и принести в жертву все малодоходные имущества госу- дарственные. Сперва он продал компании франко-австрийских банкиров за 200 милл. фр. всю сеть австрийских железных до- рог в 1100 верст, из коих 900 верст уже открыто для проезда, с Богемскими угольными копями, медными рудниками, казен- ными железными заводами и 110 000 дес. земли и лесов, при- чем казна обеспечила покупщикам 5% чистого дохода. Далее
    он вступил в торг с другой компанией для продажи ей сети железных дорог в северной Италии; а Венскому банку в по- гашение должных ему австрийским правительством 155 милл. гульденов передал в собственность разные государственные имущества на сумму 156 485 000 гульденов. Наконец, и осталь- ные таковые имущества также назначены в распродажу. Про- свещенный министр хорошо понял, что мертвые во владении правительства капиталы немедленно оживут и сделаются про- изводительными в руках частных лиц, что таким образом с народным благосостоянием значительно усилятся косвенные источники государственных доходов, а выгоды казны против прежде поступавшего в нее ничтожного дохода с недвижимых имуществ, по крайней мере, учетверятся сбережением процен- тов на необходимые новые займы*.

    Дóлжно сказать, однако, что до сих пор Брук далеко не успел еще вполне совладать со сверхъестественными трудно- стями финансового положения Австрии и победить грозный фатум, наследованный им от своих предшественников. Из по- следнего отчета его видно, что в совершившемся обыкновен- ном бюджете 1855 года новый дефицит в 138 899 297 гульденов опять последовал за дефицитом 1854 года, достигавшем еще высшей цифры; он главным образом вызван был огромными чрезвычайными издержками Австрии на войско, дошедшими в прошедшем году до 101 721 117 гульденов и был покрыт до- ходами случайными. Наконец, государственный утвержден- ный долг также возрос в 1855 году на 243 527 490 гульденов, по случаю изъятия из обращения большого количества бумаж- ных знаков. Вследствие всех этих обстоятельств австрийские фонды не пользуются благоприятным курсом на европейских биржах: к 1 января нынешнего года австрийский пятипроцент- ный национальный займ стоил в Вене 7612/ ; а металлические:

    пятипроцентный – 737/ , 41/ -процентный – 641/ ; на гамбургской

    8 2 4

    * Это новое направление, данное австрийским финансам, исполнено та- кого живого интереса, а история и развития так любопытна и важна, что мы постараемся в одной из следующих книг «Русской беседы» представить более подробный очерк того и другого.

    бирже ценились они еще гораздо ниже. Даже теперь, в по- ловине апреля, устранение страшной для Австрии опасности военной грозы не в силах было поднять их выше 8913/ , 861/ ,

    16 16

    771/ . Любопытно сравнить с этими данными курс государ-
    ственных 41/ -процентных облигаций прусских, с самого на-
    чала года твердо стоящий свыше ста, между 1001/ , и 1003/ .

    4 4

    Очевидно, что общественный кредит австрийский, даже при
    благоприятнейших для него обстоятельствах, относится к прусскому, как 771/ к 1003/ .

    2 4

    Между тем как государства европейские, таким образом,
    наперерыв друг перед другом старались развивать свои вну- тренние сокровеннейшие силы, одряхлевшая и чуждая в се- мье их империя Оттоманская, со своей стороны, подчинялась тому же всеобщему движению, но не вследствие собственного развития, а из-под гнета внешней необходимости, под строгой указкой грозных и, в сущности, мало сочувствующих ей по- кровителей. Трудно решить, до какой именно степени дове- ряли в начале войны западные державы возможности искус- ственного возрождения мусульманского Царьграда, которого неисцелимая порча и естественная близость к разложению не могли, конечно, ускользнуть от наблюдения людей, близко знакомых со всем турецким бытом, каков, например, англий- ский посланник, сэр Стратфорд Редклифф. Как бы то ни было, но они пытались достигнуть этой цели. Они хотели, с одной стороны, посредством разных вещественных преобразований снабдить Турцию теми внешними средствами и орудиями, которые казались им необходимыми для самостоятельного ее противодействия возможным в будущем притязаниям Рос- сии; с другой, – старались отвлечь от последней сердца гре- ческих и славянских ее единоверцев на Востоке, манили их к себе льстивыми обещаниями, старались доказать им, что они от одного вмешательства западных держав могут получить свободу и законное обеспечение; наконец, они действительно успели исторгнуть для них от бессильного турецкого прави- тельства положительное на бумаге признание их гражданской полноправности. Материальные приобретения Европы в Тур-
    ции несомненны: европейские компании допущены на свобод- ное состязание в учреждении на турецкой почве дорог, банков и других промышленных предприятий; задумывают связать Константинополь железными дорогами с Сербией и Европой, и решено провести во все направления телеграфы подземные и подводные; утверждена компания и открыта подписка на давно желанное прорытие Суэцкого перешейка и устройство прямого водного сообщения между Европой и полуденной Азией. Наконец, Совет из верховного визиря, министра ино- странных дел и представителей Франции, Англии и Австрии, возвестив предварительно свободу всем невольникам, решил, что Порта принимает меры (в 23 статьях) для преобразования внутренних отношений политических и гражданских: объяв- лена свобода вероисповеданий всех ее подданных, христиане допускаются к службе военной и гражданской и в свидетели в турецком суде, иностранцам дано право на приобретение по- земельной собственности в Турции, и пр. и пр.
    Замечательно, однако, что по мере того, как изнеможен- ная Порта соглашалась на эти пожертвования и торжественно возвещала своими «хатами» все эти добытые западным влия- нием улучшения, преобразования и благодетельные для хри- стиан постановления, тот же Запад и все лучшие его газеты, в особенности английские, так долго прославлявшие турецкое возрождение, постепенно меняли тон свой, раскрывали глаза свои на дело и более и более удостоверялись в окончательной несостоятельности турецкого мира. Нам невозможно не со- гласиться с ними в этом явном, осязательном деле, которого война не изменила, которое также несомненно и теперь, как было верно и несомненно до начала последней войны. Турция, где глава правоверных в полузападном наряде скитается по балам европейских дипломатов; Турция, охраняемая сброд- ным войском англо-турецкого контингента под начальством английских офицеров, безусловно подчиненная велениям пяти или шести иноземных посланников, покрытая сетью не- понятного ей устройства железных дорог и телеграфов; Тур- ция, в которой не существует ни семейства, ни гражданской
    свободы, ни самого понятия о гражданстве, ни обществен- ной нравственности, где многоженство и личное невольни- чество составляют коренные основы частной жизни, где ис- чез, наконец, и религиозный фанатизм, единственное живое начало мусульманского государства, – Турция является нам безжизненным трупом, разукрашенным в блестящие наряды прихотливой волей погребальных распорядителей, домом без хозяина, плодоносной нивой без оратая. Что же касается до христианских подданных Порты, то разрозненные ныне стада православных греков и славян всегда вновь опознают голос своего природного пастыря, лишь бы тот не забыл их, и всегда сумеют отличить любовную руку, триста лет питав- шую их сладостными надеждами, от хищной руки наследни- ков Балдуина и латинских крестоносцев.

    Среди этого неблагодарного хозяйничанья во внутрен- них делах Турции союзные державы не забывали и других второстепенных государств и поочередно обращались ко всем, принуждая их к союзу с собой против одинокого врага своего. После тщетных попыток получить какое-либо действительное пособие от Испании, изнеможенной внутренними раздорами и упадком государственных финансов и почти вовсе лишившей- ся своей армии, они должны были обратиться к двум государ- ствам скандинавским, тесный сорокалетний союз с Россией которых очень давно возбуждает неудовольствие Англии. За- падные державы рассчитывали, что на ход переговоров будет иметь влияние падение южного Севастополя, и поручили ве- сти их Канроберу, прибывшему сперва в Стокгольм 4 октября. Впрочем, успех оказался не вполне удовлетворителен. Дания, куда отправился французский генерал по окончании дел в Стокгольме, твердо помнила бедствия, претерпленные ею от Англии в начале нынешнего века, и спасительную помощь, не- давно поданную ей русским двором против притязаний франк- фуртского Национального Собрания, тогда, когда она всеми была оставлена; к тому же, исключительно занятая важным вопросом о зундских пошлинах8, а еще более вопросами вну- тренней политики (стремлениями правительства к централи-

    зации государственного управления, противодействием тому местных сеймов и приходившим к концу судом над королев- скими министрами), она решительно отказалась выйти из при- нятого ею с самого начала положения строжайшего нейтрали- тета. На это решение датского правительства, конечно, немало должна была подействовать известность неминуемого в бу- дущем влияния России на датское престолонаследование. Но, во всяком случае, невозможно не отдать вполне заслуженной чести твердости и благоразумному мужеству короля, умевше- го презреть все возможные новые опасности от британского вероломства. Швеция была уступчивее, но и она не вышла по- куда из пределов строгой осторожности: 20 ноября подписа- ла она трактат с Францией и Англией, которым обязалась не уступать России ни малейшей части своих владений, а союз- ные державы обещали ей вооруженную помощь свою в случае предъявления Россией требований или прав своих на какую бы то ни было часть шведских владений. Излишне говорить, что опасения эти были основаны на чистейшем вымысле. Впро- чем, предусмотрительное шведское правительство спешило вместе с тем циркулярной депешей от 18 декабря сообщать всем посланникам своим при иностранных дворах объяснение насчет побуждений, руководивших им при сем, где выражения недоброжелательства к России искусно сочетались с обещани- ем продолжения нейтралитета и уверениями, что новый союз есть лишь оборонительный и имеет исключительно ввиду одну безопасность Швеции от внешних притязаний.

    Между тем Североамериканские Штаты продолжали со- блюдать и даже громко вновь заявляли политические предания свои о невмешательстве в дела Старого Света и о невнимании к вопросам европейского равновесия. Всего резче была вновь выражена ими эта теория в том, что они отказались признать за Данией право на сбор зундских пошлин с американских судов. Американский министр иностранных дел, выражая в депеше своей от 3 ноября отказ президента принять участие в предлагавшемся европейском конгрессе для решения вопро- са об этих пошлинах, говорит: «Правительство Соединенных

    Штатов никогда не согласится на это притязание Старого Све- та пользоваться его влиянием для поддержания своего соб- ственного политического равновесия... Мы не будем здесь раз- бирать, полезна ли и благоразумна ли эта теория равновесия в приложении своем к семье европейских государств; но пра- вительство Соединенных Штатов довольно долго наблюдало действия ее, чтобы ни под каким видом не дать себя вовлечь в круг ее деятельности. Таково издавна любимое основное на- чало нашей политики, от которого президент ни в каком слу- чае не отступит…» Соединенные Штаты и в настоящей борьбе России с Англией и Францией остались верны политическому воззрению своему, чему, конечно, немало способствовали и заботы внутренней политики – близость срока для избрания вновь президента Штатов и борьба аболиционистов с привер- женцами невольничества. Невзирая на всеобщее сочувствие североамериканского мира к нашему отечеству, единствен- ному из государств Европы, представляющему по юному и могущественному развитию своему несомненную аналогию с его собственным развитием; невзирая на осязательные вы- годы вмешательства в войну, отвлекшую все живые силы Ан- глии на восток, Америка не вступила в состязание и упустила благоприятный случай вырвать морское владычество из рук прежней своей метрополии. В этом случае правительство аме- риканское, так безусловно и рабски последовавшее дипломати- ческому преданию своей страны, подчинилось какому-то как бы внешнему, лишенному жизни политическому формализму, какого не привыкли мы до сих пор видеть в американской по- литике и которое решительно чуждо ее внутреннему духу и разумному свойству. Оно неясно сознавало ошибку свою и не прочь было вступить в ссору с Англией по поводу какого- нибудь частного американского вопроса, – вопроса о вербовке рекрут в Штатах или вопроса о центральной Америке. Но на этой почве уклончивая при случае Англия тщательно избегала решительного столкновения, всячески старалась отделываться от прямой ответственности за своих агентов и с видимой готов- ностью исчисляла средства к мирному соглашению; тут, перед
    очевидной опасностью, умела смириться британская гордость. Даже и теперь, когда прошли для нее дни тревожной борьбы с Россией, она охотно уступит опасной американской настойчи- вости, и потому можно с достоверностью предположить, что несмотря на обоюдные военные угрозы, на этот раз война едва ли возгорится. Но для Америки урок без сомнения не будет по- терян, и она, конечно, вскоре сознает, что мало для государства иметь естественных себе союзников между другими народа- ми, но что дóлжно уметь ценить их сочувствие, не отталкивать их от себя и в черный день дóлжно уметь подать им руку по- мощи... Нельзя не заметить при этом, что цветущее состояние финансов в Североамериканских Штатах дает им полное право на участие в делах не одной Америки, но и всего света, и право на почетнейшее место в семье первостепенных государств, из которой выделиться они, без сомнения, не могут. Из последне- го официального послания президента к палатам видно, что в течение уже нескольких лет государственные доходы Штатов постоянно и значительно превышают расходы, оставляя еже- годно в государственном казначействе огромный излишек или остаток, употребляемый на погашение и без того ничтожного государственного долга, не превышающего 200 милл. фр. Та- кой долг в скором времени, без сомнения, будет вовсе погашен. Ежегодный излишек доходов в 1852–1855 простирался до 73,

    80, 100 и, наконец, до 150 милл. и заставил даже правитель- ство Штатов стараться изыскивать средства к выгоднейшему для народа сокращению государственных доходов. Удобней- шим к тому путем признало оно значительное уменьшение таможенных пошлин, составляющих около 85% всего государ- ственного дохода. Этим путем президент и его министр фи- нансов, г. Гутри, хотят поощрить народную промышленность, удешевив сырые произведения, получающие на американских фабриках дальнейшую обработку, и в то же время допустив на американские рынки с умеренной пошлиной те европейские мануфактурные изделия, кои уже не представляют предмета опасного соперничества для американских производителей. Согласно этому предположению, все вышесказанные сырые

    произведения должны быть впускаемы в Североамериканские Штаты беспошлинно; железо, сталь, сахар, вино и все изделия шелковые, льняные, бумажные и пеньковые, за исключением немногих изъятий, должны быть обложены пошлиною от 25 до 30% их стоимости; наконец, на все прочие товары, не во- шедшие ни в один из этих разрядов, предполагается наложить привозную пошлину от 15% до 20%.
    В таком положении находились дела Европы, когда запо- здалая Кинбурнская экспедиция вновь доказала союзникам не- возможность для них действовать иначе, как у самого морского прибрежья, а взятие Карса дало России решительный перевес в Малой Азии и в азиатской политике.
    Последнее событие весьма различно подействовало на общественное мнение и газетный мир в Англии и во Франции. До сих пор памятны нам (да и теперь они еще не умолкли) про- клятия и обвинения, посыпавшиеся впервой на беспечность министерства и сэра Стратфорда Редклиффа; французы же с трудом скрывали свою радость, несмотря на хранение, нало- женное на уста их политическим союзом с англичанами и стро- гой дисциплиной Людовика Наполеона. Как бы то ни было, но отселе замечаем мы в последнем значительное отклонение от прежнего его политического пути. Очевидно, в мыслях его об- щие обеим державам дела были уже достигнуты, и начиналось разногласие видов и побуждений, которое могло быть скры- то на время, но рано или поздно должно было обнаружиться. Переход императора от старой политики к новой, долженство- вавшей принести с собой мир и, без сомнения, новое распреде- ление элементов европейского равновесия, совершен был им с той благоразумной осторожностью и неподражаемой скрытно- стью, которая до сих пор отличала все важнейшие его решения. Первые признаки изменившихся намерений императора мож- но открыть в двусмысленной речи, произнесенной им 15 ноя- бря при закрытии парижской Всемирной выставки, где, обра- щаясь к собравшимся там промышленникам всех народов, он прославлял благодеяния мира, косвенно сетовал о продолжи- тельности войны, взывал к общественному мнению Европы и
    торжественно приглашал все нейтральные народы, если хотят они мира, решительно объявить себя за Францию или против нее: «Ибо, – говорил он, – среди великой европейской распри равнодушие есть худой расчет, а молчание есть ошибка...». Это искусное и рассчитанное сочетание угроз и мирных обещаний, в то время не вполне еще понятое, не осталось, конечно, без дей- ствия на многие нерешительные умы, особенно в германском мире. За этим следовала знаменитая брошюра о необходимо- сти европейского конгресса, появившаяся 20 декабря в Париже и уже заведомо носившая полуофициальную печать, где рядом с утверждением непоколебимости англо-французского союза ясно указано было разногласие целей обеих политик и настоя- тельно требовалось умиротворение Европы. Рядом с этими косвенными выражениями мирного настроения французского императора завязывались вновь и шли решительные перего- воры о том же предмете между Австрией и Россией, и даже передавались, кажется, русскому двору некоторые особенные, прямые сообщения от императора французов через посредство саксонского поверенного в делах в Париже, г. Зеебаха, в конце декабря месяца приезжавшего в С.-Петербург. Официальные документы, касающиеся всех сих событий, еще не изданы пра- вительством, а потому преждевременно было бы, на основа- нии одних показаний газет и журналов иностранных, входить в подробное их изложение. Мы представим лишь подлинные слова журнала «Санкт-Петербург», заключающие в себе крат- кое обозначение существеннейших сторон переговоров.

    «Общественное внимание Европы было сильно воз- буждено известием, что императорскому с.-петербургскому кабинету были сделаны через посредство венского кабинета мирные предложения, в которых союзные державы услови- лись с Австрией».

    «Императорский российский кабинет уже сделал со сво-

    ей стороны первый шаг к примирению, объявив в депеше от

    11 (23) декабря, напечатанной во всех иностранных журна- лах, о тех уступках, какие он расположен сделать для дости- жения мира».

    «Эти двойственные попытки с той и другой стороны доказывали обоюдное намерение воспользоваться прекраще- нием, вследствие дурной погоды, неприязненных действий и удовлетворить всеобщей, всюду проявляющейся потребности в скором заключении мира».
    «В депеше, упомянутой выше, российское император- ское правительство допускает основанием переговоров четыре пункта обеспечений, принятые на венских конференциях, и только относительно третьего пункта, который один повел к прекращению переговоров, предложило решение, разнствую- щее более по форме, нежели по сущности, от того, какого в то время желали союзные державы».
    «Переданные теперь австрийским правительством предло- жения истекают из того же основного начала, то есть нейтра- лизации Черного моря посредством прямого между Россией и Портой трактата, которым, с общего согласия этих держав, будет определено число военных судов, какое оба государства, владе- ющие берегами Черного моря, предоставят себе содержать для безопасности своих берегов. Эти предложения существенно от- личаются от объявленных в депеше 11 (23) декабря только пред- положенным округлением границ межу Молдавией и Бессараби- ей взамен пунктов, занятых неприятелем на русской земле».

    «Здесь не место рассматривать, более ли в этих пред- ложениях, нежели в объявленных императорским правитель- ством, соединяется условий, необходимых для упрочения спокойствия на Востоке и безопасности Европы. Достаточно сказать, что на деле во многих основаниях мира уже суще- ствует соглашение».

    «По причине этого соглашения, вследствие желаний, изъявляемых всей Европой, ввиду коалиции, которой разме- ры клонились к большему распространению, и пожертвова- ний, какие в случае продолжения войны Россия должна была бы принести, императорское российское правительство соч- ло нужным не отдалять прениями второстепенной важности дела примирения, которого успех согласуется с его собствен- ными желаниями».

    «Итак, императорское российское правительство согла- силось принять предложения, переданные австрийским пра- вительством, за предварительный проект для открытия пере- говоров о мире».
    Наконец, Высочайший манифест, последовавший от
    19 марта, окончательно возвестил России мирный исход со- бравшегося в Париже конгресса. Самые условия мира, не- известные до окончательной ратификации трактата всеми державами, вероятно, уже будут объявлены во всеобщее све- дение, когда эти строки появятся в печати. Выражения им- ператорского манифеста, без сомнения, памятны каждому, и потому мы не станем приводить его во всей его полноте. Но не можем не вспомнить с чувствами искреннейшей радости последних слов его, представляющих для нашего отечества столько прекрасных и несомненных залогов счастливого раз- вития. Да будут они лучшим напутствием для Русского мира на новую указуемую ему от Государя дорогу, где ожидают его гражданское просвещение, обеспеченный свободный труд и благословения Веры Православной.

    Протоколы Парижского конгресса1

    Весь политический интерес первой трети текущего года, без сомнения, сосредоточивается в одном главном явлении, в Парижском конгрессе и обнародованных его протоколах; тем любопытнее для наблюдателя вглядеться в это явление при- стальнее и изучить, так сказать, живую физиономию конгрес- са, где естественно должны были отразиться последние судо- рожные движения утихающей борьбы и первые, еще неясные следы новой жизни, нового развития; ибо естественно, что после сильного, едва прожитого Европой сотрясения бессиль- ны были мгновенно возвратиться к нормальному положению своему все разнообразные элементы, из которых слагается

    ее политическое тело, и переходная минута от ожесточенной борьбы к спокойствию, несмотря на всю обычную скрытность дипломатии, не могла не изобличить, хотя слегка, существен- ных черт грядущего жизненного строя.

    С той самой минуты, как наступила полная уверенность в возобновлении мирных переговоров, уже было решено созвать полномочных всех держав в Париже. На это избрание француз- ской столицы местом совещаний естественно указывали как взаимные отношения воевавших держав, так в особенности и личные соображения императора французов. Верный давне- му убеждению своему в важности в деле правления внешней обстановки и эффекта, всегда готовый потешить парижскую чернь видом внешнего великолепия, уже поочередно вывед- ши перед нею в предшествовавшем году верных своих союз- ников – королеву английскую и сардинского короля, Людовик Наполеон не мог, конечно, отказать себе в удовольствии вос- пользоваться этим случаем, чтобы внешним, наглядным для всех образом перенести средоточие дипломатической жизни из Вены в Париж, соответственно тому, как и самое полити- ческое влияние уже действительно в то время перешло с ти- хоструйного Дуная на заподозренные некогда всей Европой берега Сены. Парижский съезд полномочных заранее облечен на звание не простой уже конференции, а настоящего конгрес- са, в который беспрепятственно могли быть внесены на обсуж- дение все вопросы, более или менее близко касавшиеся евро- пейского равновесия; и французские газеты заранее спешили сравнить его по значению и важности с пресловутым конгрес- сом Венским, так долго остававшимся краеугольным камнем всей европейской политики, покуда наконец и его не постиг- ла общая участь всего человеческого – участь одряхления и обращения в историческую древность. Между тем нет ника- кого сомнения, что Парижский конгресс, ни по положению договаривавшихся сторон, ни по минуте появления своего в политическом мире, не представляет с Венским ни малейшей аналогии. В самом деле, Венскому конгрессу суждено было за- вершить и увенчать всеобщим миром целый ряд войн, первым

    источником которых была французская революция, и которых отличительным характером постоянно оставалось это рево- люционное направление, низвержение повсюду старого по- рядка вещей и замещение его новым, как в области политики, так и в области жизни гражданской. В распоряжение мужей Венского конгресса досталось богатое наследие первого На- полеона и некоторых оставшихся ему верными союзников, и обломки старого, ему самому предшествовавшего политиче- ского устройства Европы; здесь было чем наделить и насытить всех, алкавших корыстолюбцев и если не окончательно, то по крайней мере надолго успокоить их тревожные позывы. Рас- порядившись наличным наследием, Венскому конгрессу оста- валось только изобрести и привести в действие совокупность мер для погашения во всей Европе возможных вспышек ре- волюционного духа. С другой стороны, он явился решателем судеб Европы в минуту совершенного истощения веществен- ных сил всех государств ее, и притом не только материковых, но даже и самой Англии, которой один последний год слав- ной борьбы с Наполеоном стоил так же дорого, как все про- должение нынешней войны ее с Россией, невзирая на страш- ные и здесь употребленные ею напряжения сил; низверженная же с высоты своей Франция лежала у ног Европы безгласной свидетельницей собственного позора, одному великодушию императора Александра одолженная сохранением границ, близких к пределам прежнего французского королевства. При таких условиях нетрудно было всех согласить и умиротворить. Очевидно, не таково было положение конгресса Парижского, призванного прекратить первую значительную войну, возго- ревшуюся после глубокой сорокалетней тишины, обильной промышленным развитием, утвердить более или менее проч- ное перемирие между государствами, равноцветущими силой, и народами, едва еще выучившимися друг друга ненавидеть, разрешить в восточном мире, с сохранением по крайней мере внешности филантропического чувства, политические во- просы, уже 25 лет со дня на день откладывавшиеся европей- ской дипломатией, но все неисчислимые трудности которых

    еще в первый раз теперь осязательно для всех обнаружились. Все эти неизбежные препятствия к прочному успеху вызвали уже в стенах самого английского парламента невольное сбли- жение Парижского конгресса со знаменитыми Амьенскими конференциями2. Как бы то ни было, первая ближайшая цель конгресса, открывшегося 13 (25) февраля, умирение России с западноевропейскими государствами и Турцией, была весьма быстро достигнута предварительными переговорами, съехав- шимися уполномоченными, при посредничестве Австрии. Уже были давно установлены главные основания будущего мира в отношении к России; а русские уполномоченные, строго дер- жась однажды принятых оснований, в третьем же заседании отказались от всякого изменения хода переговоров по случаю взятия Карса, весть о котором, как известно, пришла в Европу уже после предъявления Австрией своих решительных мир- ных предложений. Излишне было бы повторять здесь всем из- вестные, ныне окончательные, условия мирного соглашения; достаточно будет только сказать, что уступчивостью своей в вопросах о Карсе и об Аландских островах уполномоченные наши успели достигнуть менее невыгодной для России новой границы в Бессарабии. Даже граф Валевский, от имени Фран- ции председательствовавший на съезде, должен был засвиде- тельствовать пред конгрессом о миролюбивой готовности их на всякое соглашение.

    Шести заседаний достаточно было для полного удосто- верения во взаимном расположении всех воевавших держав, так что на седьмом заседании, 10 марта, уже было решено при- гласить и Пруссию к принятию принадлежавшего ей в них по праву участия. Затем, после окончательного установления бук- вы самого договора и материального изготовления единствен- ным письмоводителем конгресса, г. Бенедетти, всех многочис- ленных актов мирного договора, трактат был подписан всеми уполномоченными в торжественном девятнадцатом заседании конгресса, 30 марта.

    Все заседания эти были покрыты непроницаемой тайной для публики и даже для наиболее посвященных в политиче-

    ские дела газетных редакций. Даже и теперь, когда все умы уже успокоились и парижские переговоры перешли в область истории, тайна эта еще не совсем раскрыта, и парламентские прения далеко еще не исчерпали и не разгласили всего их по- литического и анекдотического содержания. Изданные же про- токолы заседаний, как слышно, подверглись предварительной очистительной работе, по возможности изгладившей следы несомненных жарких прений и непримиримых разногласий. Впрочем, внимательно перечитывая протоколы, предшество- вавшие 30 марта, мы уже и в них невольно останавливаемся на некоторых знаменательных особенностях. Отрадно видеть, что и здесь опять так же, как и в Вене, русские уполномочен- ные первые из всех потребовали, во втором же заседании кон- гресса, формального обеспечения самим договором судьбы христиан, поселенных в турецкой империи, основываясь на

    4-м пункте тех самых мирных предложений, которые были предъявлены России австрийским правительством. Это тре- бование возбудило в 11-м заседании конгресса протест лорда Каули, спешившего объявить, что и другие христианские го- сударства не менее России заботятся о восточных христианах. Между тем очевидно, что, не говоря о числительном превос- ходстве православных единоверцев наших на Востоке, уже и то обстоятельство естественно должно было возбудить более горячее к ним сочувствие наших уполномоченных в Париже, что настоящим договором уничтожены все предшествующие наши соглашения об этом предмете с Портой и известным хатти-гумаюном3, отменены некоторые политические преи- мущества греческой церкви, тогда как частные капитуляции с Турцией западных государств не отменены формально, как видно из четырнадцатого протокола. В этом заседании, на за- мечания старшего турецкого полномочного, искусно восполь- зовавшегося возникшими жалобами на неизбежные для тор- говли стеснения от бесчисленного множества разнообразных частных капитуляций, чтобы намекнуть на возможность их уничтожения (через что турецкое правительство освободи- лось бы от всяких внешних препятствий к исполнению своих

    благих намерений) барон Буркеней отвечал, что, без сомнения, желательно было бы, согласив выгоды всех сторон, изыскать средства к отмене этих капитуляций, отчасти, к сожалению, ограничивающих власть Порты, но что необходимо прежде всего соразмерить эти средства с преобразованиями, которые введет Турция в управлении своем, так, чтобы согласить до- бытые капитуляциями для чужестранцев необходимые обе- спечения с теми выгодами, которые для них возникнут из но- вых законодательных мер самой Порты.
    Точно так же русские уполномоченные первые напомнили о необходимости посвятить особенную статью договора обе- спечению политической самобытности Сербии. Когда дошла речь до двух княжеств Придунайских, Молдавии и Валахии, тогда возникло явное несогласие всех участников конгресса со своекорыстными видами Турции и Австрии. Представители Англии, Франции и Сардинии единогласно требовали слития обоих княжеств воедино, сообразно пользе и желаниям самих валахов и молдаван. Основываясь на тех же соображениях, предложение это поддерживал и граф Орлов; но граф Буль и Али-паша решительно отказались от подобного преобразо- вания, и двухдневное совещание не могло убедить их в его пользе. Очевидно и Турции, и Австрии приятнее в будущем иметь по-прежнему дело со слабыми управлениями отдельных областей, чем с правительством одного довольно сильного, со- средоточенного и географически округленного государства, исключительно владеющего ключами дунайских вод. Встре- тив такое решительное сопротивление, но немало, впрочем, напугав австрийских дипломатов, конгресс отложил оконча- тельное решение этого вопроса до того времени, когда офи- циально огласится общественное мнение в самих княжествах. После нескончаемых прений решено отправить в Бухарест комиссию, составленную из поверенных европейских держав, к которым должен там присоединиться и турецкий комиссар. В столицы обеих областей созваны будут чрезвычайные ди- ваны, по составу своему служащие искренним выражением народной воли; международная комиссия, как видно из речи
    лорда Пальмерстона в нижней палате, состоящая только из представителей Франции, Англии, Австрии и Турции, должна будет пересмотреть все ныне действующие статуты и законы, согласно положениям и желаниям, выраженным диванами. За- тем окончательные результаты занятий ее передадутся в Па- риж, где сделаются предметом решительной дипломатической конвенции между договаривающимися сторонами, и услов- ленное учреждение княжеств обнародуется султанским хатти- шерифом4. Начертание образа созыва диванов и формы их де- лопроизводства, а равно и принятие нужных мер к временному замещению близкой к срочному прекращению своему власти нынешних государей, возложено после долгих прений на со- вокупную заботу турецкого правительства и представителей европейских держав в Константинополе.
    По закрытии конгресса, когда английские министры предстали перед парламентом возник новый вопрос: каким об- разом оградить прения валахского и молдаванского диванов от неминуемого на них военного влияния в продолжение занятия княжеств австрийскими войсками? Действительно, во время парижских переговоров графом Булем было объявлено, что придунайские княжества очищены будут ранее, чем из Кон- стантинополя выведены будут последние англо-французские войска; но вслед за тем затруднения при обратной перевозке по- следних заставили Порту заключить с западными державами конвенцию, по которой на окончательное очищение турецкой империи положен шестимесячный срок. Неужели и придунай- ские княжества подвергнутся такому же продолжительному занятию австрийскими войсками? Пальмерстон, объясняя нижней палате сомнительные статьи парижского договора, ре- шительно объявил, что прения валахо-молдаванских диванов должны быть освобождены от влияния австрийских штыков, и что покуда в областях этих будет продолжаться военное за- нятие австрийское, выборы депутатов в диваны не могут счи- таться свободными. В том же смысле, хотя несколько уклончи- во, отвечал и лорд Кларендон в палате пэров на вопрос лорда Линдгорста. С другой стороны, некоторые важные по влиянию
    своему немецкие газеты, и в том числе «Аугсбургская», пере- давая известие о выступлении половины австрийских войск из княжеств, видели в самом образе официального объявления об этом событии достаточный повод думать, что остальные вой- ска еще не скоро покинут их, и усердно и долго настаивали на необходимости для венского правительства сохранить в руках своих как можно долее этот значительный залог своего влия- ния; даже более официальные источники австрийские глухо обещали очищение княжеств лишь к тому времени, когда вы- полнены будут в отношении к ним все условия Парижского договора. Важный предмет этот, как кажется, подлежит ныне оживленному дипломатическому обсуждению, которое, быть может, в настоящую минуту уже достигло каких-либо положи- тельных результатов.
    Другой вопрос, также непосредственно касающийся кня- жеств и еще более важный, значительно озабочивал в послед- нее время газеты французские: это избрание европейскими правительствами государя для обоих княжеств, в случае, если бы чрезвычайные валахо-молдаванские диваны изъявили же- лание и Европа согласилась бы на слитие их воедино. Случай этот далеко не невозможен: ибо, как известно, старый диван молдаванский уже в мае месяце единогласно утвердил адрес государю, поручивший ему требовать этого соединения кня- жеств. Разумеется, французские газеты сулят княжествам государя-католика, родом из которого-либо из ныне правящих на Западе домов. Определительнее и яснее они покуда не выра- жались, но уже и эти самые намеки довольно прозрачны. Впро- чем, на этот раз, не говоря даже о России, в настоящем случае, без сомнения, непосредственно призванной отстоять законные права Православия, и сама Австрия, столько уже стесненная французским влиянием в Италии, едва ли может допустить в такое близкое соседство к венгерским границам своим князя, слишком преданного выгодам и политике французской.

    Наконец, в числе других особенностей, до некоторой сте- пени обрисовывающих характер первой половины парижских совещаний, невозможно умолчать о том постоянно враждеб-

    ном к русским выгодам настроении австрийской дипломатии, которое на каждом шагу встречали наши уполномоченные. Изданные протоколы сохранили до четырех случаев, в кото- рых граф Буль и барон Гюбнер явно пытались действовать в ущерб русским выгодам – в прениях то об Аландских остро- вах, то о Бессарабии, то об участи христиан турецких, то, на- конец, вызвав сами всеми пройденный без внимания вопрос об отношениях России к издревле преданным и любезным нам черногорцам, – отношениях, составляющих драгоценное нравственное для России наследие славного екатерининско- го века. Странно, конечно, должны были поражать эти новые звуки русское ухо, уже со времен Иосифа II и Суворова при- выкшее исключительно слышать если и далеко не искрен- нюю, то по крайней мере всегда льстивую и вкрадчивую речь австрийской дипломатии.
    В этих-то прениях, в этом-то сведении старых итогов и установлении мира прошли, как мы сказали, первые девят- надцать заседаний конгресса. Но по давнишней ли подготовке всех умов в Европе к добытым условиям мирного договора, лишившей его прелести новизны, или по общему невольному сознанию, что, вопреки заключению его, политическая атмос- фера Европы еще пропитана легковоспламенимыми началами, не этим первым и многочисленнейшим заседаниям конгресса суждено было обратить на себя главное внимание света. С пер- вых же дней по закрытии парижских совещаний стало ясно, что по истечении кровопролитной брани главный современ- ный интерес сосредоточился на время для всех умов в позд- нейших прениях конгресса, и особенно в двадцать втором и двадцать третьем его протоколах.

    И действительно, в этих последних заседаниях, когда все предметы совещаний казались уже совершенно исчерпан- ными, были под влиянием разнообразнейших политических отношений внезапно вызваны графом Валевским все совре- менные вопросы европейские и подвергнуты самому разноре- чивому обсуждению, неоднократно доходившему даже между некоторыми уполномоченными до явного раздора. Француз-

    ский министр иностранных дел в искусном очерке представил конгрессу быстрый перечень всех политических запутанно- стей, которые, по мнению его, настоятельно требовали глубо- кого изучения, врачевания и совокупного действия главных европейских кабинетов. Начав с бедствующей Греции, он по- очередно останавливался на противоестественном положении государственного управления в областях папских и королев- стве Неаполитанском, спешил произнести грозную филиппи- ку против бедного королевства Бельгийского, виновного перед Францией лишь своим 25-летним мирным, благоденственным, свободным национальным развитием, и в заключение кончил воззванием к чувству славолюбия в самих членах конгресса, предложив им обессмертить себя не менее конгрессов Вест- фальского и Венского провозглашением во имя человечества новых начал военного и морского права. В этой бесспорно искусной речи решительно все заслуживает особенного вни- мания: как самое расположение в ней предметов, методиче- ски расставленных по степени возрастающего в них интереса французской политики, так, конечно, и самое содержание, без сомнения, первоначально обусловленное предварительным, быть может, уже давнишним соглашением с сардинским дво- ром, и вместе с тем, конечно, рассчитанное на особенное дей- ствие и впечатление на уполномоченных австрийских. Само заключительное воззвание касательно новых начал морского права носит на себе несомненный отпечаток личной политики императора Людовика Наполеона и его глубокого знакомства со свойствами и складом ума французского народа, никогда не довольствующегося одной действительностью, как бы ни была она блестяща, но постоянно требующего громкой фразы и ей одной безусловно отдающего себя в плен.

    Несчастная Греция, послужившая для графа Валевского вступлением в его речь, и желание Франции очистить ее при первой возможности упомянуты были, конечно, лишь во из- бежание возможного упрека в явной политической непоследо- вательности при громогласном заявлении уполномоченными Франции о настоятельной необходимости очистить северную

    Италию от австрийских войск. Сам граф Валевский и вторив- ший ему лорд Кларендон должны были относительно Греции ограничиться одними общими местами о неувядшем к ней сочувствии и необходимости, вместе с тем, твердым образом обеспечить в королевстве порядок и спокойствие. Очевидно, союзные державы, заняв насильственным образом сочувству- ющую нам Элладу, не спешат покинуть ее, но вместе с тем не могут иметь видов на какие-либо важные в ней преобразова- ния, которые они бессильны были бы совершить без полного на то соизволения третьей и главной из держав-основательниц Греции, без России, славным Адрианопольским миром впер- вые исторгнувшей формальное признание ее у изнемогающей, но упрямой Порты. Второй из уполномоченных с нашей сто- роны, барон Брунов, заметил при этом случае, что Россия со своей стороны охотно примет участие во всем том, что может упрочить и улучшить ныне существующий в Греции порядок вещей, но что с восстановлением ныне мирных отношений между тремя покровительствующими державами настало уже время подумать и согласиться насчет прекращения военного занятия королевства. На этом остановились прения конгресса о греческом вопросе. Слышно, что правительство греческое, справедливо негодующее на насилие Франции и Англии, со- бирается протестовать против него и хочет прибегнуть к по- средничеству дружественных себе держав.

    Для Франции в настоящую минуту, и лично для фран- цузского императора, важнейшим из всех поднятых графом Валевским частных вопросов был, конечно, вопрос о свободе книгопечатания и журналистики в сопредельной и одноязыч- ной с ней Бельгии, убежище многих французских политиче- ских выходцев.

    Ко всем этим явным и несомненным причинам и поводам ко вмешательству во внутренние дела Бельгии, быть может, присоединялись еще и тайно руководили действиями фран- цузского кабинета какие-нибудь нераскрытые, дальнейшие виды на привлекательные всегда для французского вообра- жения устья Рейна; по крайней мере, всем известно, что хи-

    трый правитель Франции, постоянно отличающийся во всех действиях своих осторожностью и скрытностью необычай- ной, любит всем предприятиям своим предпосылать неясные намеки и постепенно подготовлять умы к необычайнейшим событиям двусмысленными, загадочными поступками и реча- ми. Как бы то ни было, графом Валевским употреблены все старания и истощены все средства, чтобы завлечь конгресс на стезю, избранную себе французской политикой, и вынудить у него против Бельгии соборную угрозу от имени всей Европы. Впрочем, виды эти удались только наполовину. Как ни поспеш- но ухватились австрийские уполномоченные за это верное и подручное средство угодить на первых же порах Франции, не отступая при этом и от собственной политики, дабы тем по возможности успеть отклонить речь от слишком щекотливого итальянского вопроса, как ни обрадовались они вместе с тем случаю заподозрить в глазах Франции Сардинию и ясно на- мекнуть на мнимые опасности для всех соседних государств, скрывающиеся в ненавистном конституционном устройстве Сардинии: но представители прочих держав большей частью осторожно отклонили постановления слишком ясного и опре- делительного решения. Прусский уполномоченный, барон Мантейфель, хотя естественно склонный поддержать Фран- цию и возвысить вновь допущенный на конгресс голос своего правительства в деле общеевропейском, выразил только го- товность свою участвовать в рассмотрении мер, которые кон- гресс сочтет нужным принять на сей случай; лорд Кларендон, оговорив уважение английского правительства к повсемест- ной свободе книгопечатания, удовольствовался лишь общим осуждением людей, преступно употребляющих ее во зло; его примеру последовал и граф Кавур; граф же Орлов ранее всех объявил, что, уполномоченный только на заключение мира, он в наказах своих не находит ничего, что дало бы ему право при- нять участие в подобном совещании. Таким образом, спасена, по крайней мере, свобода дальнейшего определения русским правительством отношений его к Европе. Правительство же бельгийское, столь заслуженно пользующееся славой мудрого
    управления, конечно, и в нынешних трудных обстоятельствах своих вполне сумеет согласить собственное достоинство и не- зависимость с благоразумным удовлетворением, по мере воз- можности, требованиям сильного соседа.
    Несравненно бóльшую суматоху в политическом мире суждено было наделать совещаниям конгресса о делах ита- льянских, хотя Франция, конечно, не принимала в них далеко такого искреннего участия, какое приписывалось ей газетным миром. Без сомнения, связанная в этом отношении давниш- ними обещаниями, сделанными сардинскому правительству еще в то время, когда исполинская борьба с Россией поневоле заставляла ее везде искать себе помощников; к тому же, ве- роятно, подстрекаемая и лордом Пальмерстоном, этим вечным стряпчим итальянских дел, Франция не могла отказаться за- молвить о них слово на конгрессе, тем более, что при отсут- ствии прямой себе и непосредственной выгоды она, тем не ме- нее, должна была видеть в этом превосходное средство не на шутку напугать графа Буля и разом поставить его в полную и безусловную от себя зависимость. И действительно, расчет этот удался безошибочно. Со своей стороны сардинский упол- номоченный, граф Кавур, нетерпеливо ожидал минуты, когда удастся ему пожать плоды вмешательства его правительства в Восточную войну, и прежде даже, чем мирный договор был окончательно подписан, спешил 27 марта вручить графу Ва- левскому длинную и искусно составленную ноту, где, напом- нив прежние, давнишние судьбы северных папских областей, известных под именем легатств, и яркими красками описав не- устройства папского управления, он предлагал для них целый план преобразования, связанный с удалением оттуда австрий- ских войск и заменением их национальной военной силой; план этот состоял главным образом в полной и совершенной замене в этих областях духовного управления гражданским, во вве- дении вновь в действие французского гражданского уложения и совершенном отделении от Рима управления этих областей, которые, состоя под начальством срочного, но бессменного папского наместника из лиц светских, должны были платить
    Папе ежегодно дань и зависеть от него лишь в отношениях церковном и дипломатическом.
    Само собою разумеется, что в речи своей конгрессу граф Валевский не упомянул ни о ноте графа Кавура, ни о пред- ложенном им преобразовании легатств. Он обратил только внимание всех держав на несчастное положение римских владений, выразил искреннее желание Франции скорее вы- вести войска свои из Рима и вызвал графа Буля на подобное же заявление либеральных видов от имени Австрии. Нако- нец, он пригласил конгресс единогласно выразить правитель- ству неаполитанскому совет о настоятельной необходимости изменить старую систему правления и прибегнуть к мерам кротости и милосердия. Слова графа Валевского об Италии послужили приступом к ожесточенному спору между предста- вителями Англии, и в особенности Сардинии и Австрии: лорд Кларендон естественно не поскупился на язвительные упреки римской закоснелости и невежеству и жестокости управле- ния неаполитанского, которому пришлось при этом удобном случае поплатиться за отказ свой в последнюю войну воору- житься против России. Австрийские уполномоченные, столь охотно рассуждавшие о свободе книгопечатания Бельгии, вспомнили теперь, что им невозможно подвергать обсужде- нию своему действия государств, не имеющих представителей на конгрессе; а граф Кавур со всей пылкостью негодующего итальянского патриотизма настойчиво изобличал Австрию в умышленном погублении Италии и нарушении постановле- ний Венского конгресса. Русские уполномоченные оставались верны принятой системе; а барон Мантейфель, косвенно вы- гораживая короля Неаполитанского, спешил передать выгоды Австрии защите и попечению собственных ее представителей. Как далеко зашло разногласие видов и начал между графом Кавуром и гр. Булем, это лучше всего видно из отчета графа Кавура в своих действиях, поданного туринским палатам, где он не усомнился объявить во всеуслышание, что никогда еще политики обоих государств так далеко не расходились между собою. Как бы то ни было, прения кончились засвидетельство-
    ванием в протоколе, что австрийские уполномоченные при- ступили к выраженному графом Валевским желанию – видеть Италию очищенной от войск австрийских и французских, как скоро только позволит это положение занимаемой ими страны; а бóльшая часть членов конгресса одобрили принятие некото- рых мер милосердия итальянскими правительствами, и в осо- бенности неаполитанским.
    Последний важный вопрос, служивший предметом для совещаний конгресса, был вопрос об установлении и провоз- глашении новых начал военного морского права. Начала эти были выражены графом Валевским в следующем порядке и следующей форме:
    1-е. Отмена каперства5.
    2-е. Нейтральный флаг покрывает неприятельский товар, кроме военной контрабанды.
    3-е. Товар нейтральной державы, за исключением одной только военной контрабанды, не может быть захвачен даже под неприятельским флагом.
    4-е. Блокада считается обязательной лишь только тогда, когда она есть действительная блокада, т.е. производится при помощи достаточных сил.

    Предложение торжественного провозглашения этих пра- вил конгрессом не было, как кажется, никем серьезно оспорено. Лорд Кларендон немедленно объявил, что вопреки предани- ям он охотно от имени Англии соглашается на окончатель- ное единожды-навсегда принятие последних трех начал, но единственно с тем условием, чтобы нераздельно с ними было бы утверждено всем конгрессом и первое правило, и чтобы, следовательно, отныне каперство считалось делом навсегда запрещенным. Граф Буль одобрил мысль подобного междуна- родного постановления, но, объявив уже себя по поводу дел итальянских не уполномоченным ни на какие дальнейшие прения, должен был ради соблюдения обряда спросить разре- шения у правительства своего, и в следующем же заседании конгресса заявил получение из Вены окончательного согласия Австрии. Барон Мантейфель немедленно, не обращаясь к теле-

    графу именем правительства своего, приступил к предложен- ной декларации начал морского права, издавна составляющих предмет домогательства Пруссии. Наконец, и граф Орлов обра- тился в С.-Петербург за решительным наказом. Предложения графа Валевского заключали в себе и смешивали два предме- та, явно различные и разнородные, которые до сих пор в ди- пломатии постоянно обсуждались отдельно и независимо друг от друга: это вопрос о нейтральном флаге и вопрос собственно о каперстве. Лорд Кларендон, как мы сейчас видели, с одной стороны, немедленно опознал это существенное различие и указал на него, но с другой, вместе с тем, подчинил согласие правительства своего непременному слитию конгрессом обо- их вопросов воедино. Отзыв британского уполномоченного, сохраненный протоколами, косвенно указывает нам вместе с тем и на участие каждой из двух главных союзных держав в установлении предложенных начал. Очевидно, мысль о про- возглашении вновь правильных начал блокады и нейтрально- го флага принадлежит Франции, издавна ставшей, за исклю- чением только кратковременного периода революционного и наполеоновского, в ряды держав-защитниц этих начал, и ее- то всемогущим влиянием мысль эта навязана в настоящем случае английскому правительству. Напротив, положение об отречении от каперства есть уступка по крайней мере равно- ценная, выторгованная себе у Франции Англией ввиду новых возможных распрей в Старом и Новом Свете, а притом уступка Франции, объясняющаяся только славолюбивым желанием на- стоящего императора французов во что бы ни стало сделаться законодателем международных сношений и записать имя свое на скрижалях международного права под славным и любез- ным для нас именем Екатерины II.

    Против правильных понятий о блокаде и нейтральном флаге Англия до сих пор боролась с тем настойчивым терпе- нием и той неуклончивой последовательностью, опыт кото- рых в новейшей истории умели явить лишь ее собственная политика и политика другой державы, бесспорно несравненно менее счастливой в выборе путеводных начал своей жизни,

    но не менее замечательной по тем же драгоценным свойствам в практическом применении их; мы говорим о невольно при- шедшей уже вероятно каждому на ум Австрии. Уже несколь- ко раз принуждена была Англия, под влиянием изменявшего военного счастья или ради сохранения драгоценных для себя приязненных отношений, отступать в большей или меньшей мере от самовольно присвоенного ею себе права осмотра ней- тральных кораблей; и каждый раз при первом удобном случае, т.е. при первом же начале войны, представлявшей малейшую возможность корысти за счет какого-либо нейтрального фла- га, она немедленно смешивала с грязью торжественно приня- тые обязательства и вновь предпринимала ряд возмутитель- ных насилий, поскольку внешнее принуждение не налагало на нее вновь обязанности большей умеренности в действиях своих. Так было после Утрехтского мира6 (1713), по которо- му главные тогдашние морские державы, Англия, Франция и Голландия, утвердили законы нейтралитета, выработанные прежними частными договорами; так было и после Парижско- го7 и Губертсбургского8 мира (1763), подтвердивших Утрехт- ские постановления при согласии на то Франции, Англии, Ис- пании и Португалии. Эти непрестанные нарушения Англией данного слова вызвали провозглашение императрицей Екате- риной в 1780 году знаменитого вооруженного нейтралитета, к которому спешили приступить, в защиту от Англии, все второстепенные морские державы Европы. Как униженно тог- да искала себе милости у императрицы озабоченная войной с Францией и возмутившимися Североамериканскими Шта- тами Англия, о том неоподозримо свидетельствует слишком, к сожалению, не известная у нас книга, составляющая драго- ценнейший материал для отечественной истории XVIII века, дневник и переписка графа Мальмсбери, в то время еще под именем господина Гарриса состоявшего при дворе Екатерины британским посланником*.

    * Diaries and Correspondence of James Harris, first earl of Malmesbery. Second

    Edition. London, 1845. 4 vol. Напечатаны ныне по-русски в «Русском Архиве»

    1874 г. П. Б.

    Изображенный в ней столько же яркими, сколько и не- вольными красками упадок тогдашней Англии, порожден- ный безумным обращением ее с подвластными ей землями, несноснейшей надменностью в сношениях с иностранными державами и продажным внутренним управлением ториев, эта печальная картина Англии времен лорда Норта, изумляет разительной противоположностью с современным блистатель- ным состоянием той же страны и ярким светом озаряет для мыслителя тот единственный путь постепенных, но вместе с тем неуклончивых реформ на основании самобытных народ- ных потребностей, во имя просвещения и свободы, каким со- временное государство успевает исправить вековые ошибки, победоносно выйти из накопленных поколениями трудностей и вознестись из заслуженного уничижения на степень не менее заслуженного и потому прочного величия.
    В ту счастливую эпоху русского преобладания Екатери- на, сказали мы, мало внимала сокрушенным воплям очнув- шегося, наконец, от усыпления британского правительства и твердой рукой впервые начертала и силой своей утвердила в международных сношениях те истинные начала нейтралитета, которые отныне получили явное преобладание в европейской жизни и более или менее подражательное повторение которых составляет существеннейшую часть учения о морском праве, предложенного конгрессу графом Валевским. Но, внося посто- янные правила в запутанные вопросы нейтрального флага и блокады, Екатерина не отменяла каперства, а подчиняла его только в отношениях его к нейтральным судам неизменным разумным законам, и в 1787 году издала полный устав о част- ных арматорах. Эти же самые начала, в Европе выставленные Екатериной под знаменем вооруженного нейтралитета, были в Америке провозглашены и распространены Североамерикан- скими Штатами и под могущественным их покровительством вскоре всем светом приняты без борьбы, по общему непри- нужденному согласию. Впрочем, и по смерти императрицы Екатерины Англия каждый раз, когда заставала континенталь- ные государства разделенными и между собою враждующи-
    ми, немедленно пользовалась этим случаем, чтобы прилагать свое стародавнее учение о праве произвольного обыска и при- теснения нейтральных судов. Так действовала она в эпоху кон- тинентальной системы, которой Наполеон I отвечал на стес- нительные меры британских адмиралтейств; точно таким же, невзирая ни на предварительные торжественные посулы со- юзных правительств нейтральным флагам, ни на действитель- ную готовность Франции руководствоваться правилами более просвещенными и человеколюбивыми, видели мы англичан даже и в последнюю войну, особенно когда дело шло о бедных датских или северогерманских судах. Грядущее покажет, успе- ет ли побудить Англию к добросовестному соблюдению на бу- дущее время торжественно признанных ею в Париже законов добытая ею себе ныне бóльшая обеспеченность торговли от иностранных каперов. Эта обеспеченность мореходной ее тор- говли, без сомнения, составляет для нее предмет существен- нейшей и неоспоримой важности, при огромном развитии в последние годы ее торгового судоходства, которому не чуждо ни одно из отдаленнейших морей и которое по численности своей почти во всех водах земного шара первенствует между торговыми флагами всех народов. В случае внезапного откры- тия войны с другой морской державой, например с Америкой, военно-морские станции английские, несмотря на всю много- численность свою, явно бессильны были бы оградить купече- ские суда от немедленных нападений каперов: хотя впослед- ствии английское правительство и успело бы в скором времени защитить свою торговлю значительным усилением всех воен- ных морских стоянок своих, соразмерно открывшейся нужде, но на первых же порах Англия необходимо должна была бы по- терпеть страшные, не легко вознаградимые убытки. От этой-то страшной случайности избавится вполне Англия, если удастся ей склонить все государства к добровольному отречению от каперства. Тогда, оградив себя от единственной невыгодной для себя случайности истребления своего купеческого флота при самом начале возгоревшейся войны, она всегда успеет при дальнейшем продолжении ее воспользоваться огромным пре-
    восходством своего военного флота, чтобы восстановлением старого права обыска, вопреки Парижскому договору, в скором времени стереть все нейтральные флаги с лица морей.
    Французское правительство уже начало заботиться о распространении принятого Парижским конгрессом учения о морском праве, и с этой целью обратилось уже к франкфурт- скому сейму, приглашая его приступить к тем же началам. Успех здесь почти несомненен. Но с достоверностью можно сказать, что Североамериканские Штаты едва ли когда-нибудь согласятся признать новое европейское учение о каперстве, прямо противоречащее их исконному обычаю и существен- нейшим выгодам. Это-то обстоятельство, без сомнения, име- ли в виду русские уполномоченные в Париже, когда в 23-м и предпоследнем заседании конгресса, приступая от имени императорского правительства к единогласному мнению про- чих уполномоченных о вопросе морского права, граф Орлов присоединил, что русский двор отнюдь не приемлет, однако, на себя обязательства поддерживать это новое начало отме- ны каперства против тех держав, которые не заблагорассудят сами принять его; вместе с тем, когда конгрессом постановле- но, что договаривающиеся державы отныне лишаются права вступить с какими бы то ни было другими государствами в соглашения, основанные на началах, противных новоприня- тому учению о морском праве, уполномоченные наши огово- рили, что правило это не должно иметь обратного действия на те договоры, которые по сему предмету уже были заключены до настоящего Парижского мира.

    В самом деле, Североамериканские Штаты, руководству- ясь иными политическими жизненными началами, далеко не с европейской точки зрения рассматривают каперство, и аме- риканцы при обыкновенном практическом настроении своем не подчиняются слепо европейскому воззрению ради одной лишь чести прославления себя в англо-французских журналах людьми, ставшими в уровень с современными требования- ми. Не имея почти вовсе сухопутного постоянного войска и, сравнительно с европейскими державами, в мирное время со-

    держа на иждивении своем лишь самое незначительное чис- ло военных судов, внешнему блеску постоянных чрезмерных военных вооружений систематически предпочитая обогаще- ние граждан своих через сбережение необходимых на все эти расходы податей и повинностей, американское правительство искусно пользуется одиноким, отдаленным от Европы положе- нием своим и вместе с тем на случай нужды изыскивает для себя иные своеобразные средства безопасности, более деше- вые и для него пригодные. Известно, что весь бесчисленный купеческий флот американский строится таким образом, что в случае нужды он немедленно может быть вооружен и обращен в военные суда; по объявлению войны немедленно раздаются всем каперские патенты (lettres de marque), и все отдаленныt от Европы, наименее защищенные морскими стоянками воды покрываются густой тучей ловцов, от которых трудно ускольз- нуть неприятельским купеческим судам. В случае войны сухо- путное войско также составляется из немедленно ополчаемых охотников. Таким образом, и на море, и на суше американское правительство на случай войны почти исключительно прибе- гает к народному ополчению, как к средству защиты от врагов и даже наступления; каперство вместе с тем принимает выс- шее разумное значение, являя вполне законное участие народа в защите своего отечества и представляя на американской по- чве нечто совершенно аналогическое нашему русскому опол- чению или прусскому ландверу и ландштурму. Понято поэто- му, что Америка, без сомнения, неохотно отречется от столь подручного, дешевого и страшного для неприятелей орудия своего; это орудие, это всегда готовое ополчение составляет предмет справедливой ее гордости, и не было до сих пор при- мера, чтоб оно когда-нибудь изменило ей в день опасности; напротив, американскому правительству несравненно всегда труднее умерить, чем возбудить народный жар и патриотиче- ские чувства. Справедливо и то, что американский гражданин всегда заранее уверен в чисто национальном характере того подвига, к которому призывает его отечество; он знает навер- но, что будет сражаться не за отвлеченные какие-либо начала
    или за чьи-либо чужие выгоды, но за родную ему Америку, за преобладание в ней своего отечества или за охранение ее от вмешательства в ее дела держав чуждого ему Старого Света.
    Другое государство, еще более нам близкое и которого также непосредственно касается новая теория о каперстве, это – маленькое греческое королевство, по слабости своей лишенное всякого другого оружия против сильных западных морских держав в случае разрыва с ними, но вместе с тем по географическому положению своему, известной предприим- чивости и неукротимому патриотическому духу своих остро- витян призванное, в случае каперской войны, нанести страш- ные раны западной торговле на Леванте. Особенно важно станет в этом отношении положение Греции, когда имеющее по всем вероятиям вскоре осуществиться прорытие Суэцко- го перешейка немедленно обратит на этот новый кратчайший путь всю индийскую мореходную торговлю и сделает из греческого архипелага передовую морскую стоянку, подчи- ненную русскому влиянию и всегда держащую в руках своих судьбу главной артерии всемирной торговли. Понятно, что при этих обстоятельствах невольно возникает в уме каждого вопрос: успеют ли западные державы, совокупно с Россией носящие звание покровителей возрожденной Эллады, навя- зать и ей свои новые законы?..

    16 апреля (по новому стилю) произошло последнее, двад- цать четвертое, заседание конгресса, и бóльшая часть членов его немедленно разъехались после двухмесячного пребывания своего в Париже, куда теперь, в свою очередь, спешили король Вюртембергский, эрцгерцог Фердинанд Австрийский и принц Оскар Шведский. Шумный Париж оживился более чем когда- либо: во время продолжительных дипломатических совещаний родился императору многожеланный им наследник, и пышный город, с равным ликованием всегда встречающий всякого но- вого цезаря, спешил нести к новой колыбели обычную дань официальных восторгов и обетов неизменной верности.

    Между тем накануне дня закрытия конгресса, 15 апреля, подписан в Париже новый тройственный союз Франции, Ан-

    глии и Австрии. Новый договор этот довольно долго оставался неизвестен всем, покуда английские министры не внесли его, наконец, в палаты, и оживленные прения не очертили явствен- ным образом его происхождения, существа и цели.
    Содержание его изложено в трех коротеньких статьях: договаривающиеся державы гарантируют независимость и целость Оттоманской Империи, обязуются почитать за casus belli* всякое нарушение Парижского мирного договора 30 мар- та 1856 года и обещаются в таком случае немедленно согла- ситься с Портой и между собой насчет лучшего употребления своих сухопутных и морских военных сил.
    Договор, внезапно, таким образом, обнаруженный после окончательного обмена всех ратификаций Парижского мир- ного трактата, естественно должен был изумить все остав- шиеся ему чуждыми европейские кабинеты и вместе с тем сделаться предметом самых разнообразных суждений и пыт- ливых догадок газетного мира. Всех несказанно поражало на- ружное противоречие, невольно бросавшееся всякому в глаза: явного с одной стороны несогласия двух западных держав с Австрией насчет итальянских дел, с другой, не менее явного и твердого соглашения их насчет Восточного вопроса. Каж- дый невольно спрашивал себя, как могла Франция в одно и то же время ласкать сослужившую ей службу Сардинию и всту- пать в теснейшие связи с венским кабинетом, смертельным врагом Савойского дома; как мог лорд Пальмерстон, при всей обычной изворотливости своей, предлагать палатам усиление ссуды, сделанной Сардинии, громогласно уверять их, что не ручается за сохранение австрийского владычества в Север- ной Италии, поощрять из-под руки преданные себе газеты к самым ожесточенным ненападениям на австрийскую полити- ку в этой несчастной стране, и в то же время с той же самой Австрией входить в искренние тяжеловесные и бессрочные обязательства по вопросу европейской политики, так недавно еще стоившему человечеству потоков слез и крови? Все эти кажущиеся противоречия стали понемногу уясняться лишь

    * Повод к войне (лат.).

    с тех пор, как с раскрытием многих новых фактов начало со- зревать сознание, что, невзирая на минование кровавой бра- ни, Восточный вопрос не потерял, однако, своей важности, остался по-прежнему главным, существенным элементом европейской политики, хотя, быть может, под временно ви- доизмененной формой; и что по отношению к нему все про- чие политические запутанности занимают лишь далеко вто- ростепенное место, служа западным державам или дешевым средством расплаты со старыми союзниками за отбытые уже услуги, или полезным пугалом для содержания в постоянном страхе и обеспечения себе сколько-нибудь искреннего содей- ствия кабинета, известного своим неисправимым двуличием. Ряд замечательных статей о новом договоре, помещенных в одной из старейших французских газет и не чуждых, говорят, официального внушения, взялся объяснить многое, нам дол- го непонятное, и напомнить нам многое, что нам невозмож- но было забыть. Мы узнали из них, что первая мысль этого нового союза принадлежит предусмотрительному венскому правительству, которое, в ту самую минуту, когда бралось предъявить в С.-Петербурге свое решительное ходатайство о прекращении войны, меморандумом от 14 ноября прошлого года уже испросило себе у Франции и Англии обещание сою- за на случай примирения их с Россией; мы узнали далее, что непосредственной целью западных держав при подписании договора было воспрепятствовать, по возможности, новому сближению трех главных участников отжившего Священ- ного союза и разъединить Германию, где искренняя дружба Пруссии с Австрией легко могла увлечь последнюю в сферу, чуждую влиянию Франции и Англии, и снабдить ее слишком сильными против них гарантиями; мы вспомнили, наконец, что новый тройственный договор не есть в сущности новость, а только повторение и воспроизведение другого подобного же союза, правда, по игре случая, недолго существовавшего, но в глубокой тайне заключенного 3 февраля 1815 года, назло Александру Благословенному, между Людовиком XVIII, за несколько дней до этого им возведенным на престол, и Ав-

    стрией с Англией, обязанными русскому оружию низверже-

    нием злейшего врага своего.

    Сравнительно с существенной важностью этих выгод, французскому правительству, конечно, могли показаться до- вольно мелкими политические отношения в северной Италии, где значительное усиление Сардинского королевства едва ли не нанесло бы ущерба его собственному влиянию; ему покуда достаточно поддерживать к себе симпатии итальянского наро- донаселения посредством миролюбивого исходатайствования ему путем дипломатическим некоторых существенных граж- данских преобразований и правительственных улучшений.

    Лорд Пальмерстон, быть может, охотно пошел бы и далее; но он явно боится переступить грани, положенные его тревож- ной деятельности волей французского императора; да и в са- мой Англии не вполне рассчитывает на поддержку обществен- ного мнения. Над соединенным королевством нависла грозная туча, тяжелым камнем залегшая на сердце государственных мужей ее всех мнений и всех партий: это возможность раз- рыва с упрямыми и дерзкими янки (yankee), в густых дебрях и плодоносных степях своих забывшими утонченное обраще- ние, учтивую уступчивость и медоточивую речь европейской дипломатии. Британское правительство согласно на всякую сделку, сколько-нибудь спасающую его честь перед Старым Светом, готово даже принять посредничество недавнего вра- га, уверено будучи в его высоком беспристрастии; оно сделает все, что может, дабы избегнуть разрыва с неучтивым племе- нем, желающим ведать дела своего полушария помимо всякого постороннего влияния, и столько ограниченным, что никогда не поймет, что вмешательство Англии также законно в Ника- рагве, как и в Царьграде или Бухаресте. Но, увы! Все дело за- висит от слепого случая, от нечаянного, быть может, обмена в американском полушарии между английскими матросами и американскими искателями приключений двух-трех выстре- лов, которых лорду Пальмерстону невозможно ни предупре- дить, ни загладить, если действительно произошла бы такая беда; и поневоле должен Джон Буль готовиться на всякий

    случай к новым военным подвигам, усиливать свои американ- ские морские стоянки и пересылать подкрепления в Канаду, производя все это втихомолку, чтоб еще пуще не раздражить сварливого противника. Между тем даже и для предприимчи- вого, дерзкого американца Англия представляет в настоящую минуту опасного врага: еще не разоружившись после упорной брани с Россией, обогатившей ее в деле морской войны нема- лой долей нового опыта, она недавно потешила себя и венце- носную королеву свою зрелищем бесспорного величия своего на море; и гордо должно было забиться сердце каждого бри- танца в Спитгеде, когда раскрылось перед ним море, усеянное и порабощенное сотнями паровых судов, большей частью со- вершеннейшего из ныне существующих устройств, и в полной мере дающих родному острову его право на громкое название
    «царицы морей». Тщетно пророчили ей враги ее, что введение в судостроение Архимедова винта уравняет с ее флотом флоты всех народов: она немедленно присвоила себе новое изобрете- ние и немедленно приложила его в огромных, невиданных раз- мерах; и теперь, при бесчисленном множестве принадлежащих ей во всех морях островов и гаваней, при заботливом скопле- нии на всех, даже отдаленнейших точках огромных запасов ка- менного угля, при искусном сочетании всех этих необходимых условий для повсеместного успешного действия винтовых су- дов, она успела как бы укрепить за собою преимущественное употребление нового двигателя и удесятерить для себя пользу его сравнительно с государствами, не имеющими вблизи от главных, даже домашних гаваней своих собственного дешево- го угля и принужденными добывать его себе из Англии.

    Положение Германии новым тройственным союзом из- менилось в том смысле, что взаимные отношения различных составных элементов ее стали яснее и определительнее, и сте- пень прусского влияния на мелкие немецкие правительства несомненно и благодетельно усилилась в ущерб австрийско- му. Причины, побудившие венский кабинет искать себе нрав- ственной опоры в союзе с западными державами, до того ясны, что распространяться о них было бы, кажется, излишне. Но,

    дружелюбно протягивая им руку ради получения от них по- мощи, Австрия тем не менее не вдруг отказалась от надежды в одно и то же время снискать себе еще важнейшее для себя со- чувствие и услуги германского мира – Пруссии и франкфурт- ского сейма. Даже неудовлетворительная и несколько сухая благодарность последнего за мнимые подвиги, подъятые Ав- стрией на пользу германских выгод в Париже и на дунайских берегах, бессильна была сразу убедить ее в охлаждении к ней чувств Германии. Прекращение Восточной войны положило конец действию оборонительного и наступательного союза
    20 апреля 1854 года, доставившего австрийской империи дра- гоценное обеспечение Пруссией (а вслед за нею и целым Гер- манским союзом) всех разнообразных владений ее, не только немецких, но и внегерманских, славянских, маджарских и ита- льянских, и совершенно обезопасившего ее на время войны от всякого враждебного притязания, с которой стороны оно ни проявилось бы, с Востока или Запада. Естественно пламенное желание Австрии, при настоящих сложных обстоятельствах своих, достигнуть возобновления в свою пользу этой полезной успокоительной гарантии и притом возобновления ее на воз- можно долгий срок, если бы посчастливилось, – пожалуй, и на вечные времена, по крайней мере во столько, во сколько в жизни действительно осуществляется формула вечности, с не- изменной важностью сопутствующая всем дипломатическим сделкам. Вот почему все газеты наполнены были последнее время слишком правдоподобными слухами о тайном поруче- нии, данном при прусском дворе отправленному туда из Вены престарелому князю Виндишгрицу, появление которого в Бер- лине было вообще по многим семейным его обстоятельствам неожиданно и возбудило во всей Германии сильнейшее любо- пытство. Слухи эти усилились до того, что полуофициальные венские газеты, обыкновенно столь почтительно скромные, в сердцах разболтались не на шутку и в самых желчных вы- ражениях спешили опровергнуть неблагоприятные известия, как ложь и клевету на мнимую слабость австрийского пра- вительства. Как бы то ни было, публика осталась при своем
    мнении; и по крайней мере отныне стало ясно для всех, что ни Пруссия, ни сам франкфуртский сейм не согласны в настоя- щую минуту слепо прислуживать Австрии, покуда она будет держать себя в таком недвусмысленном отдалении от прежних своих доброжелателей.
    После всего сказанного можно поверить словам лорда Пальмерстона в английских палатах и некоторых газет фран- цузских и австрийских, пользующихся высшими внушения- ми, что последнему договору 15 апреля не сопутствуют ника- кие статьи, втайне между собою обусловленные всеми тремя державами. Действительно, самая непосредственная цель до- говора так же ясна, как явно и открыто была выражена всеми газетами: никто уже давно не скрывает ни сущности его, ни побуждений трех правительств, как некогда скрывали три ка- бинета договор 1815 года. Да и, с другой стороны, трудно было бы отыскать другой какой-либо вопрос, кроме разрешенного обнародованным договором, в котором все три правительства имели бы столь общие интересы и убеждения, что могли бы дойти до общего предварительного установления целей своих, нуждающегося в тайне. Заранее заготовленный раздел Турции столько же немыслим, сколько был бы безрассуден ввиду чуж- дых этой политике России и Пруссии; а тайно связать руки Сар- динии в Северной Италии никогда не посмеет ответственный министр Англии и не захочет император французов, бесспорно нуждающийся в сохранении полной свободы своих действий на этом поприще. И без того уже обманутая западными дер- жавами в ожиданиях своих, Сардиния бессильно протестовала нотой французскому правительству от 16 апреля против недо- статочных, по ее мнению, решений конгресса относительно итальянских дел. Она ищет ныне сближения с другими госу- дарствами, прежде всего с дружелюбной к ней Россией, Испа- нией, Бельгией, франкфуртским сеймом, Пруссией, и спешит при первых четырех аккредитовать своих поверенных; бодрая и твердая в убеждениях своих, она мужается против встречен- ных препятствий, подобно пылкому юноше, переходящему в зрелый возраст, впервые изведавшему недостаточность одного
    заботливого лелеяния любимой мечты, чтобы на деле достиг- нуть осуществления ее, и убедившегося в необходимости тя- желого, упорного, часто неблагодарного труда.
    Жертва предупредительной дружбы, Оттоманская импе- рия изнемогает под бременем предписанных ей улучшений. Улицы всех городов ее, больших и малых, непрестанно оба- гряются кровью, проливаемой то во имя вводимых преобра- зований, то ради упорного их отвержения. Верховный визирь, странствуя между Лондоном и Парижем, непрестанно и, может быть, безнадежно, передает по телеграфу государю своему со- веты, нелегко осуществимые. В некоторых местах империи, особенно в Северной Аравии, правоверные отменили в мече- тях молиться за прежде священную для них особу султана, не- престанно издающего мудреные законы для непонятного му- сульманину уравнения всех племен и всех вероисповеданий. А между тем министры английской королевы утверждают в палатах, что обеспечить целостность Турецкой империи не значит гарантировать владычество турок в Турции*.
    Для России вместе с миром наступила новая диплома- тическая эра, и заслуженный ветеран европейской политики, многолетнее поприще которого протекло между двумя знаме- нательными эпохами конгрессов Венского и Парижского, до- жив до глубокой старости, передал кормило дипломатических сношений России новому министру иностранных дел, князю Горчакову. Тройственный союз 15 апреля только возвратил России полную свободу действий ее во внешнем мире, ибо без- рассудно было бы мечтать, что может быть извне ослаблена и изолирована держава в 65 миллионов жителей. Для убеждения в том западных держав достаточно было бы им вспомнить у всех на глазах находящийся пример, конечно, менее могуще- ственной Франции. В настоящую минуту развития человече- ства важно прежде всего внутреннее, самобытное, духовное

    развитие и преуспеяние народов, естественно за собой влеку-

    * Лорд Абердин публично говорит, что без деятельного вмешательства ев- ропейских правительств торжественный фирман султана не стоит и того лоскутка бумаги, на котором он написан.

    щее вещественные улучшения и размножение предметов на- родного богатства и вместе служащее лучшим залогом разу- мных сочувствий извне. К этим мирным подвигам призвано ныне отечество наше благой державной волей Государя и к ним побуждается также собственным влечением.
    Будем твердо надеяться, что Провидение благословит совокупные действия царя с его народом и подарит России в грядущем неизменно счастливые дни на благо всему Вос- точному миру.

    обозрение внутреннего законодательства

    Мы пытались в первых книгах «Р. беседы» изложить в главных чертах политические отношения России к Европе и рассмотреть исход последней ожесточенной борьбы их, борь- бы, завещанной им историей и ныне на время прекратившейся. Но рядом с этими явлениями внешней жизни идет внутренняя жизнь народа и государства, всегда составляющая существен- нейшую, драгоценнейшую сторону развития народного духа, а ныне в особенности представляющая нам явление тем любо- пытнейшее, тем важнейшее, что она должна заключать в себе ответ на многие запросы и требования, возникшие вследствие последней войны. В этом-то неразрывном единстве, в этой взаимной соответственности внутренней и внешней жизни на- родов и заключается, без сомнения, нравственная законность тех кровавых международных столкновений, которыми госу- дарства взаимно испытывают свою внутреннюю крепость, это единственное и непреложное мерило и внешнего их влияния. Война, искусственно возбуждая напряжение всех сокровен- ных сил государства, натягивая все струны внутренней жизни до возможных пределов, вместе с тем безжалостно изоблича- ет все слабые или темные стороны ее, обнаруживает сравни- тельную несостоятельность одного государства перед другим
    в том или другом отношении и спасительно охраняет народы от преждевременного усыпления. Это явление в значительных размерах обнаружилось в Англии, ему, без сомнения, суждено отозваться и во всех прочих государствах, принимавших дея- тельное участие в последней борьбе.
    Тем не менее самое время продолжения военных дей- ствий есть минута, без сомнения, мало благоприятствующая немедленному развитию внутренних учреждений; достаточно уже и того, если в такую трудную минуту кинуты хотя первые семена их, положены первые начинания тому, чему со време- нем суждено на твердом основании упрочить вещественное благосостояние и духовное развитие народа. В особенности важно, когда таковые начинания сопряжены с делом мило- сердного забвения давно минувших заблуждений. Теперь, ког- да еще теснее скреплена едва совершившимся торжественным венчанием Государя на царство и принятием Святого Миропо- мазания неразрывная связь народа со своим царем, будет бо- лее, нежели когда-либо, кстати изобразить в быстром очерке совокупность законодательного движения с 18 февраля 1855 по
    26 августа текущего года.

    Законы, изданные в этот краткий промежуток времени, говоря вообще, не весьма многочисленны: законодатель, оче- видно, имел в виду, не расточая вотще деятельности своей, ограничиться воздействием на существеннейшие стороны народной жизни, вековым опытом убежденный, что не чис- ленность мер, но внутреннее достоинство их и строгое соот- ветствие действительным современным потребностям народа обеспечивают правильное и прочное влияние правительства на историческое развитие государства. Весьма любопытно сравнение чисел законодательных распоряжений, завещанных Полному Собранию Законов четырьмя последними царство- ваниями; числа эти представляются нам в такой последова- тельности: от императрицы Екатерины II (1762–1796) осталось

    5 948 узаконений; от императора Павла I (1796–1801) – 2 249; от императора Александра I (1801–1825) – 10 821; от импера- тора Николая I (1825–до 1 января 1855) – 30 366. Таким обра-

    зом, среднее число указов, ежегодно выходившее в течение этих четырех царствований, постоянно колеблясь сообразно самой системе управления и, конечно, отчасти усиливаясь так- же вследствие неизбежного с течением времени развития дел государственных, доходило от 175 до 500, 450 и 1047. Незаб- венная для России эпоха Екатерины вновь поражает нас при этом, независимо от внешнего блеска и величия своего, еще и той неподдельной простотой в приемах управления, которая внушается лишь истинным гением и глубоким умением поль- зоваться для достижения мудрых своих целей могучими сред- ствами, всегда присущими самодеятельности общественной. Благоразумно доверчивая к местным властям и чуждая теоре- тической мысли сосредоточения в высших сферах всех мело- чей управления, чуждая также стремлению к хозяйственным монополиям и всегда готовая дать свободный простор личной деятельности каждого, счастливо сочетав искреннее уважение к умственным преданиям старины с редким сочувствием ко всему полезному в учреждениях иноземных, Екатерина умела довольствоваться неторопливой законодательной деятельно- стью и тем не менее действием власти своей проникать всюду, где требовали того истинная польза и слава народная.

    Предметом настоящего обзора, без сомнения, не может быть исчисление всех без изъятия законоположений, изданных в течение последних годов, мы должны будем удовольство- ваться перечнем лишь главнейших и существеннейших из них, тех именно, в которых наиболее ясно отразилась связующая их мысль, высказанная в обещании памятного для всех Ма- нифеста 19 марта: «При помощи Небесного Промысла, всегда благодеющего России, да утверждается и совершенствуется ее внутреннее благоустройство: правда и милость да царствуют в судах ее; да развивается повсюду и с новой силой стремле- ние к просвещению и всякой полезной деятельности; и каждый под сенью законов, для всех равно справедливых, всем равно покровительствующих, да наслаждается в мире плодом тру- дов невинных. Наконец, и это есть первое, живейшее желание наше, свет спасительной веры, озаряя умы, укрепляя сердца,

    да сохраняет и улучшает более и более общественную нрав-
    ственность, – сей вернейший залог порядка и счастья».
    Изданные законы относятся частью к распространению народного образования, к развитию общественного богатства, частью к усовершенствованию государственного устройства и управления; они довершаются, наконец, целой драгоценной совокупностью мер милосердия. О многих существенных пре- образованиях, введенных в ведомстве военном, и особенно в устройстве морских сил, с недавнего времени, под влиянием особенных обстоятельств, приявших новое, живое и чрезвы- чайное развитие, мы, к сожалению, здесь упоминать не будем, как о предметах, требующих по преимуществу изучения спе- циальных ценителей и знатоков.
    Стремление к распространению света образования, как необходимого начала народной жизни и вместе с тем суще- ственнейшего орудия правительственной власти во всех ее благих предначинаниях, всегда является первой заботой по- следней. Эта простая и ясная мысль, лишь изредка затемняе- мая в истории непонятным страхом мнимой непримиримо- сти духа истинного просвещения с необходимыми внешними условиями порядка и тишины, постоянно сопутствовала всем лучшим эпохам нашей отечественной истории. Воле ныне благополучно царствующего Государя обязаны полным воз- рождением своим университеты, эти могущественнейшие и вернейшие рассадники общественного образования, ведущие у нас родословную свою от дочери Петра Великого и в круге деятелей просвещения решительно не заменимые никакого другого рода учебными учреждениями; несколькими друг за другом вскоре последовавшими Высочайшими повелениями, от 23 ноября 1855 и 5 марта 1856 года, вновь разрешен при- ем на все факультеты университетов неограниченного чис- ла студентов, утверждены права их при вступлении в воен- ную службу, и повелено вновь отправить от университетов за границу по нескольку человек для усовершенствования в науках и ознакомления с ними в том виде, в каком они ныне выработались на Западе. Вместе с тем указом от 27 декабря

    1855 года вновь предположено отделить учебные округи от ведомства местных генерал-губернаторов и подчинить по- прежнему особым попечителям, что постепенно и приведено уже везде в исполнение; Императорская публичная библио- тека, вследствие особенного относительно ее распоряжения, сделана еще доступнее и еще более открытой для любозна- тельной публики; в Москве разрешено основание двух но- вых повременных изданий – «Русской беседы» и «Русского вестника»; в учебных заведениях гражданского ведомства не приказано помещать военных чинов в должности надзирате- лей; наконец, именным указом Правительствующему Сенату от нынешнего 5 мая Министерство народного просвещения взыскано высокой честью быть поставленным под непосред- ственное наблюдение Государя императора; вновь опреде- лены отношения министра к Главному правлению училищ, важнейшие журналы последнего повелено представлять не- посредственно на императорское воззрение в подлинниках; в случае разногласия министра и Главного правления предпи- сано оба мнения особым докладом повергать на Высочайшее решение, и при Главном правлении восстановлен Ученый ко- митет. «Признавая, – гласит указ сей, – одной из самых важ- ных государственных наших забот образование народное, как залог будущего благоденствия нашей возлюбленной России, Мы желаем, чтобы учебные заведения ведомства Министер- ства народного просвещения находились под ближайшим на- шим наблюдением. В этих видах, оставляя управление Ми- нистерством народного просвещения и подведомственными оному учреждениями в настоящем устройстве, мы признаем нужным о всех важнейших распоряжениях иметь постоян- ные сведения...». Таким образом, вновь упрочено на твердом основании гражданское просвещение и предоставлены ему средства к беспрепятственному его распространению в на- роде. Свободные от всех внешних ограничений, столько не сродных их в высшей степени общительному духу, вновь торжественно ободренные царской о себе заботой и в лице старейшего из среды своей обрадованные недавно милости-

    вым посещением Государя, университеты отныне вступают в новую эпоху своего существования, без сомнения, обильную и новыми трудовыми подвигами во имя науки, и зрелыми плодами истинно народного просвещения.

    Между тем другой важнейший деятель народного обра- зования, ближайший из всех к народу, доступнейший ему и, без сомнения, призванный иметь на него существеннейшее влияние, не оставался также чужд попечению о нем прави- тельства: мы говорим о сельском духовенстве. Двумя Высо- чайшими указами Святейшему Синоду, от 19 марта 1855 года и 9 апреля 1856 года, несмотря на чрезвычайные расходы и тя- гости военного времени, повелено, в дополнение к прежде уже разновременно назначаемым 2 815 000 руб. сер. на содержание церковных причтов в епархиях, отпускать еще ежегодно из го- сударственных доходов 200 000 руб. сер. на производство жа- лованья сельским причтам в остальных пяти уездах Вологод- ской епархии, еще не воспользовавшихся этим благодетельным вспомоществованием, во всей костромской епархии, в трех уездах епархии Пензенской, именно Пензенском, Чембарском и Мокшанском, и, наконец, на улучшение содержания причтов городских и сельских в области Якутской, назначенного им еще в 1849 году. Такое обеспечение вещественного благососто- яния сельского духовенства должно, конечно, в соединении с усовершенствованием образования его в местных семинариях, лучше всего будет способствовать к упрочению за ним в обще- стве бесспорно принадлежащего ему почетного места, как сея- телю в народе христианского учения и проводника свободного духовного просвещения, из всех просвещений наиболее срод- ного и наиболее сочувственного русскому миру.

    Не менее вопроса о народном образовании должен был
    обратить на себя внимание правительства вопрос об усилении, по мере возможности, средств к развитию народного богатства и упрочению вещественного благосостояния государства, как посредством облегчения торговых сношений с другими наро- дами, так и через устранение всякого рода стеснений в сбыте собственных произведений наших внутри пределов самого от-
    ечества нашего и поощрение частных деятелей к образованию товариществ для разных промышленных предприятий.
    В первом отношении главные изменения введены в тор- говле кяхтинской1, самые основные начала которой преоб- разованы Высочайше утвержденным 1 августа прошедшего года положением Сибирского комитета, а именно: во-первых, вместо прежде существовавших ограничений торговли куп- цов наших и китайских общественными расценками и положе- ниями установлен впредь размен товаров по вольным ценам; во-вторых, разрешен при этом отпуск за границу через Кяхту золотой монеты с тем, чтоб она вывозима была не иначе, как совокупно с товарами, и чтоб при каждой торговой сделке цен- ность выпускаемых драгоценных металлов не превышала 1/ ценности промениваемых при этом мануфактурных и 1/ пуш- ных товаров. Время, без сомнения, лучше всяких гадательных доводов вполне оправдает эту меру, вызванную многолетним уже застоем нашей кяхтинской торговли при преобладании прежней устаревшей системы; для осуждения последней до- статочно будет указать на красноречивые цифры, собранные в известных сочинениях гг. Тенгоборского и Небольсина и подтверждаемые единогласными показаниями самого купече- ства нашего. Говоря о торговле кяхтинской, не излишне будет заметить, что невыгодный так называемый торговый баланс, причиняющий значительный вывоз драгоценных металлов и столько вообще нас устрашающий, не есть явление, исключи- тельно принадлежащее торговым сношениям с Азией нашего отечества; напротив, оно повторяется и в азиатской торговле всех прочих европейских народов, обусловливаясь, с одной стороны, сравнительным богатством Европы, дозволяющим ее жителям в значительном количестве требовать для своего потребления всех предметов роскоши, коими изобилует Азия, с другой же – бедностью, низкой степенью образованности и мало развитыми потребностями жителей Востока, вследствие которых они еще не пользуются многими произведениями ев- ропейской промышленности и мало спрашивают их для себя, предпочитая им другого рода товар – золото и серебро.
    Другая важнейшая ветвь нашей заграничной торгов- ли – сахар – подверглась также некоторому преобразованию: установленная общим тарифом 1850 года пошлина с сахара- сырца по морскому привозу в 3 руб. 80 коп. сер. понижена во всех портах империи на 80 коп. сер., т.е. до 3 руб. с пуда, начи- ная с 1 августа текущего года, и вместе с тем разрешен привоз из-за границы сахара рафинада в головах с пошлиною по 5 руб. с пуда. Необходимым и, без сомнения, благодетельным для народного потребления последствием нового учреждения будет среднее понижение цены на сахар у нас, если не совсем на 80 коп. сер. с пуда, то по крайней мере на цифру, к тому довольно близкую. Это понижение цены, естественно, долж- но будет совершиться за счет отечественных свеклосахарных заводчиков, и притом, смеем думать, оно окажется всего ме- нее чувствительным для владельцев больших паровых заво- дов, коим обработка свеклы, а, следовательно, и самый сахар, обходится дешевле, чем владельцам малых огневых заводов, перенесется, вероятно, и последними и не побудит к закры- тию их заводов, тех из них, которые производство свое ведут правильно. Невозможно было бы думать того же о привозной пошлине, еще низшей против той, которая ныне установлена правительством, если бы таковая была введена. Можно утвер- дительно сказать, что с понижением по морскому привозу по- шлины с сахара-сырца ниже 3 руб. сер. с пуда должно немину- емо начаться постепенное закрытие огневых свеклосахарных заводов, составляющих, впрочем, в сельскохозяйственном отношении не бесполезнейшую часть всей этой отрасли на- родной промышленности и, быть может, даже оставляющих позади себя в этом отношении большие паровые заводы. В случае чрезмерного понижения привозной пошлины на са- хар положение небольших сахарных заводов сделалось бы тем затруднительнее и тем более достойным внимания и со- жаления, что у нас, вследствие особенных условий рабочего устройства и при совершенном недостатке вольнонаемных рабочих, весьма часто было бы владельцам таких заводов, даже и при денежных средствах, далеко не так легко усили-
    вать их и переделывать их на паровую систему, как это было возможно и легко в остальной Европе. Вследствие этих-то соображений правительство, вероятно, и старалось оградить правильное домашнее развитие свеклосахарной промышлен- ности, обеспечив ее тем же высочайше утвержденным мнени- ем Государственного совета на 6 лет от всякого дальнейшего понижения привозной пошлины или повышения акциза на домашнее производство. Такая заранее объявленная опреде- лительная срочность для действий тарифов и акцизов в выс- шей степени благоприятна промышленным оборотам, вполне ограждая на известный срок предприимчивого капиталиста и вместе с тем всегда указывая ему на предстоящую опасность. Само собой разумеется, чем назначаемый срок длиннее, тем с меньшим риском сопряжено всякое промышленное предпри- ятие: поэтому, например, немецким таможенным союзом был утвержден срок 10-ти летний для периодического пересмотра и исправления тарифов.
    Чрезвычайная дороговизна хлебная, в течение прошлого
    1855–1856 года посетившая не одну только Западную Европу, но отозвавшаяся и у нас почти повсеместно, в особенности же в краях новороссийском и белорусском, вызвала у прави- тельственной заботливости еще две особенные меры в виде изъятия из обыкновенного течения дела: высочайшими пове- лениями 12 августа 1855 и 20 марта 1856 года дозволен под из- вестными условиями ввоз вина и спирта, сперва из губерний великороссийских в новороссийский край, а впоследствии и в Могилевскую губернию из Великороссии же и из остзейского края. Благодетельная льгота эта является, конечно, мерой вре- менной в законодательстве нашем, строго различающем сред- ства заготовления вина в двух главных полосах, на которые в этом отношении разделена Россия. Но если взять во внимание очевидную обоюдность выгод временно введенного поряд- ка, как для губерний великороссийских, всегда стесненных в сбыте хлеба своего, так и для края белорусского и новороссий- ского; если вспомнить, что в последнем цены на хлеб опреде- ляются преимущественно рынком европейским и поэтому са-
    мому часто поднимаются вне всякого соответствия с ценами бессбыточных областей средней России, в Белоруссии же они постоянно в значительных размерах превышают последние, вследствие слишком часто повторяющихся, к сожалению, в том крае неурожаев; если в таком случае ввоз туда из Велико- россии вина не есть стеснение, но лишь истинное благодеяние для владельцев тамошних, ибо им сберегается потребление на винокурение частицы туземного хлеба, и без того недоста- точного для прокормления местных жителей; если вспомнить, наконец, что при всеобщем отсутствии у нас путей сообще- ния и громоздкости товара хлебного, не выносящего вообще расхода на дальнюю гужевую перевозку, хлебная торговля в пределах империи не может быть почитаема безусловно сво- бодной, покуда существуют искусственные преграды к повсе- местной развозке его в виде спирта, – то как не порадоваться еще более и еще искреннее временно испытуемым мерам и как не пожелать от глубины души для блага русских земледельцев счастливого упрочения сих мер в виде общего и постоянного на будущее время закона?
    Между тем правительство, открывая, таким образом, для внутренней хлебной торговли отдаленнейшие рынки обшир- ной империи, спешило вместе с тем вызвать к усиленной дея- тельности предприимчивость частных лиц, усердно поощряя быстрое образование новых товариществ и державным мани- ем указуя им, как на полезную и близкую цель, на умножение искусственных пароходных сообщений по главным рекам Рос- сии и самое порабощение себе морей Черного и Средиземно- го, этих по преимуществу русских путей торговли: ибо здесь Европа является добровольной данницей России. 15 июля те- кущего года утвержден устав товарищества донского пароход- ства, кроме перевозки грузов имеющего в виду важный для России предмет распространения потребления домашнего ан- трацита; 20 июля утвержден устав общества пароходства по рекам Оке, Волге и Каме под фирмою «Русалка», наконец, 3 ав- густа утверждено «Русское общество пароходства и торговли» по примеру Российско-Американской компании, состоящее
    под Высочайшим Его Императорского Величества покрови- тельством и учрежденное для развития торговли южного края России и пароходных, – как торговых, так и почтовых – сооб- щений этого края с русскими иностранными портами.

    Естественно, учреждение всех этих новых промыш- ленных обществ, предвидимое устройство железных дорог в Южной России и содержание в Черном море военных судов, исключительно паровых, должны были вызвать со стороны правительства изменение постановлений, которыми определя- лось доселе право добывания каменного угля в земле Войска Донского, этого драгоценнейшего вместилища огромных ко- пей лучшего антрацита. Только при существовании свободно- го доступа частной промышленности и частных капиталов к этим без того втуне лежащим естественным богатствам, при образовании свободного, ничем не стесняемого соперничества между производителями нового промысла и при отводе им рудниковых мест на возможно продолжительный срок, если не на вечные времена и не в полную собственность, можно было ожидать начала значительных разработок каменноугольных копей, основанных на здравых началах горной науки, способ- ных удовлетворить непрестанно возрастающим требованиям промышленности и могущих в скором времени понизить су- ществующие цены на новое топливо до степени, делающей его доступным для самого скромного, а, следовательно, и самого общего потребления. В этих-то видах состоялось высочайше утвержденное 7 августа текущего года Положение Военно- го Совета: разработка каменного угля на Дону, во избежание всяких монополий, торжественно объявлена промыслом сво- бодным и всем без исключения открытым со взносом в поль- зу Войска Донского по 1/ коп. сер. с каждого пуда каменного угля, вывозимого с мест разработки; дозволено неограничен- ное составление товариществ для добывания его и свободная его продажа, как в пределах земли Войска Донского, так и вне пределов его, в остальной России; определены правила, по коим должны быть на двадцатилетний срок отводимы рудни- ки, компаниям – площадью в квадратную версту, а частным

    лицам из Войска Донского – площадями в 2500 и до 5000 ква- дратных сажен; промышленникам обеспечена совершенная свобода в выборе способов разработки, лишь бы соблюдены были правила горной науки относительно устройства шахт и штолен, освежения воздуха в рудниках и определения необхо- димой отливки из них воды, дабы не подвергались опасности жизнь и здоровье рабочих. Таким образом, положено навеки твердое основание делу, обещающему России несметные вы- годы в ближайшем будущем, освобождающему ее навсегда от тягостного данничества и зависимости от Англии, доставляв- шей нам большую часть потребляемого нами каменного угля, и наконец, снабжающему нас новыми огромными средствами воздействия и влияния на Восток посредством возможного от- селе развития в чрезвычайных размерах промышленных сил Южной России. Несомненная важность всех сих вещественных приобретений конечно понятна каждому мыслящему челове- ку. За ними последовало еще одно торжественное обещание, украсившее первые же страницы исполненного царственных щедрот Манифеста от 26 августа и всеми сословиями государ- ства принятое с нелицемерным выражением всеобщей искрен- нейшей радости: мы говорим об имеющей открыться в скором времени 10-й народной ревизии, необходимость которой столь живо ощутилась всеми. Этой в высшей степени благодетельной мерой вновь развертываются все общественные тягости между всеми сословиями и обществами в России; ею вновь установит- ся всеобщая уравнительность налогов и повинностей, столько необходимая для процветания народного и пользы государ- ственной; будем твердо надеяться, что и сами числа и цифры, имеющие быть ею собранными, будут заключать в себе счаст- ливое повторение многих знаменательных данных, добытых ее непосредственной в порядке переписей предшественницей, и что места и лица, коим поручено будет производство самой ревизии, воспользуются этим вернейшим и единственным средством для собрания точных числовых данных за истекшее шестилетие о движении народонаселения между сословиями и переходах лиц из одних состояний в другие.
    Преобразования и улучшения, в последнее время вве- денные в государственном управлении и устройстве, столь- ко же разнообразны, сколько они оказались полезными и соответствующими живо ощущавшейся в них потребности. Они состояли частью в преобразовании управления местно- го, частью в упрощении и улучшении сложного механизма управления центрального, частью, наконец, в многочислен- ных льготах, оказанных всем почти сословиям и состояниям государственным и коснувшихся самых задушевных их вы- год и жизненных отношений.
    В отношении к местному управлению введены два глав- ные изменения: высочайшим указом 17 февраля 1856 года упразднены должности генерал-губернаторов в губерниях Черниговской, Полтавской и Харьковской, а также в Витебской, Могилевской и Смоленской; причем предписано управление в этих губерниях установить на правилах общего губернско- го учреждения; а действия канцелярий, при обоих генерал- губернаторах состоявших, прекратить, передав находящиеся в производстве их дела в канцелярии гражданских губернато- ров; дела же общие представить в Министерство внутренних дел. Другим предшествовавшим указом от 11 ноября 1855 по- велено было отменить постановление 1853 года о том, чтобы в случае выбытия из службы избранных от дворянства земских исправников они замещаемы были коронными чиновниками, а не выбранными от дворянства кандидатами своими. Первая из этих полезных мер, без сомнения, внушена, с одной стороны, стремлением к сбережению значительных штатных расходов, сопряженных с управлением генерал-губернаторским и жела- нием, устранив одну административную инстанцию, ускорить местное делопроизводство; с другой – совершенным минова- нием в вышеозначенных губерниях местной нужды в особо- го рода управлении, учрежденном там еще в то давнее время, когда того требовали давно исчезнувший ныне пограничный характер этих областей и некоторые особенные политиче- ские соображения. Выборное начало в местном управлении, вновь вполне восстановленное узаконением об исправниках,
    составляет древнейшее и драгоценнейшее предание нашей отечественной администрации, тщательно сохраненное в ней законодательством в течение многих веков и среди всеобщего крушения древних учреждений устоявшее вопреки всех пре- образований начала ХVIII века. В этом отношении Россия представляет разительное сходство с другим государством, на противоположной оконечности Европы лежащим и всех более походящим на наше отечество по крепости внутренне- го устройства своего и строго охранительному характеру (мы говорим об Англии), резко отличаясь вместе с тем от сосредо- точенной донельзя Франции, где местная община в конец ли- шена всякой самобытной политической жизни и является уже лишь только отдаленнейшим, бесцветным звеном растянутой административной цепи. Это особенное свойство местного, так сказать, земского управления в Англии недавно в выс- шей степени поразило отличного французского мыслителя и оратора Монталамбера, автора замечательного сочинения «О политической будущности Англии», заключающего в себе, несмотря на памфлетический отчасти характер свой, столько возвышенных и здравых мыслей об условиях, необходимых для правильного развития и преуспеяния всякой народности.

    «Лорды наместники, – говорит он, – шерифы и мирные судьи, члены обвинительных присяжных судов, комиссары дорог и общественных зданий, словом, все то, что в Англии соответ- ствует французским префекту полиции, прокурорам, низшим судебным инстанциям и управлению путей сообщения, все это не суть люди, извне самого общества взятые, получающие из государственного казначейства жалованье и назначаемые от правительства, – нет, все они избраны из среды местных зем- левладельцев и, продолжая жить каждый у себя дома, свобод- но, безденежно и ловко заправляют земскими делами. Люди без имени и состояния в Англии так же часто, как и в респу- бликах или монархиях неограниченных, достигают высших государственных должностей и часто даже успевают стать у самого кормила правления, но несравненно реже случается и гораздо труднее им получить вес и значение в провинции

    или даже в большом каком-либо городе, если предваритель- но не сделаются они там землевладельцами». Монталамбер сетует о стремлении века к постепенному сокрушению этих особенностей английской жизни и вызывает правительство и общество положить этим стремлениям спасительный предел.
    «Пора, – продолжает он, – государственным людям признать, что всеобщее и безмерное алкание общественных должностей есть бесспорно худшая из общественных язв. Поэтому настоя- щая административная реформа должна бы состоять в энер- гическом отпоре демократическим стремлениям, вследствие коих служебные места распложаются без меры, должности, некогда бессменные или избирательные и не сопряженные ни с какими денежными окладами, вверяются чиновникам на ка- зенном жалованьи, произвольно назначаемым и сменяемым от правительства, и бесконечно осложняется ответственность пред общественным мнением власти, невольно изнемогающей под тяжелым бременем ею самой возбужденных, ненасытных искательств, непримиримых озлоблений и беспомощной пре- данности некоторых. Все англичане, истинно преданные от- ечеству своему, должны бы вступить в тесный между собою союз для дружного отпора этому перенятому с материковой Европы наплыву бюрократии, которая постепенно точит ее древние учреждения и может вскоре поглотить ее благосо- стояние, свободу и славу».

    Высочайше утвержденным в 10 день августа 1855 года мнением Адмиралтейств-Совета распространены на директо- ра Строительного департамента Морского министерства и на общее присутствие этого департамента правила, по которым уже прежде была дарована прочим хозяйственным департа- ментам морского министерства бóльшая власть относитель- но распоряжения казенными суммами, и этим значительно сокращено письмоводство, и самое делопроизводство чрез- вычайно ускорено.

    7 апреля 1856 года высочайше утвержден рапорт морского министерства об учреждения при иркутской Полевой прови- антской комиссии морского отделения для распоряжения под

    ведением генерал-губернатора Восточной Сибири провиант- скими, комиссариатскими, артиллерийскими и кораблестрои- тельными делами морского ведомства Восточной Сибири, так как, по отдаленности портов ее от С.-Петербурга, происходили до того времени затруднения и медленность в снабжении их и флотилии тамошней нужными припасами, и являлась совер- шенная невозможность надлежащим образом поверять в Мор- ском министерстве как требования местного начальства, так и отчеты его в произведенных им расходах.
    Высочайшим указом 20 июля препровождено в Прави- тельствующий сенат для введения в действие вновь состав- ленное издание Свода военно-уголовных законов, признанное необходимым, как выражено в самом указе, «по неудобству употребления изданного в 1839 году Свода военно-уголовных законов, в большей части статей измененного девятью прибав- лениями Свода и другими постановлениями...».
    Последние и знаменательнейшие узаконения обозревае- мого нами периода суть Высочайший манифест 26 августа и совокупность в тот же день появившихся указов Правитель- ствующему сенату. Неисчислимы вещественные облегчения, дарованные ими отдельным лицам в искупление от тяжких недоимок, штрафов, начетов и взысканий; безмерна благо- стыня милосердия, с трогательным обилием излитая в этот день на тысячи горестей, любовно целившая все без различия встречавшиеся на ее пути душевные язвы человечества. Лю- бовь современников и благодарная память потомства да свиде- тельствуют об этих подвигах царственного благочестия. Нам предстоит лишь исчислить в немногих словах законодательное содержание этих указов, касающееся всего организма обще- ственного и государственного.

    Первой льготы удостоились храбрые воины наши военно- сухопутного и морского ведомства, как бы в заслуженную на- граду за недавно пролитую ими кровь: мы говорим о преобра- зовании в учреждении кантонистов. Всем известное сословие это принадлежит к древнейшим учреждениям новой, петров- ской России, хотя нынешнее наименование свое оно получи-

    ло гораздо позднее: так называемые статьи, состоявшиеся на Генеральном дворе в Преображенском, 1700 года декабря 23, объявив по всему государству набор солдат из охочих людей, какого бы ни были они сословия, вместе с тем постановили, чтобы в случае записки в солдаты людей помещичьих, имею- щих детей, за помещиками оставляемы были бы в крепости солдатские дети, свыше 12-летнего возраста; всех остальных же, кто моложе 12 лет, велено брать к отцам. Петр I предпола- гал впоследствии этими солдатскими детьми пополнять ряды нового регулярного войска своего и избегнуть через то необ- ходимости в частых рекрутских наборах, в то время бывших истинным пугалом для народа; с другой стороны, указанное выше распоряжение его имело похвальную цель обеспечить содержание на казенный кошт малолетних детей солдатских, часто не имевших даже матерей и во всяком случае лишен- ных верного призрения. В этих видах инструкцией о ревизии, пунктом 20, повелено было переписать всех солдатских детей и определить их в военную службу, что подтверждено еще указом 1734 года, октября 16. Вместе с тем указами 1732 года, сентября 21, 1735 года, июля 9, и 1736 года, октября 21, велено причислить к военному же ведомству всех солдатских детей, родившихся во время нахождения отцов их на службе, пред- писано устраивать для них школы при гарнизонах и, наконец, завести школы полковые и распределить всех солдатских детей по этим полковым школам. В 1738 году, указом 6 августа, по- ложено даже основание обучению их разным мастерствам, в которых велено упражнять детей к грамоте неспособных. За- мечательно, что в 1736 году, несмотря на значительный уже со- став регулярного войска и на 36-летнее введение в действие по- ложения об обращении в военное ведомство солдатских детей, число последних, вероятно, вследствие многих неблагоприят- ных причин для размножения их и несовершенства учрежде- ния, не только было далеко недостаточно для укомплектования войска, но даже, как видно из самого указа, доходило только до ничтожной цифры 4000 человек. Тем не менее под влиянием ощутительного стремления всей новой истории нашей к обе-
    спечению каждого отправления общественной жизни создани- ем для него особенного состояния, мало-помалу утвердилось и окрепло новое сословие, невзирая даже на преходящие от- ступления. Так, например, самая первоначальная мысль Петра о необходимости даровать солдатским детям обеспеченное казенное призрение была временно упущена из вида: сенат- ским указом 1744 года, июля 11, предписано малолетних детей солдатских, до 6-летнего возраста, отдавать на прокормление родственникам их со взятием с последних расписки и обяза- тельства по достижении 6-летнего возраста представлять их в гарнизонные школы; сирот же и детей, родственники которых не в состоянии прокормить их, велено отдавать и записывать в крепость за всяким, кто только пожелает их взять к себе. Само собой разумеется, постановление это было впоследствии отме- нено, и учреждение кантонистов постепенно развилось и обра- зовалось в том виде, в котором застал его манифест 26 августа. Отныне законодатель, обеспечив лишенным средств домашне- го призрения солдатским детям и сиротам продолжение своего благодетельного над ними опекунства, раскрыл им вместе с тем широкий путь к возвращению в жизнь гражданскую, дозволив родственникам, воспитателям и даже всем благотворительным лицам свободных состояний просить о возвращении себе детей своих или об отдаче себе сирот на полное попечение и воспита- ние. Приведем подлинные слова высочайшего манифеста:

    «1. Всем вообще отставным солдатам, водворенным по- стоянной оседлостью в городах, посадах, местечках, в имениях казенных, удельных, однодворческих, горнозаводских, дворцо- вых и прочих местах, населенных людьми свободных состоя- ний, возвращать, буде пожелают, всех сыновей их, состоящих и числящихся в военно-сухопутном и морском ведомствах, ис- ключая поступивших уже на действительную службу в полки и команды, морские экипажи и иные части армии и флота.

    2. На том же самом основании возвращать солдатским вдовам, по желанию их, всех или некоторых из сыновей, если сами они имеют достаточную для того оседлость и примут их на прочное при себе водворение.

    3. Родственникам и воспитателям малолетних солдат- ских детей предоставить водворить их при себе на прочную оседлость, если они имеют к тому возможность, местным на- чальством достаточно удостоверенную.

    4. Солдатских и кантонистских сирот, а равно и незаконно- рожденных, военному ведомству принадлежащих и не достиг- ших 14-летнего возраста, отдавать благотворительным лицам свободных состояний на полное их попечение, если они поже- лают принять их в состав своих семейств, но не иначе, как по удостоверению местного губернатора о доброй нравственности лиц, желающих принять сих детей на свое попечение, равно как и о состоятельности их устроить оседлость своих питомцев.

    5. Всех возвращаемых на основании предшествующих четырех пунктов сей статьи кантонистов и иных детей, ныне в военном и морском ведомствах числящихся, исключить из оных навсегда, прекратив со дня сего исключения и опреде- ленное на них от казны продовольствие и содержание.

    6. Всех, по сим правилам исключаемых из военного ве- домства кантонистов, детей солдат, матросов и иных, прини- мающие их родители, родственники или благотворители обя- заны приписать к податным сословиям при наступлении новой народной переписи; дотоле они от всех личных податей и по- винностей остаются свободными.

    Дети солдат и матросов из нехристиан, которые, находясь
    в военном ведомстве, приняли христианскую веру, не возвра- щаются остающимся в прежней вере их родителям и родствен- никам, но могут быть приняты на попечение лицами христиан- ского исповедания.
    Меры сии распространить и на военных кантонистов всех прочих ведомств».
    Одновременно с высочайшим манифестом 26 августа вы-
    шло, сказали мы, еще несколько указов.
    Первым из них евреи, до сих пор при каждом частном ре- крутском наборе постоянно выставлявшие по 10 человек с 1000 душ, сравнены со всеми прочими состояниями в отношении как количества ставимых рекрут, так и лет и качеств, от них

    требуемых, и образа взыскания с них рекрут недоимочных. Вместе с тем отменены правила, постановленные в 1853 году, о дозволении еврейским обществам и каждому еврею в частно- сти представлять за себя в рекруты пойманных беспаспортных единоверцев своих.

    Сословию однодворцев возвращено также немаловаж- ное право. Вместо существовавшего доныне порядка, по ко- торому выдаваемые им от дворянских депутатских собраний свидетельства о неоспоримом их дворянском происхождении, необходимые для вступления в военную службу и для выслу- ги обер-офицерского чина, отбирались у них и уже не возвра- щались, если они по какой-либо, хотя и не зависящей от них причине, не приняты в службу или не дослужились в ней до офицерского чина, через что они лишались возможности к воз- вращению принадлежащих им по происхождению прав, – ныне постановлено, напротив, что в таком случае, на основании еди- ножды выданного однодворцу от дворянского собрания свиде- тельства, дозволяется и детям его в свою очередь вступать в военную службу для возвращения себе этим путем утраченных предками прав дворянства.

    Далее, отменены два постановления 1837 года и пять поста-
    новлений 1852 года, которыми вменено было в обязанность уро- женцам западных губерний империи начинать свою службу граж- данскую во внутренних губерниях великороссийских и только по истечении 5 лет такого служения дозволено им определяться в присутственные места С.-Петербургской губернии, в министер- ства и главные управления, и определен был также особый поря- док для определения в военную и гражданскую службу и уволь- нения из нее потомственных дворян семи западных губерний.
    Всем нижним чинам казачьих войск – Донского, Черно- морского и Кавказского линейного, – уменьшен срок военной службы на 3 года, а именно: вместо прежнего 25-летнего по- становлен впредь срок 22-летний. А равно и офицерам этих во- йск разрешено, буде пожелают, просить об увольнении себя в отставку после 22-летней, вместо прежней, обязательной для них 25-летней службы.
    Наконец, вовсе отменено установленное в предшествующее царствование правило о взыскании особой пошлины с отъезжаю- щих за границу лиц за выдаваемые им паспорта, и велено впредь никакой пошлины за эти паспорта не взыскивать. Высочайше утвержденным мнением Государственного совета от 25 июня уже прежде было предписано, чтобы выдача заграничных паспортов лицам всех вообще состояний, в том числе и дворянам, была про- изводима главными начальниками губерний. А указом Прави- тельствующего сената, вследствие рапорта министра внутренних дел минувшего 21 июля, опубликовано высочайшее повеление об отмене такого же от 1847 года, касательно ограничений пропуска в Россию иностранных подмастерьев и работников.
    Мы изложили в кратком очерке совокупность главных узаконений, ознаменовавших первые 18 месяцев, протекших с
    18 февраля 1855 года. Они стройным рядом своим живо напо- минают нам уже отдаленную от нас эпоху Александра Благо- словенного и первые годы рождающегося века, обильные для России радостными надеждами и памятными страницами ми- лосердия и любви. Все они, как сказали мы выше, представ- ляются выражением одной высокой мысли, высказанной в манифесте 19 марта, мысли о необходимости для правильной государственной жизни – просвещения, законности и обще- ственной нравственности. Близкая будущность, без сомнения, явит дальнейшее их продолжение и развитие в духе того же за- конодательного единомыслия, этого крепчайшего основания государственной деятельности, с помощью которого все высо- кое становится несокрушимо прочным навеки.

    Тройственный союз

    Еще никогда перед европейской дипломатией не открыва- лось такое многообразное поле деятельности, такая обильная жатва более или менее трудных успехов, какую доставила ди-

    пломатам настоящая эпоха, ближайшая преемница дела Париж- ского конгресса. С ней не может соперничать в этом отношении даже и то памятное в летописях дипломатии время, доныне слывшее золотым ее веком, время, непосредственно последо- вавшее за конгрессом Венским. Многое с той поры изменилось в условиях жизни народной и государственной. Широко раски- нувшись по всему пространству земного шара, вслед за оружи- ем и торговлей проникнув в отдаленнейшие и долгое время не- приступнейшие страны всех частей света; притом сблизившись с ними в невероятной степени посредством всех новейших усо- вершенствований в средствах сообщения; наконец, более чем когда-либо захватив в круг своей деятельности движение всех вопросов торговых и промышленных, возведенных у многих народов в степень существеннейшей стороны и почти исклю- чительного начала их жизни, – дипломатия поневоле должна была явиться самим тревожным и подчас беспокойным деяте- лем. Впрочем, так должна была она сложиться уже и по самому характеру и свойству Парижского конгресса.

    Мы уже видели, чем ограничилась задача последнего: то было одно лишь прекращение слишком долго длившего- ся кровопролития, военных действий, и восстановление по возможности предшествовавшего войне политического statu quo*. Впрочем, им не внесено в современную жизнь народов ни одно новое начало, ни одна новая, живая и плодотворная мысль, кроме только отдаленной надежды на возрождение придунайских княжеств, сообразно настоящим видам Фран- ции и давним замыслам России**. Турция обречена соглас- ным хором западной политики на продолжение над ней ряда трудных, малообещающих испытаний in anima vili***; Россия в Черном море и Бесcарабии подчинилась некоторым ограниче--

    ниям, которых одних уже слишком достаточно было бы, что-

    * Здесь: исходное состояние (лат.). – Прим. ред.

    ** Екатерина II даже формально хлопотала в 1772 году о соединении Мол-- давии и Валахии, которым прочила в государи князя Понятовского. Дело не удалось главным образом вследствие противодействия Австрии.

    *** Над низшим существом (лат.). – Прим. ред.

    бы всякий мир сделать непрочным и чтобы в более или менее отдаленном будущем породить новые неизбежные распри; за- готовлены вместе с тем несомненные поводы и к ближайшим столкновениям поднятыми на конгрессе под влиянием разных соображений вопросами о Бельгии, Неаполе, Невшателе и пр., близко и неотразимо касающимися животрепещущего в со- временной международной политике вопроса – об отрицании или утверждении права всякой народности на свое признание в сонме европейских деятелей. Наконец, торжественно провоз- глашенное Конгрессом учение о морском праве оказалось на деле вполне состоятельным лишь в части своей, которая уже давно была освящена единомысленным согласием всех мор- ских держав, за исключением одной Англии; новое же учение о каперстве, само собой разумеется, немедленно подверглось вместе и критике, и дальнейшему развитию со стороны не- сговорчивых американцев. Хранителем и блюстителем ново- го мира поставлен новый тройственный союз, заключенный в Париже 15 апреля 1856 года между Францией, Англией и Австрией, и заменивший собой старый Священный союз Ав- стрии, Пруссии и России, память о котором в течение более

    40 лет на каждое 14 сентября благоговейно возвещается у нас Церковью православному собору народному чтением подлин- ных слов трактата Братского Христианского Союза. De facto и de jure*, существование Священного союза ныне совершенно прекратилось. Распад его торжественно объявлен Европе цир- кулярной ко всем дипломатическим агентам России депешей от 2 сентября прошедшего года, настоящего нашего министра иностранных дел князя Горчакова. «Ныне, – сказано в этом замечательном документе, – уже более не существует в сво- ей неприкосновенной целости тесный союз (le faisceau) госу- дарств, в течение долгих лет поддерживавших вместе с нами те начала, которым Европа более четверти века была обязана своим спокойствием и миром».

    Ближайшее испытание сущности и целей нового западно-

    го союза естественно приводит к постановке некоторых важ-

    * Фактически и юридически (лат.).

    ных вопросов. Каждый мыслящий человек невольно стремится дать себе отчет, какая мысль лежит в основании этого союза? Снабжен ли он, подобно предшествовавшему ему Священному союзу, достаточной вещественной силой, чтобы сломить вся- кое возможное себе противодействие других государств или единой угрозой могущества своего предотвратить и предупре- дить подобное враждебное их противодействие? Наконец, в какой мере союз этот прочен? И так как в каждом почти много- сложном политическом союзе есть выигрывающий и проигры- вающий, то кто в настоящем случае наиболее приобретает, и не приносит ли кто в жертву своих насущных выгод?
    Минувшая борьба разоблачила те вещественные сред- ства, которыми в деле войны располагает союз; эти сред- ства – плод высокого военного образования Франции, искон- ного развития английских морских сил, наконец, и выгодного стратегического положения Австрии в отношении к России; но более и глубже всего покоятся они на громадной совокуп- ности всей англо-французской гражданственности и на тех твердых условиях чрезвычайного вещественного богатства и промышленного развития, которыми наградило обе эти стра- ны более или менее продолжительное преобладание в том и другом народе свободы политической жизни. Новейшие усо- вершенствования военного дела на сухом пути и на море, более чем когда-либо давшие науке, промышленности и капиталу решительное влияние на судьбы всякой войны, без сомнения, в высокой степени послужили к усилению военного значения Франции и Англии; и если стойкость русского солдата и успе- ла на твердынях севастопольских вознаградить отчасти эти тяжеловесные залоги военного успеха, – тем не менее важ- ность их отныне становится столько же несомненной и оче- видной, сколько неоспоримо вообще в настоящее время тор- жество просвещения над первобытной силою. Нельзя поэтому не признать, что совокупные средства двух главных морских держав, в соединении с Австрией и со всеми второстепенны- ми державами Европы (дружба или, по крайней мере, нейтра- литет которых постоянно должны быть в услугах стороны,
    владычествующей на море), всегда будут в силах уравнове-
    сить всякий иной возможный против них союз.
    Несравненно более, напротив, подвержено спору то, кем, в сущности, возбужден тройственный союз 15 апреля, и кто пожинает выгоды, из него проистекающие? Дипломатические документы ясно указывают наблюдателю первоначальный внешний источник этой политической сделки; как мы имели уже случай сказать, Австрия сама вытребовала обещание на нее у Франции и Англии в то самое время, когда взялась она передать с.-петербургскому кабинету решительные требования свои в пользу восстановления мира. Но таков, спешим мы при- бавить, лишь внешний, видимый источник этой сделки; сам же союз, с его нравственным значением и влиянием, коренится много глубже – частью в историческом значении загадочной личности Людовика Наполеона, частью же в самом характере и сущности англо-французской гражданственности.
    Весьма поучительно в настоящее время для установле- ния правильного понимания состояния современной Франции тщательное сравнение друг с другом двух Наполеонов – их от- ношений к Европе и, может быть, еще более отношений каж- дого из них к современному себе французскому обществу и правительственной идее. Для того и другого много сделала история; оба нашли родную страну и общество или до осно- вания потрясенными, или, по крайней мере, глубоко взволно- ванными внутренней неурядицей и отрицанием самых перво- начальных основ гражданской жизни, а потому и совершенно готовыми слепо следовать за всякой сильной рукой, которая сумела бы привести их в светлую пристань правильного об- щежития; оба нашли кругом себя богатый запас накопленного раздвоения между правительствами, множество тлеющих и удобовоспламенимых начал, рассеянных по всему протяже- нию материковой Европы, и множество неудовлетворенных в ней стремлений. В первом Наполеоне, принявшем власть в незаменимую пору почти юношеского увлечения, оказалось изумительное соответствие всем этим современным требова- ниям, внешним и внутренним, и в главных чертах своих жизнь

    и правление его доставили возможно полное и немедленное им удовлетворение. В деле внутреннего уряда он явился полней- шим представителем и двигателем того гражданского и адми- нистративного типа, который уже в течение долгого времени постепенно вырабатывала в себе Франция, и искание которого было заветным делом революции; он утвердил и освятил все добытые ею результаты и потому без всякого внешнего ви- димого усилия создал на диво Европе сложную и стройную правительственную машину, подобие которой нигде еще не существовало, разве только в императорском Риме. Не дал он ей только политической свободы, но на деле еще не знакомая с ней в ее правильном проявлении Франция мало в то время о ней заботилась и охотно забывала о ней при громе пушек, непрестанно возвещавших о новых победах. Действуя, таким образом, внутри государства на началах, провозглашенных революционной Францией, Наполеон мог легко и в области внешней политики не отречься от наследия республиканско- го – поэтому краеугольным камнем ее постоянно оставалась борьба с Англией и Австрией. Влияние последней он изгнал с Аппенинского полуострова, и, хотя он не возвратил Италии са- мобытной и единичной жизни, однако щедрой рукой расточал семена будущего развития этой страны. Ему недоставало лишь одной внешней точки опоры для этой своей смелой политики; он долго искал ее себе в Пруссии; одно время даже нашел было ее в союзе с Россией и справедливо считал подобный союз ре- шительным для возможности полного торжества новой, при- способленной к современным требованиям национальностей международной системы. Но тревожному духу его предстояло сокрушиться о самую громадность постоянно вновь возникав- ших в уме его замыслов, и он пал жертвой их неограниченно- сти*; его погубила беспредельная вера в свое всесильное «я», в безусловное в его пользу самоотречение французского народа и в возможность поглощения одним лицом всей жизни и всех отправлений общественных, – вера, развитая в нем долговре-

    * В черновой рукописи автора прибавлено: «жертвой также своего непо-

    тизма1». – Прим. издателя в издании 1879 года.

    менной дремотой упоенного французского общества. Лишь редкими мимолетными проблесками, и то только в последние предсмертные дни его правления, стала посещать его мысль о возможности воззвания к народным силам; в сущности, он о них как будто позабыл. Он глубоко сознавал бесспорное пре- восходство своего правления над всеми предшествовавшими ему французскими правлениями XVIII века, и потому именно (нельзя не признаться в том) был одушевлен живой верой в са- мого себя, в свое дело, а следовательно, и в возможность своей династии на престоле. Не таковым является Людовик Наполе- он? Франция прошла с тех пор через тридцатичетырехлетний опыт конституционной жизни, не чуждый тревог и разочаро- ваний, но тем не менее сопряженный со многими светлыми сторонами и, быть может, оставивший по себе следы положи- тельные: невозможно, по крайней мере, не признать, что она быстро шагнула на поприще вещественного развития и что отселе формы жизни политической, по крайней мере, для не- которой части французского общества, сделались настоятель- нейшей, так сказать, насущной потребностью. Людовик На- полеон, явившись во имя случая и грубой силы, естественно ничего не принес с собой в ответ этим возвышенным требова- ниям общества; он избавил его лишь от потока разграбления, и в залог ему мог представить только скрытную к нему не- нависть низших народных слоев, обманутых окончательным исходом Февральского переворота. Чуждый, таким образом, всем народным сочувствиям внутри Франции, лишенный веры в собственную свою законность, Наполеон III естествен- но должен был во что бы то ни стало искать себе друзей между другими правительствами; и, к сожалению, с самого начала враждебно встреченный естественными союзниками Фран- ции, он нашел эту опору в союзе с Англией и даже Австри- ей, которым должен был принести жертву – сочувствия своей родины к большей части народностей. Расположением к себе Англии он не мог не дорожить особенно; ибо эта свободная соседняя земля, гостеприимное и как бы священное убежище всех политических выходцев есть, по счастливому выражению
    самих англичан, тот Эолов грот, откуда искусно раздуваемые революционные токи могут по произволу быть направляемы ко всем почти государствам Западной Европы. Таким обра- зом, сложились для него политические условия, диаметрально противоположные всем тем условиям, которые сопутствовали родоначальнику Наполеонидов.
    Впрочем, кроме личных выгод, к предпочтительному союзу с Англией, без сомнения, должны были в значительной мере склонить его и другие причины. Всю совокупность их мы охотно готовы признать в том неоспоримом сочувственном общении, в котором находятся две рядом развившиеся граж- данственности – Франции и Англии, – во многих частных и, преимущественно, политических явлениях широко между со- бою расходящиеся, но тем не менее для всякого привычного глаза осязательно подходящие под один общий тип. Это живое общение двух народов может часто, при благоприятных для него обстоятельствах, вполне заменить даже единство веры и кровного происхождения; а временное сходство политиче- ских учреждений в период реставрации и Орлеанского дома естественно должно было еще крепче сплотить его. В течение всего правления Людовика Филиппа, и несмотря даже на раз- ногласие о вопросе Египетском и на дело об испанском браке, союз с Англией служил неизменной основой всей французской дипломатии; и в настоящее время к нему, как к любезному для себя символу несовершенного еще отречения от политической свободы, напряженно обращены с французского берега взо- ры всех, кому еще дорого воспоминание недавно пройденно- го конституционного поприща. Холодные, почти враждебные отношения под Севастополем французского и английского солдат могли, конечно, отчасти поколебать это общение в низ- ших слоях обоих народов; но эти влияния не могли еще иметь ощутительного действия вне тех низменных сфер, где преиму- щественно раздавался говор возвратившихся из Крыма фран- цузских ветеранов. До времени высшие, так сказать, литера- турные и отчасти промышленные слои общества крепко стоят еще за английский союз, и тем более еще возвышают цену его
    в глазах императора, зорко следящего за расположением умов и, без сомнения, поневоле дорожащего этой последней связью своей с образованнейшей частью управляемого им общества.
    Вот почему существеннейшую часть всего тройственного союза составляет именно союз Франции с Англией. Но полити- ка последней имеет свои вековые, скажем более, почти роковые предания. К числу их принадлежит тесная дружба с Австрией. Случайные обстоятельства могут заставить Англию временно же и случайно изменить ей; еще чаще и с еще с меньшими по- следствиями Австрия приносится британскими министрами в жертву ораторским требованиям и щекотливой публичности в заседаниях Нижней палаты; но все это одни лишь частные яв- ления, или одна пустая фраза; в сущности, и на деле Габсбург- ский дом является постоянным и верным, хотя, по исконному обычаю своему, небесчестным и небескорыстным спутником сент-джемского кабинета. Добровольно вступив в сферу тя- готения последнего, Наполеон необходимо должен был про- тянуть дружелюбную руку и постоянному его сателлиту, и в свою очередь был вынужден принести ему в жертву некоторые из существеннейших выгод внешней французской политики. Впрочем, правда и то, что Австрия, как мы уже видели, хотя ценой и невеликих для себя вещественных пожертвований, од- нако расплатилась с Наполеоном заранее за все эти одолжения, в решительную минуту (когда в Петербурге еще взвешивался предложенный мир) кинув на весы нежданную тяжесть своей военной угрозы. После уже известного трактата 4 декабря 1854 года между Францией, Англией и Австрией, – первым, долго и тщательно скрываемым звеном этой новой цепи отношений между Францией и Австрией является тайная военная конвен- ция их насчет итальянских областей. Подлинные выражения ее до сих пор нам неизвестны; безусловное, упорное доныне молчание «Монитера» может даже поневоле заставить думать, что есть еще какие-либо подробности этого договора, которые еще не могут быть доверены общественной гласности, и во из- бежание полного разоблачения которых правительство Людо- вика Наполеона предпочитает пребывать в официальной газе-
    те своей в пределах самой осторожной и строгой скромности, оставляя всю ответственность за возможную неполноту или неверность показаний на частной редакции «Constitutionel»’я, как органа непризнанного. Как бы то ни было, мы знаем уже достаточно для того, чтобы ясно усмотреть в этой тайной кон- венции осязательные признаки замечательной двуличности двух западных правительств в отношении к итальянской на- родности. К тому же самый образ внезапного оглашения ее не лишен ни комизма, ни особенной характерности для очерче- ния нравственной личности лорда Пальмерстона и его поли- тической нестыдливости; и, как справедливо заметил один из старейших французских журналов, такой образ действия слу- жит лучшим доказательством того, что в настоящее время, при безусловном владычестве печатного станка и существовании в Европе свободной среды обсуждения в нескольких законода- тельных палатах, – тайна в дипломатии все более и более стано- вится анахронизмом, и ей предстоит исподволь перебраться на почву гласно-заявляемых, твердых и разумных политических начал. 3 февраля нынешнего года завязался в Нижней палате спор между талантливым вождем оппозиции, Дизраэли, и лор- дом Пальмерстоном; это был один из последних предсмертных боев старого парламента, вызванных той ожесточенной коали- цией, которая всеми мерами и, правда, не без основания под- капываясь под испытанного в парламентской тактике первен- ствующего министра, так горько в то время сама ошиблась в ближайших последствиях своих нападений на него. Дизраэли смело и с явным убеждением утверждал, что между Францией и Австрией существует бессрочный трактат, обеспечивающий Австрии ее итальянские владения; он упрекал лорда Паль- мерстона в недостойном английского министра поощрении и даже первоначальном возбуждении этого договора; и впослед- ствии, когда министр стал отвергать возможность подобного акта, объявил, что сам видел положительные доказательства защищаемой им истины, и указал даже день подписания до- говора – 22 февраля 1855 года. Два раза возобновлялись еще прения по этому поводу в Нижней палате. Лорд Пальмерстон
    не постыдился исчерпать орудие лжи до последних крайних ее возможностей: он назвал сперва все дело вымышленным, осы- пал Дизраэли обычными, никогда и нигде не переводящимися сарказмами людей, участвующих в правлении, над мнимой беспокойной изобретательностью всех оппозиций; наконец, не усомнился даже с фарисейским негодованием осудить всякий подобный договор, если бы он действительно был заключен или предложен. Мало-помалу он был вынужден признать, что между Веной и Парижем действительно происходили перего- воры, но еще продолжал отвергать положительнейшим обра- зом, чтобы когда-нибудь какая бы то ни была конвенция по этому предмету была подписана. Наконец, он должен был со- знаться и в последнем и стал окончательно опровергать лишь известие о бессрочности трактата. Газете «Morning Post», как привычному органу его, была поручена неблагодарная обя- занность разложить долю ответственности за договор между вигами и ториями и оправдать с нравственной точки зрения поведение поседелого в делах министра наивным уверением, будто лорду Пальмерстону неизвестен был весь ход этого дела, так как акт был подписан еще в то время, когда иностранными делами управлял лорд Абердин. Уже только дней через десять после последних объяснений в палате «Constitutionel» прервал молчание французской печати следующим объяснением. В трактате 4 декабря 1854 года уже предусмотрен тот случай, в котором австрийские войска должны будут принять участие в войне против России; по заключении его, Австрия немедленно стала требовать себе на такой случай обеспечения Францией ее итальянских областей, так как война с Россией могла слу- жить удобным поводом к дружному их восстанию. Справедли- вость требовала, чтобы парижский кабинет успокоил Австрию на этот счет, и тогда была действительно заключена и подпи- сана конвенция, которой Франция обязалась поддерживать спокойное ее владычество в Италии во все время войны. Но, прибавляет «Constitutionel», договор этот, очевидно, имеет, та- ким образом, лишь временный и преходящий характер, бывши заключен только на время продолжения войны; он поэтому са-
    мому никогда не был и не мог быть приведен в исполнение, и сила и действие его совершенно прекратились. В заключение невольно приходит на ум последний, также характеристиче- ский, по всему этому делу, вопрос, к сожалению, оставленный без внимания газетами: кем сообщены оратору оппозиции столь драгоценные для него в то время и положительные све- дения об этой новой ахиллесовой пяте лорда Пальмерстона? Нескромность кого-либо из лиц, принадлежавших к числу друзей лорда Абердина, служила бы тяжелым доказательством многими утверждаемого вымирания политического такта даже в английских государственных людях. Мы охотно сознаемся, что подобное явление было бы для нас слишком прискорбно. Не естественнее ли, напротив, приписать огласку трактата своевременной нескромности перед лицом парламентской оп- позиции которого-либо из дипломатических агентов Австрии, хорошо понимающих, как важно для венского кабинета, чтобы итальянцы не оставались в заблуждении насчет степени к ним сочувствия лорда Пальмерстона и Наполеона III.
    После всего сказанного нетрудно, кажется, придти к вер- ному заключению насчет того, в каком отношении делятся вы- годы и невыгоды между различными участниками тройствен- ного союза 15 апреля. Австрия приобретает себе в нем сильное нравственное ручательство против возможных, прямых и не- посредственных, покушений на нее со стороны обманутой ею России и положительное фактическое ручательство против всяких стремлений последней к нарушению безрассудного, но Австрии выгодного, statu quo в Турции. К тому же разгла- шение тайной конвенции ее с Францией насчет Италии вновь усиливает влияние ее в сей последней настолько же, насколь- ко умерщвляет оно, или, по крайней мере, на время остужает, надежды и мечтания итальянских патриотов. Франция добро- вольно закрывает себе многие пути действия своего в Европе и, вопреки всему характеру своей истории и народности, нис- ходит во внешней политике своей во степень того неразумного для нее консерваторства, которое для Австрии представляется необходимым условием жизненным; а для гордой, внутри себя

    счастливой и мало сочувствующей язвам материковой Европы Англии – является лучшим и вернейшим орудием обширной своекорыстной деятельности. Не говоря уже о многих других народностях, не говоря даже о возможной роли французской дипломатии в самой Турции (если бы она шла там рука об руку с влиянием русским и с самого начала не так скупо отмери- ла бы один только небольшой край придунайских княжеств, в виде как бы нейтральной почвы, на которой, по крайней мере, не воспрещено обеим державам встретиться дружелюбно и действовать сколько-нибудь единомысленно на пользу края), не говоря о всех этих отчасти утраченных Францией или стес- ненных поприщах полезного ее вмешательства во имя лучших начал просвещения, – даже и в самой Италии она должна была изменить всем вековым своим преданиям. В ином месте, когда будем подробно излагать весь ход итальянских дел и просле- дим их возникновение и развитие из совещаний Парижского конгресса, мы постараемся доказать, как легко объясняется вся бесплодная их доныне запутанность из того ложного направ- ления, которое дало им двусмысленное положение Франции в этом вопросе. Теперь достаточно будет на минуту остановить- ся на одном замечательнейшем документе, представляющем как бы в общем фокусе весь характер французской политики в Италии и ясно и несомненно определяющем ту точку, далее которой в настоящее время ни в каком случае не пойдут со- чувствия к ней Наполеона III (если только взгляд, изложенный в депеше г. Реневаля, французского посланника в Риме, может быть назван взглядом сочувственным тому обществу, к которо- му он так презрительно относится). В депеше Реневаля, состав- ляющей донесение французскому правительству о положении дел в Риме, вызванной прениями Конгресса об итальянских делах и одно время опровергаемой в своей подлинности (хотя, по всем признакам, без всякого к тому основания), подробно рассмотрены как все главные вопросы по управлению папско- му, так и самый народный характер итальянцев и те надежды, которые ими неуклонно питаются на возрождение их родины и призвание ее вновь к самобытной политической жизни. Пред-

    ставитель Франции не щадит упреков: он объявляет Пьемонт страной, чуждой Италии, произвольно отбирая у последней это лучшее ее современное украшение; снимает всякую от- ветственность за неправильное развитие общественное с ита- льянских правительств, возлагая ее исключительно на самый народ, уличенный в том, что правители его суть лишь кость от костей его и мозг от его мозга. Он не находит ни одной обеща- ющей черты в народном характере и ни одной утешительной личности вне тесного круга государственных мужей духовного Рима, – словом, прилагает во всей его жестокости к нынешней Италии тот узкий и бездушный закон слепого исторического рока, которым так легко спасает себя современный человек от всякой удручающей думы или горького чувства. Врачевание г. Реневаля столько же просто, сколько и удобно в практиче- ском приложении: ни улучшений, ни преобразований, ниче- го не нужно, ибо все это и невозможно, и бесплодно; нужно лишь продолжение занятия Рима французскими войсками в соединении с официальными выражениями живейшего уча- стия, принимаемого главными европейскими правительства- ми в бедствиях Папы, и само собою разумеется, еще более со скромным молчанием английских и пьемонтских газет. Такова политическая исповедь французского правительства насчет будущих судеб Италии! Но в этом замечательном документе, если внимательно проследить его и тщательно взвесить все искусно проведенные в нем теории государственной жизни и управления, можно было бы, конечно, легко подсмотреть, как в наглядном типе, изображение еще во сто раз живейшее и осязательнейшее того, как понимает само французское прави- тельство свои отношения к собственному народу.

    За отречением Франции от преобладающего влияния на
    ближайшем Востоке и в Италии естественно должно было по- следовать, в силу нового тройственного союза, почти равно- сильное покуда отречение ее от почетного равенства с Ан- глией в значении на более отдаленных точках и водах обоих полушарий. Правда, в северной и центральной Америке отсут- ствие вмешательства Франции, доколе она состоит в близком
    союзе с Англией, несравненно более выгодно, нежели вредно для будущности французской политики, не вовлекая ее в ту безысходную сеть позорных затруднений и еще позорнейших полусделок, которые вынуждена здесь выносить и добродушно принимать британская гордость; напротив, в водах китайских Франция поневоле видит себя вынужденной стать в хвосте военно-морского движения Англии, невзирая на значитель- ный риск играть относительно английского флота под Канто- ном ту же самую роль, которую не так давно, но так плачевно, разыгрывал лорд Раглан в отношении к войску Наполеонову под стенами Севастополя. А между тем одновременного и как бы параллельного с англичанами действия на Китай требует от французского правительства самая нехитрая и незоркая дальновидность, не дозволяющая ни одной из действительно первостепенных держав европейских равнодушно созерцать разрастающееся не по дням, а по часам единовластие британ- ского флага по всему азиатскому прибрежью.
    Англия в настоящее время спокойна насчет Италии, Тур- ции и придунайских княжеств, или, в других словах, уверена, что во всех этих странах заготовлены и искусно поддержива- ются поводы к несогласиям, достаточные, чтобы им с выгодой занять и отвлечь внимание материковых государств Европы и исчерпать ту долю суетливой деятельности, которая обыкно- венно выпадает на часть рядовой дипломатии. Она ныне реша- ется пуститься в смелый поиск за исключительным владыче- ством над отдаленнейшим, для нее особенно привлекательным Востоком, хотя бы даже с опасностью на берегах Тихого океа- на возбудить новый, еще до времени покуда дремлющий Вос- точный вопрос, Восточный – в полном смысле этого названия. Быстрым походом на берегах Персидского залива и быстрыми переговорами в Париже с персидским послом Ферук-ханом, покончив к своей выгоде свою минутную размолвку с Перси- ей, более или менее уклончиво одобрив на время в лице лорда Непира мнимо миролюбивые замыслы Североамериканских Штатов относительно средней Америки, она всей тяжестью своей военно-морской силы сбирается ныне приналечь на из-
    дыхающий Китай и предъявить на него свое несомненное пра-
    во – право сильного и задорного.
    Так доселе сплетаются, примиряются и уравновешивают- ся в тройственном апрельском союзе выгоды и невыгоды всех трех стран: Австрия, как мы сказали, выигрывает продолжение на время в старой Европе старого statu quo; Англия приобрета- ет по крайней мере свободу действий своих в Азии; Франция собственно не выигрывает ничего, но временный символ ее, Наполеон III, ценой внешней международной охранительной политики приобретает возможность неуклонно поддерживать и внутри расплавленного французского общества ту же самую не лишенную лично для него выгод и разумного значения по- литику охранений, во что бы ни стало; ибо, без сомнения, еще более, чем сам г. Реневаль, он имеет право присвоить себе сле- дующие знаменательные строки из вышесказанной депеши своего представителя в Риме, прилагая их к французскому обществу: «Я не думаю, чтобы все вопросы мира сего необхо- димо должны были иметь себе разрешение. По моему мнению, по крайней мере, вопрос римский (читай французский) бес- спорно принадлежит к таковым. Неусыпной заботой мы можем лишь отдалить на время опасность переворота и продлить на сколько-нибудь временное состояние, уже и тем драгоценное, что оно по крайней мере спасает Европу от бедствий неисчис- лимых». Этот-то охранительный тип апрельского союза подал повод иным сравнивать его с отжившим Священным союзом, несмотря на то, что они имеют между собою лишь одно общее составное начало, правда – начало самое характеристическое, именно – элемент австрийский. Другие справедливо заметили, что апрельский союз, или вернее сказать, союз Англии с Фран- цией есть союз отрицательный, или, в других словах, союз бо- лее страдательный, чем деятельный, с той поры, по крайней мере, как раccеяны опасения Европы насчет немедленного по- глощения Царьграда Россией.

    Как бы то ни было, ближе и ближе вглядываясь в него, мы, несмотря на все искреннейшее желание наше найти какой- либо достаточный повод к убеждению противному, не можем

    не признать в нем некоторого исключительного, особенно важного свойства: он является нам с одной стороны ключом всей настоящей международной системы, с другой – мы не- вольно убеждаемся в его относительной прочности. Этим свойством объясняется то, что, несмотря на все разглаголь- ствования газет, он мог без всякого видимого для себя ущерба устоять против всех более или менее мелочных, но во всяком случае многочисленных поводов к раздвоению, или вопро- сов политического самолюбия, которыми изобиловали дела неаполитанские, ссора Сардинии с Австрией, спор о Белграде и Змеином острове, бесконечные переговоры о Невшателе, за- рождающийся скандинавизм, дела голштино-датские, весьма важное дело о предпочтении египетским пашою, для проры- тия Суэцкого перешейка, французской компании и г. Лессеп- са всем английским компаниям, и многие другие. Мы даже невольно склоняемся к мысли, что и для самого вопроса о княжествах дунайских дипломатия найдет еще какое-либо среднее разрешение, которое успеет помирить столько, по- видимому, разноречащие виды западных государств. При- чины такой нами приписываемой союзу прочности мы уже указали выше; то – личное положение Людовика Наполеона и существенное политическое сочувствие двух обществ, ан- глийского и французского, развившихся по типам, во многом между собою сходным. Мы, без сомнения, далеки от того убеждения, будто бы и то и другое из этих условий принадле- жит к числу политических явлений неизменных, вечных и как бы роковых. На земле нет непреходящего: уверившись в до- статочной крепости и надежной упругости другой какой-либо внешней точки опоры, Наполеон III, конечно, может со време- нем предпочесть ее первоначальному своему союзу с Англией, как скоро убедится наглядно, что новый союз влечет за собою не одни хлопоты, но и положительные для него самого выго- ды; а общественные сочувствия народов, как бы последние ни были развиты и просвещенны, не застрахованы от временных затмений и уклонений неправильных, особенно когда ниже уровня высших сочувственных слоев двух обществ бродит
    в народе не осевшая еще вполне закваска вековых недоразу- мений и вражды. Дело дипломатии и состоит именно в том, чтобы правильным действием тайных пружин своих, а, быть может, еще больше искусным перевоспитанием общественно- го мнения в Европе с помощью гласности и печати (этой но- вой, прежнему миру неведомой, силы) способствовать желан- ному результату и приуготовить возможность новых, более правильных отношений. Мы хотим сказать только, что такое дело в настоящее время не совсем легко или, лучше сказать, почти столько же трудно, сколько оно было бы славно; что для полного достижения притом подобного результата мало одно- го действия правительственного в тех народах, которые оста- лись вне нового тройственного союза, но нужно еще дружное и свободное содействие внутри их самих деятельности част- ной и общественного мнения. Успокаивать себя мечтаниями и надеждами на какие-либо счастливые случайности, имеющие помимо всякого деятельного личного подвига народа при- вести к естественному распадению опасных для него внеш- них сочетаний, есть дело вместе бесплодное, унизительное и вредное. Никто не должен забывать, что Священный союз, при всей наглядной несостоятельности своей, мог однако на- считать около сорока лет признанного существования; а еще менее должна история забыть то в высокой степени честное для Франции народное чувство непримиримого отвращения к трактатам 1814 года, которые временно низвели ее с выс- шей ступени политического преобладания. Мера негодования народного против всякого извне налагаемого ограничения и мера возможности благодушного с ним примирения наро- да, – вот лучшее и единственно верное мерило народных прав на уважение в области политики и истории. Франция умела не забыть нанесенных ей в 1814 году оскорблений (хотя, быть мо- жет, и оправдывавшихся обстоятельствами того времени); она умела из внутреннего 40-летнего в самой себе плодоносного сосредоточения извлечь те живые вещественные и духовные силы, которые дали ей вновь почетное место в европейской семье. Подобный подвиг, в котором участвует своей мыслию
    весь народ, до последнего в нем неделимого, не может и не должен быть историей пройден в молчании.
    Тихий океан, а вслед за ним, быть может, и Атлантиче- ский, главные гавани китайские, а вслед за ними, быть мо- жет, устья русского Амура и Панамский перешеек в средней Америке – вот естественное, мы готовы сказать, неизбежное поприще дальнейших столкновений и, может быть, новых, желанных сближений. Эти отдаленные от Европы воды и зем- ли суть лучшая нейтральная почва, на которой может когда- нибудь образоваться лишенное вражды и зависти дружное воздействие трех второстепенных морских держав – Франции, Америки и России, – против морского деспотизма британско- го. Здесь тщательно собраны самой природой все необходи- мые вещественные условия для успешного их совокупного действия; здесь Англия накопила ценой вековой деятельности богатое наследие, дальнейшее разрастание или расхищение которого составляет животрепещущий вопрос современно- сти; здесь предложится со временем вопрос уже неевропейско- го только, но правильного всемирного равновесия. Подобные вопросы, без сомнения, решаются не сразу и не в один день. Но эта логическая и историческая необходимость борьбы главных всемирных начал именно на этой отдаленной и зыбкой почве океана, уже сама в себе, и независимо от всякого числительно- го определения времени, когда она может возникнуть, край- не важна и поучительна для всех правительств европейских, в том смысле, что с несомненной верностью указывает им на то орудие внешней государственной силы, которое должно в настоящую минуту составлять предмет их неусыпнейшей за- боты, – мы говорим о настоятельной необходимости для всех государств Европы более, чем когда-либо, усиливать свои морские силы и согласовать их развитие с новейшими успе- хами морской науки. Потребность эта живо сознана всеми в Европе. Англия доныне лишь с крайней медленностью при- ступала к разоружению огромного флота, ею выставленного во время минувшей борьбы с нами. Достойно замечания, что в последнем бюджете ее с апреля 1856 года по апрель 1857 года
    на одну постройку новых и исправление старых кораблей упо- треблено на 1 310 000 ф. ст. более, чем в предшествовавшем ис- ключительно военном году; сверх того учрежден, под именем усиленной прибрежной стражи, пятнадцатитысячный резерв моряков; а открывшаяся война с Китаем, без сомнения, по- ведет еще к значительному возвышению всех цифр морского управления. Североамериканский конгресс тщательно упо- требляет богатые излишки своих государственных доходов на приведение берегов своих в оборонительное состояние и на умножение числа образцовых своих фрегатов. Во Франции, с 1848 года не обратившей ни одного франка на уменьшение своего государственного долга, постоянно отвлекавшей с того времени на текущие расходы свои все суммы, первоначально определенные на погашение его, и усилившей еще свой долг на чудовищную сумму, – заготовление новых военных судов, при всей ненормальности общего финансового положения, идет деятельнее, чем когда-нибудь, так что к началу нынешне- го года состояло 58 военных судов в постройке. Даже Австрия, столь настойчиво и искусно борющаяся с неотвязчиво при- вившимся к ней, как бы роковым дефицитом, и Сардиния, во- влеченная последними своими войнами в столь значительные долги, всеми мерами стараются сравнять свои микроскопиче- ские флоты с возрастающими требованиями нового времени. Словом, все государства Европы как бы единодушно сознали, что в настоящую минуту нет того расстроенного положения финансов, которое могло бы оправдать уменьшение морских сил или слишком медленное их возобновление там, где они требуют преобразования, и что сокращение государственных расходов должно быть искомо не в этой статье государствен- ного бюджета, а в других, менее тесно связанных с народной безопасностью и честью, и более темных его частях.

    Из представленного нами быстрого очерка союза 15 апре- ля и отношений его к остальной Западной Европе довольно ясно следует, что в этой последней среде единственный суще- ственный элемент, на котором может быть рассчитано какое- либо новое определение межгосударственных отношений,

    это движение и преуспеяние народностей; но очевидны и те многочисленные препятствия, которыми затруднено всякое подобное движение. С другой стороны, за пределами океана Америка продолжает относиться поныне к Европе вообще, и в особенности к тройственному союзу, как к факту, ей еще со- вершенно чуждому; подробное исследование, в какой степени вероятно и возможно в будущем подобное продолжительное еще разобщение Америки с Европой, есть, конечно, предмет первой и живейшей занимательности.
    Но, не останавливаясь на нем в настоящую минуту, мы спешим отыскать нечто другое, а именно – ясное, положи- тельное, так сказать, документальное удостоверение тех еще несравненно более для нашего сердца важных, отношений, в которые дипломатия собственного нашего отечества стала к тому же европейскому явлению – к тройственному союзу. Мы уже имели случай в одном из прошлогодних обозрений наших, вскоре после официального разглашения этого союза, выразить свое личное мнение о важности его для нас в том смысле, что он возвратил России полную возможность определения сво- их международных отношений на новых основаниях. Депеша князя Горчакова от 2 сентября, без сомнения принадлежащая к числу важнейших дипломатических сообщений, обмененных между собою в прошедшем году европейскими кабинетами, а каждому русскому особенно любезная, как новый несомнен- ный залог обновленной политической системы, внешней и внутренней, заключает в себе между прочим следующие зна- менательные слова, живо отозвавшиеся в нашем народном со- знании, будто заветное для него обещание и выражение его собственной мысли: «Обстоятельства возвратили нам полную свободу действий. Государь принял твердое решение преиму- щественно посвящать свои попечения на благосостояние своих подданных и сосредоточить всю деятельность государствен- ную на развитии внутренних сил общественных, направляя ее наружу лишь тогда, когда того настоятельнейшим образом будут требовать положительные выгоды России...». Такое на- правление, неуклонно поддерживаемое, может иметь влияние
    самое выгодное и на будущие наши внешние отношения, и на уважение к нам западных народов. Правильное, широкое и свободное внутреннее развитие есть незаменимое условие для приобретения в их глазах всяким государством полного права гражданства и полного права на их собственное искательство: в этом отношении каждая вновь проложенная верста железных дорог, или вновь устроенное на живучих основаниях промыш- ленное предприятие, всякое вновь заведенное училище, всякое благодетельное возвышение существующего уровня народной нравственности и народного богатства должны более содей- ствовать склонению вновь Европы к России, чем могли бы для этой цели сделать совокупные усилия всех умнейших и пре- даннейших своему отечеству дипломатов.
    Характер внутреннего, так сказать, домашнего развития каждого из государств, образующих новый трехчленный союз, заслуживает также некоторого особенного наблюдения. Еще никогда, быть может, союз из трех государств не вмещал в себе такого разнообразия правительственных систем, вызванных самобытными особенностями в жизненных условиях каждого из его сочленений. Правильнейшее конституционное государ- ство, или изукрашенная монархическими символами респу- блика; вулканическое общество, уже около 70 лет с неистощи- мой энергией отыскивающее себе новых, еще не разгаданных, формул, и на время приостановленное в своем бешеном движе- нии сильной рукой искушенного в житейском деле нежданного правителя; наконец, дряхлая, разноязычная, разноплеменная и разноверная империя, обновляющаяся под свежим дыханием новых токов, в живых водах новой государственной науки на- ходящая целение от застарелых язв, и уже с пробивающимся свежим румянцем из-под перешедших в пословицу морщин: вот странная картина, представляемая западным союзом.

    Изображение, хотя несколько полное, внутренней жизни Франции в течение последнего года со времени закрытия Па- рижского конгресса, далеко не могло бы уместиться в тесные рамки настоящего нашего скромного обозрения; мы можем лишь указать в главных, существенных чертах общий харак-

    тер эпохи, а именно, с одной стороны – степень и свойство уча- стия французского общества во всем том, что совершается пе- ред его глазами, с другой – общий тип деятельности самого Наполеона. Многотрудную, тяжелую ношу взял на себя импе- ратор французов, и если под бременем ее он подчас изнемога- ет, то в этом уже, конечно, невозможно видеть ни отсутствие в нем деятельности, ни недостаток приготовления к науке цар- ствования, а разве только громадность самой задачи, особенно в обществе, столько уже развитом, где нужды так многочис- ленны и разнообразны, и где ценою многих перемен уже, каза- лось, понемногу начал устанавливаться некоторый навык к самоуправлению. Известно, что имперской конституцией Лю- довик Наполеон de facto сосредоточил в своем Государствен- ном Совете всю законодательную власть и инициативу; он во- обще мало доверяет свободной игре конституционного механизма и редко упускает удобный случай гласно, всенарод- но отдать предпочтение быстроте и решительности собствен- ных своих распоряжений над неизбежной медленностью дви- жения законодательных дел в прежних, совещательных палатах. Таково, между прочим, было существенное содержа- ние знаменитого письма, им писанного летом прошедшего года к министру публичных работ по случаю закона о назначе- нии огромной суммы в 100 милл. фр. на дренаж и предположе- ний о необходимости обширной системы барражей, или пло- тин, по всем речным сетям для предотвращения на будущее время страшного бича наводнений. Император усердно и ма- стерски пользовался этим народным бедствием для привлече- ния к себе общественной любви: деятельность его была неуто- мима; он в течение нескольких недель лично обозревал на местах все опустошения, исчислял убытки, щедро помогал из домашней казны своей, наконец, открыл в громадных разме- рах подписку, уже в августе месяце возросшую до 10 милл. фр. при особенном усердии префектов к поощрению частной бла-

    готворительности, но, конечно, не покрывшую и 1/

    доли всех

    понесенных убытков. С тою же нежной заботливостью отно-

    сился Наполеон также к нуждам бесчисленных парижских ра-

    ботников, порожденным между прочим страшной дороговиз- ной квартир; и здесь опять он на собственные деньги спешил покупать пустыри и застраивать их образцовыми дешевыми помещениями для рабочих, и также взывал к частной благо- творительности, настойчиво приглашая ее следовать за ним по новому, им проложенному пути. А между тем официальная перепись, как бы назло всем филантропическим стремлениям, спешила со своими обличительными статистическими данны- ми, доказывая неопровержимыми фактами, что французское народонаселение решительно изменяет своему прежнему бо- дрому движению вперед, в течение целого пятилетия, с 1851, усилившись во всей Франции только на 256 000 душ, а во мно- гих отдельных департаментах даже значительно уменьшив- шись против последней переписи. Так расплачивалась Фран- ция за одновременное столкновение военных трудностей с неурожаями, хлебным и виноградным. И между тем народона- селение Парижа в тот же самый промежуток времени умножи- лось более, чем на 300 000 жителей, покинувших родные очаги в отдаленных департаментах ради обольстительной, но невер- ной приманки дорогих казенных заработков. Всеми мерами стараясь привлечь к себе благорасположение рабочих классов народных, император с другой стороны всячески ищет истре- бить влияние прежних династий, ныне томящихся в тяжком изгнании: граф Шамбор окончательно разорен придирчивым процессом, оспорившим у него в пользу казны все огромные его леса, главное его достояние; а несчастный Орлеанский дом назначением трем принцессам орлеанским ежегодной пенсии по 200 т. фр. поставлен в грустное положение – или принять от императора как бы милостыню взамен незаконно отобранного имения, или вовсе лишиться и последней возможности полу- чить хоть что-нибудь взамен отнятого. С другой стороны, На- полеон не упускает из виду ничего, что может к нему крепче привязать высшие слои общества, и в особенности людей, не- посредственно его окружающих и употребляемых им в управ- лении. Здесь приводятся в движение по преимуществу струны прирожденного человечеству корыстолюбия: новым законом,
    предложенным от правительства на одобрение законодатель- ного сословия, императору предоставлена власть в награду за особенные услуги назначать пенсионы силой одного своего де- крета. Одно время ходил даже по Парижу нелепый слух о ско- ром будто бы восстановлении новой имперской аристократии, наподобие той, которую некогда пытался создать первый На- полеон; пожалование Пелисье герцогом Малаховским с назна- чением ему из государственного казначейства наследственной ежегодной ренты во 100 000 фр. казалось первым к тому при- ступом. Слух не оправдался, но до времени, по крайней мере в угоду закоренелому чванству переживших себя остатков ста- рого французского дворянства, подготовлен новый закон о воспрещении носить титулы, присваиваемые себе без законно- го на то основания. Впрочем, несправедливо было бы не отдать Людовику Наполеону той поистине следующей ему чести, что рядом с этими более или менее удачными попытками всячески утвердить свое собственное личное положение, идет целый ряд мер, действительно достойных его ума и имеющих целью общественное благо. Сюда дóлжно отнести главным образом утверждение двух больших новых сетей железных дорог – ал- жирской и так называемой Пиренейской во Франции, и удвое- ние капитала французского банка в видах усиления помощи, оказываемой им торговле и промышленности. Решимость да- ровать алжирским степям правильные пути сообщения, ныне сделавшиеся необходимыми орудиями просвещения, тем по- хвальнее, что малолюдство страны этой, представляющей среднее народонаселение только в 300 жителей на каждую ква- дратную милю, или 6 человек на квадратную версту, служило в этом отношении доныне пугалом для всех государственных людей Франции. Императору принадлежит честь правильного уразумения истинных нужд края и твердой решимости в из- брании лучших средств к их удовлетворению. Независимо от этого, с помощью дорого стоивших артезианских колодцев до- быта там же вода в местах, до сих пор ее лишенных, положено, наконец, твердое начало распродаже с торгов пустопорожних казенных земель по примеру того, как это ежегодно произво-
    дится в Америке. Прежде, нежели окончательно решиться на удвоение банкового капитала, замышлявшееся еще первым императором, но в то время имевшее против себя мнение из- вестного его министра графа Моллиена, Людовик Наполеон двукратно созывал особенные чрезвычайные советы, пригла- шал специальных людей к участию в их прениях под его лич- ным председательством, и, по зрелом обсуждении дела, поло- жил привести его в исполнение. Еще с большей осторожностью приступал он к преобразованию тарифа, тщательно вопрошая и выслушивая все затронутые интересы и всех людей, практи- чески знакомых с делом; для свободного обсуждения вопроса была даже допущена правительством как бы некоторая агита- ция, не воспрещено составиться лиге или союзу в пользу сво- бодной торговли по примеру бывших в Англии; не воспрещена и самая ожесточенная против нее полемика, когда правитель- ство усмотрело в обществе сопротивление слишком жаркое своим первоначальным намерениям немедленной отмены или понижения в огромных размерах многих привозных по- шлин, – оно сперва декретом 22 июня видоизменило свои пред- положения, а впоследствии объявило, что до 1 июля 1861 года, для статей, ныне вовсе запрещенных к привозу, это запреще- ние во всяком случае отменено не будет. Замечательно притом, что в некоторых статьях своих французский привозный тариф доныне несравненно строже нашего: так он до сих пор вовсе воспрещает ввоз бумажной пряжи; и даже новый проект имел лишь целью установить пошлину, возвышающуюся сообразно номерам и свойству пряжи от 1 фр. 44 сант. до 8 фр. 40 сант. с килограмма (то есть от 5 руб. 90 коп. сер. до 34 руб. сер. за пуд) и выше, для самых ценных ее сортов, тогда как в Россию пряжа допускается с платежом однообразной платы лишь 5 руб. сер. с пуда без всякого различия номеров. Мы не оправдываем окон- чательного решения французского правительства насчет тари- фа своего; мы скорее даже склонны думать, что пользы Фран- ции требовали совершенно противного при настоящей степени развития ее промышленности, при обилии в ней рук и капита- лов и дешевизне каменного угля; но справедливость требует
    признания, что правительство, по крайней мере, в этом случае правильно оценило несомненные выгоды гласности и добросо- вестного отношения к отечественной промышленности.
    Между тем среди шумных толков, возбужденных веще- ственными интересами в деле тарифа и благоразумно терпи- мых правительством, стали в истекшем году подчас подни- маться и другие вопросы, касающиеся более возвышенных сторон человеческого развития. Оцепеневшее французское общество, как бы с трудом очнувшись, наконец, от страха, на него нагнанного февральской революцией и декабрьским переворотом, отвыкает понемногу от того гробового молча- ния, которое три года сряду никто не осмеливался прервать, и начинает в литературной форме заявлять свой политический протест, тщательно облекаемый в критику на другие эпохи или страны чужие. Во главе этого движения стоят несколько преданий старого времени: «Journal des Débats», с его живой полемикой, Академия, где прием всякого нового члена торже- ственно празднуется речью, произносимой кем-либо из ста- рых, понемногу вымирающих политических личностей Фран- ции конституционной – или Гизо, или герцогом де Броглио, или Фаллу. К числу лучших явлений этой же стороны фран- цузской жизни принадлежат в особенности две замечатель- нейшие книги – Монталамбера и Токвиля, которым по всем вероятиям выпала заслуженная доля открыть собой новую эпоху умственной деятельности во Франции. Таковы первые симптомы оживления в верхних слоях общества; оно отсюда как бы проникает даже слегка в прения совещательных сосло- вий, но здесь постоянно замирает на самых первоначальных оппозиционных приемах. Ниже всего этого поверхностного движения, доступного наблюдению всякого, даже иностранца, а для французского правительства не представляющего ниче- го, что бы не могло быть им с совершенной точностью взвеше- но, исчислено и рассчитано, – совершается в незримой глубине народной другая, как бы подземная, неуловимая, работа духа и мысли, о которой доходят до нас лишь немногие, самые не- ясные указания, и которая едва ли может быть с точностью
    исследована самим правительством Наполеона. Тут кипят все сдержанные страсти французского народа, лишенные всякого правильного внешнего выражения; и только ими объясняют- ся те ежечасные следы заговоров, на которые беспрестанно нападает императорская полиция, всюду встречающая тай- ные общества, то в форме так называемой «Марианны», то в других разнообразнейших видах. Юношество военных школ парижских, очевидно, также мало сочувствует современному порядку. Между высшим и низшим духовенством царствует совершеннейший разлад, плачевно засвидетельствованный трагической сценой убийства парижского архиепископа, но, без сомнения, питаемый деспотизмом епископов, против ко- торого должна была вооружиться, наконец, самая светская власть. Вся остальная Франция торгует, продает и покупает на бирже, в упоении вещественного приобретения находя себе отвод от всего, что составляло некогда ее жизнь, как бы за- быв общественное дело и равнодушно отстранившись от всех местных выборов и интересов. Глубокий знаток человеческого сердца и всегда верный ценитель факта, Людовик Наполеон не может не примечать совершающегося кругом его; он сам спе- шит уже новыми постановлениями положить предел им самим возбужденному току корыстных страстей; он сам подчас не- годует на французское общество и упрекает его всегда крас- норечивым словом своим в неисправимой беспомощности и постыднейшем равнодушии.

    Англия, сказали мы, представляет, напротив, образ пра- вильнейшего гражданского развития. До этого высокого типа она достигла посредством неутомимой вековой работы над собственными учреждениями и непрестанного приноровле- ния их к разрастающимся требованиям живой личности свое- го гражданина. В новейшее время, после продолжительного, почти исключительного развития учреждений аристократи- ческих, она решилась покинуть этот уже слишком узкий для себя путь, и постановлениями о парламентской реформе и об отмене хлебных законов и покровительственной системы сме- ло пошла под руководством передовых мужей века по новой

    дороге общественного демократического развития. Но вся- кий шаг вперед обусловливает и вызывает новые требования: Крымская война, как мы уже видели, вновь обнаружила мно- гие застарелые язвы, дотоле сокрытые спокойным течением жизни; общественное мнение восстало, и политическое вол- нение на этот раз проникло, быть может, глубже, чем когда- либо прежде. Во главе министерства стоял и стоит поныне престарелый государственный муж, без сомнения, отличный умом и политическими сведениями, но воспитанный как бы в кровном сочувствии ко всем старым аристократическим злоу- потреблениям конституции, как к верным средствам кормле- ния для семейств палаты лордов: виг по политическому свое- му положению, но в глубине души ожесточенный доктринер. Это личное расположение лорда Пальмерстона, соединенное с желанием во что бы то ни стало удержать за собой и политиче- скую власть, и вещественные выгоды носимого звания, и все это, в связи с тем страшным разложением партий, которое со- ставляло отличительную черту отживавшей свой век Нижней палаты и было доведено в ней до крайних пределов бурными тревогами войны с Россией, – породило ту совершенную не- способность к правильному пониманию внутренних нужд и общественных требований, под бременем которой пала палата, и в которой глубоко заподозрено пред Англией само министер- ство. Последнее отвергало в минувшем заседании парламента все без изъятия реформы, живя лишь внешней политикой и непрестанно раздувая внешние несогласия, дабы найти себе в народном самолюбии и патриотизме защиту против явного нерасположения к себе законодательного большинства. Вот почему со времени Парижского мира даже внутренняя исто- рия Англии как бы нераздельно сливается с историей ее мно- госложных внешних сношений, и только в связи с последними может быть подробно рассказана. Оппозиция, со своей сторо- ны, пыталась ценой пожертвования всеми политическими на- чалами вырвать бразды правления у старого министра, равно ненавидимого и немногими сохранившимися в парламенте старыми протекционистами, и обновленными ториями, и шко-
    лой манчестерской, или пилистами, и партией демократиче- ской. Впрочем, знаменитая коалиция по вопросу китайскому, погубившая в глазах избирателей всю манчестерскую школу, недолго могла торжествовать свою победу над искушенным в парламентской жизни министром. Смелое обращение лорда Пальмерстона к народу, призванному избрать себе новую па- лату, если не решило дело в его пользу (ибо все поскольку еще закрыто), то, во всяком случае, отсрочило, по крайней мере, на время, его падение и возбудило решительный, хотя и не бес- пристрастный, приговор нации над самой коалицией. Новый парламент теперь уже собран. Англия походит в настоящую минуту на человека, погруженного в глубокое раздумье и крепко озабоченного настоятельной необходимостью принять окончательное твердое решение насчет будущего плана своей жизни. Будет ли новая палата долговечна? Возымеет ли к ней надлежащее доверие английский народ, привыкший считать парламент верным представителем своих выгод и воззрений лишь тогда, когда все мнения и все партии имеют в нем своих защитников, и не видящий теперь в обновленной среде его ни Кобдена, ни Брайта, столь долго любимых и им самим прине- сенных в жертву корифеев? Не предвещает ли также исключе- ние из палаты многих первостепенных личностей новые еще опаснейшие бури вне парламентских стен, новую агитацию в самих народных массах? Успеет ли, наконец, новая пала- та неприкосновенно сохранить всегда ясный политический смысл, отличавший прежние английские парламенты, тогда как в ней сидит до 200 членов, не принимавших еще участия в законодательных трудах? Вот целый ряд вопросов, которых разрешение принадлежит близкому будущему. Мы, со сво- ей стороны, можем указать лишь на то поприще, на котором должна завязаться существеннейшая борьба старых и новых начал. Лорд Пальмерстон, являясь перед новым парламентом, явно носящим на себе сильную краску либерализма, увидел себя вынужденным обещать длинный ряд давно требуемых реформ: он сам внес билль для изменения присяги, доныне за- крывавшей евреям доступ в Нижнюю палату и упорно до сих
    пор поддерживавшейся палатой пэров. Он обещал преобразо- вания в законах о браке, о наследовании, о злоупотреблении чужого доверия; наконец, он должен был попытаться вырвать из рук оппозиции самое действительное ее орудие и обязался сам предложить новое распространение избирательных прав, отсрочив только подачу билля до будущего года. Вот роковой вопрос, разрешение которого, в более или менее обширном смысле, должно установить будущие судьбы самой Англии, и который теперь едва ли может быть совершенно обойден и заменен какими-либо другими второстепенными, но, быть может, еще необходимейшими реформами (как то легко могло быть сделано несколько лет тому назад). В прошедшем еще заседании палат лорд Пальмерстон и даже лорд Джон Рос- сель положительно отвергали необходимость всякой избира- тельной реформы, рассчитывая, что для Англии вполне до- статочно в настоящее время наличное число ее избирателей, превосходящее в 4 раза число лиц, пользовавшихся тем же правом во Франции накануне февральского переворота. На- прасно г. Лок Кинг старался в то время скрыть тайные намере- ния демократической партии и вносил предложение, искусно составленное на первый раз в смысле как бы благоприятном земледельческому сословию, но в сущности представлявшее лишь первое звено целой системы избирательных преобразо- ваний и окончательно направленное к крайнему понижению ценза и к торжеству ремесленных сословий. Предложение это было тогда отвергнуто; но теперь положение дел изменилось: уже сам «Morning Post» проповедует увеличение числа изби- рателей двадцатью пятью тысячами лиц, хотя и не имеющих собственности, но заслуживших какой-либо диплом; а демо- кратические газеты прямо предъявляют свое требование на полное и коренное преобразование.

    Но из всех государственных мужей современной Евро- пы задачу, самую многосложную и неблагодарную, получили на свою долю настоящие правители австрийской империи. На именах Брука и Баха невольно останавливается с особенным уважением мысль каждого просвещенного человека и, ка-

    ковы бы ни были его личные политические убеждения, как бы ни был он враждебно расположен к отечеству этих двух мужей, ему невозможно не питать горячего сочувствия к их терпеливому труду. Недавно один даровитый писатель посвя- тил три прекрасные статьи в одном из новых повременных изданий наших живому и поучительному очерку всего того, что сделано возрождающейся Австрией для улучшения свое- го финансового положения и для прочного обновления сво- их внутренних сил. Любознательный читатель найдет в них много фактов, доказывающих возможность для Австрии, при благоприятных обстоятельствах и с помощью просвещенно- го министра своего, выйти из того запутанного финансового положения, которое барон Брук наследовал от предшество- вавших ему управлений. Рядом с этим как бы хозяйственным обновлением своим, основанным на правильном понимании самой сущности народных сил и лучших законных средств к их развитию, идет столько же просвещенная и заботливая де- ятельность и во всех прочих частях государственного управ- ления. Так кипит живая работа, приносящая за собой и живые результаты, постоянно и неуклонно направленная к одной разумной цели, и потому безошибочно ее достигающая. Ав- стрийское правительство, без предрассудков и самообольще- ния, смело смотрит в глаза всякой нелегко разрешимой зада- че, не ищет себе прибежища от настоятельной злобы дневной за мнимыми удобствами отсрочки на долгое время всякого серьезного дела и не накопляет себе трудностей в будущем. Так, устраивая финансы свои и разделываясь с застарелым своим дефицитом, оно в одно и то же время проводит новые сети железных дорог в восточных своих пределах, примыкая их к точкам, ближайшим от наших южных границ, приступа- ет к правильному вооружению всей Галиции целой системой укреплений, снимает с помощью 80 офицеров Генерального штаба подробнейшую военно-топографическую карту при- дунайских княжеств. Вместе с тем оно старается создать себе флот и учреждает новое, отдельное морское управление; всту- пает в деятельнейшие переговоры с Пруссией и всеми гер-
    манскими государствами почти в одно и то же время в разных пунктах – в Ганновере, Нюрнберге, в Вене, договариваясь о введении в Германии однообразного веса, однообразной мо- нетной системы и однообразного коммерческого уложения и стараясь об открытии себе доступа в Северный таможенный союз. С другой стороны, целым рядом новых постановлений отменяются внутренние паспорта, сглаживаются различия в местных управлениях, и разноплеменная империя посте- пенно подводится под общий уровень. При этом даруются пространные всепрощения и льготы, и милостями если не привлекаются, то, по крайней мере, усердно призываются к государственному общению все, до сих пор его чуждавшиеся или отчужденные. Наконец, религиозный элемент получает полную законную свободу развития и деятельности, нигде не подавляемую безнаказанно: первоначально собирается в Вене католический собор, вслед за ним, вероятно, не преми- нет возвысить свой голос и синод протестантского духовен- ства. Останавливаясь на совокупности этих явлений, мы, с одной стороны, не можем не признать, что такое разумное на- правление, даваемое живым внутренним силам государства, необходимо должно отразиться плодотворно и на степени его внешнего влияния и силы; с другой – мы не можем не скор- беть от глубины души при мысли, что правительство, пошед- шее столь блистательным путем существеннейших улучше- ний, лишено историей, как бы недоброжелательной мачехой, всякой твердой, законной почвы для своей деятельности, и что оно, вследствие злого исторического рока, единой лишь силой штыков и искусством ссорить между собою враждеб- ные национальности может удержать свое владычество над многочисленнейшей и лучшей частью своих областей. Это не мешает, впрочем, Австрии, пользуясь обстоятельствами, предъявлять дальнейшие притязания свои на другие еще племена – искать, например, решительного влияния в княже- ствах придунайских и в любезной нам Черногории. В какой мере может она успеть в этих новых поисках – вот вопрос, невольно западающий на мысль каждому русскому

    о сочинениях монталамбера и Токвиля*

    При постоянно усиливающемся у нас внимании общества к развитию внутренней своей жизни и при стремлении его к отдаче себе сознательного отчета в различных ее проявлениях, становится более и более необходимым для литературы нашей заглядывать в богатый запас приобретенного западной жиз- нью ученого и политического знания, и, тщательной критикой очищая эти извне получаемые впечатления и данные, не менее тщательно проверять с ними наши собственные выводы, кото- рые, без сомнения, почасту найдут себе в первых и новое оправ- дание, и драгоценное подкрепление. Каждая из трех главных современных отраслей западноевропейской литературы (ан- глийская, немецкая и французская) способна, конечно, доста- вить обществу нашему немалую долю полезной пищи. Стоит только произвести тщательный из них выбор, не довольствуясь одним рабским усвоением себе без исключения всего предла- гаемого; необходимо также уметь иногда не поддаться ослепи- тельному обаянию той или другой временно господствующей теории – ученой, социальной, или политической, – и постоянно сохранять в отношении к ней всю свободу своего созерцания, основанную на самобытном взгляде, невольно слагающемся из бесчисленного и неуловимого множества постоянно на нас воздействующих местных и временных причин. Тогда все при- обретет для нас новое значение и новую несомненную пользу. Даже самая бедная из современных западноевропейских лите- ратур заключает в себе многое такое, что невольно должно при- влечь и остановить на себе самое пристальное наше внимание:

    * De l’avenir politique de l’angleterre. Раr lе comte de Montalembert. Paris, 1856 (О политической будущности Англии, соч. гр. Монталамбера. Париж, 1856); L’Ancien Régime et a révolution. Par Alexis de Tocqueville. Paris, 1856. (Старый быт Франции и Революция, соч. Токвиля. Париж, 1856).

    на сей раз ограничимся указанием на два вышеприведенные со- чинения графа Монталамбера и Токвиля, о которых уже не раз упоминалось в русских повременных изданиях.
    Читая обе книги и говоря о них, невозможно не предпо- слать всякому о них рассуждению некоторых первоначальных, общих замечаний, касающихся современного состояния Фран- ции. Прежде всего нас поражает свободное, беспрепятственное появление и печатание во Франции двух таких капитальных сочинений, явно направленных против существующего в ней ныне порядка вещей: авторы их не только не скрывают свое- го образа мыслей и сочувствия к прежней конституционной свободе, но на каждой странице пользуются всяким случаем, чтобы горько осуждать самовластную систему управления со- временной Францией и доказывать проистекающее от того зло. К этому предмету оба писателя возвращаются беспрестанно; и нам достаточно будет, без всякого особенного выбора мест из их сочинений, привести первые попавшиеся под руку стро- ки. Такова, например, у Токвиля параллель между свободой и деспотизмом. «Один деспотизм, – говорит он, – может доста- вить всем низким страстям человека тот таинственный покров тьмы, который дает полный простор его корыстолюбию и по- зволяет ему обогащать себя бесчестными выгодами, не стра- шась позора. Даже при отсутствии деспотизма все эти страсти могут окрепнуть в обществе; но при нем они владычествуют исключительно. Единая свобода в силах с успехом побороть все свойственные подобному обществу пороки и удержать его на скользком пути падения… Она одна способна оторвать лю- дей от суеверного поклонения золоту и от мелкой ежедневной заботы о делах денежных; она одна может заставить их еже- минутно видеть и ощущать отечество свое возле себя и пре- выше себя. Она одна способна от времени до времени отогнать от сердца человека алкание вещественных выгод, заменяя его страстями более благородными и возвышенными; она одна способна указывать стремлениям его предметы, более высо- кие, чем одно непрестанное искание богатства, и разливать тот спасительный свет, который нещадно обнаруживает все и
    дает нам возможность равно обсуживать пороки и добродете- ли людей»*. В другом месте, описав мастерскими чертами все- общую апатию и равнодушие к общественному делу, которые являются постоянным уделом государств, лишенных свобод- ного развития, Токвиль прибавляет: «В истории явление это повторяется беспрестанно. Почти все государи, поправшие в отечестве своем свободу, первоначально пытались сохранить на время внешние ее формы: так было от самого Августа и до наших времен; они льстили себя надеждой соединить, таким образом, в лице своем и все удобства власти безграничной и ту нравственную крепость, которой в силах облечь правитель- ства одно лишь свободное совпадение с ними общественного мнения. Почти все они окончательно испытали в этом деле неудачу и вскоре должны были сознать, что невозможно долго сохранить обманчивую внешность там, где уже более не су- ществует действительности»**. А вот еще личная исповедь бла- городного автора. «Многие, – говорит Токвиль, – быть может, обвинят меня в несвоевременном обнаружении сильной любви к свободе, к которой, уверяют меня, все до последнего ныне равнодушны во Франции. Да благоволят однако заметить воз- ражатели, что это чувство во мне далеко не ново. Уже более

    20 лет тому назад, описывая иное общество, выражался я поч- ти теми же словами… В течение этих 20 лет ничего такого не случилось на свете, что могло бы заставить меня изменить мое мнение. Громко исповедав сочувствие мое к политической сво- боде в то время, когда была она в моде, я позволю себе остаться верным своему убеждению и тогда, когда ее все покидают»***.

    Не менее открытым защитником политической свободы и еще сильнейшим порицателем системы управления Людовика Наполеона заявляет себя граф Монталамбер, большей частью облекающий приговоры свои над бытом Франции в форму по- хвалы английским учреждениям, но, впрочем, нередко и прямо указывающий на непримиримую противоположность полити-

    * Tocqueville, p. 18–19.

    ** Tocqueville, p. 92.

    ческих начал двух последних королевских династий с начала- ми Наполеонидов. Доходит ли речь до английского парламента, он со всей силой убеждения восклицает: «До сих пор все су- щественные потребности народные постоянно находили себе в нем свободное выражение; все искренние интересы народные были в нем правильно размещены и уравновешены. Никогда никакой другой образ правления не доставлял человеку столь- ко удобств для открытия истины и справедливости, столько средств для избежания погрешностей или исправления их…. Мы тщетно стали бы искать в политической истории света яв- ления великолепнее этих благородных, умных и честных пое- динков парламентской жизни, где человек достигает наивысше- го значения своего, вооруженный единым могуществом слова, ограниченный единой силой закона; и, конечно, нет задачи бо- лее своевременной, как передавать потомству память об этих незабвенных победах чувства права и совести человеческой, именно в такой век, которому преимущественно суждено было сделаться свидетелем то кровавого, то тлетворного торжества насилия и лжи»*. Доходит ли речь до государственных людей Англии, он говорит: «Мы не отвергаем, что и в Англии встре- чаются примеры подкупа вещественного и отступничества от политических мнений: мы утверждаем только, что подобные явления никогда не находили себе оправдания или извинения перед судом общественной совести... Нет примера в современ- ной нам Англии, чтобы человек, возвысившийся посредством отступничества, управлял судьбами родного края, принося в жертву своему властолюбию собственную честь и нравствен- ное чувство»**. «Нет, – говорит он еще в другом месте, – Англия никогда не преклонит слуха к голосу лжепророков, научающих народы искать себе в собственном уничижении убежища от своего легкомыслия и рассчитывать на всеобщее молчание для заглушения своей совести. Нет, Англия никогда не примирит- ся и не приложит к жизни этого ныне распространяющегося учения, которое выдает свету за идеал всего прошедшего и бу-

    * Montalembert, p. 120, 152.

    ** Montalembert, p. 252–253.

    дущего развития такой общественный быт, где человек только ползком может двигаться и возвышаться, и где ни талант, ни доблести, ни мысль, ни мужество человека не имеют значения, если они не облечены в цвета официальной ливреи»*.
    Таков памфлетический характер обоих сочинений, и в особенности книги Монталамбера. Тем не менее свободное печатание и распространение их совершается во Франции бес- препятственно, несмотря даже на то, что заключающиеся в них истины, безразличные для всякого иного правительства, явно и исключительно направлены против системы Людовика Наполеона. Но так велика уже во Франции и так крепко уко- ренилась в ней свобода мысли и свобода жизни, которую она добыла себе тридцатилетним периодом правления Бурбонов и Орлеанского дома, что подобное литературное явление, даже в эпоху настоящей диктатуры, проходит как бы незамеченным внешней властью, не возбуждая особенного полицейского ее внимания. Это явление может, конечно, служить замечатель- ным признаком созревающей общественной жизни во Фран- ции, каковы бы, впрочем, ни были судьбы ее в неведомом для нас грядущем. Скажем более, этими первоначальными приоб- ретениями своими общественная жизнь Франции уже не мо- жет удовлетвориться. Чтобы убедиться в этом, достаточно нам будет привести незаподозримое свидетельство одного из заме- чательных первоначальных деятелей настоящего наполеонов- ского периода, доктора Верона, в том виде, как передается оно нам газетой «Le Nord», раскрывшей столбцы свои отрывком из одного нового его произведения – «Четыре года правления Наполеона III». Вот подлинные слова доктора Верона: «Добро- вольно отказавшись от мнимой поддержки, находимой будто бы во всеобщем онемении, император ясно докажет и внутрен- ним политическим партиям, и в особенности иностранцам, как велика его сила и уверенность в ней. Где не допускается свободное обсуждение, где не позволен спор, там и похвала теряет все значение свое, а между действиями четырехлетне- го правления императора встречается многое, что по совести

    * Montalembert, p. 289.

    можно бы похвалить. К тому же этот строгий закон молчания, наложенный на печать туземную, порождает в публике лишь живейшее сочувствие и любопытство к газетам иностранным, в которых дух злобы и неприязни доходит до клеветы. Я пони- маю, что критика, даже благоразумная и умеренная, может ка- заться неприятной некоторым из тех, которые окружают пре- стол и, утопая в спокойствии власти безотчетной, крепко стоят за то, чтобы никакой шум, никакой свободный звук извне не пришел бы его смутить. Но, во всяком случае, налагаемое на газеты и журналы молчание, к сожалению, всегда кидает нрав- ственную тень на личность самого государственного вождя».
    Мы не без умысла распространились здесь о личных от- ношениях обоих рассматриваемых нами писателей к совре- менному французскому быту, и не без умысла также старались выразить это отношение собственными их словами. Послед- ней методы мы строго станем придерживаться и далее, будучи твердо уверены, что это лучшее средство к полному и правиль- ному, так сказать, введению читателя в круг мыслей и поня- тий автора, будучи убеждены притом, что читатель ничего не потеряет, вместо наших собственных соображений получив к сведению несколько лишних строк двух замечательнейших современных публицистов Франции. Свободное, независимое воззрение последних на образ правления Наполеона, их горя- чее сочувствие к формам жизни политической, свободной и обеспеченной, еще яснее и осязательнее выскажется при следу- ющем изложении их исследований; но мы хотели уже заранее твердым образом определить для читателя исходную точку всего их созерцания в предупреждение всяких недоразумений насчет степени и меры независимости их воззрения и приемов. Подобная предосторожность, без сомнения, не нужна была бы во всяком ином, более самостоятельнее развитом обществе; у нас она, к сожалению, еще необходима.

    В Европе, и особенно в Англии, где вся жизнь обществен- ная сложилась и развилась на началах самостоятельных, где притом продолжительное столкновение и борьба в действи- тельной жизни самых противоположных на нее воззрений

    послужили к достаточному уже уяснению и относительному оправданию каждого из них, где между мнениями противопо- ложными время во всех областях мысли выдвинуло уже мно- жество посредствующих звеньев в виде теорий переходных; где, наконец, вследствие всех этих обстоятельств, успело уже установиться взаимное уважение друг к другу различных мне- ний, а поэтому установилось и вообще уважение к чужому мне- нию, как бы ни противоречило оно личным понятиям каждо- го: там, говорим мы, сделалось уже невозможным голословное осуждение всего нам не нравящегося, голословное отрицание целого учения и самого нравственного его характера по причи- не одного разногласия в воззрении; там, наконец, виг умеет ува- жать тория и не доходит до клеветы на него, как бы ни смотрели они разно на жизнь; и благородные бойцы борются на смерть в пределах честной, добросовестной борьбы. У нас, к сожалению, не всегда так бывает: мнения наши вообще мало еще установи- лись, они почти всегда целиком заняты из чуждой нам среды и мало имеют у нас приложения в своем первоначальном виде; а между тем мы суеверно держимся за них, как за святыню, извне нам завещанную, к которой ни прибавить ничего не можем, ни убавить из нее ноты не смеем, боясь исказить все содержание ее и не чувствуя в себе ни довольно энергии, ни довольно жиз- ненных к ней отношений, чтобы обращаться с ней свободно и суметь разработать ее на свой лад.

    Поэтому, когда известная мысль, предъявляя притязание на самостоятельность, не подходит прямо под заимствован- ные нами категории, мы привыкли немедленно отвергать ее, скажем более, мы не только отвергаем ее без суда и разбора, мы даже спешим заподозрить ее в том, чего в ней вовсе не за- ключается, приписать ей то, что ей чуждо, не сочувственно, даже положительно противно. Словом, у нас в спорах мало понимания, добросовестности, и много придирчивости. Таков удел всех обществ мало развитых, и в особенности развитых неправильно. Не говорим о примерах ближайших; нам помнит- ся, как один, некогда знаменитый, журнал в припадке слепого поклонения современному факту и слепого осуждения всего

    отжитого немилосердно гнал малейшее сочувствие к которой бы то ни было стороне средневековой жизни, – и европейской, и нашей, – и метал грозные перуны свои на осмеливавшихся в той и другой находить живые любезные стороны. Да и в насто- ящее время средневековая и допетровская жизнь России не в большом у нас почете: не подходит она под наши современные категории, не соответствует всем настоящим нашим требова- ниям, не пригодна она к полному воскрешению своему в боль- шей части уже отживших своих учреждений; стало быть, и в свое время, при тогдашних требованиях эпохи и места, не была она никуда годна, и жила она сотни лет каким-то ненужным в мире уродом. Так и теперь рассуждают и пишут у нас мно- гие, и забывают, что новая Россия могла воздвигнуться лишь на крепкой незыблемой основе России древней, что последняя и наметала, и сплотила государство наше ценой многих тяж- ких жертв, что потратила она на это немало честного труда и благородной отваги, и что, несмотря на явное несовершенство многих присущих ей древних учреждений (несовершенство, повторявшееся, впрочем, в современных учреждениях и всех прочих государств европейских), она уже в то время пользова- лась тем единством и той свободой народной жизни, той див- ной способностью усваивать себе самые чуждые ей элементы, которые и теперь являются уделом не всех нам известных со- временных государств. А между тем на беду всем этим резким теориям, ни Монталамбер, ни Токвиль не равнодушны к идее самостоятельного народного развития всякого общества. Они не сочувствуют централизации, равно чуждой древней Европе и древней России*, они признают в средневековой жизни драго- ценные залоги будущего развития; в тщательном историческом сбережении этих залогов Англией они видят главную причину ее мужественного созревания и крепости; в легкомысленном отречении от них Франции – главный источник ее последую-

    * В черновой рукописи автора находим еще следующие строки: «Ни по- литике Людовика XI и Ришелье, этих западных типов наших Иоанна IV и Петра Великого, ни столь любезной у нас многим теории насильственного воспитания общества посредством государства». – Прим. изд. в издании

    1879 года.

    щих и доныне не исчерпанных еще вполне бедствий. Таков поучительный урок, невольно извлекаемый из тщательного изучения их сочинений. И притом, скажем мимоходом, до сих пор в Европе никто не спешил обвинить их в измене началам, любезным всякому образованному человеку. Да и мы, робкие ученики Запада, во множестве журналов наших уже спешим на попятный двор от многих сгоряча высказанных сперва теорий, тревожимые недоумением, кто же окончательно прав – мы ли, или учители наши? Невозможно, впрочем, не порадоваться это- му явлению: авось общество наше, равнодушное или враждеб- ное к исторической теории, взращенной дома потому только, что она была плодом самостоятельной народной мысли, поспе- шит принять ее хоть на веру, как скоро появилась она под фир- мой и за рукоприкладством французских мыслителей!..
    Но пора приступить к самому анализу их сочинений. Мы начнем с книги графа Монталамбера о политической будущно- сти Англии и проследим шаг за шагом все развитие его мысли.

    Что будет с Англией? Неужели так близка к падению сво- ему эта классическая земля свободы? «Сломится ли наконец гордыня народа, до сих пор безнаказанно попиравшего законы строгой логики и столько дерзновенного, что смеет верить в одно и то же время и в историческое предание, и в прогресс, умеет сохранить за собой монархию и жить свободно, откло- няет от себя революцию и ускользает от деспотизма?»* Вот во- прос, постановленный Монталамбером в заглавие труда своего, на который вся книга его отвечает отрицательно, исчерпывая все доводы, предлагаемые историей и личным ежедневным опытом британской жизни, горячей, неподдельной любовью ав- тора к свободе и возвышенной его оценкой достоинства челове- ческого. Главным поводом к заблуждению иностранцев насчет будущности Англии он признает преимущественно то состоя- ние тревожного волнения, в котором постоянно представля- ется Англия взору непривычного наблюдателя, незнакомого со спасительными смятениями свободной жизни, с выгодами непрестанного вмешательства в общественное дело частного

    * Montalembert.

    лица, издавна привыкшего к однообразному томлению родной страны (автор имеет в виду Францию), где нет ни борьбы, ни упорного труда, ни самобытной и самородной деятельности, где царствует какой-то холодный внешний порядок, где все и всегда носит официальный ярлык, имеет себе неизменное ме- сто, расставлено по углам, согласно щепетильной попечитель- ности внешней власти, всегда готовой избавить гражданина от всякого беспокойства и снять с него всякую ответственность в общем деле, но тем самым нещадно умерщвляющей в нем дух отчизнолюбия и самопожертвования, расслабляющей совре- менную людскую породу и осуждающей народ на безысходное несовершеннолетие»*. Другим поводом к тем же заблуждениям служит неистощимое злословие англичан и английских газет насчет самих себя и собственного своего отечества, слишком часто и слишком простодушно принимаемое на веру иностран- цами; в этом отношении англичане поразительно походят на тех
    «несколько брюзгливых бар, которые, хотя и глубоко убеждены в своем бесспорном величии и превосходстве, но тем не менее принимают наружный вид, будто они мало ценят все то, чем богато наделила их судьба». Но скажем также – эта способность всегда относиться к самим себе критически, оставаться всегда собой недовольными, не поддаваться исключительно ничьему обаянию, быть даже иногда, под влиянием страстного, мимо- летного движения, несправедливыми к триумфаторам, в Риме к Сципиону, в Англии к Веллингтону, у которого однажды, в ми- нуту неразумного гнева, чернь выбила все стекла в окнах, – эта способность врожденна лишь великим народам. Она имеет еще и другую обратную сторону, обнаруживающуюся в изу- мительной стойкости и непреклонности перед политическими невзгодами и военными неудачами; она дала римлянам силу выдержать кряду три Пунические войны и внушила Сенату мужество продать с аукциона землю из-под Аннибалова лагеря и после поражения под Каннами поздравить Варрона с тем, что он не отчаялся в судьбе Рима; она воодушевляла также Питта и английский парламент в отчаянной двадцатилетней борьбе с

    * Montalembert, p. 257.

    первым Наполеоном; она в последнюю войну научила англичан их чудовищным морским вооружениям и дала им вместе с тем средства справиться с внутренним волнением партий.

    Но если Англии суждено выйти победоносной из окружа- ющих ее со всех сторон уже теперь и еще в сильнейших разме- рах ожидающих ее в близком будущем опасностей от наплыва демократических стремлений, то любопытно знать, должна ли она будет преобразиться в этой борьбе с ними, или возможно ей будет сохранить все старое, заветное свое устройство? Без сомнения – нет, – отвечает Монталамбер; ей, конечно, пред- стоит многотрудная работа постепенного отречения от многих старых исключительно аристократических форм. «Постоянное усиление и неминуемость окончательного торжества демокра- тии представляются ныне явлениями неотразимыми и столько же осязательными, сколько постепенное развитие и торжество неограниченной монархии с ХV и до ХVIII века. Демократия теперь уже везде и всем управляет, даже там, где она еще не воцарилась гласно. Безраccудно было бы не признавать этой победы ее; не менее было бы безрассудно сопротивляться ей, поскольку это торжество не перерождается в угнетение и не влечет за собой некоторых последствий, несовместимых ни с совестью человека, ни с его здравым смыслом»*. Но есть на свете два вида демократии – демократия, ищущая для граж- дан своих лишь гражданской свободы, и демократия унита- ризма, алчущая всеобщего во всем равенства и повсеместного однообразия учреждений. Первая допускает свободно разви- ваться личности человека во всех направлениях – в области мышления, нравственности и капитала; «старается о развитии в обществе начала правомерности, ищет упрочить за людьми равенство перед законом, заботится о вещественном благосо- стоянии и о просвещении народа, об освобождении совести человека из-под гнета светского ига»**. Другая демократия, демократия унитарная, по самой сущности своей «враждебна всем постепенным приобретениям свободы; враждебна также

    * Montalembert, p. 33.

    ** Montalebert, p. 33.

    всему, что крепко и долговечно, что одарено силой сопротив- ления. Она стремится отвергнуть и сокрушить всякое превос- ходство, истекающее из природы вещей или сложившееся из исторической жизни народов... Она везде ищет заменить нрав- ственные и естественные обеспечения, основанные на исто- рическом предании, узами механическими, искусственными и потому непрочными, и везде осуждает личное достоинство и личное значение человека к поглощению его государством... Для нее ultimo ratio* заключается лишь в исключительном преобладании числа, категории количественной, в ее самом слепом и самом грубом образе проявления… Она везде со- пряжена со всеобщим понижением общего уровня талантов, способностей и нравственных влияний, с отречением человека от всякого личного значения и величия и от всякой независи- мой индивидуальной силы своей»**. Присутствие этих худых демократических стремлений выражается всегда в известных неизменных признаках, и может всегда быть определено по не- которым постоянно повторяющимся симптомам. Эти призна- ки суть: во-первых, развивающаяся в обществе крайняя раз- дражительность и неумение выносить политические неудачи; сменяющиеся в народе пароксизмы слепой самоуверенности, безотчетного гнева и апатического упадка духа; далее, одно- стороннее безусловное осуждение всех без изъятия старых учреждений, даже тех, которые в свое время были и, при неко- торых улучшениях, могли бы еще служить лучшими обеспече- ниями свободы жизни, и безусловное поклонение тлетворным теориям бюрократии и централизации; наконец, бессознатель- но вкрадывающееся в самую литературу слепое поклонение успехам грубой силы, обоготворение человеческих идолов под именем «hero worshipping», или «поклонение героям», провоз- глашенное в Англии даровитым писателем Карлейлем, которо- го несомненный талант, говорит Монталамбер, бесспорно бо- лее всех других послужил к извращению общественного духа в Англии и к сокрушению обаяния древних ее учреждений».

    * Высший смысл (лат.). – Прим. ред.

    ** Montalembert, p. 34, 36–37, 52.

    «Итак, мы должны в том признаться, – продолжает Мон- таламбер, – успех демократии есть господствующее явление новейшего общества, но вместе с тем это – главнейшая для него опасность, и ускользнуть от этой опасности ни одна стра- на доныне еще не сумела. Умерить и управить демократию, не уничижая ее, организовать ее в виде умеренной монархии или охранительной республики, – такова задача нашего века»*. Разрешение этой задачи, по мнению мыслителя нашего, вы- пало на долю современной Англии; и мы, признав симптомы развивающегося в ней нового строя жизни, не должны от этого впадать в отчаяние и придавать им излишнюю, не заслужен- ную ими важность: Англия, думает он, несомненно выйдет по- бедительницей из открывающегося кризиса.
    Главный довод для убеждения себя в том и главную при- чину к успокоению своему на сей счет находит он в том прак- тическом, по преимуществу, складе английского ума, в той не- сомненной практической мудрости его, которая и до сих пор никогда не дозволяла ему предаваться исключительно логиче- скому развитию какой бы то ни было политической системы и доводить ее в жизни до последних крайностей. «К счастью своему, – говорит он, – Англия никогда не щеголяла слепым поклонением законам логики. Она издавна выговорила себе привилегию на отъявленнейшую непоследовательность, да и теперь не намерена приносить в жертву логике ни славы, ни благоденствия, ни безопасности своих. Никогда она доселе еще не подвергала опасности трудом добытых плодов своего граж- данского развития, никогда не бесславила своего торжества и не переходила за назначенную себе цель. Поэтому не станет она подражать тем странам, где всякое торжествующее начало (будь то власть или свобода) немедленно же спешит рыть са- мому себе могилу руками своих льстецов и логиков; где вслед за провозглашением всякого нового или вновь воскрешенного начала немедленно с шумом сокрушаются все противодейству- ющие силы, которыми сдерживалось это начало до минуты своего торжества и которые теперь-то именно и становятся для

    * Montalembert, p. 38.

    него всего более необходимыми»*. Таким средством обуздания напирающей отовсюду демократии должны служить сохранив- шиеся еще в Англии остатки аристократических учреждений, во сколько они совместимы с новым зарождающимся бытом.
    Но что же такое эта английская аристократия? И в чем за-
    ключается отвлеченная идея аристократизма вообще?
    Гр. Монталамбер не довольствуется одним простым изло- жением подмеченных им в британской жизни фактов: верный особенному свойству своего таланта и мышления, всегда стре- мящегося к возведению случайных и преходящих форм жизни под общие и вечные законы, истекающие из самого существа вещей, он и здесь опять стремится открыть первоначальный, от- влеченный, философский источник аристократизма в человече- стве, его первоначальную законную причину бытия; точно так же, как и противоположное понятие о демократии независимо от всякого внешнего, юридического определения, доведено им в главных своих разветвлениях до самого тайного и задушевного источника его в сокровеннейших изгибах человеческого сердца.
    Ни то, ни другое отвлеченное понятие не формулировано им нигде в каком-либо законченном виде и завершенной фразе; но отдельные для них черты щедрой рукой рассыпаны по всей книге; а потому нам надобно будет опять постараться собрать и свести их воедино для выражения отвлеченной идеи аристо- кратизма, точно так же, как уже сделано это нами для понятия о демократии. В этой отвлеченной форме своей аристократи- ческий характер народа, предварительно воспитанный в нем действительными аристократическими учреждениями, может продолжать существовать в обществе даже и после падения этих самых учреждений, отпечатлеваясь в самых приемах и воззрениях новой демократии. Вообще подобно тому, как в крайнем развитии демократии Монталамбер усматривает не- законное отречение от человеческой личности и личной само- стоятельности, точно также аристократизм представляется ему в идее своей высшим осуществлением этой личности и этого человеческого достоинства. Он с любовью и с верой останав-

    * Montalembert, p. 58.

    ливается перед этой мыслью, – заветным, задушевным своим политическим убеждением; от окончательного торжества ее в новой просветленной форме он ожидает и в новом демокра- тическом обществе окончательной победы разума над грубой силой, и свободной личности человека над внешними требова- ниями толпы и деспотизма. «Верх аристократизма, – говорит он, – состоит в том, когда человек дерзает сопротивляться не- разумному требованию дня, смело ступает навстречу потока, низвергающегося с высоты, и хранит гордую осанку в то вре- мя, как все кругом его падает ниц и поклоняется или ищет себе спасения в бегстве»*. В жизни, по его мнению, всякая положи- тельная аристократия должна быть не только независима, но еще для всех открыта и доступна, и в особенности она должна быть полезна для народа: это свойство ставит он необходимей- шим и первым условием ее бытия, без которого она не имеет ни смысла, ни законного права на существование. «Таков, – го- ворит он, – величавый образ английской аристократии, сво- бодной, гордой, но благоустроенной, тем более почтительной к власти, что она от нее вполне независима, всегда доступная людям заслуженным, всегда склонная к полезным усовершен- ствованиям и преобразованиям необходимым, но покоящаяся на твердой основе исторического предания и личного права…»

    «Вот аристократия, – говорит он далее, – покоящаяся на самом твердом из всех оснований, на заслугах общественному делу и на беспрерывном отравлении самостоятельной и доселе никем не опровергаемой власти… Понятие об аристократии проник- ло в Англии всюду, ибо там глубоко укоренилось чувство лич- ной независимости, и энергии, и личного значения, которое есть самое существо аристократизма или власти, уделенной гражданам достойнейшим и полезнейшим»**.

    Впрочем, сочувствие к древним аристократическим учреж- дениям далеко не лишает умного публициста ясного и правиль- ного на них воззрения и не связывает с ними его мысли узами неразрывными. Он ясно сознает возможность их падения при

    * Montalembert, p. 250.

    ** Montalembert, p. 84, 91, 167.

    новых требованиях общества, и, довольный тем, если удовлетво- рительно завершится ими дело воспитания народного в чувствах уважения к личности и к достоинству человека, он так же мало ищет искусственного возрождения этих учреждений, как мало, с другой стороны, сочувствует их легкомысленному разорению.
    «Единожды сокрушенную аристократию, – говорит он, – силы человеческие не воскресят вновь так же, как невозможно от корня вновь развести единожды расчищенную дубраву»*.

    Мы завершим картину английского воззрения на патри- циат приводимыми Монталамбером словами из письма знаме- нитого Бурка к герцогу Ричмондскому в 1772-м году. «Вы, – пи- шет он, – люди древних родов, богачи наследственные, вы не походите на нас, людей новых. Какую бы ни приобрели мы силу, как бы ни были вкусны и обильны плоды нашей жизни, мы все-таки всегда останемся растениями однолетними: одно- го года достаточно нам, чтобы созреть и увянуть. Но в вас, если вы действительно являетесь тем, чем вы должны быть, мой взор любит признавать те могучие дубы, тень которых в течение многих и многих поколений доставляет спаситель- ную прохладу огромным пространствам. Не важны для нас власть и личное влияние какого-нибудь герцога Ричмондского или маркиза Рокингамского; но важен их пример и их образ действия. Он должен быть таков, чтобы через его посредство могло быть передано преемникам славного имени верное пре- дание об их предках. Тогда только дома их сделаются живыми хранилищами общественной конституции»**.

    Приступим, наконец, к самому анализу политического устройства и условий существования и силы английской ари- стократии, как нам передает их Монталамбер в своих всегда верных изысканиях; этот отдел сочинения его есть, без со- мнения, один из замечательнейших, и вместе с главой, посвя- щенной устройству английских университетов и изображению характера английского общественного воспитания, был преи- мущественно оценен всей английской литературой.

    * Montalembert, p. 232.

    ** Montalembert, p. 81.

    Много существенных условий соединено там историей для упрочения за аристократией особенной силы и особенно- го влияния. Из них первое и самое общеизвестное, это – су- щественное и постоянное разветвление аристократии на две партии – вигов и ториев, разделение, проходящее через всю новую историю Англии и только весьма недавно, со времени знаменитого преобразования сэра Роберта Пиля, начинающее искажаться в своем характере и последствиях. В силу такого разделения, постоянно питавшего спасительное соревнование к общественному делу между двумя главными ветвями сословия, призванного к управлению государством, последнее никогда не могло сделаться добычей и жертвой эгоистических целей или политической бездарности какого-либо замкнутого кружка, чуждого внушениям гласности и требованиям народным. Ибо, поскольку одна сторона находилась у кормила правления, дру- гая постоянно стояла настороже, готовая воспользоваться вся- кой ошибкой первой и ловить малейший намек народной воли, дабы из немедленного осуществления его сделать себе орудие для достижения власти; старый заслуженный герцог и молодой депутат, – все принимали равное участие в этой игре парла- ментских учреждений, беспрерывно переходя с министерских скамей в оппозицию и обратно и непрестанно поддерживая в эфемерном правительстве чувство политической бодрости, но никогда не выпуская власти из рук аристократий, той или дру- гой. В подтверждение слов гр. Монталамбера о спасительном для общественного дела характере этой борьбы двух аристо- кратических партий приведем те опасности, коим не раз под- вергалась Англия, особенно в XVIII веке, при слишком продол- жительном случайном преобладании одной которой-либо из двух сторон, когда несоразмерная сила одной из них, казалось, обеспечивала ее от опасности быть сверженной и позволяла ей предаваться дремоте. Так было, например, в длинное управле- ние вигов при Вальполе, оставившее по себе такую позорную память в летописях Англии. К счастью, подобные примеры, по самому существу английской жизни, никогда не могли, как в других землях, обратиться в общее правило, и временное по-
    литическое меньшинство под эгидой положительных полити- ческих учреждений всегда оставалось в Англии вернейшим хранителем народной пользы и свободы общественной.

    Раздвоенная внутри себя, английская аристократия, с другой стороны, не подчинялась тем преданиям родовой зам- кнутости, которая существовала и в Венеции, и в Германии, и отчасти во Франции, содействуя во всех сих землях посте- пенному образованию вне очарованного круга новых живых и крайне враждебных сил и подвергая его самого медленному, но неотразимому физиологическому истощению. На уединен- ных, своеобразно сложившихся островах британских разу- мная знать всегда умела дать к себе доступ всем живым силам общества, охотно поглощала в себя и усваивала себе все те жи- вые элементы, которые всплывали на народной поверхности, успев отличиться от простой толпы какими-либо особенными заслугами. Даже во внутренней семейной жизни различные сословия не отделялись друг от друга несокрушимыми ки- тайскими стенами: они охотно смешивались между собой и не признавали ничего постыдного в неравных браках, этом лучшем и единственном предохранительном средстве против вырождения пород. Так, замечает граф Монталамбер, англий- скому языку остались даже вовсе чужды и не имеют себе на нем соответственного выражения два понятия – parvenu et mesalliance* – наделавшие столько вреда во Франции. И мы также (заметим то со справедливою гордостью) принуждены привести здесь в подлиннике оба французские слова, ибо про- стодушная речь наших предков, даже в устах старых бояр Мо- сковского княжества, как ни развит был в них политический элемент аристократизма, чужда была и чужда осталась этим понятиям мелочного тщеславия; а щегольское современное общество наше, не нуждаясь в русском языке для выражения своих нерусских понятий, не умело изобрести для них новых вполне соответствующих русских слов.

    Кроме браков и повседневного непрестанного поглоще-

    ния в ряды пэрства всякой личности, знаменитой по заслу-

    * Выскочка и мезальянс (неравный брак) (фр.). – Прим. ред.

    гам, – еще многими другими точками умела и доныне умеет английская аристократия приходить в ближайшее и искрен- нейшее соприкосновение с обществом и поддерживать свою живую с ним связь: таков тот вековой обычай, по которому все младшие сыновья каждого пэра возвращаются в общую, без- различную толпу граждан, ничем не отличаясь от других, кро- ме некоторых связей и высшего уровня образования, упорным трудом приобретенного на школьных скамьях и долженствую- щего в свою очередь открыть им путь к дальнейшим успехам в жизни. Конечно, подобный обычай предполагал целую сово- купность аристократического устройства всех ветвей служеб- ной иерархии, и притом не только светской, гражданской и во- енной, но даже и духовной, для наделения младших отраслей древних родов вещественными выгодами службы и церковных мест. Против этого злоупотребления, доселе, впрочем, сопря- гавшегося для народа и с некоторыми выгодами, общественное мнение Англии восстало с обыкновенной силой, особенно под влиянием военных неудач крымского похода; богатое среднее сословие английское искусно умело разжечь затронутое на- родное самолюбие, изыскивая прежде всего облегчения и для собственных своих сыновей доступа к выгодным синекурам, обеспеченным государственным бюджетом, и поспешая вос- пользоваться удобным случаем, чтоб взойти в более уравни- тельную дележку с многочисленной родней палаты пэров. Но последняя не забыла еще старой тайны управления и, конечно, не свяжет своего политического существования с мелким де- нежным вопросом; она вовремя сумеет сделать нужные уступ- ки, и административная реформа, без сомнения, разыграется также правильно, как уже правильно совершились и многие другие, не менее важные преобразования.

    Вся совокупность вышеприведенных явлений должна была неминуемо привести к тому результату, что аристократизм в Англии, как справедливо и остроумно замечает Монталамбер, не сосредоточивается исключительно в учреждении палаты пэ- ров и в четырех- или пятистах семьях, которые носят звание лордов и главы коих заседают в Верхней палате, но проник в

    кости и в мозг всего английского общества, и во всех слоях его отпечатлелся печатью, нелегко изгладимой. В особенности за- метен этот аристократический характер английского общества на многих тысячах семей землевладельцев, крупных и мелких, образующих то крепкое и здоровое, также всем доступное со- словие gentry, английских помещиков, не запятнанных непра- вильными и самопроизвольными отношениями к окружающей их среде и из-под сени родных дубрав заведующих всем мест- ным управлением областей, довольных сознанием выполненно- го перед обществом долга, не получая за труды свои ни казен- ного жалованья, ни неизвестных себе чинов. Но, вернее сказать еще, – в Англии аристократизм находится везде и всюду, ибо все проникнуто в этой счастливой стране чувством личной са- мостоятельности и уважения к любезной старине; для всякого англичанина, будь он лорд или простолюдин, лучшее, заветней- шее название родной страны есть «old merry England» – «старая веселая Англия»; он хвастается ее седой древностью, в бурях и испытаниях прожитыми ею веками; и хвастается ими, и любит их так же искренно и так же безотчетно, как искренно и безот- четно любил некогда девиз своих предков простодушный пото- мок рыцарей – товарищей Черного Принца.

    В стране, столько пропитанной аристократическим ха- рактером, самая аристократия конечно, могла легче и беспре- пятственнее, чем в других государствах, удержать свои права и учреждения. Но за это снисхождение к себе народа она вперед и щедро расплатилась с ним. «Пусть другие, – говорит Монта- ламбер, – восхваляют ее великолепие, мужество, красноречие и политическую мудрость; они будут вполне правы. Но я хвалю, благословляю ее выше всего за то, что она умела прежде всей остальной Европы внять голосу справедливости в установлении отношений своих к своим подданным, что она вступила в право- мерный с ними союз, не будучи к тому вынуждена ни внешней властью, ни восстаниями, и притом совершила дело это с такой неподдельной простотой, что едва-едва можно снискать в исто- рии следы этого огромного и благодетельного переворота… Ког- да и как свершилось это спасительное отречение? В силу какого

    закона перестали английские gentlemen составлять отдельную касту, перестали пользоваться непосредственным правом суда и расправы, отказались от тягостных и уничижительных повин- ностей своих вассалов, от выгодной для себя барщинской их ра- боты? Все это нам неизвестно... А между тем тот, кто возьмется проследить сквозь течение многих веков отношения крупных английских землевладельцев к их фермерам и сравнить их с пагубными раздорами дворянства и земледельческого народо- населения на материке Европы, тот, конечно, напишет одну из лучших и полезнейших страниц истории всемирной…

    Достоверно только то, что после страшных возмущений ХIV и ХV веков, выразившихся в личностях Вата Тилера и Якова Кеда, уже не видно более в английской истории ни ма- лейшего следа сословных войн; и что еще за два столетия до того времени, как дворянство французское, принесши в жерт- ву Людовику XIV свое достоинство и независимость, упорно старалось еще поддержать обветшалое и возмутительное зда- ние своих феодальных прав, которому суждено было вдруг с шумом обрушиться в памятную ночь 4 августа 1789 года, дво- рянство английское, gentry, уже освободило своих крестьян и вместе с тем избавило себя от смертоносного ига этих истори- ческих анахронизмов»*.

    Ценой этой-то давнишней готовности своей к установле- нию правильных сословных отношений, этой мужественной борьбы своей против королевской власти за гражданские права народа английская аристократия приобрела себе права, доселе незабытые, на его любовь и уважение; эти неизменные к ней чувства народа доставили ей возможность пережить эпохи са- мых тяжких для нее испытаний. Даже в те дни, когда кромве- левская республика упразднила палату пэров, когда изгнанная из городов, лишенная власти и внешнего блеска, она почасту терпела гонение и за религиозные свои убеждения, – и тогда она находила себе верное прибежище в дедовских замках, где окружали ее сознательная любовь и наследственная предан- ность крестьян свободных.

    * Montalembert, p. 93– 94.

    В настоящее время высшие сословия в Англии поддер- живают влияние и важность свою в обществе, с одной сторо- ны, неутомимыми заботами о распространении всякого рода улучшений в деле вещественного обеспечения и нравственно- духовного образования народного, с другой – постоянным и почти исключительным участием в деле областного управле- ния. Почти невозможно назвать ни одного значительного пред- приятия филантропического, во главе которого не нашелся бы какой-нибудь лорд или по крайней мере какой-нибудь почтен- ный джентльмен из высших рядов общества. Распространение грамотности и Священного Писания в беднейших сословиях народных, улучшение жилищ для мастеровых и ремесленни- ков, умножение средств призрения и врачевания для неиму- щих, обобщение полезных технических сведений посредством публичных чтений, производимых часто людьми высшего светского круга, составление разнообразнейших обществ для всякого рода усовершенствований во всех отраслях сельского хозяйства, всякие публичные выставки и митинги об обще- полезных предметах, наконец, даже забавы народные, скачки и всякого рода sport или охота, – все находит себе искреннее неподдельное сочувствие и нравственную и денежную под- держку в самых щегольских слоях английской знати. Такой либеральный обычай придает общественной жизни особен- ную крепость и самостоятельность; здесь не нужно прави- тельственного вмешательства в дело общества, даже более того – положительный вред от подобного вмешательства ясно всеми сознан, и спасительное начало self government (самоу- правления) самовластно и неограниченно владычествует во всей области английской общественной жизни. Добровольная подписка – вот тот неисчерпаемый источник, который пита- ет почти все бесчисленные богоугодные заведения Англии; но вместе с тем и управление ими остается исключительным делом частных благотворителей: англичанин, жертвующий и деньги, и время, и всю жизнь свою на общеполезное дело и связывающий с ним все силы своего самолюбия, никогда не поймет, чтобы могло когда-нибудь прийти на мысль прави-
    тельству отнять у него законное участие в управлении им са- мим поддерживаемого заведения или дела, точно так же, как не поймет он, чтобы правительство могло суметь лучше его самого управиться с местными делами его прихода или граф- ства и отобрать их в ведомство какого-нибудь центрального учреждения. От этого централизация и неизменная спутница ее, бюрократия, вообще мало сочувственны англичанину и встречают себе доселе деятельное противодействие в истори- ческом предании и народном обычае. Впрочем, Монталамбер с ужасом указывает на усиливающееся значение этих новых начал и на грозящие от них опасности старому быту Англии и ее свободным учреждениям; он призывает всех искрен- них друзей свободы дать им дружный отпор. Мы уже имели случай в ином месте* привести его красноречивые по этому поводу слова и не станем их повторять здесь вновь; обратим только особенное внимание читателя еще на одно замечание Монталамбера, крайне верное, как и все психические наблю- дения его над обществом человеческим. Он думает, что только в высшей степени развитое разнообразие общественных прав и законное признание вмешательства личной воли частных лиц в дело общественное способны сломить в самом зародыше его то пагубное государственное однообразие, которое всюду воспитывается централизацией и бюрократией; он утверж- дает, что последние навевают на жизнь элемент безотчетной скуки и томления, которые для современного общества явля- ются одной из существеннейших и повседневнейших его опас- ностей. От этой скуки гражданин может быть избавлен лишь предоставлением ему от государства полного и искреннего простора в ближайшей области своей деятельности, иначе она с неотразимой силою овладевает им и распространяет во всем обществе то пагубное чувство томления, которое некогда вну- шило Ламартину знаменитую и, к сожалению, пророческую фразу его: «La France s’ennuie»**.

    * «Русская беседа», 1856, кн. III – «Обозрение внутреннего законодатель-- ства».

    ** Франция скучает (фр.). – Прим. ред.

    Впрочем, независимо от нравственного и в высшей степе- ни либерального характера своего, английская аристократия, и с ней вместе дух аристократизма в Англии, покоится еще на одном положительном учреждении – на законе о так называе- мых субституциях. Учреждение это в той форме, в какой оно ныне существует в Англии, никак не должно быть смешивае- мо с учреждением майоратов; оно стоит далеко выше его и по идее, и по политическим последствиям своим, и в особенности по тому жизненному своему характеру, который избавляет его от опасности мертвенного окостенения, наподобие исключи- тельно аристократических учреждений прочей Западной Ев- ропы. В идее своей все учреждение английское основывается на свободном праве всякого гражданина располагать по про- изволу всем имуществом своим по духовному завещанию, в пользу кого он пожелает: поэтому привычка делать завещание, для всякого англичанина сделавшаяся настоятельным требова- нием, нигде так не распространена, как в Англии. На деле, по закону, все недвижимое имение умершего, если он не распоря- дился о нем предварительно духовным завещанием, переходит к старшему сыну его; но вместе с тем всякому человеку предо- ставляется полное право при своей жизни сделать духовную, и с полною и неограниченной свободой завещать свое имение кому и в какой мере он пожелает. В этом отношении закон до- зволяет в Англии завещателю более, чем где-либо в другой стране: ему предоставлено право, если он пожелает, субсти- туировать, так сказать, упрочить свое недвижимое имение, т.е. завещать его на два поколения, установив, что имение это должно перейти после него к старшему сыну, а после смерти последнего – к старшему его сыну в полном нераздельном со- ставе. Но здесь опять благоразумно ограничиваются законом действия его воли: далее второго поколения воля завещателя не распространяется, и если внук его пожелает продолжать далее в семье своей подобный порядок наследования, то он принуж- ден сделать новое формальное о том распоряжение; он должен возобновить субституцию. Все эти распоряжения о субститу- циях недвижимых имений устанавливаются и входят в закон-
    ную силу без всякого вмешательства в то верховной власти, единым действием личной воли и личного произвола владель- ца. С другой стороны, сын, наследовавший субституированное имение, и внук, имеющий на него дальнейшее право, могут всегда, по достижении последним законного совершеннолетия, по взаимному согласию своему, уничтожить волю первона- чального завещателя, и вновь возвратить временно упроченно- му недвижимому имению его свободный оборотный характер. Таков неограниченный простор, предоставляемый английским законодательством личной воле человека в распоряжении его имением на случай смерти. Из Англии перенесенное в Севе- роамериканские Штаты учреждение субституций сохранилось там в первоначальном образе своем лишь до войны за неза- висимость; с освобождением Америки оно было отменено в некоторых штатах, и прежде всего в Виргинии и Нью-Йорке (в 1776 и 1786 годах), в других сохранилось оно еще доныне; только в порядке наследования по закону, или наследования ab intestat*, введено значительное улучшение в смысле демокра- тическом, а именно постановлено, что в случае, если человек умирает, не сделавши духовного завещания, недвижимое его имение переходит не к одному старшему сыну, как в Англии, а делится поровну между всеми его детьми; впрочем, неограни- ченная свобода завещателя тщательно за ним удержана. Драго- ценное указание на эти видоизменения находим мы в примеча- ниях Токвиля к сочинению его «О демократии в Америке». Из представленного очерка вполне, кажется, ясно превосходство английского учреждения субституций над обыкновенными майоратами, ибо последние устанавливаются почти всегда не иначе, как при сложном содействии правительства, никогда не подлежат уничтожению по взаимному согласию всех наслед- ников, носят, наконец, ложный характер учреждения вечного, долженствующего пережить все роды и все поколения, и по- тому вполне бессмысленны в новом обществе, живо сознаю- щем временное и преходящее свойство всякого гражданского учреждения. Монталамбер противополагает английское за-

    * Без завещания (лат.). – Прим. ред.

    конодательство о наследовании учению французского граж- данского уложения, деспотически предписывающего ровный дележ имения, не предоставляющего даже и отцу семейства почти никакого простора в определении наделов детей своих и под личиною демократизма (а в сущности, ради выгод пре- обладания центральной государственной власти) низводящего, таким образом, само право собственности на степень как бы временного пожизненного пользования. Еще ближе и подроб- нее, и притом с замечательной оригинальностью приемов, ис- следует этот вопрос другой французский публицист, Le Play, автор недавно вышедшего любопытного во всяком случае со- чинения «Les Ouvriers Europeéns»*. Он посвятил этому пред- мету целую главу исследования своего и, никогда не теряя его из виду, охотно указывает на существующий в Швейцарии, Венгрии и некоторых других местностях обычай совокупного перехода всего недвижимого имущества, остающегося после умершего, к одному которому-нибудь из сыновей – старшему, второму, или даже меньшему. Лепле рассматривает вопрос пре- имущественно в отношениях его к сословию поселян, утверж- дая крайнюю важность сохранения между последними однаж- ды установленных обычаем, временем и местными удобствами единиц хозяйственных, которые от равных между сыновьями разделов дробятся, не представляя для них уже никакой полной хозяйственной единицы, не обеспечивая их в будущем, часто, напротив, повергая из них малосмышленных в еще большую нищету через насильственное их, так сказать, прикрепление к дробному недостаточному клочку земли или разоряя лучших при неблагодарной и дорого стоящей работе воссоздания еди- ножды нарушенных прежних единиц. Он заявляет далее вред- ное влияние французского закона на развитие семейной жизни в низших сословиях, на упадок власти родительской, тесно со- пряженной с легальным стеснением воли завещателя, наконец, на дух враждебности, воспитываемый им между сонаследни- ками, членами одной семьи, и вовсе чуждый тем странам, где действует наследственное право, менее стеснительное и менее

    * «Европейские книги» (фр.). – Прим. ред.

    повелительное в своих постановлениях. Монталамбер подхо- дит к вопросу с другой стороны, его более занимают крупные и средние землевладельцы. Всякий англичанин, говорит он, упорным трудом приобретший капитал, спешит купить не- движимую собственность и субституировать ее, дабы через то увековечить плоды своего труда. «Тут нет аристократического чувства в том смысле, какой мы обыкновенно придаем этому слову; но тут чувство весьма естественное, управляющее вся- ким обществом человеческим – любовь к упрочению и заботе о будущем... Учредив субституцию в новоприобретенном име- нии своем, англичанин тем самым влагает в лоно семьи своей живительное семя прочного, продолжительного, надолго раз- растающегося существования: он тем самым надолго заменяет в нем слепые внушения обыденной алчности попечительною заботою о грядущем... С тем вместе он знает, наверное, или, по крайней мере, твердо надеется, что в свою очередь внук его, по достижении им совершеннолетия, последует его примеру: и, дóлжно сказать, он редко бывает обманут в своей надежде»*.

    «Так, – говорит он далее, – образуются у наследственно- го очага, под тенью дерев, насажденных отцами, эти спокой- ные и цельные существования, эти благородные и чистые по- коления, которые воплощаются в образе английского country gentleman’a**. Там-то научаются они тому светлому чувству личного достоинства, той почтительной и вместе вполне са- мой себе удовлетворяющей независимости, тому отсутствию подлости и нахальства, словом, тем почтенным чертам, кото- рых в свою очередь они могут служить лучшими образцами. Там-то развивается в них то спокойное ощущение обеспечен- ного благосостояния, которое служит твердой основой госу- дарственному спокойствию»***. Возвышенные личности двух сельских владельцев, английского и американского, Гампдена и Вашингтона, являются Монталамберу лучшим и естествен- ным плодом такого правильного жизненного строя.

    * Montalembert, p. 105.

    ** Сельский джентльмен (англ.). – Прим. ред.

    *** Montalembert, p. 3.

    Обращаясь взором к нашему отечеству, мы не можем не признать, что действующие в нем законы о наследовании, близко подходя к английским, и в особенности американским, далеко превосходят законодательство французское. Они по- коятся на признании довольно полной свободы завещателя в своих распоряжениях и на начале равенства всех сыновей в на- следовании после отца своего. Мы знаем в последнем отноше- нии, что учреждение майоратов, со всеми экономическими его несообразностями, далеко не сочувственно нашему обществу, и даже могучей волей Петра не могло быть насильственно к нему привито. Тем не менее теперь, когда ежедневно приоб- ретает более и более важности вопрос о возможном упрочении недвижимых имений сельских в одних руках на несколько про- должительный срок, вопрос, тесно связанный с возбуждением повсюду, или, правильнее, возрождением у нас живой местной жизни и местных союзов; когда, с другой стороны, учрежде- ние свободных хлебопашцев, основанное Александром Благо- словенным, уже получило значительное развитие, и когда ему, без сомнения, открывается новая, еще блистательнейшая бу- дущность, – теперь, думаем мы, настало, быть может, время поразмыслить о том: неприложимо ли к нашему быту англо- американское учреждение субституций и преимущественно американское, – разумеется, не насильственно привитое за- коном, как учреждение для всех обязательное, но предостав- ленное в употреблении своем на свободный произвол каждого отца семейства? Не будет ли оно благодетельно и спасительно для дворянства? Не обеспечит ли оно и свободных хлебопаш- цев, с одной стороны, от бесконечного дробления их поземель- ной собственности*, с другой, – от нередко встречающегося со- средоточения ее в руках немногих богатейших из них?..

    * Хотя по закону вся земля должна быть в личной собственности свобод- ных хлебопашцев, однако в весьма многих селах они сохранили общинное владение землей, как более сродное русскому человеку. Впрочем, предпо- лагаемое здесь изменение в порядке наследования могло бы быть с боль- шей пользой принято в отношении к личной отдельной земляной собствен- ности, которая может и должна существовать и при общинном владении землей. – Прим. издателя «Русской беседы».

    Другое твердое основание и другой живой источник осо- бенностей английской жизни Монталамбер находит в методе воспитания и учреждениях, служащих к образованию англий- ского юношества высших сословий. К сожалению, он обраща- ет мало внимания на средства воспитания детей из сословий низших, из рабочих классов, городского и земледельческого, и лишь мимоходом указывает в двух других главах своего со- чинения на деятельное участие, принимаемое в этом деле ан- гликанским духовенством и высшим английским обществом в лице аристократии поземельной и владельцев значительных мануфактурных заведений. Он приводит лишь отдельные примеры того и другого, а равно и некоторые поразительные цифры, непреложно доказывающие добросовестные и слиш- ком мало оцененные еще заботы англиканского духовенства о нравственном и духовном образовании своей паствы* и ука- зывает на особенный характер этого благодетельного и про-

    * Любопытны эти цифры: в 1847 году англиканское духовенство содержало

    21 000 школ, при 81 000 наставников и 1 500 000 учащихся, употребляя на

    это ежегодно из собственных доходов до 5 500 000 руб. сер. Граф Монталам-

    бер мог бы присоединить к этому действия библейских обществ английских, с

    благочестивой и просвещенной ревностью распространяющих Священное Пи-

    сание по всей вселенной и на всех языках по самым сходным ценам; например,

    превосходные издания Библии в лучших переплетах по 75 коп. сер. и Нового

    Завета по 15 коп. сер. Замечательно, что при этом многочисленные расколы,

    издавна существовавшие в Англиканской Церкви, постоянно уменьшаются в

    численности своей, и, обращаясь уже преимущественно ко второстепенному

    вопросу иерархического устройства Церкви, сливаются с ней самой в деле вос-

    питания, в общении нравственных начал жизни и в чувствах искреннего к ней

    уважения. Лучшие книги и сочинения английские, могущие служить к духовному

    образованию народа, беспрестанно печатаются в Англии трудами и иждиве-

    нием частных лиц и обществ в несметном множестве экземпляров и изданий.

    Приводим в пример известную книгу «Line uponline or a second series of the

    earliest religions instruction», вышедшую в 1855 году в Лондоне после многих

    других изданий в новом выпуске, превышающем 60 000 экземпляров; дру-

    гая книга, «The Pilgrims progress», духовно-мистического содержания, имеет

    еще более успеха. Не говорим уже о типографических предприятиях коммерче-

    ских – о баснословной, например, распродаже известной книги г-жи Бичер Стоу

    «Дядя Том», описывающей нравы американских плантаторов и их невольни-

    ков и по появлении своем в сентябре месяце 1852 года расходившейся, по

    свидетельству «Edinburgh review», в одном Лондоне ежедневно в числе более

    10 000 экземпляров.

    свещенного попечения высших слоев общества о меньших братьях своих, на совершенную независимость его от всякого официального покровительства и поощрения его правитель- ственной властью, на полную свободу его в своих действиях. Всякого сожаления достойно, конечно, что искусное и правди- вое перо почтенного автора не взялось проследить глубже этот любопытный вопрос: при дальнейшем исследовании он, без со- мнения, указал бы подробно на живительные последствия для народного образования в низших его слоях того серьезного, свободного и многостороннего воспитания, которым смолоду обогащаются в Англии сыны лучших ее семей, на взаимное соотношение того и другого образования и живую их связь, которые ни одним обществом и ни одним правительством без- наказанно не могут быть забыты, наконец, на ту живую силу, которая охраняет от всякого истинного и существенного зла и которая составляет удел всякой свободно развивающейся жиз- ни в деле общественного и народного просвещения и всегда с несомненной выгодой заменяет в ней мелочную, придирчи- вую и раздражающую деятельность предупредительных об- разовательных учреждений. Впрочем, мы не вправе требовать от писателя более, чем сколько он нашел для себя возможным дать нам, и с живой благодарностью должны принять благо- родный труд его в том виде, в каком он его начертал. Всякому любителю просвещения от души советуем прочитать XI главу сочинения графа Монталамбера «О школах и университетах» в подлиннике, все обилие и богатство содержания коего не легко может быть передано в кратком обзоре и в немногих еще более кратких выписках. Он останавливается сперва на тех

    «трех или четырех обширных учебных учреждениях, между которыми первое место занимают Итон и Гарро (основанные в

    1441 и 1585 годах) и которые, под скромным названием училищ (schools), принимают в недра свои почти всех без исключения детей достаточных семейств Англии и дают им вместе клас- сическое и мужественное воспитание, руководимое лучшими людьми из английского духовенства»*. Они отличаются, гово-

    * Montalembert, p. 154.

    рит он, от всех учреждений французских своей древностью, непрестанно напоминаемой школьникам рядами портретов и бюстов всех прежде в тех же стенах получивших воспитание великих мужей, и уединенным помещением своим вдали от значительных городских сосредоточий, в деревне, где резвые юноши пользуются почти неограниченной свободою. «Из- вестна любовь англичан к жизни деревенской и благодетель- ное воздействие ее на них. Естественно поэтому развилась в них мысль уединить среди полей эти живые рассадники ис- тинно народного образования; да и невозможно придумать что-либо, более соответственное потребностям нравственно- го и физического развития юношества. Вокруг училищных зданий обширные луга, прихотливо омываемые Темзой, об- разуют пространный парк, испещренный то роскошными ду- бравами, то зелеными луговинами. Впрочем, не одним этим местом ограничены дети в свои часы отдохновения: они бес- престанно густыми толпами бегают то в соседнее местечко, то в сопредельные поля; вообще, за исключением часов, на- значенных для учения, они пользуются почти совершенной свободой, и весьма редко случается, чтоб они употребили ее во зло. Без надзирателей, без всяких внешних ограничений, за исключением разве тех, которые налагают на них немно- гие вековечные обычаи и то чувство самоуважения, коим пропитан всякий англичанин, они, таким образом, с ранней молодости и притом с необузданной энергией начинают обу- чаться привычкам жизни общественной и тайне самоуправле- ния (self government), наподобие того, как некогда обучались тому же и их собственные отцы, да и наши предки в эпоху Средних Веков. Число прилежных воспитанников не более у них, чем у нас, быть может, даже и меньше; но классическое изучение древних языков, в замечательной степени развитое между некоторыми, любимо и уважаемо всеми без изъятия. К тому же широким потоком текут в этих детях дары жизни, здоровья и ума, порождая в повседневном настроении их ту вместе почтительную и откровенную ясность души, которая редко встречается в воспитанниках наших коллегиальных
    казарм*. Этому естественному и правильному строю жизни английского юношества граф Монталамбер противопоставля- ет быт училищ французских в картине, заимствованной им из собственного опыта и из классических по этому предмету со- чинений гг. Ленормана «Об изучении классических языков» и Лорена «О народном образовании во Франции». Замечательно в особенности у Лорена энергическое осуждение всей фран- цузской системы обучения. Мнение его тем достойнее внима- ния, что сам он долгое время был многоуважаемым ректором одного из французских лицеев: «Невозможно людям, коротко знающим наши коллегии, не убедиться, что такое системати- ческое подавление детских умов в течение 10 лет, и притом в ту раннюю эпоху их развития, когда откровенная натура юно- ши всего настоятельнее требует себе свободного простора, должно вести к искусственному их ожесточению, и что все внутреннее развитие их насильственно направляется на по- стоянное накопление чувства ненависти к внешнему правилу и к власти... При устройстве новых заведений необходимо на- чать с совершенной отмены этой казарменной жизни, которой император (Наполеон I) преднамеренно подчинил детей, дабы подготовить их к солдатскому быту». Со своей стороны, мы не можем не заметить здесь, что тайна любви английского обще- ства и английского юношества к классической древности и ли- тературе лежит далеко не в одной только общеупотребитель- ности этого классического изучения в учебных учреждениях Англии, которое почасту встречается и в других странах, не возбуждая ни в учащихся, ни в обществе того же сочувствия к грекам и римлянам; мы полагаем, что тайны этой дóлжно искать в самом образе преподавания классических языков, в методе, ограничивающейся не одним изложением законов по- строения их и не одним усвоением юношеству их формальных трудностей и тонкостей, но простирающейся в особенности на разъяснение и усвоение ему самого содержания классиче- ских писателей, их здравого, художественного, политического и философского воззрения на жизнь, их постоянного, глубоко
    искреннего чувства любви к своему отечеству, любви к вечным идеям истины, добра и красоты. Только там, где допущено та- кое широкое и свободное толкование их, часто ложащееся не- умолимой критикой на мелочность и лживость современного быта, только там вправе мы ожидать от юношества сочувствия к классическому изучению, и от взрослых поколений, – живых плодов и практической пользы подобного образования.
    Далее Монталамбер переходит к университетам; они по- ражают его своим средневековым характером, еще яснее и ося- зательнее сохранившимся в них, нежели в вышеупомянутых училищах. «Английские университеты, – говорит он, – точно так же, как и английская конституция, и вся жизнь Англии, суть не что иное, как великолепнейший образец древнего средневе- кового общества в том виде, как существовало оно во всей За- падной Европе… Нигде во всем свете Средние Века не являют- ся нам столько живым еще учреждением, как в Оксфорде или Кембридже: они не поражают нас здесь видом какого-нибудь лжевоскресения или не представляются искусною древней мо- заикой, откапываемой из-под не угасшей еще лавы революций. Нет, здесь Средние Века никогда не вымирали»*. Монталамбер любит напоминать нам об отдаленной эпохе основания почти всех коллегий, образующих английские университеты, и о влиянии католицизма на их развитие; он с особенной охотой и неизменной свежестью таланта останавливается на описании великолепия их внешнего вида с их дивными памятниками средневекового зодчества, с их обширными садами и парками, и вековыми дубравами, под тенью которых доныне беззаботно гуляют стада оленей и павлинов, тщательно содержимых со- гласно букве завещания благотворительных учредителей этих коллегий, уже за несколько веков почивших. В кратких чертах описывает он также строгую, уединенную, связанную с соблю- дением религиозных обрядов жизнь английских студентов. Наконец, он указывает на главные исторические основания, на которых покоятся особенное значение и характер университе- тов английских и их влияние на общественную жизнь.

    * Montalembert, p. 161, 170.

    Первым основанием этого влияния является совершен- ная их независимость и самостоятельность в отношении к исполнительной власти или правительству, собственно так называемому. По назначению последнего замещаются только
    8 профессорских кафедр в Оксфорде и 6 – в Кембридже, т.е. число самое незначительное. Все же прочие члены и началь- ники университетов, все члены различных коллегий, совокуп- ность коих образует университет, избираются самим универ- ситетом, без всякого вмешательства в это дело правительства и даже без всякого с его стороны утверждения. Они не полу- чают от казны жалованья и не дают ему отчета в своей дея- тельности. Учебная программа, условия приема и экзаменов, все внутреннее управление и дисциплина находятся вне круга действия правительственной власти и зависят единственно от самих университетов. Все расходы на содержание их покрыва- ются платой, взимаемой со студентов, и доходами с многочис- ленных и богатых недвижимых имений, издавна составляю- щих собственность коллегий и большей частью завещанных им первоначальными их основателями. Наконец, звание кан- цлеров английских университетов, пожизненно облекаемых в этот сан свободным избранием всех докторов и магистров, считается высшей в Англии почестью, которой мог гордиться сам престарелый герцог Веллингтон; и даже честь заседать в Нижней палате в качестве депутатов от университета обык- новенно достается в удел лишь лучшим людям парламента, в виде лестной награды за долговременное и обильное плодами политическое поприще.

    Все вышесказанное, очевидно, полагает существенней- шее различие между учреждением английским и университе- тами на материке Европы, и в особенности во Франции, где первый Наполеон на развалинах средневековых университе- тов и вольных училищ воздвиг однообразное здание государ- ственного воспитания, преподаваемого обществу казенными чиновниками за казенное жалованье.

    Вторая отличительная черта университетов английских, это – их сложный состав, вследствие которого они являются

    живой совокупностью, или союзом, множества коллегий: в Кембридже их считается 17, в Оксфорде – 24. Каждая колле- гия есть не что иное, как маленькая республика, свято храня- щая статуты, завещанные ей от ее основателя и обыкновенно теряющиеся во мраке отдаленной древности. Она имеет свою историю, свою особенную славу, свои специальные академи- ческие почести (honours), своего бессменного главу, единож- ды избранного всеми товарищами (fellows), число которых в разных коллегиях различно, от 10 до 100, и которые живут в академических зданиях и посвящают себя образованию сту- дентов. Товарищи не могут быть женаты; особое помещение дается каждому из них и каждому студенту, но служба цер- ковная и общая трапеза ежедневно по нескольку раз соединя- ют всех и поддерживают между всеми живую непрерывную связь; а общий условный наряд, не произвольно выдуманный кем-либо, а завещанный преданием, кладет на всех внешнюю осязательную печать внутреннего единства. Такова в Англии организация образования, даваемого юношеству аристократи- ческих слоев общества.

    Мы знаем, что подобное по преимуществу историческое устройство университетов, не лишенное, конечно, своих невы- годных сторон даже в самой Англии, вообще мало сочувствен- но нашей публике и находит себе у нас многих почти безуслов- ных порицателей. Да и в Англии, и в особенности во Франции университеты эти в глазах многих слывут учреждениями от- сталыми, слишком богатыми, слишком непроизводительными и слишком мало пишущими. «Но, – справедливо замечает гр. Монталамбер, – на все это английские университеты могут по- бедоносно отвечать, указав на добытые ими результаты, т.е. на самый народ, ими воспитанный, в лице его высших политиче- ских сословий: ибо задача их, как прекрасно выразился док- тор Пюзей, “состояла не в том, чтобы произвести множество книг, а в том, чтобы производить людей”»*. Как глубоко соот- ветствуют доныне эти университеты народным потребностям своего отечества, это ясно из того уважения, в коем они у него

    состоят, и из той почти суеверной осторожности, с которой по- ныне прикасается к его древним статутам сам парламент, как ни приобвык он уже теперь к постепенному введению корен- ных преобразований в прочих частях государственной жизни. Следует ли из этого, чтобы подобное же устройство было при- менимо в настоящее время к другим землям? Это совершенно иной вопрос, и мы, конечно, не усомнимся отвечать на него от- рицательно; но вместе с тем мы должны сказать, что только ценой предоставления университетам полной свободы разви- тия, значительной степени независимости от внешней власти и прочного усвоения их управлению начала избирательного могут быть сообщены им те необходимые условия внутренней энергии, жизненной упругости и серьезного корпоративного характера, вне которых нет искреннего уважения общества к учреждению, нет прочного воздействия образовательной среды на юношество, нет, наконец, для нее возможности вос- питать для отечества своего гражданина с привычкой равно уважать и самого себя, и существующий закон.

    Граф Монталамбер не мог, конечно, представить полную картину английского быта, не посвятив двух-трех глав своей книги изображению парламента. Сам отважный боец в бурях парламентской жизни, развивший в них свое первостепенное ораторское дарование и достигнувший на этом поприще высо- кой славы, он не мог пройти молчанием этого замечательного учреждения, служившего первообразом для всех подража- тельных уложений материковой Европы. Впрочем, мы не по- следуем за ним по этому пути, уже и без него вообще коротко всем известному. В начале статьи нашей мы указали на горячее сочувствие его к парламентской жизни; здесь заметим только, что он с радостью приветствует тот практический смысл, то разумение общественных нужд, которое в 1831 году внушило английскому парламенту энергию, нужную для своевременно- го преобразования самого себя, несмотря на личные жертвы, понесенные в этом деле многими сильнейшими членами само- го этого парламента. С другой стороны, верный просвещен- ному аристократизму своего взгляда, Монталамбер с жаром

    отвергает введение численности народонаселения, как един- ственного основания системы его представительства в Ниж- ней палате, и взывает к английскому обществу, убеждая его не отнимать легкомысленно у графств, т.е. у земледельческого сословия и земледельческих интересов, спасительного переве- са над городами и населением фабричным в назначении числа депутатов в парламент. Послушается ли английский народ го- лоса французского публициста? Как долго будет парламент в состоянии выдержать совокупный напор внешней ажитации и внутренних коалиций партий в нем самом по этому многозна- чительному вопросу? Это – тайна более или менее отдаленного будущего, в котором, без сомнения, совершится со временем и это преобразование; теперь оно покуда отсрочено состоявшим- ся на днях решением Нижней палаты, отвергнувшей (незначи- тельным, впрочем, большинством в 13 голосов) предложение Кинга об уравнении избирательного ценза графств и местечек. Нам, посторонним, но не равнодушным зрителям борьбы вну- тренних партий в Англии, остается пожелать только, чтобы этому уравнению цензов – сельского и городского – предпо- слано было достаточное внесение серьезных начал умственно- го и нравственного образования в скромную жизнь и бедный быт низших ремесленных сословий Англии...

    Таким образом Монталамбер завершает очерк существен-
    нейших особенностей политического быта Англии, очерк, из которого мы, со своей стороны, в тесных рамках нашего обо- зрения могли передать лишь главные, наиболее выдающиеся черты. Человек религиозный по преимуществу, пламенный, но добросовестный католик, он не мог оставить без внимания замечательного явления Англиканской Церкви, несмотря на то, что, по собственному его выражению, «он задал себе за- дачей рассмотреть Англию с одной лишь политической точки зрения, а не с религиозной». Мы, со своей стороны, остаемся верны первоначальной мысли автора и последуем за его от- клонением лишь постольку, поскольку это необходимо для рассеяния некоторых обвинений, лично направленных против него самого, обвинений, впервые высказанных той частью ан-

    гликанской журналистики, которая все еще продолжает с не- изменным жаром ненавидеть католицизм и католиков, и вслед за ней повторенных у нас. Графа Монталамбера обвиняют в привязанности к догматам католицизма, в которых он родился и сознательно вырос. Оправдывать его в этом мы считаем из- лишним. Далее обвиняют его в пристрастии, слепом и фанати- ческом, ко всем частным проявлениям католического мира, ко всем действиям католической иерархии, хранительницы этого учения, считаемого им за православное, в готовности к насиль- ственной пропаганде этого учения, в стремлении утвердить, так сказать, оборонительный и наступательный союз между Церковью и государством и воспользоваться для первой всеми грубыми, вещественными силами второго.

    Против этих обвинений, несовместимых, впрочем, ни с личным его характером, ни со всей предшествующей его по- литической жизнью, Монталамбер должен сам оправдать себя собственными своими словами, им сказанными по поводу пю- зеистов: «Вечную честь принесет современной католической церкви ее торжество над сими возвышенными душами, тор- жество, приобретенное единой силой убеждения, без всякой внешней помощи правительства или даже общественного мне- ния. Но не менее честно и для английского народа то, что мог он произвести на свет таких поборников истины, подавших в настоящий век торговли убеждениями возвышенный пример добровольного промена всех вещественных выгод своих на искренние радости побежденной и озаренной верой совести… Но я боюсь, чтобы понятия, в течение последнего времени, к сожалению, сделавшиеся обиходными в кругу некоторых ка- толиков, не проникли бы и не заразили бы молодого поколе- ния наших заморских братьев. Если английские католики по- следуют примеру и науке той фанатической и упрямой школы, которая прославила героем герцога Альбу и задала себе зада- чей оправдание бессмысленного уничтожения эдикта Нант- ского, то они добровольно отрекутся от самого драгоценного и, скажу более, от единственного непобедимого в наше время оружия. Свобода совести перед законом человеческим – это

    спасительное и торжествующее начало, которое они же пер- вые имели высокую честь внести с собою еще в XVII веке в уединенные дебри Нового Света, это начало составляет всю их силу и всю их славу. Из него должны они сделать закон- ное свое знамя, и ни к какому другому случайному оружию не должны они прибегать… Католицизм обязан всем свободному развитию и ничем не должен светской власти. Для него ни Фи- липп II Испанский, ни Яков II ничего не могли сделать»*. Этих немногих выписок, кажется, достаточно. Мы, конечно, не по- ручимся за историческую достоверность религиозной теории Монталамбера; еще менее имеем мы притязания выдавать вы- шеприведенные слова его за полное и искреннее выражение католицизма в том виде, в каком он доныне понимается огром- ным большинством католиков, и преимущественно самим ка- толическим духовенством; но мы видим в них, несомненно, правдивое выражение личных убеждений рассматриваемого нами писателя. Если бы предметом труда его был критиче- ский разбор действий церкви католической и ее иерархии, он, без сомнения, – мы уверены в том, – умел бы при случае и ей сказать жесткое слово правды. Но в настоящем случае, имея перед собою задачу совершенно иную, созерцая новую, на развалинах первой воздвигнувшуюся Церковь, он должен был искать и указывать в ней на следы старого, отжитого религи- озного быта, и притом углубляться более в смысл некоторых доныне сохранившихся в ней полезных следов католицизма, чем изыскивать и без того известные причины его давнишнего падения. Впрочем, невозможно отвергнуть и того, что вся жи- вая сторона современного англиканизма постоянно находит в Монталамбере не только справедливого, но, скажем более, го- рячего ценителя и неподкупного заступника. Он нелицемерно хвалит все, что находит в нем хорошего; и этого хорошего он ищет в нем неутомимо и в высшей степени добросовестно. Как на несомненные признаки и ручательства живучести и долго- вечности англиканизма, он указывает на участие, принимае- мое англиканским духовенством в деле воспитания и образо-

    * Montalembert, p. 180, 193, 196.

    вания народа, на заботу его об умножении числа церквей и на

    600 храмов, воздвигнутых им в течение последних 35 годов с помощью почти исключительно добровольных пожертвова- ний; наконец, на возобновляющееся значение так называемой конвокации, или ежегодно созываемого духовного собора епи- скопов и священников. «Религия, воздвигающая новые храмы, не так близка еще к падению», – справедливо замечает он, и с жаром нападает на тех, которые желают гибели Англиканской Церкви, и сулит Англии скорое возвращение в лоно католи- цизма. «Несомненно, – говорит он, – что с начала нынешнего века совершилось в Англии религиозное обновление, и при- том столько же между англиканами, сколько между католи- ками. То было одновременное и совокупное возрождение не одной только веры, но и нравственности христианской... Уже совершенно исчезло племя тех гуляк-священников, тех кано- ников и ректоров, пьяниц и охотников, которых изображения мы некогда всюду встречали в повестях и которых лично пом- нят еще все, кто жил в Англии лет тридцать тому назад. Это старое племя заменилось теперь новым духовенством, в кото- ром, конечно, можно встретить элементы несовершенства, но которое бесспорно заключает в себе множество людей стро- гой жизни, ученых, благочестивых и благотворительных. Дух благотворительности, драгоценное наследие католицизма, пе- режил все неустройства церковные и воцарился ныне в новых, неслыханных размерах»*. Подобный отзыв о чужой церкви и чужом духовенстве, конечно, невозможно считать отзывом враждебным или недобросовестным.
    Пора приступить к заключительному выводу, завершаю-
    щему в глазах писателя нашего всю последовательную нить его суждений. Вывод этот крайне прост и ясен.

    По мнению его, Англия спасена будет от торжества в ней худших демократических стремлений действием непрестанно обновляющихся своих аристократических учреждений, ко- торые являются в этом деле как бы спасительным тормозом общественного развития.

    * Montalembert, p. 211, 215.

    Но даже и в таком случае, если, изнеможенная в нерав- ной борьбе с противоположными началами, аристократия английская падет и заместится торжествующей демократией, то и тогда падение ее не должно повлечь за собою извраще- ние всего английского свободного быта, и последний, по всем вероятиям, избегнет деспотизма, этого законного преемника всех революций.

    В этом убеждении укрепляет Монталамбера пример всех основанных и воспитанных Англией колоний, и притом не одних только Североамериканских Штатов, но и всех дру- гих – Канады, Австралии, мыса Доброй Надежды и пр. Ни в одной из них, говорит он, не встречается ни аристократиче- ских учреждений, ни даже аристократических преданий. Тем не менее они живут и развиваются, гордые и свободные, и ни- что не предвещает еще скорого вырождения в них свободной жизни: так крепко и прочно было данное им Англией воспита- ние. Но если таков их счастливый удел, то зачем же сомневать- ся в судьбах их общей матери, самой английской нации?

    Последней, думает Монталамбер, должны способство- вать в этом деле самосохранения и саморазвития два драго- ценных свойства, заблаговременно ею в самой себе воспи- танные и служащие лучшим обеспечением благоустроенного свободного развития. Это, во-первых, уважение к чужому мнению, особенно ясно выражающееся в политической тер- пимости, всегда оказываемой в Англии всяким большинством всякому меньшинству и выработавшееся в ней, как плод мно- говековой политической жизни; во-вторых, господствующая в Англии во всех делах гласность, нигде не являющаяся столь искренне, как там, и служащая лучшей опорой для личной свободы и независимости.

    Наконец, почтенный писатель опровергает то мнение, будто бы все политические особенности английского быта исключительно покоятся на начале физиологическом, и буд- то бы все доблести, нами чтимые в нем, составляют исклю- чительную принадлежность племени англосаксонского. Они являются для него плодом не одного превосходства породы,

    с негодованием им отвергаемого, и не особенных выгод уеди- ненной и безопасной извне жизни островной (о которой он, впрочем, и забывает вовсе), но прежде всего и главным об- разом представляются они ему естественным результатом хороших законодательных учреждений, тщательно взращен- ных и сбереженных предками для отдаленных потомков. «Ce n’est pas l’esprit public, – говорит он, – qui a fondé les institutions de l’Angleterre; ce sont ces institutions qui ont créé, maintenu et vingt fois sauvé cet esprit public, qu’il vaudrait encore bien mieux imiter qu’admirer»*,**; или, в других словах, если обобщить его наблюдение и дать ему тот обширный смысл, который, оче- видно, согласен с намерениями и взглядом Монталамбера: народы не столько созидают свои учреждения, хорошие или худые, сколько сами ими воспитываются и совершенствуют- ся или ими развращаются. Такова задушевная мысль автора, красноречиво развитая им в заключительной главе его труда и, без сомнения, внушенная ему печальной современностью Франции. Признавая ее односторонность, мы не можем не признать также в ней и доли правды, которая, быть может, еще ярче выступит после рассмотрения книги графа Токвиля. К последней мы теперь обратимся.

    Мы уже представили на первых страницах наших не-
    сколько выписок из этого нового сочинения его; их достаточно, чтобы познакомить читателя с благородным и возвышенным взглядом автора на политическую жизнь народов. Впрочем, он не новичком выступает на общественное поприще: давнишний поклонник политической свободы, искренний защитник ее при Людовике Филиппе во французской палате пэров, он уже
    20 лет тому назад прославился знаменитым своим сочинени- ем «О демократии в Америке», единогласно оцененным в то время всей западной литературой, но, к сожалению, слишком мало нашедшем себе последователей в области практического

    * Montalembert, p. 211, 215.

    ** Не общественное мнение создало в Англии учреждения, но учреждения соз- дали, поддерживали и сотню раз спасали это общественное мнение, которое следовало бы скорее имитировать, чем восхищаться им. – Прим. ред.

    приложения между тогдашними европейскими правительства- ми. Началам, им тогда изложенным в книге об Америке, граф Токвиль остался верен и в настоящем своем сочинении. Двад- цатилетнее, упорное и добросовестное исследование новейшей истории Франции, сравнительное с ней изучение современных явлений Англии и Германии, наконец, обширная личная опыт- ность, – все это еще более утвердило его в прежнем не слегка высказанном воззрении; так что оба сочинения его являются нам как бы непрерывным следованием одной и той же мыс- ленной нити, и читатель естественно черпает целые страницы из одной книги для пополнения и пояснения недосказанного в другой. Такая твердость убеждения, такое постоянство мысли, соединенные с тем обилием частных фактов, которыми ще- дрой рукой переполнены оба труда, вселяют в нас невольное доверие к политическим мнениям графа Токвиля.

    Оба труда вызваны в нем сознанием безграничного во Франции злоупотребления централизации и печального по- следствия ее, современного самовластного управления Лю- довика Наполеона. Действительно, настоящая Франция как бы насквозь пропитана этой страстью централизации; ею проникнуто не одно правительство, но даже самое общество. Такое настроение французского общества выражается беспре- станно во множестве явлений, то серьезных, то просто смеш- ных: так, еще у всех нас свежо на памяти то недавнее время, когда немедленно после февральской революции почти все требовали от временного правительства и преемника его, Ка- веньяка, чтобы железные дороги во Франции были выкупле- ны у частных компаний и обращены в государственную соб- ственность и государственное управление; а не далее, как два месяца тому назад, появилась в Париже истинно комическая брошюра по случаю усиливающейся дороговизны квартир, требующая, чтобы правительство скупило все дома у частных лиц для раздачи их от себя в наем по менее высоким ценам и, сделавшись, таким образом, единственным столичным домов- ладельцем, облекло настоящих дворников в звание казенных чиновников. Оба эти явления имеют между собой бесспорную

    внутреннюю связь, глубоко затаенную в самой сущности без- гранично и беспротиводейственно развитого демократическо- го быта. Против всей этой совокупности явлений восставал уже, как мы сказали, граф Токвиль в своем первом сочинении: он уже тогда в знаменитой главе «Des effets politiques de la décentralisation administrative en Amérique»*, доныне остаю- щейся существеннейшим словом политической мудрости, указывал на различие между централизацией политической и административной и требовал всюду поддержания первой и ослабления второй. Он утверждал, что «централизация спо- собна только мешать развитию, а не содействовать ему и не производить его... способна только сохранять общество в из- вестном statu quo, которое нельзя назвать собственно ни со- вершенным упадком, ни улучшением; способна поддерживать в общественном теле какую-то сонливость, которую правите- ли обыкновенно величают названием общественного порядка и спокойствия»**. Образцом подобной, крайне усовершенство- ванной к народному ущербу, администрации является ему Ки- тай, где жизнь общественная всегда кое-как плетется и никогда не достигает полноты, «где путешественники находят спокой- ствие, лишенное благоденствия, промышленность, чуждую развития, стойкость без истинной крепости и силы, внешний вещественный порядок без общественной нравственности...»***.

    «И в Европе, – говорит он, – вероятно, намекая на Францию,
    встречаются такие государства, житель которых сам смотрит на себя как на жильца, равнодушного к участи обитаемой им страны. В ней происходят величайшие коренные перемены, без всякого его в них участия; он даже не знает доподлинно, что именно произошло; он только догадывается, дело доходит до него лишь по слухам, и то как-то случайно. Когда народы пришли к этой точке, они должны приступать к преобразо- ванию своих законов и нравов, или они погибают, ибо в них

    * Политические следствия административной децентрализации в Америке

    (фр.). – Прим. ред.

    ** Tocqueville. De la D�mocratie, vol. I, p. 145.

    иссяк уже самый источник общественных доблестей: между ними встречаются еще подданные верные, но граждан между ними уже нет...»*. «Демократия, – говорит он далее, – без не- зависимых областных учреждений бессильна... И только те народы отвергают пользу подобных учреждений, которые их не имеют вовсе, или имеют их слишком мало; или, в других словах, только тот осуждает их, кто о самой вещи не име- ет понятия...»**. «Во французской революции, – замечает он еще, – соединилось два движения в противоположные сторо- ны: одно – благоприятное свободе, другое – благоприятное деспотизму. В старой французской монархии король один из- давал закон. Ниже власти королевской стояли еще полураз- рушенные остатки областных учреждений. Эти областные учреждения были неправильны, между собою бессвязны, ино- гда даже нелепы. В руках аристократии они подчас являлись даже орудиями притеснения низших сословий народных. Ре- волюция восстала в одно и то же время и против власти коро- левской, и против областных учреждений. Она соединила в чувстве к ним питаемой ненависти все без разбора явления, ей предшествовавшие: и безграничную власть королей, и все то, что служило к смягчению ее суровости»***.

    В чем же состоит предмет и цель последнего сочинения
    Токвиля? Он сам определяет их следующим образом: «Я хотел объяснить, почему тот огромный переворот, который в одно и то же время подготовлялся почти на всем материке Европы, разразился у нас ранее, чем где-либо в иной стране; почему он как бы сам собой естественным образом возник из того самого быта, который он призван был сокрушить; и почему, наконец, старинная монархия могла пасть так внезапно и так всецело. Но я хотел указать не только на болезнь, сразившую больное общество, но еще и на те средства, которые могли заблаговре- менно исцелить его»****.

    * Tocqueville. De la D�mocratie, vol. I, p. 153, 156.

    ** Tocqueville. De la D�mocratie, vol. I, p. 154.

    *** Tocqueville. De la D�mocratie, vol. I, p. 154.

    **** Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 14, 15.

    Эта вера в былую возможность исцелить дореволюцион- ное общество Франции или, вернее сказать, более правильным образом определить дальнейшее его развитие и историю и лучшим соблюдением внутреннего общественного равнове- сия заранее обеспечить его против насильственных переворо- тов, – твердое убеждение в этой истине ни разу не покидает Токвиля в продолжение всего труда его. Мысль эта служит лучшей связью его труда с трудом Монталамбера: ни тот, ни другой не верят в закон исторической необходимости в том виде, в каком он ныне покорил себе почти все умы; они взи- рают на положительные учреждения, вводимые законодателя- ми, не как на всегда необходимый плод народного развития, а как на элемент, по крайней мере, столько же воздействующий на народ, сколько, в свою очередь, из него образующийся, ча- сто даже произвольно извне вносимый в общество и обуслов- ливающий в таком случае не всегда правильное его развитие. Поэтому они всегда в деле развития обществ готовы снять долю ответственности за его историческое развитие с самого общества и возложить ее на личных исторических деятелей и преимущественно на правителей общественных, давая, таким образом, в исторической своей теории более места и простора личной свободе человека и не дозволяя личности отдельно- го деятеля избегнуть за свои поступки ответственности пред историею за валовой ответственностью безгласной толпы. В истории Франции ближайшей поворотной точкой, последней минутой, когда еще могло быть остановлено неправильное историческое развитие французского общества, и могло еще быть ему дано иное течение, он считает эпоху около 1750 года. В то время даже передовые люди Франции, экономисты или физиократы, и во главе их известный Кене (Quesnay), не только не думали о свободных политических учреждениях, но даже положительно были им враждебны; они говорили, что «систе- ма политического уравновешивания сил в государстве есть вещь пагубная и нелепая»*, и в правильном общественном вос- питании находили единственное и вполне достаточное руча-

    тельство и обеспечение против злоупотреблений власти. Прав- да, граф Токвиль плохо верит этому литературному воззрению на дело, но он говорит: «Около 1750 года весь народ, конечно, не более самих экономистов стал бы требовать себе полити- ческой свободы; ибо в то время уже утратились в обществе и всякий навык к ней, и всякое к ней особенное пристрастие. На- род не искал себе положительных прав, он жаждал лишь пре- образований, и я убежден, что если бы тогда вместо Людови- ка XV случился на престоле государь, подобный Фридриху II, то он, без всякого сомнения, не только миролюбиво совершил бы переворот, но еще успел бы значительно расширить свою власть за счет старых отживших учреждений. Уверяют даже, что один из лучших министров Людовика XV, Машо, сам про- видел эту истину и сообщал ее королю»*. Трудно не разделить мнения почтенного историка; можно сказать разве только то, что подобная роль преобразователя, вовремя на себя взятая законодателем, требует не столько даже энергии и деспоти- ческих наклонностей, какими отличался Фридрих II, сколько душевной прямоты и честности, и искреннего благодушия, и любви к народу, всегда находящих себе в нем готовую и благо- дарную взаимность и порождающих в обществе то неограни- ченное доверие к правительству, которое служит ему лучшей и самой крепкой опорой.

    Внимательно вглядываясь в отдаленнейшую эпоху исто-
    рии Франции и всей Западной Европы, Токвиль доходит до того убеждения, что в Средние Века Франция, Англия и Гер- мания управлялись почти одинаковыми учреждениями, раз- нообразными только по своему внешнему виду, но в сущности сходными по внутреннему своему смыслу и основным своим началам. Если история этих стран, и в особенности истории Англии и Франции, развились своеобразно и далеко разо- шлись в течение веков, то главную причину тому он видит в особенном преобладании во Франции власти королевской, произвольно нарушившей равновесие составных элементов средневекового общества и образовавшейся по новым поня-

    тиям, чуждым средневековой народности и почерпнутым с помощью юристов из классических преданий империи Рим- ской; тогда как Англия, напротив, осталась верна идее перво- начального своего построения и посвятила труды свои ис- ключительно на медленное историческое совершенствование своих старых политических учреждений. «Если бы англича- не, – говорит он, – подобно нам утратили по завершении Сред- них Веков свою политическую свободу и свое местное поли- тическое устройство, то весьма вероятно, что разнообразные классы, из коих слагается у них аристократия, раздробились бы на части и обособились бы, как то сделалось во Франции и в большей части Западной Европы; и все они на века отдели- лись бы от народа»*. «Если б французам, – говорит он в другом месте, – было предоставлено прежнее их участие в управле- нии, выражавшееся в учреждении Генеральных Штатов (Etats Généraux), если б им, по крайней мере, дозволено было еже- дневно заниматься, как встарь, своими областными местными делами, если б они, подобно англичанам, приучены были, не разоряя старых своих национальных учреждений, постепенно исправлять их и посредством долговременной практики ви- доизменять их дух, – то они, без всякого сомнения, и теперь не так охотно стали бы беспрестанно изобретать себе новые формулы... Но никогда во Франции короли не думали об усо- вершенствовании учреждений сообразно требованиям време- ни, но при всяком удобном случае всегда спешили только их уничтожать и извращать, а иногда делали и хуже... Малейшей доли настойчивости и усилий, употребленных ими для из- вращения и разорения независимых областных учреждений, достаточно было бы для лучшего их усовершенствования и упрочения, и для приспособления их к требованиям и нуждам новейшей гражданственности... Но несравненно легче оказа- лось разделять граждан и отчуждать их друг от друга, чем впоследствии их вновь соединить... Отныне во Франции ничто уже более не сопротивляется правительству; но вместе с тем нет уже в обществе ничего, что бы в нем было заранее под-

    готовлено для подачи правительству в случае нужды руки по- мощи... Почти все недостатки, заблуждения и пагубные пред- рассудки, много описанные, обязаны своим первоначальным зарождением в обществе, или позднейшим своим развитием, искусству правителей наших разделять людей для полнейше- го их себе порабощения»*.

    Таким образом, все язвы дореволюционной Франции со- средоточиваются, в глазах Токвиля, в чудовищной централи- зации, постепенно введенной на основании извне заимствован- ной теории и сопряженной с уничтожением всяких местных влияний, с сокрушением всяких областных учреждений и с совершенной разрозненностью сословий. Отдельные черты, в коих выражались эти существенные явления французской жизни, мы представим несколько ниже.

    Все сочинение Токвиля разделено им на три части: в первой он определяет самое существо французской револю- ции, как общественного, политического и религиозного пере- ворота, и сравнивает ее характер с характером других подоб- ных же исторических явлений; во второй он исследует самые отдаленные и основные, во всей предшествующей истории коренящиеся причины, ее развившие и подготовившие, – и это, без сомнения, составляет лучший и существеннейший отдел его книги, с которым мы всего более желаем познако- мить читателя; наконец, третья часть посвящена изображе- нию ближайших причин или случайных поводов революции, тех причин, которые равно могли быть или не быть, при от- сутствии которых история всегда нашла бы себе иные, впол- не достаточные поводы или причины: ибо единожды созрев- ший во внутренней жизни народа факт всегда найдет себе в окружающей среде достаточный случай, тот или другой, для вещественного своего осуществления.

    Как ни занимательна эта последняя часть, как ни полна
    она новых любопытных фактов, с крайним трудолюбием со- бранных и с немалым искусством сгруппированных сочини- телем, исследование этих ближайших причин французской

    революции уже так часто было производимо всеми бесчис- ленными и часто даровитыми ее историками, они так близко знакомы уже всей читающей у нас публике, что мы считаем излишним распространяться о них здесь и охотно отсылаем любопытных к самой книге. По той же самой причине мы пре- йдем молчанием и первый отдел ее; к тому же строгая спра- ведливость требует от нас признания, что из всего сочинения Токвиля эта первая часть есть бесспорно слабейшая, наименее достойная внимания: его по преимуществу аналитический ум, его дарование, незаменимое там, где нужно во множе- стве разнообразнейших явлений проследить одну какую-либо тонкую, едва уловимую нить исторической мысли, или где в темной груде по-видимому безразличных фактов необходимо раскрыть сокровеннейшие причины явлений, отделенных от них веками, – дарование, неоценимое для верного отыскания законов исторической причинности событий, – является отча- сти несостоятельным там, где нужно обобщение отдельного факта, возведение его к высшему разумному закону; словом, великолепный, всегда и невольно присущий Монталамберу синтез мысли остается ему недоступен; и в этом заключается как существенное различие их дарований, так, с другой сторо- ны, и выгода сопоставления их трудов для взаимного их друг другом восполнения. Мы не можем, однако, и в этой первой части труда Токвиля не обратить особенного внимания чита- теля на замечательную причину, им указываемую, той злобы, которую в ХVIII веке и в эпоху революции возбудила против себя Церковь во Франции почти во всех умах того времени.

    «Все эти страшные ненависти, – говорит он, – возбудило про-
    тив себя христианство далеко не как учение религиозное, но как учреждение политическое, потому что члены духовенства сделались все землевладельцами, помещиками, сборщиками десятин, администраторами; потому что Церковь в старом по- литическом обществе, обреченном на погибель, заняла самое крепкое и самое привилегированное место… Церковь была в то время первым в государстве политическим учреждением и притом самым ненавистным из всех, несмотря на то, что она

    не была стеснительнейшим; ненавистным, потому что она пришла на добровольное с ними смешение, не будучи к тому призвана по своему существу, потому что она в них освящала множество пороков, в ином месте ею осуждаемых, потому что она прикрывала их неприкосновенностью собственной святы- ни и как будто бы хотела обессмертить их наравне с собою. Внешняя сила ее ослабла по мере того, как возросла власть светских властителей. Поочередно являвшись в истории спер- ва владычицей их, а после им равной, она в то время низошла уже на степень их клиентки; между ними и ею установился как бы некоторый торговый обмен услуг: они поддерживали ее своей вещественной силой, она прикрывала их своей нрав- ственной властью; они внушали всем повиновение к ней, она требовала от всех к ним уважения: сообщество опасное и всег- да невыгодное для власти духовной, основанной не на внеш- нем принуждении, а на единой вере»*. Это даже и доныне не миновавшее положение католицизма не ускользало от Токви- ля уже двадцать лет тому назад и внушило ему тогда следую- щие во многом сходные строки в введении к его сочинению «О демократии в Америке»: «Странным стечением обстоятельств религия ныне случайно спуталась с теми политическими учреждениями, против которых направлены усилия демокра- тии; она частехонько отталкивает от себя начало равенства, в сущности ей любезное, или проклинает свободу, как будто отъявленного себе врага, а между тем так легко было бы Церк- ви протянуть ей руку и благословить ее подвиги. С другой стороны, рядом с людьми религиозными я встречаю других, в помышлениях своих более направленных к выгодам земным, чем к предметам иного мира, любящих свободу не столько за то, что она есть источник лучших доблестей, сколько потому, что они видят в ней источник многих несомненных благ, – лю- дей, стремящихся упрочить ее владычество и дать человече- ству вкусить ее даров: вот, думаю я, они немедленно призовут на помощь себе религию, ибо они не могут не знать, что без доброй нравственности нельзя основать царства свободы, а

    добрые нравы в обществе без твердых верований невозможны. Но они провидели религию в рядах своих противников, и без дальнейшего рассуждения одни немедленно нападают на нее, другие не смеют за нее вступиться»*.

    Обратимся теперь ко второму отделу книги Токвиля. Здесь он предлагает себе, прежде всего, следующий сам со- бой на ум напрашивающийся вопрос: отчего именно во Фран- ции, где феодальные права уже задолго до революции были значительно ограничены, стали они ненавистнее народу, чем где-либо в других странах Европы, в которых они в то время еще царствовали во всей своей силе? Оттого, отвечает он, и развивает эту мысль в целой главе, что короли французские, направив всю деятельность свою на сокрушение политиче- ской стороны феодального здания, оставили неприкосно- венными все гражданские или имущественные права, с ним сопряженные. Эти права были столько же бесчисленны и раз- нообразны, сколько нелепы и тягостны для подчиненных им поселян; тут были и остатки стеснительной бесплатной бар- щины, и разорительные десятины, взимавшиеся почти со всех земных произведений, и право, известное под именем lods et ventes**, или пошлина в пользу владельца со всякого движе- ния или перехода в другие руки поземельной собственности в пределах его seigneurie***, и исключительное право охоты на землях прежних вассалов, землях, уже давно обратившихся, впрочем, в их частную собственность, и разные мыты, и до- рожные, и перевозные сборы, пошлины с торговли на базарах, исключительные права на мелево и печение хлеба; и все эти права были права вечные, от которых единовременным взно- сом равноценного капитала селянину откупиться было невоз- можно. А между тем соседственный владелец, собиравший все эти мелочные доходы, уже лишился всего политическо-
    го своего значения, кроме незначительного и притом опять-

    * Tocqueville. De la D�mocratie, vol. I, p. 18.

    ** Доход сеньора с наследства (фр.). – Прим. ред.

    *** Сеньория (фр.) – в Средние Века область, принадлежавшая феода-

    лу. – Прим. ред.

    таки почти исключительно финансового участия в праве суда; он не участвовал вовсе в управлении общиной, еще менее в управлении областном, не принимал участия в общинных тя- гостях, не мог защитить селянина от ничтожнейшего корон- ного чиновника; словом, он был столько же бессилен перед властью, сколько и сам крестьянин. Политическая связь и общение между владельцем и крестьянином рушились; и они остались друг к другу лишь в имущественных отношениях, породивших между ними страшное, озлобленное раздвоение. Поземельная собственность, сказали мы, в то время уже в значительных размерах перешла в руки крестьян; известно, что в первой четверти нынешнего века она распределялась во Франции между 10 083 751 крупными и мелкими владениями (côtes), или почти 4 800 000 семейств и состояла из 123 360 338 дробных дач (parcelles)*; тщательные изыскания Токвиля при- вели его к тому убеждению, что это дробление поземельной собственности отнюдь не было последствием революции, но далеко предшествовало ей, так что оно уже в конце ХVII и в ХVIII веке возбуждало удивление и жалобы внимательнейших наблюдателей общественной жизни Франции – английского путешественника Юнга, маршала Вобана, Неккера и многих других. Из сличения числа поземельных участков в некоторых общинах в настоящее время с числом владений, показанных в тех же приходах по официальным спискам 1790 года, Токвиль выводит, что количество всех землевладельцев тогдашней Франции относится к числу нынешних как 2 к 3, невзирая на многократное дробление земли с тех пор между наследника- ми и на значительное возрастание народонаселения. В том же убеждаемся мы и из чтения другой замечательной книги, не так давно вышедшей и пополнившей значительный пробел во французской исторической литературе: «Histoire des classes agricoles en France depuis St. Louis jusqu’à Louis XVI, 1854, par Dareste de la Chavanne»**.

    * Schuitzler. Statistique g�n�rale de la France. 1846, Chaptal.

    ** Дарест де ла Шаванн. История земледельческих классов Франции от св. Людовика до Людовика XVI. 1854. (фр.). – Прим. ред.

    Эти полезные и в высшей степени любопытные наблю- дения Токвиля подали некоторым легкомысленным читате- лям повод отвергать выгоды, проистекающие для общества из доставления низшим сословиям широкого доступа к по- земельной собственности, как лучшего и необходимого осно- вания консервативных начал в новом обществе. Извращая яс- ный смысл всей книги французского публициста, они стали худо понятым и превратно истолкованным свидетельством его подтверждать то ложное мнение, будто бы именно позе- мельная собственность сделала во Франции низшие сословия столько требовательными, и будто бы таково необходимое по- следствие приложения этого начала и во всяком ином обще- стве. Токвиль, и с ним опыт всей современной Европы, да и самый первоначальный здравый смысл, прямо удостоверяют нас в противном: крепко организованная и распространенная в низших сословиях поземельная собственность есть послед- ний якорь спасения современного государства в Европе; если во Франции она не помешала разразиться первой революции, то это произошло именно и единственно потому, что в ней исторически сложилось в то время какое-то уродливое, непол- ное право собственности, подверженное, как мы выше видели, множеству частных, нелепых имущественных ограничений в пользу прежнего владельца, – ограничений, служивших не- иссякаемым источником вещественных столкновений между владельцем и крестьянином; средневековые отношения их пали, не заменившись учреждениями местного администра- тивного патронатства первых над последними, не развязавши взаимно связывавший их узел отношений, чисто гражданских, имущественных. Непредусмотрительная беззаботность или бездарность французского правительства предоставила на- сильственным переворотам конца ХVIII века сокрушить эти остатки древнего учреждения к ущербу дворянства, лишен- ного справедливого вознаграждения. Таким образом, конец ХVIII века во Франции далеко не размножил вдруг в неслы- ханных размерах мелкую поземельную собственность, но только освободил ее от всех лежавших на ней тягостей, возвел

    ее на степень полной юридической собственности и дал ей то прочное и крепкое устройство, которое не так давно дозволи- ло французскому обществу победоносно выйди из грозившего ему в 1848 году социального переворота.

    Средневековые, феодальные отношения, сказали мы выше, рушились во Франции и повлекли за собой падение дворянского сословия. Чем объясняется это явление, и почему не повторилось то же самое в соседственной Англии? Отчего в Англии дворянство сохранило всеобщее к себе уважение и любовь народную, и отчего утратило оно их невозвратно во Франции? Мы уже имели выше случай представить на это частный ответ Монталамбера; Токвиль дополнит этот ответ. В его глазах всякая аристократия, чтобы быть прочной и уважен- ной обществом, должна принимать серьезное участие в деле управления, по крайней мере местного; она не столько должна пользоваться какими-либо исключительными преимущества- ми или изъятиями из общих тягостей народных, изъятиями, которые часто падают на нее тяжелым укором, сколько должна быть допущена к деятельному участию в управлении, к дея- тельному вспомоществованию центральному правительству в заведывании местными интересами. «Когда дворянство, – го- ворит он, – не только пользуется несколькими привилегиями, но еще имеет положительную власть и принимает участие в управлении, тогда его особенные преимущества становятся менее заметны для народа и могут без особенной опасности быть расширены. В эпоху феодализма народ некоторым обра- зом глядел на дворянство как на правительство: он безропотно сносил тягости, дворянством на него налагаемые, потому что, с другой стороны, получал от него немалое обеспечение. Дво- рянство пользовалось, правда, некоторыми стеснительными преимуществами и тягостными правами; но зато оно хранило общественный порядок, чинило суд и расправу, наблюдало за исполнением закона, брало под свою защиту бедных и слабых, словом, заправляло общественными делами. По мере того, как правительство стало отдалять дворянство от всех этих дел, не- выносимее стало для народа бесцельное бремя его исключи-

    тельных преимуществ и самое продолжение его существова-

    ния сделалось каким-то непонятным анахронизмом»*.

    Одновременно с постепенным изглаживанием аристокра- тических влияний дворянства на дело местного управления Токвиль усматривает в древнем быту постепенное зарожде- ние централизации и развитие ее в ущерб местной жизни под влиянием усиливающейся власти королевской: он утверждает, вопреки общепринятому мнению и вопреки словам самого Тьера, что сосредоточение государственного управления есть коренное учреждение древней дореволюционной Франции, а отнюдь не приобретение и не плод революции или гения На- полеонова; и говорит, что изо всех старых учреждений Фран- ции оно одно пережило революцию, ибо одно оно могло быть соглашено с новым общественным бытом, ею созданным. На первый взгляд, Франция ХVIII века является как бы усеянной независимыми местными учреждениями, в отдельных об- ластях встречаются часто даже наследственные наместники (gouverneurs), люди большей частью знатного происхожде--- ния. На деле совершенно иное: наместникам этим оставлена лишь тень прежней их власти, лишь внешний блеск и почет: все заведывание делами сосредоточено в Королевском Совете, Counseil du Roi, составленном из людей происхождения весь- ма посредственного, но с малолетства приобвыкших к деловой практике; так называемый côntroleur-général**, член этого со- вета, есть главный и безответственный распорядитель всеми без исключения делами внутреннего управления, вмещая в себе власть нынешних министров внутренних дел, финансов, публичных работ и пр. Из числа второстепенных и младших членов Королевского Совета он назначает в отдельные области управителей или интендантов (intendants), которые в данной местности опять сосредоточивают в своем лице всю власть Совета; они зависят единственно от Совета и в особенности от государственного контролера, и управляют всеми делами в звании советских комиссаров (commisaires départis), часто

    * Tocqueville. L’Ancien Régime, p. 70.

    ** Государственный контролер (фр.). – Прим. ред.

    живя рядом с наместниками, представителями отжившего на- чала, и почти не имея с ними деловых сношений. Королевский Совет производит раскладку по областям податей и рекрут, требуемых для милиции, и ежегодно отряжает для обозрения областей королевства множество инспекторов, поручая одним высшее наблюдение за гражданскими инженерными работами, другим – главный надзор за теоретическим усовершенствова- нием земледелия и промышленности. В свою очередь, област- ной интендант производит на месте податную раскладку меж- ду отдельными приходами своей области (province) и поручает как все эти сборы, так и местное производство общественных работ и заведывание полицейской командой (или maréchaussée) чиновникам, непосредственно им самим назначаемым и от него зависящим. Эти чиновники, заведывающие как бы уезда- ми (canton), носят название субделегатов (subdélegués) и так- же произвольно могут быть сменены высшей властью, как и сам интендант, и все члены Королевского Совета, и контролер. Старые местные власти – lе seigneur, lе grand voyer, les bureaux de finances, les trésoriers de France* и пр., сохранили лишь назва- ния свои и некоторые ничтожные атрибуты и занятия; все су- щественное в управлении, плод развития нового общества, по- степенно перешло в новые руки. Даже судебная власть, хотя и крепче всех других организованная, мало-помалу вырывается Королевским Советом из рук парламентов и старых судебных мест, непрестанно ограничиваемых в своих действиях указами Королевского Совета (arrêts du Conseil), уничтожающими рас- поряжения первых и вводящими новые уставы, действие кото- рых распространяется им на все без исключения королевство. Таким образом, в одном и том же государстве мало-помалу об- разовались друг возле друга две как бы друг от друга независи- мые и друг другу чуждые системы управления: одна, с трудом сохраняющая в дряблых руках своих кое-какие остатки дел об- ветшалых и забытых, всегда основывающая притязания свои на какой-либо стародавней привилегии, являющаяся в новом

    * Сеньор, главный дорожный смотритель, департамент финансов, казна-

    чейство Франции (фр.). –Прим. ред.

    обществе какой-то отжившей формой, лишенной содержания; другая – молодая, могучая, властолюбивая, все ищущая в себе сосредоточить и поглотить, смело врезывающаяся в тесную область первой или разрастающаяся и раскидывающая моло- дые ветви свои по всему государству, самонадеянно мечтаю- щая, что ею одной может общество быть спасено, что ей одной принадлежит исключительная и полная над ним опека.

    Вот почему знаменитый шотландец Ло, бывший сам го- сударственным контролером, имел полное право сказать: «Я никогда не поверил бы всему этому прежде; знайте же, вся ваша Франция находится исключительно в руках тридцати областных интендантов. Вы, в сущности, не имеете ни пар- ламентов, ни провинциальных штатов, ни наместников; от тридцати рекетмейстеров Королевского Совета зависит бла- госостояние или злополучие ваших областей, их богатство или бесплодие»*.

    Этим областным начальникам правительство поручало даже все дело местного призрения неимущих и нуждающих- ся, оставшееся совершенно чуждым участию и влиянию мест- ных сословий. Мало того, «правительство хотело даже через них научить крестьянина лучшему средству обогатиться; оно старалось помогать ему в том и подчас было не прочь прину- дительных к тому мер. Для этого оно от времени до времени поручало областному начальству безденежную раздачу кре- стьянам печатных руководств земледельческих, основывало сельскохозяйственные общества, назначало премии и награды, ценой огромных расходов содержало рассадники и питомники разных растений и производило безденежную раздачу их. Ка- залось, легче и полезнее было бы облегчить несносное бремя тяжестей, подавлявших в то время земледелие, и равномернее распределить их между сословиями, но об этом решительно никто не помышлял»**.
    Отдельные общины королевства, городские и сельские,
    также лишены были всякой свободы самоуправления. До 1692

    * Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 79.

    года первые сохраняли по крайней мере право избирать свое на- чальство или так называемый corps de ville (городскую думу) и председательствовавшего в ней мэра или голову. Способ избра- ния был далеко не совершенен и обусловливался олигархиче- ским устройством городского общества, в котором постепенно переродилась прежняя свободная и живая жизнь средневеко- вых общин. Все интенданты единогласно свидетельствовали об этом злоупотреблении перед правительством, но находили лишь одно средство для исцеления его – все большее и боль- шее порабощение городов центральному управлению. Король, со своей стороны, нуждался в деньгах. Таким образом, в 1692 году были внезапно во всей Франции отменены городские вы- боры, и городские должности назначены в распродажу; право выборов возвращено лишь тем из городов, которые поспешили уплатить в казну полную стоимость назначенных в распрода- жу местных должностей. Эта позорная финансовая операция повторялась 7 раз в течение последующих 80 лет и стоила го- родам несметных сумм; одна провинция Лангедокская запла- тила в 1773 году выкупу за городские должности свои 4 милл. фр. тогдашней монетой. В селах, благодаря их крайней бед- ности и ничтожности, сохранилось старое демократическое устройство общины, и осталось неприкосновенным ее право избирать себе двух обычных начальников своих – сборщика податей и синдика, или старосту; но за этой внешностью сво- бодных форм скрывалось полное и самое грубое самовластие местных правителей, на деле безотчетно распоряжавшихся вы- бором и сменой общинных начальников. «Нельзя представить себе, – говорит Токвиль, – положения бедственнее участи этих несчастных. Самый ничтожный коронный чиновник, субде- легат, заставлял их подчиняться малейшим своим капризам: он беспрестанно приговаривал их к уплате пеней, часто даже произвольно сажал их в тюрьму... Поэтому и само несение общественной должности рассматривалось в то время далеко не как почесть, а как невыносимая тягость, которой всякий и всячески старался избегнуть»*. Местные правители были бес-

    * Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 100, 101.

    сильны сами оказать в нужном случае общине спасительную помощь и избавить ее от разорительных проволочек. «Даже в случае единогласного решения общины она без разрешения Королевского Совета не могла ни обложить себя новым нало- гом для своих местных нужд, ни продать, ни купить, ни на- нять, ни тягаться. Необходимо нужно получить указ Совета, чтобы приступить к починке церковной ограды или церковной кровли, сорванной ветром. Самая отдаленная от Парижа об- щина, даже сельская, была подчинена тем же формальностям. Мне не раз случалось читать просьбы королю, коими общи- ны выпрашивали себе позволение издержать на свои нужды

    25 франков… Между тем делопроизводство, сопряженное со страшной письменностью, шло так медленно, что я не встре- чал ни одного случая, где разрешение воспоследовало бы ра- нее, как через год; почти всегда приходилось ждать два и три года»*. Зато местный правитель имел полное право не разре- шить жителям города или селения собраться для совещания о своих делах и мог вмешиваться во все малейшие внутренние распоряжения города; так, например, он в известные дни сам предписывал изъявления общественной радости, приказывал зажигать огни и украшать дома иллюминациями**. «О, если бы, по крайней мере, – восклицает Токвиль, – эта строгая под- чиненность городов спасала бы их финансы! Но и того никак нельзя сказать. Уверяют, что без благотворного действия цен- трализации города немедленно должны разориться; право, не знаю; но достоверно то, что в ХVIII веке централизация вовсе не достигала этой цели. Вся история управления того времени полна доказательств того страшного беспорядка, в котором на- ходились их дела»***.

    Среди этого административного хаоса Токвиль различает

    некоторые как бы родовые черты, общие всем чиновникам того времени: прежде всего поражает его «безотчетная ненависть, которую внушают им все те люди без различия, дворяне ли они

    * Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 100, 118.

    ** Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 94.

    *** Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 95.

    или члены среднего сословия, которые, не принадлежа сами к администрации, хотят заняться общественными делами. Им и страшно, и докучно малейшее общество, желающее соста- виться без их содействия, каковы бы ни были его цели; они допускают лишь те из них, которые ими самими учреждены, или в коих они сами председательствуют. Они не сочувствуют даже большим промышленным компаниям…»*. С другой сто- роны, замечательны суждения низших чиновников, например субделегатов, о подведомственных им людях; в донесениях своих высшему начальству они никогда не преминут побра- нить крестьянина и выразить о нем самое невыгодное мнение:

    «Крестьяне, – говорят они всегда в таких случаях, – суть есте- ственные лентяи, и они никогда не станут работать, если не принудит их к тому нужда»**.

    Наконец, главные начальники уже заражены в древней Франции неизлечимой страстью к собиранию множества бес- путных, неверных и ничего не доказывающих статистических данных и к сосредоточению в руках своих всех ничтожных ме- лочей управления. «В министрах уже зародилась мысль соб- ственными глазами вникать в подробности каждого дела и все решать самим, не выезжая из Парижа. Страсть эта усиливается и разрастается по мере того, как с течением времени совершен- ствуется само управление. Около конца ХVIII века уже ни одно благотворительное заведение не может быть учреждено в об- ластной глуши без личного вмешательства государственного контролера в определении расходов его, в начертании для него устава и избрании для него приличного помещения. Он хочет в точности знать имя каждого нищего, принимаемого в рабочий дом, день его вступления и день выхождения...»***. Дело доходит до того, что уже в 1733 году у одного государственного чело- века невольно вырывается следующее знаменательное призна- ние: «Подробности, сосредоточивающиеся в руках министров, чрезмерны. Ничего без них не делается, и если всеведение их

    * Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 121.

    ** Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 119.

    *** Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 117.

    не равняется их всемогуществу, то они поневоле принуждены предоставлять все на решение своих делопроизводителей, ко- торые становятся настоящими хозяевами»*. И над всем этим хаосом царит чувство глубокого неуважения к закону. Дельных и трудных преобразований правительство вообще не предпри- нимает вовсе или, по крайней мере, немедленно покидает их; но зато по всем возможным частям королевские эдикты следуют за эдиктами, уставы за уставами; чиновники не успевают вы- тверживать самого для себя необходимого в ежедневно выхо- дящих новых постановлениях; законы вообще крайне строги, но приложение их вяло, терпит тысячи изъятий и исключений и порождает еще более злоупотреблений и неудовольствий**.

    С другой стороны, администрация французская громко обнаруживает самое отъявленное неуважение к праву частной собственности граждан и легкомысленное презрение к соблю- дению загробной воли завещателей, когда последние опреде- ляют имение свое на цели общественной благотворительно- сти. Так, эдикт 1780 года разрешил всем благотворительным учреждениям продать все разновременно и на различных условиях завещанные им частными людьми имения и повелел вырученные капиталы передать в королевское казначейство, обязав последнее с них выплачивать ежегодные проценты. Но еще до этого бóльшая часть имений, принадлежавших этим заведениям, уже неоднократно была отклоняема от первона- чальной цели, предположенной завещателями, беспрестанно передаваясь в силу указов Королевского Совета от одних за- ведений, казавшихся слишком богатыми, в ведомство и поль- зование других, менее обеспеченных. Всех произвольнее дей- ствовало во Франции управление путей сообщений. «Когда во второй половине ХVIII века, – говорит Токвиль, – распро- странился вкус к общественным работам и преимущественно к благоустроенным дорогам, управление это нимало не затруд- нилось захватить необходимые ему земли и стало без мило- сердия разрушать дома, лежавшие по предположенным путям.

    * Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 118.

    ** Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 124–127.

    Уже в то время безусловно прельщалось это управление гео- метрическим изяществом прямолинейных направлений; оно тщательно избегало существующих торных дорог и малейше- му изгибу предпочитало самопроизвольное перерезывание ты- сячи мелких владений. За захваченные таким образом участки казначейство или рассчитывалось поздно и по произвольным оценкам, или, и всего чаще, не расплачивалось вовсе. Област- ной сейм Низменной Нормандии, принимая дела от интен- данта, нашел все подобные вознаграждения еще неуплачен- ными казной за целых 20 последних годов»*. Вознаграждения эти выплачивались исправно только в тех немногих областях французских, которые под названием pays d’états2 пользова- лись самостоятельными учреждениями, историческими раз- валинами своего прежнего независимого быта.

    Таких областей во всей Франции было всего только пять; между ними лучшим устройством пользовался Лангедок и по- тому находился, сравнительно со всей остальной Францией, в самом цветущем состоянии. Токвиль с особенным удоволь- ствием останавливается на описании царствовавшего в нем благоденствия: барщина, во всей остальной Франции исклю- чительно употреблявшаяся на подъем военных тяжестей, на перевозку корабельного леса, на починку дорог, постройку ка- зарм и доставление ссыльных и нищих к месту их назначения, эта тяжелая барщина была в Лангедоке неизвестна, будучи из- давна переведена там на деньги; дороги и каналы находились в отличном состоянии; целая сеть их задумывалась и выпол- нялась в огромных размерах, ежегодно поглощая до 2 000 000 ливров, добровольно жертвовавшихся на этот предмет самой провинцией. Эти производительные работы заменяли в ней ка- зенные заведения для нищих, известные под именем ateliers de charité**, и сберегали таким образом значительные расходы на сей предмет королевской казны; наконец, в затруднительных случаях Лангедок приходил собственными своими областны- ми средствами на помощь расстроенным государственным фи-

    * Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 311, 312.

    ** Благотворительные заведения (фр.). – Прим. ред.

    нансам, которые в последнее время задолжали ему 73 200 000 ливров. Каждая из этих провинций сама распределяла сумму, которую она согласилась уплатить или которую от нее требо- вали, между жителями через собственных должностных лиц,

    Чем объяснить такое неслыханное в древней Франции процветание отдельной области? Токвиль видит в нем есте- ственное и необходимое последствие существования в Ланге- доке независимых провинциальных учреждений и предостав- ления центральной властью всех дел местного управления, всей внутренней раскладки податей и надзора за обществен- ными предприятиями областным лангедокским штатам, со- стоявшим из 92 членов, из которых 46 депутатов среднего сословия, 23 епископа и 23 депутата от дворянства. Способ собирания их и делопроизводство, даже самый их состав – все было в них далеко не удовлетворительно; и, дóлжно признать- ся, королевская власть мало заботилась об усовершенствова- нии их, всегда видя в областных собраниях орудие докучли- вое и не довольно гибкое в руках своих чиновников. Но уже и этого несовершенного учреждения, этого всегда присущего

    и озаряющего пути местного интенданта светоносного фоку-

    са, как называет его Токвиль, было достаточно, чтобы спасти

    Лангедок от многих невольных промахов и предотвратить или исправить многие ошибочные действия центральной фран- цузской администрации. Мы видели, что крайней поворотной точкой новейшей французской истории Токвиль полагает са- мую середину XVIII века. Любопытно знать, откуда берет он древнейшую первоначальную точку раздвоения между исто- рией Франции и историей Англии, ту исходную точку, кото- рая обусловила все позднейшее развитие первой, сообщила ей свой особенный, специальный характер и навеки раздвоила внутреннюю жизнь двух народов и двух обществ, колыбели которых так близко друг от друга стояли в начале их полити- ческого поприща. Прислушаемся к словам самого Токвиля. «В ХIV веке, – говорит он, – юридическая пословица – n’impose qui ne veut (в других словах: народ может быть обложен лишь теми податями, на которые он сам изъявил согласие) – так же
    крепко соблюдалась во Франции, как и в самой Англии. Гене- ральные Штаты часто напоминали о ней, действовать вопреки ей казалось всякому чрезмерным превышением власти; стро- гое соблюдение ее было, напротив, делом твердого обычая. В то время встречается, как уже выше сказано, множество ана- логий между учреждениями французскими и английскими; но тут разветвляются исторические судьбы обоих народов, и отныне они постоянно более и более между собой расходят- ся по мере того, как подвигаются вперед. Мы легко можем представить их себе двумя прямыми линиями, исходящими из двух соседственных точек, но движущимися по двум раз- личным склонам, так что всякое дальнейшее движение их вперед еще более удаляет их друг от друга. Я утверждаю, что зародыш всех недостатков и почти всех злоупотреблений, ко- торые впоследствии постоянно точили древний быт Франции и окончательно привели его к насильственной развязке, был положен в тот день, когда народ, утомленный бесконечными неурядицами, ознаменовавшими эпоху плена короля Иоанна и безумия Карла VI, позволил королям налагать на него подати, не испрашивая на то общественного согласия; а дворянство, движимое своекорыстием, допустило изоброчение среднего сословия, лишь бы ему самому избегнуть налога. Невольно удивляешься замечательной проницательности Филиппа де Комина, уже сказавшего: «Charles VII qui gagna ce point d’im-- poser la taille à son plaisir, sans le consentement des états, chargea fort son â me et celle de ses successeurs, et fit à son royaume une plaie qui longtemps saignera»*,**.
    Токвиль развивает перед читателем подробную и в выс-
    шей степени любопытную картину всех злоупотреблений, постепенно вкравшихся в финансовое управление древней Франции и превратившихся там, наконец, в общее и неизмен-

    * Tocqueville. L’Ancien Régime, p. 175.

    ** Карл �II, которому удалось добиться права облагать своих подданных та-- льей по своему усмотрению и без соглашения с сословиями, взял большой грех на свою душу и душу своих преемников и нанес своему королевству рану, которая еще долго будет кровоточить (фр.). – Прим. ред.

    ное правило. Он указывает на гибельные последствия чрез- мерного развития, данного прямому налогу, и в особенности налогу, известному под именем taille3, тягостнейшему и безоб- разнейшему из всех по самому способу раскладки; он указы- вает далее на введение продажности служебных должностей, в 1664 году уже доставившей казне страшную сумму в 500 милл. ливров; на распродажу прав дворянства, многократно после того опять отбиравшихся правительством у покупщи- ков, чтобы заставить их вновь поплатиться за них в другой и в третий раз; наконец, на множество других финансовых проде- лок, подкопавших в народе под самый корень всякое уважение и всякое доверие к королевскому казначейству и к его финан- совым действиям. Мы заключим наш краткий обзор вредных последствий централизации в древней Франции характеристи- ческим рассказом, встречаемым нами у Токвиля. Двум просве- щенным сановникам, господам Орри и Трюдену, из которых один был в то время государственным контролером, а другой главноуправляющим путей сообщения, пришло на мысль по всей Франции заменить денежным сбором барщинскую ра- боту, сходившую с крестьян на исправление дорог. Они долго думали и гадали и наконец вовсе отложили исполнение своего намерения: их испугала мысль, что по сборе денег невозмож- но будет упасти их от государственного казначейства, которое непременно растратит их на свои нужды, и бедные крестьяне, заплатив положенный сбор, принуждены будут еще сверх того исправить повинность натурой.

    Другая, по мнению Токвиля, существеннейшая язва древ-
    ней Франции, тесно связанная с первой, это разрозненность сословий, политическое их друг от друга отчуждение. В конце ХVIII века все образованные французы, как бы они ни назы- вались в обществе – дворянами, или аббатами, или мещанами (bourgeois), в сущности чрезвычайно, хотя и бессознательно, походили друг на друга: они заимствовали просвещение у одного и того же источника, имели одни и те же привычки, одни вкусы, ценили одни удовольствия и читали одни и те же книги; быт провинциальный и городовой, поддерживавший

    столько особенностей жизни, давно иссяк, и все французы были в качестве граждан равно безучастны в деле обществен- ном. Это безразличное и неосознанное единство их жизни уже как бы просвечивало сквозь сохранившиеся внешние отличия; оно издавна подготовлено было единством государственным, и для внешнего своего выражения оно ожидало как бы толь- ко той законодательной формулы, которая должна была быть выговорена революцией. Но время, сгладившее личные разли- чия между французами, с одной стороны разделило их друг от друга множеством искусственных преград, с другой – разру- шило все прежде существовавшие точки соприкосновения их между собою в политической жизни. В начале ХIV века было не то: дворяне мало походили на людей среднего сословия, но оба сословия, как учреждения политические, часто сходились и в провинциальных собраниях, и в Генеральных Штатах; они легко и скоро друг друга понимали, имели общие интересы и охотно защищали их, крепко вообще стояли друг за друга и умели быстро и крепко соглашаться в деле общественного устроения. Токвиль приводит замечательные тому примеры, почерпнутые из истории областных учреждений Франции – в Оверни и в Шампаньи. Срам первой измены общему делу па- дает в том же ХIV веке, как мы выше видели, на французское дворянство: оно первое предало интересы общества, поддав- шись на искусно предложенное искушение и променяв на лич- ное изъятие от налога высокое положение свое в совокупной жизни народа. Это изъятие от налога, эти исключительные преимущества, лишенные нравственной опоры в политиче- ском значении дворянства, постепенно образовали между ним и прочими сословиями целую неудобопроходимую бездну; от- ныне сословия отделились друг от друга постоянными внеш- ними, всегда наглядными, всегда памятными, неизгладимыми признаками, ежедневно получавшими в обыденной жизни все большее и большее значение и развитие. С совершенным упад- ком Генеральных Штатов и провинциальных учреждений дво- рянство лишилось единственного случая встречаться в жизни со средним сословием. В ту роковую минуту, когда депутаты от

    трех политических состояний Франции опять встретились, на- конец, в последние дни ХVIII века, они сошлись, схожие между собой во всей внутренней и внешней жизни, и внесли с собой в последние Генеральные Штаты почти одинаковые требования политические; но в течение предшествовавших трех веков они глубоко и неизлечимо научились друг друга ненавидеть или презирать, и среднее сословие, в свою очередь, не усомнилось предпочесть теорию всеобщего равенства настойчивому тре- бованию личной существенно огражденной свободы.

    Еще ярче отделилась французская аристократия от кре- стьян. Мы уже видели, что она отказалась от всякого участия в их общинных делах и не умела собственным начинанием вы- звать и основать какое-либо местное политическое учрежде- ние, где оно могло бы стать во главе местной жизни и взять под свое хранение местное сиротствующее народонаселение. Напротив, она довольствовалась исправным сбором с прежних вассалов своих феодальных доходов; и когда надоела ей жизнь сельская, когда города с их пышной, разнообразной и легкомыс- ленной жизнью расставили перед ней свои обманчивые при- зраки, она густой вереницей покинула родные очаги, поручила наемникам щепетильное взыскание оброков и спешила занять в передней временщиков выгоднейшие, нелегко достающиеся места. Короли французские сперва поощряли это выгодное для себя движение; впоследствии они опомнились и разными искусственными мерами, разными личными распоряжениями старались предотвратить зло. Эти распоряжения не помогли, нужно было бы изменить всю систему. «Главная и существен- ная причина этого явления, – говорит Токвиль, – коренилась в медленном, но постоянном действии самих учреждений, а не в личной воле и не в преходящем расположении нескольких лю- дей; лучшее тому доказательство – то, что когда в ХVIII веке само правительство захотело искоренить зло, оно при всей до- брой воле своей не успело даже замедлить его развитие. Пере- селение дворянства в города постоянно усиливалось в той же самой мере, в какой исчезали местные учреждения и в какой дворянство утрачивало некоторые политические права свои,

    не приобретая новых. Отныне стало уже ненужным поощрять дворян к покиданию сел: они сами не хотели в них долее жить; им в них стало невыносимо скучно»*.

    Покинутые низшие сословия платили за это аристокра- тии или скрытной ненавистью, или явным и неизлечимым рав- нодушием. Глубокий тайник их души оставался непроницаемо закрытым для взора, им чужого. «Мы, – говорит Токвиль, – с той точки, где мы теперь находимся, ясно и осязательно со- знаем эти вещи; но современники их не провидели. Вообще люди высшего состояния могут лишь с чрезвычайным тру- дом достигнуть до того, чтобы ясно рассмотреть сокровенные явления души простолюдина и особенно души крестьянина. Близкое к природе воспитание его и образ жизни раскрывают ему на здешний мир такие ему одному свойственные виды, ко- торые всякому другому остаются навеки не доступными. Но когда богатый и бедный лишены всякого общего интереса, ког- да они не живут одной жизнью, не волнуются общим чувством или верованием, тогда эта тьма, взаимно скрывающая друг от друга их созерцания, становится густым непроницаемым мра- ком, и эти два человека могут всю жизнь провести рядом, ни- когда не поняв друг друга»**.
    Не менее были отделены от сельского народонаселения и
    люди среднего сословия. Да и в собственной своей среде горо- довое мещанство дробилось на множество отдельных и всегда враждебных между собой корпораций, внутренние распри ко- торых значительно облегчали коронным чиновникам присвое- ние себе преобладающего влияния на решение дел городских. Внутри городских общин развивалось постоянное стремление к образованию смешных и бесцельных маленьких олигархий. С близлежащими деревнями города находились в беспрерыв- ной и непримиримой вражде, вызывавшей даже вмешатель- ство правительства и засвидетельствованной нам Тюрго, ко- торый сам имел случай наблюдать это любопытное явление в то время, как был лиможским интендантом и впоследствии

    * Tocqueville. L’Ancien Régime, p. 210.

    ** Tocqueville. �’Ancien ��gime, p. 227.

    государственным контролером. Разбогатевшие мещане охотно покупали себе земли на деревне; но, избегая неразумной рас- кладки прямого налога (taille), никогда не оставались жить в своих поместьях, также довольствовались одним сбором с них доходов и наравне с родовыми дворянами спешили уйти в города. С другой стороны, они хотели во что бы ни стало отличиться от своих собратий, добивались наподобие дворян изъятий от податей и повинностей, почему-либо считавших- ся в тогдашнем обществе унизительными, и расточали трудом нажитые капиталы на покупку себе дворянских дипломов или должностей, держа всегда наготове для финансовых операций государственного контролера неистощимый запас тщеславия и столько же неисправимого, сколько постоянно наказываемо- го, легковерия.

    Невозможно лучше завершить все, нами сказанное, как словами администратора философа Тюрго, взятыми из тайной записки, составленной им для короля: «Франция есть обще- ство, составленное из различных плохо сомкнутых сословий и народа, члены которого не имеют между собою никакой свя- зи, и в котором, следовательно, всякий человек исключительно занят своими личными выгодами. Между городами и селами царствует такое же отсутствие всяких политических отноше- ний, как и между округами, к которым они принадлежат. Им не позволено даже совещаться между собой о необходимых об- щественных работах, которые могут быть предприняты лишь совокупными силами. Среди этой всеобщей неурядицы Ваше Величество принуждены все решать сами или через ваших чиновников. Чтобы осмелиться содействовать общему благу, чтобы не нарушить чужого права, весьма часто даже для того, чтобы сметь воспользоваться собственным своим правом, вся- кий ожидает особенного приказания от Вашего Величества»*.

    Впрочем, всю печальную картину этого быстро отживав- шего быта читатель должен сам прочесть в книге Токвиля. Он найдет в ней еще множество в высшей степени замечательных страниц, изображающих почти все стороны древней полити-

    * Tocqueville. �’Ancien Régime, p. 187.

    ческой жизни Франции: развившуюся в ней страсть к заня- тию общественных служебных должностей, упадок благосо- стояния крестьянского сословия, худые последствия личных изъятий от податей, мелкопоместность и бедность дворян- ства, губительное для Франции сосредоточение всех живых сил его в Париже, историческое образование так называемой административной юстиции, наконец, те сверхъестествен- ные размеры, в которые революция ХVIII века, сокрушив все старые учреждения, естественно и необходимо должна была облечь центральное управление. Мы удовольствовались бе- глым указанием на одни главные, cущественнейшие явления старого быта. Счастливыми почтем себя, если хоть сколько- нибудь успеем возбудить или усилить в обществе разумное сочувствие к просвещенному, единственному ныне возмож- ному консерватизму двух замечательных публицистов совре- менной Франции.

    Токвиль обещает нам продолжение своего труда. В нем он должен изобразить тот практический вывод, который следует из его исторических исследований и из его наблюдений над со- временностью. Мы с нетерпением будем ожидать нового слова его. Между тем сама жизнь, безостановочно следуя своему те- чению, откликается на вопросы, задаваемые ей публицистами, и стремится разрешить их в своих положительных учреждени- ях. Вопрос о централизации и вреде, ею наносимом, становится уже отчасти вопросом современной моды; и чуткое ухо Людо- вика Наполеона, прислушивающееся к народной молве, успело подстеречь общественное к нему сочувствие. Замечательны в речи, произнесенной им 16 февраля при открытии заседаний Законодательного Собрания и Сената, те выражения, в кото- рых он упрекает французское общество в его беспомощности, и которые как бы подсказаны ему Тюрго, Монталамбером и Токвилем: «Мы должны поощрять одних, удерживать других, должны доставлять пищу деятельности этого ненасытного, беспокойного и взыскательного общества, которое во Франции всего ожидает от правительства и которому мы, однако, долж- ны во многом отказывать во имя здравого смысла и невозмож-

    ности». В истекшем заседании генеральных советов Франции один из них, генеральный совет департамента Herault, громо- гласно выразил даже желание видеть во Франции восстанов- ленными какие-либо новые административные единицы или округи, которые соединяли бы в себе по нескольку департа- ментов и содействовали бы восстановлению в различных ча- стях Франции местной областной жизни, окончательно убитой в ней искусственным распластанием ее на 86 произвольно вы- мышленных подразделений, лишенных всякой между собой живой исторической или политической связи. С другой сторо- ны, общественным мнением уже давно поднят вопрос о пре- образовании алжирского управления, о необходимости дать этому краю более правильное, несколько гражданское устрой- ство и отменить зависимость его от центрального парижского управления. Гибкий ум Людовика Наполеона, всегда готовый дать некоторое формальное, внешнее удовлетворение требо- ваниям, настоятельно предъявляемым от общества, поспешил изобрести на этот случай новую своеобразную формулу для требуемой отмены алжирской централизации, и 30 декабря истекшего года издан целый ряд декретов о преобразовании африканского края. Главные основания их заключаются в рас- пространении власти алжирского генерал-губернатора за счет власти, прежде сосредоточивавшейся в руках военного мини- стра, в некотором изменении прежних подразделений алжир- ской области, в уподоблении военных начальников того края французским префектам и, наконец, в некотором действитель- ном распространении в новозавоеванной области гражданско- го начала и самобытной жизни чрез учреждение в нем двадцати восьми новых общин (communes) и замещение прежнего вре- менного учреждения гражданских комиссарств муниципаль- ными установлениями Франции. Впрочем, не только не даро- вано европейским жителям алжирской области ни малейшего участия в местном управлении края и ни малейшего средства контроля над местными властями, но они даже не уравнены в этом отношении с жителями самой Франции, где, по крайней мере, общинные советники (conseillers municipaux) и члены

    генеральных советов, состоящих при префектах, подлежат из- бранию своих сограждан. Это новое устройство, под ложным видом отмены централизации ведущее лишь к установлению какого-то безотчетного, ничем не сдерживаемого областного проконсульства и не оправдываемое даже военным характе- ром алжирской колонии, подвергалось справедливой критике лучших французских газет при всех трудностях и опасностях подобного дела. Они спешили сравнить новый быт, вымыш- ленный для Алжира последними декретами Людовика Напо- леона, с истинно охранительными для местного народонаселе- ния учреждениями, даруемыми Англией ее многочисленным колониям, и столько же обеспечивающими их вещественное и духовное процветание, сколько и привязанность их к благо- деющей метрополии. Опыт, совершаемый над Алжиром, не может, конечно, служить ни доказательством того, чтобы Лю- довик Наполеон действительно задумывал какое-либо новое областное подразделение Франции, ни типом такого устрой- ства, которое было бы приложимо к последней. Во всяком слу- чае, мы сомневаемся, чтобы Людовик Наполеон, даже при луч- шем желании своем, мог при исторических условиях своего правления и власти где-нибудь и когда-нибудь сочувствовать серьезным областным учреждениям.

    Учреждения эти являются в настоящее время лучшей
    точкой опоры для правительства во всех тех государствах, где еще сохранились для воссоздания их какие-либо живые элементы. Только с их помощью, при благотворном их воз- действии и влиянии на местное управление, может принести какую-либо пользу сознательно и бессознательно ныне тре- буемое везде и всеми отменены административной центра- лизации. Но подобный подвиг возвышенной и бескорыстной политики может совершить лишь Государь, рожденный на престол, от самой колыбели окруженной любовью своего народа и столько же уверенный в нем, сколько искренно и горячо его любящий. Возможность совершить подобный под- виг сберегается скупой рукой истории лишь для немногих ей особенно сочувственных любимцев.

    два слова по поводу восточного вопроса

    Последние решения Парижской конференции, касаю- щейся соединенных (по имени) княжеств придунайских, и вновь ожидаемые окончательные ее постановления о свобод- ном или исключительно подчиненном австрийскому влия- нию плавании по Дунаю уже самим внешним образом вновь направляют общественное внимание к турецкому Востоку. Впрочем, и без того общественная забота об этом вопросе ни на минуту не прерывалась с тех пор, как успели замолкнуть севастопольские громы, и участие мыслящего мира еще ни разу ни на одно мгновение не остывало, постоянно поджи- дая решения мучительным своим недоумениям и ежедневно почерпая новую для них пищу в достоверных, неутешитель- ных известиях с Востока. Скажем более: после первых, почти страстных ожиданий, возбужденных Парижской конферен- цией, всеобщее внимание как бы совершенно отвлеклось от происходившей в ее среде дипломатической борьбы, исклю- чительно обратившись на живой практический интерес вдали совершавшейся исторической драмы, и последние заседания конференции проволоклись среди всеобщего к ним безуча- стия, затемненные даже двусмысленной комедией Шербурга. Такое оскорбительное невнимание общества к дипломатии в ту самую минуту, когда ей поверено решение важнейшего дела, не есть ли уже, само в себе взятое, признак многозна- чительнейший? Не заключается ли в нем, по крайней мере, спасительное предостережение для той особенной части евро- пейской дипломатии, от которой со страхом или с надеждою свет ожидает живого слова, исторического дела?..

    На другой отдаленнейшей точке Востока, на почве более
    доступной еще первоначальным правильным впечатлениям и менее истощенной взаимно перекрещивающимися интересами

    народов и вековой борьбой разнообразных и политических на- чал, в Китае, в стенах Аюна и Тинцина, это историческое сло- во, к счастью, успело высказаться, немедленно покорив себе все умы и возвысив международное положение России. Россия с сочувствием и благодарностью повторяет имя сибирского на- местника, столь блистательно успевшего возобновить замол- кнувшее было на время политическое предание русского влия- ния в Китае. Она высоко ценит его благоразумную твердость и непоколебимую настойчивость при укреплении за нею так долго слывших для нас заколдованными берегов Амура, – бе- регов, которые так упорно против нас охранялись не столько бессильными руками трусливых богдыхановых1 мандаринов2, сколько еще несравненно для нас опаснейшим учением, пере- саженным к нам учениками Меттерниха из австрийских и ан- глийских дипломатических канцелярий, учением о благоговей- ном уважении к политическому far niente* Западной Европы и к священным граням, для нас придуманным англо-австрийской политикой. Россия радуется этому наглядному признаку пере- мены в направлении и искомом возрождении нашей диплома- тии, и с тем большей уверенностью ожидает от нее упорного преследования самостоятельных народных целей и преданий, слишком долго позабытых в других существеннейших ветвях наших международных отношений.

    Турецкий вопрос, сказали мы, заключает в себе ныне и
    сосредоточивает в себе, как в одном общем фокусе, все живое содержание всей всемирной политики. На этой почве должны в более или менее отдаленном будущем получить себе разре- шение почти все затруднения, ныне волнующие Европу или временно затаенные в ней: будущность Греции, славянских племен Турции и народов румынских, участь Австрии и свя- занные с нею судьба Италии и будущее устройство Германии, союз России с Францией, Египет, Суэцкий перешеек и влады- чество на Средиземном море, преобладание Англии или посте- пенное низведение ее к более второстепенной роли; наконец, скорое возрождение множества ныне кажущихся успокоенно-

    * Ничегонеделанье (ит.). – Прим. ред.

    му человечеству порешенными религиозных вопросов, – вот отдельные члены этой всемирной задачи, подвергающей весь политический мир стольким мучительным испытаниям. Тщетно, с полным сознанием опасностей, кроющихся для нее в недрах этого вопроса, пятится от него утомленная и полу- разоренная им Европа; тщетно старается она то отделаться от него полумерами, то ищет даже предаться минутному, скоро- преходящему самообольщению; грубые факты, печальная су- щественность вскоре разгоняют неосновательные надежды, пустые мечты и с докучливой неотвязчивостью требуют себе громогласного признания и окончательного разрешения. Вос- точный вопрос в том виде, как он теперь намечен, как борьба России и Запада на почве православного греко-славянского мира, родился в тот день, когда Екатерина стала твердою но- гою на берегах Черного моря, покорила его своему вновь соз- данному Черноморскому флоту и предъявила права русского флага на почетную известность в водах моря Средиземного. Не установившаяся еще политика Европы и собственная наша смелость долгое время доставляли нам одни блистательные успехи; разделенные между собою государства Западной Ев- ропы поочередно предавали нам Восток, стараясь ценой этой жертвы купить нашу дружбу или преходящий союз. Так дей- ствовала временно и Австрия при Иосифе II, вместе с нами во- евавшая против Турции; так и Англия, изнеможенная в долгой борьбе со своими американскими колониями, всячески домо- галась расположения России, с первого слова стараясь оболь- стить князя Потемкина предложением твердой оседлости для русского флота на любом острове Средиземного моря; так и Франция, наконец, при первом Наполеоне спешила мириться с Александром за счет турецкого султана. С водворением, в силу Венских трактатов, новых международных отношений, положение России на Востоке вдруг изменилось: отселе окру- женная в Европе лишь взыскательными друзьями, со всех сторон опутанная узами добровольно принятых на себя без- возмездных обязательств, добровольно покинув высокое поло- жение защитницы народов и променяв его на неблагодарную

    и хлопотливую роль охранительницы каких-то безымянных отвлеченных начал и покровительницы полдюжины чуждых ей династий, – Россия в течение сорока лет стояла к Востоку в самых противоестественных, натянутых отношениях, по- стоянно живя там за счет одних лишь славных воспоминаний прошедшего, тщательно закрывая глаза от дневного света, ста- раясь видеть лишь в чужие очки, вынужденная, наконец, всего бояться на Востоке, избегать всякой там перемены, но глав- ным образом и более всего страшиться всякого собственного слишком явного успеха на Востоке, так долго и так настойчиво на нас напрашивавшегося. Рано образовалось в Царьграде то сочетание дипломатических сил и влияний, которое с тех пор постоянно тяготело над всей нашей политикой до самой на- стоящей минуты, представляющей нам, наконец, залоги буду- щего более правильного ее развития. Тесный союз против нас Англии и Австрии по турецким делам относится уже ко време- ни лорда Кастльрея; Каннинг с еще большей настойчивостью преследовал это единство целей обеих держав, и от него за- вещано оно лорду Редклиффу. К сожалению, и Франция была слишком рано оторвана от всякого твердого единения с Рос- сиею необходимыми условиями своей внутренней политики и громко заявленными требованиями своего общественного мнения, уже с первых годов реставрации, и в особенности со времени Июльского переворота, видевшего в русском влиянии сильнейшее противодействие развитию в Европе конституци- онной свободы. Личное расположение Карла X могло принести нам лишь преходящую выгоду, а правление Орлеанского дома положило основание тому задушевному согласию Франции и Англии, последствием которого была Крымская война. Та- ким образом, сложились для нас в Константинополе как вся сорокалетняя деятельность там нашей дипломатии, предше- ствовавшая Парижскому миру, так в особенности два самых ярких ее кризиса в начале и в конце царствования покойного Государя. Ближайший исход того и другого оказался далеко не одинаковым; не вправе ли мы ожидать не меньшего различия и в отдаленнейших последствиях обоих явлений? Если война

    1828 и 1829 года, открывшая русским знаменам беспрепят- ственный доступ к самому Константинополю, исключительно одолженному своим спасением собственной нашей политике, кончилась добровольным сохранением Россией турецкого вла- дычества в Европе, временным признанием Турции как бы за необходимый элемент всемирного политического равновесия: то, быть может, Парижскому трактату, положившему себе зада- чей навеки искоренить влияние наше на Востоке и уничтожить владычество нашего флага на Черном море, суждено наоборот, в силу неотразимого хода исторических событий, возыметь немаловажное влияние на окончательное разрушение Отто- манской империи и возрождение на развалинах ее постепенно пробивающихся вновь наружу и ежедневно усиливающихся элементов, более сочувственных христианской гражданствен- ности и законным образом водворяющихся на древней почве Византии и южнославянских государств.

    В самом деле, уже два с половиной года протекло со вре- мени заключения Парижского трактата, уже два с половиной года, как с шумом провозглашено полное официальное преоб- разование турецкого мира: снисходительно приняв Турцию в свою среду, приравняв ее себе и, в одно и то же время, офи- циальным международным актом признав ее бессилие, выну- дившее внешнюю дипломатическую гарантию ее бытия, – ев- ропейские государства тем не менее поручились перед всем светом в правильном совершении обещанных преобразований и в успехе турецкого возрождения. Торжественное обещание Европы должно быть выполнено во что бы ни стало: этого вправе требовать от нее не одни только христианские поддан- ные турецкой империи, бывшие первой жертвой последнего крестового похода западных государств против России и ради льстивых обещаний отказавшиеся во многих местностях от благоприятного случая к ниспровержению тяжелого ига. Нет! Право и обязанность эта, быть может, еще более принадлежат единоверной им России, в пользу Европы и под влиянием тех же обещаний отказавшейся от утвержденного за ней целым рядом мирных договоров права заступничества за христиан-

    скую свою братию на Востоке. России по преимуществу при- надлежит право вновь возвысить в их защиту свой голос, если торжественный обет не будет выполнен, если Европа окажет- ся бессильной внести новые живительные начала в граждан- ский быт Турции; если, наконец, новый систематический гнет турецкого владычества над нашими единоверцами и темное соучастие Европы в этом деле лишат их другого убежища и докажут несостоятельность иного покровительства. С лишком тридцатимесячный опыт, совершившийся при самых благо- приятных условиях полной свободы действий, при усердном и искреннем содействии самой России, при употреблении со стороны западных держав самых полновластных, самых край- них, подчас даже самых неразборчивых средств для подчине- ния Порты малейшим своим прихотям и приказаниям, – таков с лишком достаточный материал, из которого должно быть почерпнуто убеждение в пользу удовлетворительности или недостаточности выполнения Европой добровольно возложен- ной на себя обязанности и предпринятого подвига. Благода- ря последней войне и особенно возбужденному ею участию европейской печати и журналистики во всех политических явлениях и событиях Турции; благодаря далее торговому и промышленному движению, не преминувшему устремиться к разработке нового для себя обширного, хотя подчас и обман- чивого рынка, – современное состояние турецкой империи в короткое время перешло из области тайны и гаданий в область всеобщей известности. Малейшее в ней симптоматическое движение с быстротой электрического тока передается из всех ее захолустьев во всеобщее ведение газет и журналов; путеше- ственники и исследователи ежедневно перекрещивают Восток во всех направлениях, и каждый из них старается подметить и уловить ту сторону турецкого быта, которая наиболее соот- ветствует его системе и воззрению; наконец, сами жители Вос- тока, в особенности греки и румыны, густой толпой спешат в Париж, как временное средоточие политических сношений, и изданием множества книг и памфлетов содействуют все к большему и большему уяснению для Европы разнообразней-

    ших сторон занимающего всех вопроса. Нет никакого сомне- ния, что Европа, недавно еще так мало знакомая с тайнами Востока, быстро вникает в сущность и подробности его жиз- ни. И если даже некоторый как бы политический фатум еще тяготеет над ее воззрением и лишает ее полной свободы мыс- ли и совершенной ясности взгляда, тем не менее, недостаток этот отчасти окупается полнотой и разнообразием сведений и тщательным изучением всех слабых сторон в положении России на Востоке. Это обследование Восточного вопроса с равной настойчивостью и усердием производится в Европе со всех сторон и со всех возможных точек зрения не одними пра- вительствами, но также, и даже преимущественно, дружной деятельностью всего общества, всех частных людей. Нет того явления в жизненном развитии на Востоке, которое ускольза- ло бы от этой разработки: законы его, нравы, преобразования, основы гражданского быта, наконец, племенные отношения и столько важный на Востоке – даже для католиков – церковный вопрос – все без изъятия подвергается обсуждению свободно- му и безграничному. Не только правительства, но даже сама Римско-католическая Церковь, невзирая на всю свою исклю- чительность, не пугается этого гласного и всеобщего исследо- вания, как ни враждебны друг другу на Востоке отношения и выгоды различных ей монашеских орденов, как ожесточенно они ни нападают друг на друга, как ни изобличают взаимные свои недостатки. Дело в том, что наученный многолетним опытом, Запад успел убедиться, что одних правительственных сведений, лишь с трудом и значительными издержками приоб- ретаемых, притом часто, по самой официальности своей, не- верных, – мало для всестороннего изучения всякого сложного вопроса, и что участие частной деятельности здесь, как и вез- де, не заменимо ничем. Он убедился далее, что всякой явной опасности, всякому страшному явлению, – в какой бы сфере жизни, вещественной или духовной, они ни проявились, – луч- ше взглянуть смело в лицо, взвесить степень их действитель- ной важности, изучить их причины и возможные последствия во всей их наготе и безобразии, чем успокаивать себя мечта-

    тельными надеждами, неопределенными образами и робко от- водить взоры от действительности, дабы сохранить за собой как бы право не предпринимать решительных мер. Доброволь- ная, так сказать, суеверная слепота не устраняет опасности, не исцеляет язвы, которой стараемся мы не замечать, и которую желаем скрыть от самих себя, не искореняет причин, содей- ствовавших ее развитию. Напротив, она предоставляет этим причинам полный опаснейший простор, дозволяя им беспре- пятственно действовать и разрушать организм и не противо- полагая их действию целительного врачевания. Тогда вполне развившаяся и уже ничем не отклонимая опасность застает государственную мудрость врасплох, и чем чувствительнее те струны общественной и духовной жизни, которых боялась она прикоснуться для возможного их исследования и врачевания, тем болезненнее и страшнее крутой перелом.

    Мы не станем пересказывать здесь плачевной повести всего того, чему Европа с 19 марта 1856 года была свидетель- ницей на турецком Востоке. Память обо всех этих событиях еще свежа в уме каждого; печальный ряд их еще далеко не зам- кнулся, и каждая новая почта приносит нам свежие вести, едва ли уже кого-нибудь поражающей неожиданностью. Сочинения Матье, Убичини, Викенеля, Бланки, Пиципиоса и пр. подробно раскрыли нам картину быстрого разложения турецкого обще- ства, если этим именем можно назвать государство, основан- ное позднейшим завоеванием, с самой первой минуты своего бытия доныне исключительно покоившееся на одном грубом насилии и лишенное всякого правильного гражданского осно- вания и развития. Замечательнейший памфлет «L’Autriche dans les provinces danubiennes»*, наделавший несколько месяцев тому назад столько шума в Европе и в короткое время полу- чивший там столько заслуженную и своевременную извест- ность, обнаружил терпеливую подземную политику новой Австрии, непрестанно стремящуюся с помощью Германии пе- ренести свой центр тяготения на Восток. Эта политика заранее наводняет придунайские княжества самыми разнообразными

    * Австрия в дунайских областях (фр.). – Прим. ред.

    влияниями, сперва войском, потом промышленными фактора- ми, консулами, полицейскими агентами; принимает десятка- ми тысяч в свое подданство румынов, ищущих во что бы ни стало избегнуть последних следов турецкой власти; наконец настойчиво и неуклонно подготовляет себе в Молдо-Валахии завидную и легкую добычу. Превосходные статьи о Болгарии, помещенные и в «Вестнике», и в «Беседе», обличили биение живого неиссякаемого ключа болгарской народности, не при- миряющейся с давящими ее со всех сторон разнородными на- чалами и громко начинающей, наконец, заявлять свои искон- ные права, как бы почуя неминуемое скорое открытие ничем не отклонимой развязки. Картина Боснии и Герцеговины и печальное безвыходное положение боснийского райи3 сняты с натуры и с дипломатической точностью переданы в область всеобщего ведения пером даровитого наблюдателя г. Гильфер- динга. Наконец, в самое недавнее время один из любимейших публицистов июльской Франции, старый S-t Маrc Girardin по- святил в «Двусветном обозрении» целый ряд замечательных статей, знакомых и всей русской читающей публике, где он с несомненным талантом, с значительной долей беспристрастия и с истинной душевной теплотой оценил главные из новей- ших сочинений о Турции: исследовал направление каждого из них, указал на многие существеннейшие факты, красноречиво опровергающие мечту турецкого возрождения и, наконец, пы- тался высказать последнее слово либеральной мысли Западной Европы в пользу томящегося на Востоке греко-славянского мира. Этот богатый, ныне общедоступный запас несомненных и критически оцененных фактов, ежедневно усиливающий- ся еще деятельностью журналистики, избавляет нас от труда повторять всем известное и пересказывать сотни отдельных случаев и событий последнего времени, изобличающих все возмутительное безобразие турецкого быта, начиная от забы- того уже почти теперь среди тысячи других подобных случаев следствия над варнским пашой до печальных событий, слу- живших окончательным поводом к критскому восстанию, до избиения христиан в Джедде, непрестанных всюду заговоров

    мусульманского населения против христиан, и пр. Нам доволь- но будет, отвлекаясь от случайных явлений, указать лишь на главные результаты, добытые этим беспримерным еще в исто- рии, как бы повальным обыском, совокупно производимым правительствами и народами над едва живым, на глазах распа- дающимся государственным организмом, и стараться высмо- треть в совершающемся вокруг нас те поучительные предосте- режения, которые несомненно заключаются в живых явлениях действительности и всегда с большей или меньшей ясностью высказываются вопрошающему их наблюдателю.

    Не много прошло еще времени, едва успели умолкнуть на

    неосторожных устах похвалы, с такой неумеренностью расто- чавшиеся Европой всеобщему преобразованию турецкой им- перии, и она в смущении уже спешит позабыть свой легкомыс- ленный и кратковременный восторг. За несколько дней до Парижского мира один из известнейших современных публи- цистов Франции в комическом порыве презрения к России сравнивал ее с Турцией и не сомневался сулить последней бли- стательную будущность. «Если справедливо, – говорит он, – что в течение последнего века русские подвинулись впе- ред исполинскими шагами, то еще достовернее, что Турция, сравнительно, сделала не меньшие успехи»*. Не так судил ста- рый дипломат, выживший весь век свой на Востоке и постоян- но занимавший в Константинополе самое видное место, благо- даря не только блистательному официальному положению своему, но еще и замечательным своим дарованиям. Лорд Ред- клифф, временно уезжая из Турции еще в 1852 году, ясно про- видел крывшиеся для нее в ней самой опасности и с искренней скорбью о потраченных им в Константинополе трудах и време- ни говорил: «Я предчувствую, что все хлопоты мои здесь ока- жутся тщетными и что правительство турецкое никогда не вы- ступитнапутьсущественныхпреобразований...».Предчувствие благородного лорда оправдалось, быть может, даже свыше меры его ожиданий: не только турецкое правительство оказа-

    * E. �aboulaye. Etudes Contemporaines (Э. Лабуле. Современные исследова-- ния [Германии и славянских стран] (фр.). – Прим. ред.).

    лось, доныне неспособным провести малейшее действитель- ное улучшение в образе своего управления; но горький опыт окончательно убедил всех и каждого, что даже при лучших минутных порывах задача эта для него решительно неиспол- нима; что осуществлению ее непреодолимо и притом равно- сильно противятся самые те элементы, на которые оно призва- но воздействовать, и те, которые могли бы ему служить орудиями для достижения этой цели; словом, что само преоб- разование невозможно. Опыты и обещания преобразований не новы в Турции; к этому дешевому средству посулов Абдул- Меджид прибегал уже не раз для привлечения себе в минуту грозящей опасности спасительной помощи той или другой ча- сти европейских держав, даже того или другого европейского банкира: уже 3 ноября 1839 года, под влиянием нависшей гро- зы со стороны Мехмета Али Египетского, был издан первый хатти-шериф Гюльанейский, обещавший воссоздать империю на прочных началах слишком долго остававшегося в пренебре- жении Корана и исцелить вкравшуюся проказу нравственной порчи и растления. Но тщетно было вызываемо на помощь це- лительное начало старого ислама и тщетно обещалось искоре- нение всех злоупотреблений управления; хатти-шериф остал- ся мертвой буквой, он не был даже объявлен вне стен Царьграда, не был разослан по областям, как ныне достоверно стало известно, и 29 января 1855 года английский консул в Тра- пезунде едва мог добиться обнародования его в этом городе, где до того времени никто о нем еще и не слыхал. За первым шагом следовал танзимат4, как прозвана была совокупность новых учреждений, в которых правительство Оттоманское пыталось подражать приемам европейского управления. Око- ло 1848 года началось усердное преобразование областного устройства и крестьянского быта, постепенно подготовившее настоящие волнения Боснии и Герцеговины и решительно вы- звавшее наружу в европейских областях Турции крестьянский вопрос, отныне ставший одним из существеннейших и настоя- тельнейших затруднений ее внутренней политики. В 1854 году, во время последней войны с Россией, все местное турецкое

    управление подчинено непосредственному наблюдению и кон- тролю европейских консулов. 18 февраля 1856 года торже- ственно провозглашено и занесено в акты Парижского мира новое обещание коренных улучшений и преобразований под именем хатти-гумаюна, уже отрекавшееся от прежней исклю- чительной основы начал ислама и утверждающееся на призна- нии совершенной полноправности христианского народонасе- ления. Наконец, мы еще на днях были свидетелями опыта новой последней реформы в ближайшей к лицу самого султана области управления, в его, так сказать, домашнем, ежедневном быту, в его собственном гареме; мы видели новый хатти- шериф, вновь в тысячный раз изобразивший все турецкое управление в самых черных красках и вновь, по настоянию Фуада-паши, посуливший Европе коренное преобразование всего финансового устройства, вероятно, не без тайной надеж- ды на доверчивость европейских капиталистов и на легчайшее заключение последнего займа. Тем не менее все эти преобразо- вания или принесли мало существенной пользы, или, и притом еще чаще, обращались лишь к вреду и большему отягощению разноплеменного народонаселения государства. Подобный ис- ход целого длинного ряда законодательных мер, непрерывная цепь которых в течение целого двадцатилетия на первый раз как бы поражает наблюдателя всеми внешними признаками последовательности, а самая буква всегда как будто отличает- ся полным усвоением современнейших начал государственной жизни европейской, невольно изобличает отсутствие каких- либо внутренних задатков успеха как в свойствах самого пра- вительства, так и в характере всего гражданского быта и всего общественного устройства. В самом деле, только тогда прави- тельство не достигает своих целей в совершаемых им преоб- разованиях, когда оно само не научилось еще ценить непри- косновенные права гражданской личности и не умеет пользоваться иными побуждениями и струнами человеческой природы – кроме только страха, и иными средствами – кроме одного только насилия; когда оно не руководствуется чистым желанием общего блага, но действует под влиянием тщеславия

    или страха и стремится достигнуть посредством своих преоб- разований одних своих личных эгоистических целей. Только тот гражданский организм остается бесчувственным к улуч- шениям, вызываемым настоятельной необходимостью, кото- рый страдает неисцелимыми язвами, далеко превышающими меру предлагаемого врачевания, который основан на внутрен- них непримиряемых самопротиворечиях, и куда уже глубоко запало семя нового непреодолимого дальнейшего историче- ского развития по новому пути, еще сокрытому от глаз челове- чества. Таковы в самом деле условия турецкой жизни и турец- кой реформы. Для возможности успешного ее совершения мало еще более или менее искреннего желания турецкого пра- вительства выйти из затруднительного своего положения предписанием некоторых перемен в деле управления. Даже и при лучшем желании его необходимо, с одной стороны, сочув- ствие народной среды к пути, избранному правительством, с другой – нужно, чтобы само правительство ясно сознало вну- треннюю необходимость преобразования и сознало, вместе с тем личную для себя возможность изменить собственное свое существо, покинуть старые предания, примириться с требова- ниями возникающей новой жизни, искренне исповедать свой грех и преобразовать самого себя, по крайней мере в той же самой степени, в какой ощущается необходимость преобразо- вания и всего господствующего племени. Задача далеко не лег- кая, едва ли даже возможная для отупевшего, сонливого по- томства Османа, невозвратно утратившего веру в свое нравственное превосходство! Поэтому все мнимые реформы в турецкой империи неизменно заключаются в одних только переменах, никогда не восходя на степень действительных преобразований, не касаясь нравов, убеждений и жизни го- сподствующего племени, не изменяя его воззрений на свои от- ношения к племенам христианским, не посвящая его в таин- ства для него недоступной, ему чуждой и им презираемой высшей христианской гражданственности. Сам законодатель, в угоду Европе и с голоса ее лепечущий непонятные для себя звуки о гражданском равенстве народностей и вероисповеда-

    ний, не обольщается пустыми мечтаниями; он ищет лишь усы- пить притворным согласием своего докучливого опекуна и из множества преподаваемых ему мудреных наставлений умеет и старается приложить лишь те, которых осуществление обеща- ет государству немедленную, практическую, вещественную выгоду. Существенное дело или позабыто, или искажено: ре- форма представляется важной лишь во столько, во сколько она способна доставить опустошенному казначейству несколько лишних мешков пиастров, или султанским министрам – воз- можность и случай создать несколько новых должностных кормлений для раздачи своим клевретам или продажи их как бы с публичного торга.

    Так понят ими, например, вопрос административной централизации, столько пленительный для всякого невеже- ственного управления, собственными грехами доведенного до невозможности идти старым путем и верным чутьем своей грубой природы чующего в возможных на этом пути переме- нах обильную жатву ничем не сдержанного произвола, безот- четных злоупотреблений и верного грабительства, прикрытых блистательной внешней вывеской либерального или, по край- ней мере, европейского преобразования. С 1848 года централь- ное правительство константинопольское с помощью вновь устроенного на европейский лад войска повело окончатель- ную, решительную борьбу против всех местных, областных аристократий, стараясь таким образом довершить дело, уже давно начатое Махмудом. Эти мусульманские аристократии, всюду неправильно устроенные, были действительно тяжким бременем для народа; выборное начало было чуждо этому устройству; одна наследственность административных званий и власти сколько-нибудь ограждала народ от непосильного чрезмерного разорения, связывая правителей и управляемых хотя некоторой тенью общих выгод и взаимной ответственно- сти. Ныне во многих областях, особенно в северо-западных ча- стях европейской Турции, преобразование увенчалось полным успехом; прежние наследственные администраторы, с самой первой поры завоевания под разнообразнейшими названиями

    заправлявшие местными делами и некогда отстоявшие в своих областях дело ислама от европейского преобладания, – посте- пенно сошли со сцены и заменены целой правильной сетью турецких чиновников. Последние исключительно зависят от произвола высшей власти, непрестанно сменяются и потому с жадностью, доселе беспримерной даже в Турции, спешат ис- тощить все средства местных жителей для составления себе запаса на черный день, дабы было чем поделиться со своими милостивцами, чем откупиться от суда в случае несчастия, чем, наконец, вновь купить себе кормление. Невыносимым бременем лег на народ этот новый тяжелый слой администра- тивный: всякая нравственная связь управляющих и управляе- мых исчезла; погасла последняя надежда и на заступничество султана, так долго еще не покидавшая народа и подчас успе- вавшая даже возбудить народ к дружному, великодушному стоянию вооруженной рукой за права центральной власти, когда последние слишком явно попирались местной знатью. Отныне райя знает, что кругом его нет никого, кроме врагов, и что из дальнего Царьграда ему не ожидать уже защиты, а разве нового налога или нового еще жесточайшего сборщика этого налога. А между тем блистательная Порта не довольствуется этой победой; ей мало полного покорения себе местных вла- стителей мусульманских, так долго и так успешно против нее бунтовавших: она, с одной стороны, неуклонно преследует путем дипломатическим мысль, уже прежде на конференциях выраженную ее уполномоченными, о привлечении под свою руку всех лиц, пользующихся на основании давних капитуля- ций с европейскими державами правом суда и подведомства европейским консулам; она предъявляет на основании обе- щанных мнимых реформ право на отмену этой как бы оскор- бительной для нее привилегии и с неограниченной наглостью указывает Европе на ее всеобщее земское законодательство, не допускающее никаких изъятий подсудности. С другой сто- роны, она простирает святотатственную руку и на исконные, исторические права Восточной церкви и, прилагая к ним те же общие начала европейского гражданского права, стремится

    сосредоточить в нечистых, беспутных руках своих всю госу- дарственную власть Церкви, обещается взять Церковь и клир на казенное свое иждивение, улучшить церковно-гражданский суд и взойти таким образом с православной паствой в непо- средственные гражданские отношения.

    Это новое притязание, о котором еще не было и помыш- ления до Восточной войны и о котором в хатти-шерифе Гю- льанейском еще даже не упоминалось, родилось лишь в самое недавнее время и впервые высказано в статьях 4 и 6 хатти- гумаюна: «Власть, султаном Магометом II и его преемниками предоставленная патриархам и епископам христианских веро- исповеданий, будет согласована с тем новым положением, ко- торое мы, вследствие наших великодушных и благодетельных намерений, желаем обеспечить за христианскими общинами. По пересмотре правил, ныне существующих для избрания патриархов, пожизненное назначение последних будет строго соблюдаемо согласно с фирманами, им жалуемыми на утверж- дение их в этом сане… Церковные подати, каковы бы ни были их существо и образ взимания, будут уничтожены и заменены назначением патриарху и начальникам христианских обществ точного и определительного дохода, прочим же членам духо- венства назначится жалованье в размере, соответствующем их сану и достоинству».

    В ноябрьском фирмане 1857 года Порта ступила еще один
    дальнейший шаг на этом ложном и опасном пути. «Светская и судебная власть патриарха греческого, – гласит фирман, – бу- дет навсегда уничтожена». Затем фирман обещает созвать чрезвычайное собрание знатных греков константинопольских и определяет правила, по которым сама Порта, совокупно с созванным сходом, изберет двадцать лиц, которым поручит- ся составление нового Положения, под верховным наблюде- нием и с согласия совета танзимата. Не говоря о сущности и подробностях нового предполагаемого Портой учреждения, страшно подумать уже об одной этой нежной заботливости турецкого правительства, об этом предупредительном вни- мании его к пользе Церкви, к выгодам православной паствы,
    к преобразованию церковных отношений, определенных ве- ками, ограждавших до сих пор, по крайней мере, греческую общину от ежедневного насилия турецкой власти и постоянно противопоставлявших последней непреодолимое сопротивле- ние цельной, твердой самостоятельной народности. Со своей стороны, Западная Европа в припадке тупого злопамятства к православному населению Турции, к Православной Церкви и к России, тщательно закрывает глаза и старается в этом новом, систематическом и поэтому самому жесточайшем насилии ту- рецкого правительства видеть один более или менее невинный опыт приложения современных научных административных теорий. Но, может быть, турецкое правительство лучше пони- мает приложение этих начал к другим опытам государствен- ной деятельности? Быть может, обещая преобразования, из- давая множество новых узаконений по самым разнообразным частям, стараясь приучить разноплеменных своих подданных к некоторому государственному единству, оно щедрой рукой расточает им средства к образованию, необходимому для нравственной оценки и практического приложения новых учреждений? Быть может, на этой, так сказать, примиряющей почве нового образования и новой гражданственности Порта стремится соединить и согласовать все вековые распри, по- рожденные племенным происхождением, религиозной враж- дой и общественным раздвоением? К сожалению, невозможно и этого сказать: все свидетельства единогласно подтверждают противное. Еще недавно как бы на днях автор известного со- чинения «Les réformes de l’Empire Byzantin»* рассказывал нам, как в числе 160 юношей, после Парижского мира отправлен- ных на воспитание в Европу, преднамеренно не было помеще- но ни одного христианина – грека или славянина, – и как все они исключительно набраны из среды мусульманских под- данных Порты. Другой достоверный исследователь говорит, что между турецкими министрами долго шло серьезное со- вещание о том грустном для них обстоятельстве, что христи- анское народонаселение, в особенности же греческое, стоит

    * «Реформы в Византийской империи»

    далеко выше мусульманского на стезе просвещения; им каза- лось необходимым сравнять в этом отношении друг с другом эти два народные слоя, и самым простым, удобным для этого средством представлялось закрыть на несколько лет возмож- но большее число училищ христианских, дабы тем временем дать возможность мусульманским родителям образовать сво- их детей и научить их наукам европейским; таким образом, думали они, должно естественно восстановиться нравствен- ное равновесие племен, столько необходимое для возможно- сти дальнейшего существования разрушающейся империи в настоящем ее виде.

    Не более успехов оказало турецкое правительство и в деле управления финансового, этого верного мерила степе- ни заботливости и образования всякого правительства. Из- вестно, что почти исключительно преобладающая в Турции система собирания налогов есть откуп: откуп простирается и на косвенные налоги, например на таможенные сборы, и на большую часть налогов прямых, за исключением только по- дати поголовной. В Турции, как и везде, этот образ взимания налогов успел уже издавна возбудить ненависть народа и не- годование всех образованнейших слоев общества. Но не везде само правительство успело еще так ясно и отчетливо сознать всю безнравственность подобного учреждения и не выразило это сознание в таких живых, ярких и справедливых красках. Уже Гюльанейский хатти-шериф 1839 года, обещая отмену от- купов, громогласно признал, что «при преобладании этой си- стемы гражданское и финансовое управление целых областей предается на произвол отдельных лиц, т.е. отдается в желез- ные руки самых корыстных и самых низких страстей»; Хатти- гумаюн в ст. 31 также осуждает откупы, но обещает отмену их только уже к тому временя, когда это позволит положение го- сударственных финансов. Слышно, будто бы ныне подавлен- ное восстание боснийских крестьян вновь завоевало себе еще раз обещание турецкого правительства отменить навсегда, по крайней мере, отдачу в откуп казенной десятины с естествен- ных произведений земли; но сбудется ли это обещание на деле

    или нет, не подвергнется ли оно вновь той же самой участи, какой поочередно подвергались уже все обещания, делавшие- ся от имени правительства в течение последних 20 лет, – вот вопрос, для нас, по крайней мере, в высшей степени сомни- тельный, а в глазах несчастных райев боснийских, быть мо- жет, даже заранее решенный. Между тем злоупотребления де- сятинных откупов дошли до невероятнейшей степени; еще не так давно мы имели случай читать правдивые и теплые слова г. Гильфердинга, описавшего притеснения откупщиков, разо- рения и слезы несчастных крестьян. Откупные суммы в Бос- нии возросли в течение семи лет почти в девять раз, постоянно возвышаясь параллельно с народным обеднением и покрывая турецкое правительство тем несмываемым позором, который постоянно сопровождает безумную расточительность в лич- ных издержках двора и грубое, презрительное невнимание к народным нуждам, к сохранению и развитию источников его производительности и к удешевлению предметов его потре- бления. Одновременно с этим гнусным явлением в Турции по- стоянно возвышают и все прочие налоги, во всех их отраслях, доходя иногда до баснословнейших цифр: г. Гильфердинг ука- зывает, например, на отдельную деревню в 30 дворов, с которой ежегодно сходит податей 2350 руб. сер.; ежегодный денежный выкуп от рекрутской повинности, заменивший прежний карач, или поголовную подать, достигает, по свидетельству Матье, во всей империи до 62 000 000 пиастров; в Герцеговине он теперь на 20% выше прежней подати; на острове Крит усиление его еще разительнее, как известно из официальных источников и обнародованных жалоб начальников критского восстания. Вот чем разрешаются для христианского народонаселения блиста- тельные обещания Порты, с такой готовностью и легковерно- стью заносимые западной дипломатией в свои протоколы, и коренные преобразования управления, уже столько раз, с та- кою неизменной торжественностью провозглашаемые во все- услышание европейских кабинетов! Православные подданные Порты, прочитав 27-ю статью хатти-гумаюна, гласившую, что в самом скорейшем времени будет издан подробный закон,

    определяющий условия принятия на службу в войско христи- ан всех вероисповеданий, надеялись, что, наконец, изгладится то коренное юридическое неравенство, которое доселе делало оружие исключительной принадлежностью мусульманина. Известнейшие публицисты Франции громко заявляли свою радость в лучших органах французской печати и, всегда го- товые к самообольщению в делах Востока, смело предсказы- вали единодушное слияние всех народностей и всех религий в рядах этого нового образовательного учреждения турецкой армии, наподобие того, как некогда единое войско французско- го короля способствовало к постепенному сглаживанию об- ластных особенностей жителей разных местностей Франции; вдруг, через несколько только месяцев, христиане в июне 1856 года узнают через своих патриархов, нарочно призванных в Порту для выслушания ее благодетельных распоряжений, что они вновь избавляются от слишком будто бы тяжкого для них бремени, и что все улучшение для них в этом деле ограничится возвышением положенной на них денежной подати. Точно та- ким же путем, с другой стороны, в северо-западных областях Турции преследуется правительством преобразование отно- шений сельских; крестьянам возвещено немедленное улучше- ние их быта, облегчение повинностей, отмена барщины; вдруг все кончается законным введением третины вместо прежнего девятого снопа, дававшегося мусульманскому бегу5, и несчаст- ный райя внезапно становится беднее в три раза под предло- гом отмены некоторых обязательных его повинностей, – от незаконного вымогательства которых турецкими бегами цен- тральное правительство, однако, также мало может оградить селянина теперь, как мало было оно способно и прежде спасти его от противозаконного установления этой барщины. Удиви- тельно ли после этого, если одна Босния, по свидетельству Ма- тье, после жестокого усмирения своего Омером-пашой, в 1852 году выслала в австрийские пределы до 16 000 перебежчиков? Удивительно ли, что мятеж и все сопряженные с ним ужасы кровавой расправы сделались там как бы хроническим состоя- нием всей страны, и что еще два месяца тому назад, по свиде-

    тельству лучших газет, более 20 000 душ вновь покинули свою несчастную родину, променяв ее на всегда готовое им убежи- ще в пределах австрийской империи? Удивительно ли также неравнодушие к этим ужасам благородного черногорского и герцеговинского племени? И, наконец, как упрекнуть несчаст- ных, всеми покинутых босняков в обращении их к заступни- честву венского двора, искусно сменяющего угрозу лаской и ласку угрозой, и неуклонно готовящего себе клиентов во всех пограничных областях Северной Турции?

    Очевидно, при таком неустройстве в государственном управлении и податной системе в соединении с безумным и без- ответственным расточением государственных доходов, и при всеобщей привычке к грабительству, претворившейся в плоть и кровь всего должностного турецкого племени, – общее поло- жение государственных финансов неминуемо должно быть са- мое бедственное. Европа долго не верила, что один султанский сераль ежегодно поглощает более ста миллионов пиастров и сверх того ежегодно еще должает, как утверждали это лучшие исследователи, покуда недавний кризис, вызвавший удаление от дел многих родственников султана и придавший Ризе-паше полицейскую диктатуру над сералем, не подтвердил это по- казание и не обнажил все безобразное положение турецких финансов. Нет никакого сомнения, что этот новый внутрен- ний переворот, послужив лишь к совершенному оглашению проделок, позорящих сераль, и к рассеянию последних сомне- ний насчет турецкого управления, будет бессилен искоренить причины, его вызвавшие. Таковым он оказался уже на деле, и турецкое правительство отныне безвозвратно осуждено перед судом общественного мнения Европы: все лучшие органы ев- ропейской журналистики, и во главе их – английская газета

    «Times», уже изобличили в более или менее резких выраже- ниях новый прием государственных людей Константинополя, пленивший сих последних своим практическим удобством с тех пор, как четыре года тому назад они решились наперекор исконному обычаю заключить первый денежный заем у невер- ных и, бессовестно расточая доходы государства, стали перио-

    дически пополнять казначейство новыми займами на европей- ских биржах. Пора, конечно, Европе перестать содействовать этому непрестанному и быстрому возвышению турецкого долга, уже теперь, при помощи ее, в течение четырех лет до- веденного до сравнительно огромной цифры – 800 милл. фр., пожирающего около трети лучших государственных дохо- дов и грозящего принять еще большие размеры и еще более осложнить окончательную развязку Восточного вопроса и окончательные по нем расчеты. Этим слепым своим потвор- ством Европа без пользы для себя готовит лишь незавидную участь греко-славянским племенам, законным преемникам государственной власти Порты. Не лучше ли, не достойнее ли было бы не портить заранее и почти преднамеренно их буду- щее финансовое положение и не заставлять их расплачиваться вдвойне за неспособность и злоупотребления правительства, насильственно и эгоистически навязываемого им самой Ев- ропой?.. Рядом с этим нравственным бессилием султанского правительства и сам мусульманский слой народа неподвижно коснеет, погруженный в тупое бессмыслие, из прежнего быта своего почерпнувши главным образом одни пороки и чув- ственность, из прежнего деятельного фанатизма, увлекавше- го его к завоеваниям, сохранивши почти одно лишь чувство презрительной зависти к христианскому племени, к его выс- шей образованности и явному преуспеянию, но бессильный перенять у него уважение к труду и чувство любви – эти два высшие двигателя христианского общества. В глубине своей души мусульманин сознает себя заранее побежденным; он ясно видит возрастающее могущество свежего племени, но умеет лишь проклинать его торжество в бессильном порыве ненависти. Труд его не привлекает, в какой бы сфере он ни родился; жизнь семейная, со всеми своими обаятельными та- инствами, для него не существует; личная военная доблесть его покинула, побежденная всемогущей силой недоступной ему науки; остаются ему в жизни – лишь вещественные на- слаждения, да грубая сила, покуда последняя еще поддержи- вается молчаливым заговором западноевропейской политики

    против возрождения и будущности греко-славянских племен. С этим нравственным падением господствующего племени стоит в неразрывной связи целая совокупность явлений, со- провождающих разрушение старого турецкого быта: всеоб- щее опустение городов, сел и деревень, где труд христианина ничем не огражден от насилия, а мусульманин считает его для себя бесчестным; одновременный упадок и земледелия, и промышленной деятельности; страшное уменьшение на- родонаселения, особенно мусульманского*; отсутствие дорог, даже в ближайшем от Константинополя расстоянии, так что

    300 верст, отделяющие столицу от Филиппополя, невозможно даже летом проехать менее как в двенадцать суток; постыд- нейший торг невольниками, отсутствие всякой общественной нравственности, безграничная случайность в возвышении и низвержении общественных деятелей, наконец постоянней- ший и полнейший разврат в высших слоях турецкого обще- ства, выражающийся в самых грубых формах и как бы вен- чаемый повсеместным и явным обычаем вытравливания детей матерями, – обычаем, дошедшим в самой столице до правиль- ного устройства и почти признанного ремесла. Таковы самые резкие черты турецкого быта в Европе. Справедливо замечено было английской газетой «Times», что турки, в течение 400 лет жившие за счет плодов древней византийской гражданствен- ности, успели, наконец, потребить весь богатый веществен- ный капитал, завещанный им их роскошной предместницей. Не менее справедливо было бы сказать, что одновременно с этим, и притом не менее всецело и бесплодно, истреблено ими и духовное наследие старого мусульмано-арабского мира. Как бы то ни было, будущее неминуемо принадлежит уже иному,

    более производительному племени, и тяжелые жертвы, при-

    * Книга Матье и статьи S-t Marc �irardin заключают в себе множество лю-- бопытнейших фактов, доказывающих и объясняющих это замечательное и неоспоримое явление. По свидетельству Матье, взаимное отношение на- родонаселения турецкого и христианского в европейской Турции, в конце X�I века выражавшееся в пропорции трех к одному, ныне совершенно из-- вратилось и должно быть принято в настоящее время по крайней мере как один к четырем.

    носимые западными государствами для минутного гальва- низирования остывающего трупа, бессильны возвратить ему жизнь, давно и безвозвратно его покинувшую.

    Два противоположных признака лежат теперь на всей турецкой жизни или, лучше сказать, на бытовых отношениях всех друг другу чуждых племен, населяющих турецкую им- перию, – признаки, резко отличающие современное положе- ние и настроение умов от всех предшествовавших кризисов турецкого мира. Эти признаки, с одной стороны, – всеобщее и неограниченное неудовольствие всех и каждого без различия народности, вероисповедания и звания; с другой, – и притом преимущественно в областях Турции Азиатской, – внезапно вновь возродившаяся в старой колыбели ислама фанатическая ненависть против Европы и христианского начала. Фанатизм этот выражается в непрерывном ряду вспышек местного му- сульманского населения против христиан и консулов евро- пейских на всех почти точках империи, – вспышек, ознаме- новавших собою почти каждый день, протекший со времени Парижского мира. Иногда предупреждаемые, иногда наказы- ваемые силой, подчас остающиеся поневоле без всякого воз- мездия, они питают чувства живой неумолкающей ненависти между обоими населениями. Последние исследования указа- ли на неожиданный источник этого умственного настроения азиатских мусульман, на многоветвистый заговор и тайные общества, корнем своим кроющиеся в самом арабском святи- лище мусульманства и сетями своими покрывающие все не довольно населенные местности азиатской и даже европей- ской Турции. Эти возбужденные магометанские элементы, глухо зашевелившиеся сперва в дни преобразований султана Махмута и в то время нашедшие себе случайного представи- теля в лице египетской династии, ныне впервые выступают во всеоружии некоторого сознания; они ищут себе внешней формулы и политического символа. Нужно лишь одно пред- приимчивое лицо, найдется оно – и новый внутренний вос- точный кризис поневоле заставит Европу силой разрубить старый гордиев узел, не скрывая больше своего разногласия

    и взаимной зависти за двусмысленными сделками наподобие трактатов 1840 и 1856 годов.

    Всякий новый кризис потрясет до глубины оснований старый Восток, отныне исключительно вмещающий в себе од- них только недовольных. Таково, по нашему мнению, поучи- тельное наставление, извлекаемое из сочинения «Les réformes de l’Empire Byzantin» и представленное в нем с той яркостью красок, с той живостью сознания, с какой оно не изложено ни у одного другого писателя. В причинах к неудовольствию, как мы видели выше, нет, конечно, недостатка; но кроме исчис- ленных, главных, существенных начал раздора и разногласия между христианским и мусульманским населением Турции, множество еще других второстепенных поводов питают дух плохо скрываемой злобы в отдельных слоях этого несчаст- ного общества. Так, например, систематическая замена цен- тральной властью местных правителей чиновниками, при- сылаемыми из Константинополя и тщательно почти всегда выбираемыми, как свидетельствует г. Гильфердинг, из лиц, по рождению своему чуждых управляемой местности, вооружа- ет против нововведений европейских всех тех, которые пре- жде привыкли безотчетно заведовать делами и разрабаты- вать в свою пользу выгоды своего края. Так точно, с другой стороны, при пашах и министрах европейские агенты успели почти окончательно вытеснить, без всякой, впрочем, пользы для края, ту вереницу армян и греков, которые прежде посто- янно окружали этих сановников и, служа им посредниками в их злоупотреблениях, обогащались сами и подчас сохраняли еще тень сострадания к бедствиям своих единоверцев. Так все новые промышленные предприятия, существенно выгодные или даже мечтательные, вымогаются у Порты европейскими посольствами в пользу европейских промышленников или ис- кателей приключений, в ущерб местным торговцам. Так сами константинопольские фанариоты6 видят себя вытесненными, вопреки давнему обычаю и ясно выраженному слову хатти- гумаюна, из лучших и выгоднейших должностей, админи- стративных и дипломатических, которыми прежде так щедро

    награждала их Порта. Пиципиос с трудом припоминает имена трех или четырех из них, еще сохранивших высшие служеб- ные должности; за другими осталось уже одно только влияние на дела Церкви, и то отныне постоянно угрожаемое ежеднев- но разрастающейся ненасытностью турецких сановников и алчным их позывом к систематическому вмешательству всю- ду, где только может представиться случай к личной корысти. Наконец, присоединим еще в заключение этой печальной кар- тины, сильно развившуюся под влиянием особенных, слиш- ком мало обследованных и слишком легкомысленно доныне взвешиваемых обстоятельств, внутреннюю горячую вражду двух подвластных племен – славянского и греческого, грозя- щую внести в будущее историческое разрешение Восточного вопроса еще новые элементы, особенно важные для нас и до- ныне оцененные нами, в России, менее, нежели которой-либо из иных нам враждебных дипломатий.

    Таково положение государства, удостоенного почетного приема в семейный сонм европейских держав в то самое вре- мя, когда, по единогласному свидетельству лучших исследова- телей, оно все быстрее и быстрее клонится к безвозвратному разложению, когда два взаимно друг другу противоречащих законодательных тока упраздняют в нем на деле всякий прак- тический смысл права и законности, когда о верховной в ней власти напоминает подданным лишь ее бессилие к осущест- влению добра и централизующая тяга в систематическом при- ложении нового гнета, новых стеснительных мер. Дряхлое государство, облеченное деспотической властью над всеми своими подданными, постепенно дошедшее до полного отри- цания всех исторических преград, ему прежде встречавших- ся на поприще своей внутренней деятельности, сломившее, с помощью Европы, все внутренние препятствия, всякое жиз- ненное сопротивление, стершее все отдельные привилегии (даже множество злоупотреблений, за которыми прежде под- час скрывалась хотя малая драгоценная доля местной свобо- ды или произвола), провозгласившее вместе с тем новый закон свободы, но само бессильное сознать и усвоить себе этот закон,

    равно бессильное дать ему живое практическое осуществление у подвластных себе народов: таков верный, но еще далеко не полный образ современной нам Турции. Удивительно ли после этого, что составные начала ее как бы лезут врозь, полные со- знательного отвращения к искусственному, извне налагаемому на них политическому единству? Удивительно ли, что они не- утомимо ищут себе новой формулы жизни, жадно простирая свои руки ко всякому, кто только в силах им помочь?

    Султанскому правительству и турецкому племени запрос туземных христианских племен поставлен ныне с полной яс- ностью: и тому и другому предложено последнее, впрочем, ко- нечно, едва ли исполнимое средство и условие для сохранения турецкого государственного единства. Это средство, без со- мнения, не лишенное комической стороны, почти одновремен- но предложено автором «Реформ в Византийской империи» и неизвестным сочинителем замечательного письма критяни- на к своим соотечественникам по поводу последних событий в Крите. Пиципиос требует обращения главы правоверных к вере, исповедуемой лучшим большинством его подданных; не- известный критянин обращается с тем же убеждением к тем из своих соотечественников, которых предки случайно при- няли закон Магометов под влиянием первых впечатлений ту- рецкого завоевания. Оба согласны в том, что продолжение го- сударственной жизни Турции возможно лишь при освящении ее христианским началом «la christianisation du gouvernement Turc»*, как выражается Пиципиос. Под несколько юмористиче- ской формой, в которую облекается это требование, скрывает- ся, впрочем, смысл глубокий и верный; в других словах мож- но выразить его той, кажется, несомненной аксиомой, что при совокупном существовании ислама и христианства там только может водвориться прочная веротерпимость и гражданское равенство, где господствующей верой является христианство, ибо ислам по существу своему не примиряется ни с тем, ни с другим из вышесказанных начал. Требование Пиципиоса, без сомнения, не осуществится, и старый вековой спор двух граж-

    * Христианизация турецкого правительства (фр.). – Прим. ред.

    данственностей должен будет решиться силой. В этой исто- рической борьбе два государства, неравные по вещественной силе и нравственному значению, но связанные единоверием и политическим преданием, преимущественно призваны осу- ществить новые искомые формулы при полном взаимном друг к другу уважении и сознании своих взаимных исторических прав. Мало доныне было обращаемо дипломатией внимания на слабое, едва дышащее королевство греческое с его 1 200 000 жителей, с его недостаточными еще финансами, с его инопле- менной династией. Но сила не всегда соразмеряется с простран- ством и народонаселением страны, и государственная гордость в связи с устойчивой народностью и любовью к честному тру- ду подчас с выгодой заменяет другие вещественные законы. Греция свободно и сознательно наметила свою будущность в тот торжественный для себя день, когда на первом же законо- дательном своем собрании 1822 года в ничтожном городке Тре- зене она дерзнула во всеуслышание Европы провозгласить, что

    «греческая община (или народность) обнимает всех без изъятия жителей турецкой империи, исповедующих Христа». Этот не- сколько поэтический порыв воскресающей Эллады, о котором старый Пиципиос припоминает не без искреннего и глубоко- го чувства народной гордости, в то время вмещал в себе едва ли не всю тайну успеха греческого восстания; но, скажем тут же с полной откровенностью, в нем скрываются зачатки и воз- можных для Греции опасностей в близком уже от нас будущем, если бы она слишком односторонне увлеклась своей первона- чальной мыслью и захотела бы принести ей в жертву свободу и независимость других племен турецкой империи.

    России, этой первостепенной державе, этой старшей из
    сестер в многочисленной семье племен славянских, неотъем- лемо принадлежит в таком случае высокая честь и трудная задача посредничества между соперничающими сторонами. Как бы ни были разнообразны сопряженные с этим опасности, безрассудно было бы ей уклоняться от этого исторического дела, добровольно закрывать глаза и прилагать к нему унизи- тельную и бесплодную политику невмешательства, наконец,

    отдать в руки врагов наших возможность завладеть этим могу- щественным рычагом в делах восточного мира и позволить им обратить против нас самих опасное орудие, ныне еще от нас не ускользнувшее и готовое покориться всякому разумному с нашей стороны направлению.

    Пусть Европа официальная и дипломатическая хвалится своей утонченной хитростью и теми несметными жертвами вещественными и нравственными, которые так щедро рас- точает она во имя искусственного поддержания отжившего быта и изнеможенного государства, наперекор законам исто- рии и естества; пусть она легкомысленно приносит в жертву непобедимому чувству зависти к нам судьбу нескольких мил- лионов христиан и то высокое чувство уважения к свободной гражданственности, которое отличает ее на собственной евро- пейской почве. Пускай, с другой стороны, литература ее, даже в лучших, наиболее либеральных своих проявлениях, – на- пример, под искусным пером S-t Marc Girardin, ищет средств примирить это обветшалое предание европейской политики с лучшим, более человеческим воззрением и мечтает найти это примирение в системе безусловного невмешательства в дела Востока; пускай она, по примеру французского публициста, считает совершеннейшим разрешением Восточного вопроса официальное открытие кровавой, быть может, неравной борь- бы между различными народностями Турции, как бы в виде исполинской травли или боя борцов на жизнь и смерть в при- сутствии безмолвно восседающей Европы, призванной лишь увенчать победителя, кто бы он ни был и как бы ни погиб его противник. России предстоит жребий более возвышенный; она иначе понимает свой долг, как держава православная; она выше ценит знакомую, родную себе плоть, и не требует кре- щения Востока кровью невинной для воскрешения его к новой самобытной народной жизни.

    Парижские конференции, с минуты заключения пос-
    леднего мира сосредоточившие в себе все дипломатические силы Европы, в скором времени завершат определенный за- ранее круг своих занятий и возвратят каждому государству

    полную свободу действий, полную свободу сознания своих выгод, ущербов и целей. Тогда наступит для каждого отдель- ного государства законная пора взглянуть на свое прошедшее, бесстрастной рукой взвесить жертвы, им принесенные общим требованиям, дать себе строгий отчет в результатах, добытых совокупной деятельностью Европы, и с полной добросовест- ностью подвести итоги под те и другие. На совокупности этих необходимых данных должно основаться окончательное тогда принятие того или другого дальнейшего образа действия уча- ствовавшими в конференциях правительствами.

    Этот опыт совокупного действия всех европейских ди- пломатических сил на Востоке может в окончательном резуль- тате своем оказаться далеко не выгодным для России, ибо он дал истинную непреложную меру того, чего народы Востока вправе ожидать от совокупного вмешательства в их дела всех первостепенных держав. Россия свято, честно, – мы готовы сказать, – с добросовестностью почти щепетильной, но во вся- ком случае не подлежащей уже ныне никакому сомнению, вы- полнила обязательства, ею принятые в отношении к Европе, в ущерб самой себе, но под условием действительного улучше- ния участи христианского народонаселения Турции. Если цель эта доныне достигнута не вполне, или если даже она не достиг- нута вовсе, то в том виной перед всем христианским миром не Россия, но, очевидно, тот сложный и неверный путь, который вопреки ей избран Европой или, вернее сказать, в том виной сама Европа с ее историческими противоречиями и историче- ским презрением к греко-славянским племенам.

    Необходимая или случайная, но во всяком случае еди-
    ножды ясно сознанная безуспешность общего дела развязыва- ет руки России и вновь ставит ее в первобытные естественные отношения ее к Востоку, обогатив опытом длинного ряда дав- них предшествующих ошибок и возбуждая ее деятельность невольной памятью понесенных в Париже пожертвований.
    Отныне законная задача России – освобождение греко- славянского мира на Востоке, и вместе с тем посредничество и примирение двух народностей между собой на началах

    разумных, честных, справедливых для той к другой сторо- ны. Необходимые условия успеха этого трудного, но далеко не невозможного подвига – прямое, откровенное вмешатель- ство, ясно сознанные и столько же недвусмысленно выражен- ные убеждения, верное определение относительной крепости и силы начал единоплеменности и единоверия, страх лишь одного – недовольно полного и не всецелого разрешения всех трудностей и всех вопросов, твердая решимость не останавли- ваться ни перед каким авторитетом, сколь бы ни был он нами уважаем, но подчинить себе все авторитеты и предписать всем эгоистическим стремлениям высший разумный закон, лишен- ный всяких мелочных, корыстных целей. Было время, когда одного имени России, без ясного сознания ее целей и путевод- ных начал, было достаточно для привлечения к ней всех раз- розненных элементов, подвластных турецкому миру. Но время и опыты проходят не без следа: в известную пору своей жизни сдавленные народности быстро зреют и, наподобие сказочного богатыря, мужают не по дням, а по часам. Первые признаки в перемене их настроения к нам стали проявляться уже лет

    30 тому назад; умный дипломат, посвятивший большую часть своей жизни службе России, Поццо ди Борго, ясно провидел грозившую нам опасность и указал на нее в депеше 4 октя- бря 1825 года, ныне уже обнародованной. Он говорил: «Ан- глия теперь доставляет помощь грекам чрез своих либералов и создает себе влияние посредством своих эскадр и управления Ионическими островами. Греки, или по крайней мере некото- рые из их вожаков, взывают к ее покровительству и готовы теперь уже безусловно ей подчиниться. Будут ли их предло- жения приняты Англией или нет, но во всяком случае и глав- ным образом важно то, что эти предложения могли родить- ся и могли быть сделаны…»*. Указанная старым дипломатом опасность не переставала с той поры все более и более разрас- таться; конечно, немало содействовало тому враждебное нам

    * �ecueil des documents secrets et in�dits etc. Paris, 1853. 1-e livraison, p. 12. (Сборник документов секретных, неизданных и т.п. – Париж, 1853, 1-е из- дание. – С. 12 (фр.) Прим. ред.).

    влияние западных государств и западной гражданственности, в течение последних лет щедрой рукой рассевавших плевелы подозрительнейшего и часто даже несправедливейшего к нам недоверия. Как бы то ни было, отныне России необходима на Востоке ясная положительная программа политической дея- тельности, основанная на признании народностей и провоз- глашении собственного полного вещественного бескорыстия. Лишь такой программой может быть возмещено временное от- сутствие победоносного синопского флага. Девятнадцать лет тому назад нынешний император французов, излагая путевод- ные начала своей династии в сочинении под названием «Des idées Napoléoniennes»* и предсказывая дальнейшее будущее развитие Америке, России и Франции, выражался в следую- щих словах о нашем отечестве и о законной задаче его полити- ки на Востоке: «Le pouvoir Impérial (en Russie) doit lutter contre les vieux préjugés de notre vieille Europe… L’Orient ne peut rece- voir que de lui les améliorations qu’il attend»**.

    Нам ли русским отказываться от подобного гороскопа ве- щего правителя Франции, прежнего нашего врага, ныне, быть может, и союзника?..

    Несколько слов по поводу книги

    «история печати в англии и соединенных Штатах»

    кюшеваль-клариньи (Париж, 1857)***

    Часто проходят у нас почти незамеченными любопыт-
    нейшие произведения иностранной политической литературы,

    * Наполеоновы идеи (фр.). – Прим. ред.

    ** Императорская власть в России должна бороться с вековыми предрас- судками нашей старушки-Европы… Только от России Восток может полу- чить те усовершенствования, которых он ждет (фр.). – Прим. ред.

    *** Histoire de la presse en Angleterre et aux Etats-�nis, par Cucheval-Clarigny. Paris, 1857

    невзирая на усилия многих наших журналов и газет обратить на них внимание читателей. В таком случае не лишним бывает напомнить о них вновь, и вновь направить на них заслужен- ное ими общественное внимание. Мы намерены теперь ска- зать несколько слов по поводу книги, вышедшей с небольшим год тому назад во Франции из-под пера одного из даровитых сотрудников «Journal des Débats». Всем известно жалкое со- временное положение периодической литературы, а с ней вме- сте и всего духовного движения во Франции. Это всеобщее стеснение, этот строгий запрет всякого критического разбора внутреннего состояния Франции поневоле заставляет людей мыслящих и нелегко примиряющихся с законом всеобщего онемения искать искусного изворота мысли, охраняющего ее от насилия внешней власти, и углубляться в учреждения стран соседственных, придавая критике явлений домашних форму описания и справедливой похвалы учреждениям иноземным. Недавний пример Монталамбера доказывает, конечно, что и эта метода не всегда безопасна в странах, где не водворилось еще в самом правительстве твердое сознание собственного до- стоинства и неразлучное с ним уважение к правам серьезной и добросовестной мысли, облекающейся в строгие формы при- личий и уважения к существующему гласному закону. Тем не менее литературный прием этот, вынужденный отсутствием разумной свободы книгопечатания, ныне, как он ни оскорби- телен для достоинства общества, усвоен себе всеми вообще французскими публицистами. Точно также преобладал он не- когда, по свидетельству Кюшеваля, в самой Англии, и точно также неминуемо призван он ко вреду истины и нравственного чувства водвориться и во всяком ином обществе, искусствен- но останавливаемом в своем развитии слишком неразумными предупредительными мерами власти. Говоря об истории жур- налистики в Англии и Америке, Кюшеваль непрестанно пере- носит нас мыслью к невольным сближениям с современным бытом своего отечества, сближениям тем обязательнейшим, чем с меньшей ясностью они высказаны в его речи. Впрочем, прием этот мало вредит делу, и книга его во всяком случае оста-

    ется замечательным свидетельством о ходе развития книгопе- чатания в рассматриваемых им двух странах. Здесь не место и не время было бы представлять подробный обзор его сочи- нения или делать длинные из него выписки для ознакомления с ним читателя. Советуем каждому добыть себе саму книгу, внимательно ее прочитать и изучить, и заранее ручаемся, что память каждого читателя обогатится несметным множеством любопытнейших исторических и статистических подробно- стей. В самом деле, едва ли в каком-либо другом сочинении так ясно, так наглядно описан особенный характер печати в каждой из двух рассматриваемых стран; едва ли где-либо, в тесных рамках одной и притом не весьма толстой книжки, со- средоточено столько остроумных мыслей и воззрений на раз- витие журналистики и отношения ее к государству; наконец, едва ли кто-нибудь так верно оценил неотразимо всюду раз- растающиеся средства и значение журналистики, как новой исторической власти, постепенно водворяющейся на почве но- вых исторических народов.

    Эпиграфом сочинения его поставлены известные слова Каннинга о значении в английской конституции обществен- ного мнения, облекающегося в форму свободной печати, и в окончательном результате заправляющего всем государствен- ным делом, притом, – как видно из ежедневного опыта, – без особенной невыгоды для самого общества и без ущерба об- щественному уважению к власти. Далее, на первых страни- цах мы находим замечательные слова первого французского газетчика, Ренодо, нашедшего себе покровителя в кардинале Ришелье и уже в раннюю эпоху 1636 года предугадавшего тайну будущего преуспеяния и крепости нового учреждения.

    «Усердно прошу иноземных государей и государства, – писал
    он в то время в своей газете, – не терять понапрасну времени в попытках к закрытию свободного пути сообщаемым мною вестям; ибо я веду такую торговлю, предотвратить которую никому доселе еще не удавалось; эта торговля одарена от при- роды бурной силой потока, от всякого противодействия и пре- пятствия только еще более раздражающегося». Пророческие

    слова Ренодо сбылись на деле: сравните по цифрам, взятым из книги Кюшеваля, скромные зачатки журналистики в самой Англии с теми громадными результатами, которыми гордит- ся ныне английская периодическая литература. Подите далее, взгляните на Североамериканские Штаты с их могучим дев- ственным развитием, и вы еще более изумитесь. В 1760 го- дах английские газеты считали своих подписчиков еще толь- ко сотнями, и один «Public Advertiser» мог похвалиться 3000 подписчиков. Теперь «Times» имеет их более 35 000, невзирая на непомерно высокую цену этой газеты, цену решительно не- слыханную на материке Европы. В 1753 году все английские газеты, вместе взятые, распродавались в числе 7 400 000 пе- чатных листов; в 1792 году цифра эта возросла до 15 000 000; в 1850 году некоторые отдельные газеты должны были упла- тить штемпельную пошлину с целого миллиона листов. В те- чение того же года американская периодическая литература выпустила 422 600 000 печатных листов. Данные, доставляе- мые статистикой нашей отечественной журналистики, конеч- но, отстоят еще на неизмеримое расстояние от этих баснос- ловных цифр. Тем не менее и ее непрестанно возрастающее движение ясно доказывает, что и у нас литература уже ре- шительно перестала быть роскошью, доступной лишь само- му ограниченному кругу читателей; ясно, что отныне печать сделалась насущной потребностью всего русского общества и стремится стать на степень существеннейшего и необходи- мейшего органа общественного развития. Это новое для нее положение должно, без сомнения, обеспечить ей особенный почет в народном сознании и вызывает уважение к ней со сто- роны государственной власти; но вместе с тем оно возлагает и на литературу, и на журналистику в особенности немаловаж- ные обязанности нравственные и долг строгого, бескорыстно- го служения вечным законам правды и добра.

    Английская журналистика, как и всякая другая, купила
    современное блистательное свое положение ценой многих тя- желых пожертвований: с одной стороны, – долговременной, неутомимой, часто неровной борьбой за свободу выражения

    общественной мысли; с другой – глубоким сознанием и стро- гим соблюдением своего собственного достоинства и рев- ностным охранением своей вещественной независимости от той льстивой сети приманок и искушений, которой мир всег- да ищет опутать всякую вновь возникающую силу. Указания на этот высокий нравственный характер английской журна- листики щедрой рукой рассеяны в первой части сочинения Кюшеваля; они служат драгоценнейшим материалом для пра- вильного воссоздания истории развития английской граждан- ственности во второй половине XVIII и начале XIX века, в эпоху постепенного созревания в ней политической свободы после бурных дней XVII века и притом под влиянием прави- тельства и парламента, далеко не чуждых нареканий во взаим- ном подкупе и безнравственнейших приемах в государствен- ном управлении. Кюшеваль ясно указывает на неоспоримое совпадение политического значения английской журналисти- ки с выраженным ею впервые явно и громко сознанием вы- соких нравственных обязанностей, на ней лежащих в отно- шении к обществу, и с провозглашенной ею необходимостью высоко держать знамя своей вещественной независимости. Даже тогда, когда английские газеты случайно поддержива- ли то или другое министерство или под влиянием обстоя- тельств склонялись к какой-либо временной уступке в своих убеждениях, – настоятельным политическим потребностям или желаниям правительства, – и тогда, заботясь о сохране- нии доброй славы своей, они тщательно отклоняли от себя всякое денежное вознаграждение, хотя бы даже предлагаемое под самою скрытной и косвенной формой. Такой именно об- раз действий в отношении к министерству Персеваля создал в свое время политическое значение известного Даниеля Стю- арта, редактора сперва «Morning Post»’a, а после «Courier»’a; он же немало содействовал тому огромному, беспримерному в Европе влиянию, которое в течение шестидесятилетнего существования своего умел приобрести себе «Times», благо- даря в особенности благоразумному, независимому характеру второго по времени издателя своего Walter’a, заведывавшего

    редакцией этой газеты с 1803 до 1847 года. В 1810 году, за- являя путеводные начала своей первоначальной газетной дея- тельности и обещая оставаться им неизменно верным, он не усомнился напечатать в газете своей объяснение, которое, ко- нечно, должно остаться почетным воспоминанием в истории английской журналистики. «Владелец этой газеты, – говорит он, – с самого первого дня своего вступления в редакцию до- бросовестно и бескорыстно защищал тогдашнее министер- ство лорда Сидмута. Газета наша продолжала и впоследствии поддерживать людей власти, но никогда не позволяла им рас- плачиваться с ней посредством такого рода полуофициальных сообщений, которые могли бы послужить к сокращению, хотя бы даже и в самой ничтожной мере, денежных издержек, со- пряженных с изданием газеты. Редактор слишком хорошо сознавал, что если б он принял от министерства подобного рода вознаграждение, он этим самым лишил бы себя права по совести осудить действия того же министерства тогда, когда они показались бы ему вредными для общества или предосу- дительными. Итак, он поддерживал министерство лорда Сид- мута единственно на том основании, что считал его, и доныне считает, министерством честным и сознательно достойным; но даже и в отношении к нему редакция не сочла возможным отказаться от полной и неограниченной своей свободы мне- ний и не соглашалась никогда принять от него какой бы то ни было услуги, хотя бы даже предложенной в самой невинной форме, ибо она не могла быть уверена, что и это министер- ство не собьется случайным образом со своего прямого пути и не впадет в какие-либо погрешности». Та же самая мысль, еще сильнее выраженная, еще, быть может, глубже сознанная, заявлена опять через 42 года той же газетой по поводу него- дования всех вождей главных политических партий в Англии на «Times» за гласное выражение им своего нерасположения к Людовику Наполеону. «Достоинство и свобода печати сами собой исчезают, – говорил тогда «Times», – как скоро печать соглашается принять положение подручническое. Если она хочет сохранить полную свою независимость и, добросовест-

    но выполняя лежащие на ней обязанности, желает приносить публике действительную пользу, в таком случае она отнюдь не должна вступать с политическими людьми в союзы слиш- ком тесные и всегда обусловливающие подчинение; она не должна приносить в жертву защищаемые ей вечные и никогда не вымирающие интересы общества – требованиям преходя- щей власти какого бы то ни было кабинета».

    Кюшеваль, лишь мимоходом и в самых общих чертах очерчивая слишком известную историю гонений, претер- пленных печатью в правление последних Стюартов, довольно подробно указывает, напротив, на позднейшие стеснения ее в XVIII и даже в начале XIX века до 1830 года; он исчисля- ет многочисленные процессы, которые вчинялись правитель- ством и парламентом против знаменитейших представителей журналистики, которыми каждый раз все более и более упро- чивалось влияние последних и которые окончательно содей- ствовали к решительному установлению в Англии преоблада- ющей силы журналистики, как четвертой, почти признанной в конституции власти. И в Англии, как и в других странах, были исчерпаны почти все ныне известные предупредитель- ные меры: штемпельная подать на газеты введена уже в 1712 г. и почти без изменения существовала до последних годов, когда она актом парламента обращена в пошлину почтовую; в том же 1712 году было уже предлагаемо в парламенте введение в английской журналистике системы, ныне существующей во Франции и требующей подписи имени автора под каждой ста- тьей; наконец, и цензура имела в Англии дни долгого, хотя и небезмятежного владычества. К сожалению, Кюшеваль пред- ставляет лишь мало данных о цензуре и в особенности об об- стоятельствах, сопровождавших ее окончательное исчезнове- ние в Англии. Пробел этот крайне прискорбен. Любопытно было бы знать, как относились в Англии XVII и XVIII века цензора к власти и к общественному мнению; любопытен был бы сохраненный, без сомнения, преданием ряд имен тех из них, которые равно добросовестно отправляли обязанности свои в отношении к правительству и к общественной мысли.

    Имена подобных скромных, но честных деятелей, в высшей степени важных в ходу общественного развития, заслуживают тщательного хранения в памяти общества.

    Книга Кюшеваля не содержит также удовлетворитель- ных указаний на существование или отсутствие в Англии принятой во Франции и некоторых других странах системы требования от газет и журналов взноса известного залога в обеспечение тех штрафов, которые судебными приговорами могут быть наложены на редакцию. Очевидно, подобная си- стема может до некоторой степени быть оправдана там, где тяжба правительства против газет подвергается рассмотре- нию суда присяжных или, по крайней мере, как во Франции, суда, независимость которого от исполнительной власти хотя сколько-нибудь ограждена учреждением судейской несо- вместимости. В таком случае невозможность ясно выразить и определить в законе проступки, встречающиеся в области печати (так называемые délits de presse*), невозможность эта отчасти восполняется самим свойством той судебной среды, которая призвана прилагать закон, по существу своему недо- статочный. Вообразим то же самое учреждение где-нибудь в другой стране, судоустройство которой не представляет тех же самых спасительных обеспечений, хотя бы, например, в Турции: нет никакого сомнения, что там, при безграничной почти и вполне безотчетной власти правительственных лиц, подобное учреждение в окончательном результате своем со- ответствовало бы лишь прямому изъятию газетных и жур- нальных редакторов от общего, для всех сословий всегда и везде существующего закона о воспрещении произвольной конфискации имущества. Ибо ничто там не могло бы обеспе- чить редакторам правильного и честного суда и нелицепри- ятного, беспристрастного приговора, призванного опреде- лить степень и меру взыскания и справедливость вменения. В этом отношении совершенно безразлична даже та цель, которая могла бы быть выставлена законом для оправдания подобного требования залога: закон был бы во всяком слу-

    * Нарушение законов о печати (фр.). – Прим. ред.

    чае равно несправедлив, даже и тогда, когда залог этот назна- чался бы им, например, для вознаграждения подписчиков на случай произвольного запрещения журнала исполнительной властью. Скажем более: достижение властью своей цели по- добным окольным путем, облекающимся как бы в наружное уважение к правам общества, не могло бы не быть почтено делом глубоко безнравственным, как по своей цели, так и по тем злоупотреблениям, с которыми неразлучно связано при- ведение подобных мер в исполнение.

    Но если сочинение Кюшеваля оставляет, таким обра- зом, в тени некоторые вопросы, касающиеся истории печати в Англии, то оно, как бы в вознаграждение читателя, кида- ет самый яркий свет на другие существеннейшие стороны того же самого предмета. Всего яснее и нагляднее выступа- ет, например, пред читателем картина отношений в Англии официальной печати к свободной печати, как к выражению общественной мысли. Нигде, быть может, не выражается так ясно, как в этой особенности, тот исключительно англий- скому правительству принадлежащий характер, вследствие которого оно является в государстве отрешенным от всякого отвлеченного, правительственного типа, нигде не выступая в отвлеченной форме правительства, как правительства, в от- личие от общества и как бы в противоположность ему, – но всегда воплощаясь в осязательный жизненный тип той или другой из значительных политических партий этого же са- мого общества и поочередно и правильно переходя из рук одной из этих партий в руки другой. Этим объясняется то за- мечательное обстоятельство, что английское правительство не имеет никакого ему собственно принадлежащего органа, не имеет никакой официальной газеты, кроме только неваж- ной «Лондонской Газеты», существующей уже с 1666 года, назначение которой исключительно ограничивается тем, что она является как бы только дневником придворной жиз- ни. Правительство или министерство вынуждено поэтому искать себе опоры в газетах и журналах той политической партии, к которой оно само принадлежит и, являясь лишь

    временным осуществлением в правительственной сфере по- литических мыслей этой самой партии, получает от ее орга- нов в области печати неподкупную, всегда правдивую, ис- креннюю посильную помощь.

    В этом отношении совершенное отсутствие в Англии отвлеченно правительственного элемента, сопряженное с полным отсутствием литературы официальной или прави- тельственной, порождает окончательный результат почти то- жественный тому, который в других странах, исключительно управляемых правительственной деятельностью, без законно- го и обеспеченного участия в этом деле общественной мысли, производится общественным равнодушием, а подчас даже не- доверием к литературным направлениям, извне, искусствен- ным путем и помимо общественного сознания сообщаемым печати. Ни огромные вещественные средства, которыми рас- полагает всякая правительственная литература, ни бóльшая доля свободы, ей предоставляемая в ущерб земской мысли, ни самый талант официальных литературных деятелей, ни даже, наконец, случайная правда их целей и стремлений – не в силах обеспечить им того нравственного авторитета и самородно- го влияния, которое бывает постоянным и исключительным уделом мысли, взращенной и созревшей при условиях полной нравственной независимости. Эта особенная щекотливость общественного сознания, эта особенная взыскательность общества к литературным деятелям, эта строгость его к тем из них, которые добровольно принимают на себя призвание безответственных официальных наставников, служит, в стра- нах еще чуждых правильной свободы книгопечатания, един- ственным, драгоценнейшим и лучшим орудием к сохранению нравственного и независимого характера печати вообще и журналистики в особенности. Поэтому только там офици- альная литература имеет действительный смысл и приносит действительную пользу, где сама возможность ее обеспечива- ется существованием вне ее иной свободной литературы, спо- собной с ней состязаться без всякого внешнего для себя стес- нения, способной в противоположность официальной печати

    выражать неподкупный, правдивый голос той независимой среды общества, которая если, подобно всякой иной среде, и не обеспечена против заблуждения, то по крайней мере не знает заблуждения иного, кроме честного и добросовестно- го. Скажем более: только при существовании этих последних условий официальная литература не представляет существен- ных неудобств для самого правительства, прибегающего к ее помощи. Только один лишь не заглушенный, громкий голос неподкупного общественного мнения может равно предосте- речь и официальный мир от слишком односторонних направ- лений, тем опаснейших, чем более они находят себе талант- ливых представителей, – и саму официальную литературу от всегда ей присущего и равно гибельного для нее искушения: или впасть в пресыщение и сон среди слишком легкого тор- жества, или же увлечься желчным, недобросовестным озло- блением против общества, мало сочувствующего влияниям житейски выгодной мудрости.

    Тула. 10 января 1859 г.

    о Православной церкви в австрии и Турции

    (Неоконченная статья)*

    В Вене застали меня первые вести из России. Везде и всегда на чужбине ожидаешь их с невольным нетерпением; но всего отраднее поражают они в Вене, где все как-то враждеб- но напоминает о России, где всякое учреждение как будто бы направлено непосредственно против ее влияния и значения; где даже всякое усовершенствование и улучшение, вводимое австрийским правительством в системе своего управления и

    * Этот отрывок, найденный в бумагах князя Черкасского, написан и за границей, на исходе 1857 года по поводу известия из Москвы о возникшем тогда «Славянском благотворительном комитете». – Прим. издателя в из-

    дании 1879 года.

    государственного или областного устройства, как бы обуслов- ливается не столько внутренним естественным развитием са- мой страны, сколько желанием и необходимостью вырвать у русской политики какое-либо орудие действия, до того вре- мени по случаю, или необходимости, или ошибке как-нибудь упущенное из виду. Ревностным в этом отношении и откры- тым помощником венской политики является другой вековой враг России – Римская церковь, наученная опытом на другой почве проигранной ею тяжбы против Екатерины II и теперь с беспримерной настойчивостью и громадными средствами предпринявшая наступательное движение против восточного Православия и неразрывно связанного с ним русского влия- ния. Но чем существеннее эти опасности для России в более или менее близком будущем, чем важнее для нее сохранение всеми возможными средствами того последнего единения, которое издавна связывает ее судьбы с судьбами восточного мира, тем отраднее, наконец, дошедший сюда, хотя и темный еще слух о том, что пробужденное общественное мнение в России готово окончательно вступить на почву деятельного участия в разрешении этого важнейшего для нас вопроса вме- сте и религиозного верования, и церковного единения, и по- литического преобладания.

    Слышно, что замышляются у нас действительные,
    практические средства на помощь нуждающихся исповедни- ков Православия без различия места их водворения, проис- хождения их, племени и принадлежности к тому или дру- гому государственному союзу. Мысль эта, принятая в этой широкой всеобщности своей, если ей действительно дано будет осуществиться в этих размерах, конечно, не лишена ни истинного величия, ни знаменательных задатков могу- щественного развития в будущем и принесет высокую честь тем, кто примет на себя труд первого ее осуществления в нашем обществе. Перед деятелями нового дела открывается широкое и разнообразное поприще.

    Из всех христианских вероисповеданий Православная церковь всех беднее вещественными благами, всех ограничен-

    нее в средствах содержания своего духовенства и внешних не-

    обходимых принадлежностей своего служения.

    Бесспорно, искание вещественных богатств и не есть дело церкви, в этом никто не усомнится, но небесполезно, с другой стороны, дать себе ясный отчет и в том, насколько в наше время и при настоящих обстоятельствах недостаток всякого рода внешних средств затрудняет успехи религиоз- ной борьбы с другими христианскими исповеданиями, исто- рическим случаем поставленными в несравненно благопри- ятнейшие обстоятельства.

    Не говоря уже о баснословно богатом римско-католичес- ком духовенстве австрийском (примас которого пользуется ежегодным доходом до 2 милл. гульденов и которого благо- состояние преимущественно утверждено на прочной основе недвижимой собственности), не говоря о почти столько же богатой Церкви Англиканской, но даже в самых скромных протестантских землях, даже и в самой Франции церковь, разоренная революцией, стоит на далеко высшей ступени ве- щественного обеспечения, чем в большей части земель пра- вославных. К тому же во всех этих государствах Церковь не вынуждена довольствоваться одной благоговейной благотво- рительностью частных лиц, иногда даже весьма щедрой, но уже по самому ей всегда присущему свойству отрывочности неспособной взойти в состязание со всегда живой, трезвой и последовательной деятельностью общественной. Напротив, церкви западные составляют предмет непрестанной заботли- вости множества более или менее обширных обществ, свобод- но образующихся из частных лиц и имеющих исключитель- ной и открыто высказанной целью возможное удовлетворение всех вещественных потребностей Церкви и содействие ей во многих из более возвышенных ее духовных целей. Это-то бо- гатство средств, эта свобода и независимость Церкви и это непрестанно поддерживающееся и обновляющееся общение с ней светского, гражданского общества, выражающееся во множестве произвольных частных союзов для подчиненного служения высшим духовным целям Церкви – вот те могуще-

    ственные рычаги, которыми преимущественно обусловлива- ются вместе и сила внешнего воздействия западных церквей, и те опасности, которым в борьбе с ними подвергается цер- ковь православная, в особенности на турецком Востоке и во владениях австрийских.

    Кроме России Православие исповедуется еще в трех государствах: в империях турецкой и австрийской и в моло- дом королевстве греческом*. В Греции участь Православия, без сомнения, почти обеспечена, – сколько непрестанно раз- вивающимися свежими силами молодого государства, успе- хам которого не могли не отдать справедливости в течение последней войны даже враждебные правительства Франции и Англии, столько же и самостоятельным, синодальным устройством народной Церкви, обеспечивавшим свободное развитие духовной жизни почти целого миллиона греков. Да- леко в худшем состоянии находится Церковь во владениях австрийских и турецких, и трудно даже решить положитель- но, в котором из этих двух государств ей суждено переносить более тяжелые испытания; ибо если в Турции бедность ее во- пиюща, если она подчинена там самому грубому произволу и насилию, если в известных случаях недостает ее служителям и исповедникам даже самого первого обеспечения – обеспе- чения жизни, то взамен этих внешних благ, по крайней мере, поддерживается она глубоким сознанием своего ни на мину- ту не прерывающегося мученического подвига и постоянно черпает новые силы в мысли о превосходстве христианского начала над всеми прочими и о несомненности окончательного торжества его в борьбе с ним. Не таково нравственное положе-

    ние Православной Церкви в Австрии, где отовсюду окружена

    * В Северо-Восточной Пруссии существует небольшая община право-

    славная; в 1843 году она состояла из 1879 душ, из коих большая часть, т.е.

    1482, поселены были в десяти деревеньках Гумбинского округа. Но с тех

    пор численность православных непрестанно уменьшалась: в 1846 году их

    оставалось во всей Пруссии только 1675, а в 1849 – 1269. «Причина этого

    уменьшения числа православных в Пруссии, – говорит Ал. Франц в сво-

    ей «Статистике Пруссии» (т. I, стр. 23), – лежит во множестве ограничений,

    коим подвергает их закон».

    она многолетней и роскошной германской гражданственно- стью, далеко оставившей за собой доныне под гнетом ее не развившиеся зачатки западнославянского мира. Там богатое и всесильное последним конкордатом другое христианское же духовенство неутомимо расставляет ему все сети, вытканные вековым искусством и трудолюбием иезуитов. Там, наконец, правительство само охотно смешивает ненавистное себе чув- ство приверженности к Православной Церкви с чувствами преступного упования и надежды на Россию и под личиной громко, хотя и невольно высказанных в 1849 году и никогда не выполненных обещаний всеобщей веротерпимости, посто- янно держит в мыслях своих лишь одну цель – сглажение и искоренение славянских народностей посредством римского католицизма. К тому же Православная Церковь в Австрии тщательно отчуждена от всего прочего православного мира: вследствие перенесения на Карловицкого митрополита (в Есклавонии) иерархических прав первого сербского патриар- ха Арсения Черноевича (в 1690 году перешедшего с 40 000 семьями из Турции в Австрию) и подчинения ему почти всей православной паствы австрийской, искусно разорваны все сношения даже с Царьградской церковью. Недавнее воз- ведение (15 декабря 1848 г.) той же митрополии в патриар- хию еще более упрочивает это искусственное одиночество дальней славянской Церкви, предоставленной таким образом на собственные силы и, без сомнения, более чем когда-либо нуждающейся в ласковом привете и ободрении старших, бо- лее счастливых братий. Непрерывное поддержание, напере- кор Австрии, церковной приязни и единение русского мира с юго-западными славянскими землями есть, бесспорно, дело первейшей важности, и при значительной восприимчивости последних цель эта легко может быть достигнута. Мне само- му удалось слышать от опытного очевидца, близко посвящен- ного в события последнего десятилетия в Австрии, что в это время к утверждению славян в наследованном от отцов Пра- вославии значительно содействовало событие, по-видимому, чуждое всякого церковного характера, – а именно поход на-

    ших войск в Венгрию. Добродушные славяне, видя наших ге- нералов и офицеров, убедились, что не везде родная Церковь их притеснена, и не везде паны и господа исповедуют рим- ский католицизм, и, по свойственной человечеству слабости, стали отныне еще более уважать веру, под хоругвями которой ликовали свои победы многочисленные рати русского войска. Число этих православных славян Австрии разно определяет- ся различными статистиками, и цифры эти еще не согласова- ны новейшим из них, Карлом Чёрнигом. Как бы то ни было, паства Карловицкого патриарха и семи его епископов может быть, кажется, безошибочно и притом в самой меньшей мере определена в 1 700 000 душ*, живущих в 1443 приходах; а с присоединением Буковины и Далмации число православ- ных превзойдет 2 000 000. Всех православных епископов в Австрии ныне считается 11. Патент веротерпимости 4 марта

    1849 года на словах позволил и этим православным епископам свободно заведовать делами своей Церкви и съезжаться на со- боры для рассуждения о них. Но на деле вышло иначе: только один раз, по свидетельству самого Чёрнига, дозволено было им в самом деле соединиться, и то лишь в Вене и в ту самую первую минуту переворота в 1851 году, и притом не иначе, как под ближайшим руководством министра вероисповеда- ний. С тех пор явление это, столько необходимое для поддер- жания правильной церковной жизни и единства, уже более не повторялось, и Бог знает, удастся ли ему когда-либо вновь повториться. В прошедшем веке, после страшных восстаний австрийских сербов в 1750-х годах, отчасти разрешившихся значительными переселениями их в Екатеринославскую гу- бернию, венское правительство также временно разрешало четыре православных собора, сряду один за другим, между

    1763 и 1776 годами.

    Несравненно многочисленнее австрийской православ-

    ная паства в пределах Турции, хотя счет ее еще сбивчивее

    * �ietopis, за 1850 г., сербское издание в Пеште, считала 1 716 697 душ. Фре-- лих вслед за некоторыми другими принимает до 1 900 000, из коих сербов до 900 000, а значительная часть остальных – влахи или румыны.

    счета православных австрийских и еще более затемнен раз- норечивыми и преднамеренно запутанными вычислениями преимущественно новейших католических писателей. При- мером и доказательством такого преднамеренного искажения истины может служить, между прочим, взаимное сличение хоть бы таблиц, представленных в томе I, на стр. 22 и 25, и в т. II, на стр. 177, замечательного, впрочем, во всех отношени- ях сочинения «Lettres sur la Turquie», где опытный взор, кроме многого другого, легко усмотрит самое вопиющее противоре- чие в определении общего итога славянского племени в Тур- ции и частной численности турецких славян православного исповедания: пристрастный писатель нимало не усомнился для своих целей забыть в вычислениях своих более миллиона православных славян, им самим в другом месте своего труда указанных; не усомнился также без всякого рассуждения и оправдания уменьшить почти на 400 000 цифру православ- ных влахов, из придунайских княжеств выселившихся в Тур- цию, хотя эта цифра, как он сам знает, утверждается на до- кументальной основе.

    Как бы то ни было, число всех православных в Турции должно быть принято по крайней мере в 12 милл., из коих около 11 милл., живущих в Турции европейской, остальные же, большей частью – греки, в Малой Азии и Египте. В Ев- ропе 51/ милл. падает на долю славянского племени – болгар, сербов, босняков и пр.; около 41/ милл. – на долю влахов или румын; последний миллион состоит из греков, которые, не- смотря на числительное меньшинство свое, доселе по пере- стают занимать преобладающее место в церковном управ- лении. Из местных церквей только три успели достигнуть самостоятельного развития под управлением митрополитов: Валахская, Молдаванская и Сербская; Болгарская, невзирая на различие языка и племени, доселе состоит в непосред- ственной иерархической зависимости от Константинополь- ского патриарха и, коснея в безвыходной бедности, конечно, более всех прочих нуждается в помощи России и более всех имеет на нее право.

    На этот-то славянский элемент Православной Церкви в Турции преимущественно и была направлена до 1852 года вся сила западного миссионерства и, к сожалению, дóлжно ска- зать, она успела возыметь на него разрушительное действие. Известно, что пять лет тому назад Католическая Церковь уже считала в турецкой империи до 760 000 последователей, счи- тая в том числе и униатов, и что около половины всего коли- чества составляли славяне. Самым восприимчивым к римской проповеди из всех славянских племен являются босняки, не- прерывно завлекаемые римским духовенством в унию: сто лет тому назад из их среды к последней принадлежало еще едва

    50 000; ныне их завлечено уже более 150 000 неутомимой дея- тельностью боснийских францисканцев, с необыкновенной дальновидностью издавна устроивших отличные училища для образования священников из самой среды обращаемого племени. Этому гибельному для Православной Церкви об- разу действия суждено, кажется, в настоящее время распро- страниться и сделаться одним из главных орудий в руках всех многочисленных католических братств, посвятивших себя делу распространения римского влияния на Востоке. Эту жестокую борьбу Римская Церковь ведет с той неутомимой последовательностью и тем разнообразием просвещенных и действительнейших средств, которые часто возбуждают за- служенное удивление в самих противниках, заставляя их на время забывать о многих темных сторонах латинской пропа- ганды, и глубокое изучение которых составляет настоятель- нейшую потребность для тех, кто подвергается ее ударам. Разнообразные орудия римских успехов могут быть подведе- ны под следующие четыре главные разряда: миссионерство, забота о народном воспитании, обеспечение извне средств местных римских епископов и духовенства, наконец, поли- тические выгоды, укрепленные за членами католической об- щины на Востоке. С 1776 года, по уничтожении Папой ордена иезуитов, восточная миссия передана собственно братьям ла- заристам; но иезуиты лет 20 тому назад вновь возвратились в Сирию, вновь завели там дома свои и проникли в неизведан-

    ную еще никем глубь ливанскую. Те и другие могут служить высоким образцом самоотверженной, хотя, без сомнения, слишком преданной мирским интересам проповеди. Ежеднев- но возрастающее число лазаристских училищ мало-помалу вытесняет народное воспитание из греческих школ, подвергая вместе с тем детей и юношей беднейшего сословия всем со- блазнам обучения хорошего и крайне дешевого, весьма часто даже дарового, но сопряженного с ранним усвоением латин- ских начал. Лазаристы не довольствуются первоначальным воспитанием юношества: они и сотрудники их основали еще четыре обширных заведения для гимназического, или кол- легиального, образования, – заведения, пользующиеся гром- кой известностью на Востоке; они устроили типографии, из которых наводняют весь Восток книгами преимущественно духовного содержания и писанными в духе, без сомнения, не враждебном латинству на темы вроде жизни патриарха Фотия и Михаила Керуллария.

    В этой своей деятельности они получают драгоценную помощь от бесчисленного множества иных религиозных братств, союзов и обществ, находясь в живой, постоянной и непосредственной связи со всем духовным и гражданским обществом просвещенного Запада; в их деле усердно участву- ют и так называемые Братья Христианского Учения, и Девы Св. Викентия де Поль, и Сестры Милосердия, и Общество распространения веры, и множество других. И это дружное и живое движение по единожды пробитой стезе не только не прерывается ни на минуту и не остывает, но с каждым днем усиливается и возрастает. Вместе с ним усиливается и воз- растает в неимоверной степени с самого начала последней войны и забота европейского общества к делу католической пропаганды на Востоке: не таясь ни от кого, не укрываясь ни за какими дипломатическими вымыслами, она смело и бодро выступает вперед, во всеоружии гласности и свободы книго- печатания, опираясь с одной стороны на общественное мне- ние, с другой – на деятельную помощь Папы и духовенства. Деятельность католического мира в течение самых послед-

    них годов ударилась с необыкновенной стремительностью на придунайские княжества и там ищет прочно укрепить влияние Римской Церкви, как первый шаг к дальнейшим политическим успехам; здесь первостепенную роль играет богатейшее духовенство австрийское, ничего не жалеющее для получения себе завидной добычи. Таким образом недав- но образовалось новое общество в неслыханных еще разме- рах – «Общество, находящееся под Покровом Беспорочного Зачатия Божьей Матери»; главное место его – Вена, и лозунг его деятельности – распространение австрийского влияния. С другой стороны, так называемое «Общество распростра- нения веры» издавна сорит деньгами на содержание духо- венства в 16 епархиях, подведомственных Латинскому Иеру- салимскому патриарху...

    II

    заПиски кНязя в. а. ЧеРкасскоГо

    По кРесТьяНскому воПРосу

    1-й проект постепенного освобождения крестьян

    Вопрос об освобождении крестьян обратил на себя вни- мание как правительства, так и частных лиц. В стремлении своем воссоздать гражданскую личность целого сословия, составляющего огромное большинство русского народа, пра- вительство разнообразными путями старалось достигнуть своей цели: оно провозгласило крестьян казенных свободны- ми, даровав им право приобретать на собственное имя землю; оно учредило «свободных хлебопашцев»; наконец, указом 1 апреля 1841 года* оно вызвало на это поприще и деятельность частных лиц, предоставив дело освобождения произвольному соглашению самих землевладельцев и крестьян. Отныне ста- новится священным долгом каждого гражданина спешить со своей лептой на жертвенник пользы общественной и подвер- гнуть беспристрастному суду общественному то, что могли внушить ему обстоятельства или опыт...

    При изыскании этих средств мы не должны упускать
    из виду, что в настоящем вопросе принимают живое участие

    * Здесь, очевидно, ошибка: указ об обязанных крестьянах, о котором идет речь, обнародован 2 апреля 1842 года. – Прим. издателя в издании 1901 года.

    три лица, из коих каждое имеет свои собственные интере- сы, часто находящиеся в борьбе с выгодами других сторон: это – сам крестьянин, помещик и государство. Примирить по возможности противоречащие выгоды этих сторон – вот главная задача!.. Выгоды крестьянина требуют, чтобы, полу- чая свободу, он не вступил в бедственный разряд бобылей, пролетариев. Он должен иметь оседлость, принадлежать к общине, иметь недвижимую собственность. Свобода будет ему постылым даром или, лучше, гибелью, если не соединить с ней твердого поземельного владения, которое для бедняка, особенно лишенного всякого образования, есть лучшая нрав- ственная опора.

    Выгода помещика требует, напротив, чтобы поземельная собственность осталась за ним: при настоящем государствен- ном устройстве она одна отделяет его от низших по полити- ческому достоинству классов; одна она может сохранить его влияние на народ, поставив пролетария в безусловную зависи- мость от землевладельца.

    Среди этих двух противоречащих стремлений возвы- шается интерес высший, государственный: чуждое эгои- стическим выводам той и другой стороны, государство одно вполне может сознавать высшие, общественные потребности и поставить себя превыше личных предрассудков и личных страстей. Государство действует во имя будущности, и пото- му оно должно искать твердого упрочения судьбы крестьян, а не установления какого-нибудь частного отношения, которое сейчас пришлось бы опять изменить. Поэтому, с одной сторо- ны, государство должно стремиться к полному материальному обеспечению крестьян, но вместе с тем не должно забывать с другой – что законные выгоды помещика не могут быть при- несены в жертву другому сословию, что нравственное влияние помещичьей власти есть во всяком случае могучий рычаг в ру- ках опытного управления.

    Из соображения этих трех первенствующих в деле эман- сипации интересов, выводятся три главные, доныне исключи- тельно имевшиеся в виду способа освобождения крестьян.

    1) Освобождение их без награждения их землей и с пра- вом перехода от одного владельца к другому – или полным, как бывало у нас встарь, или ограниченным, как то было положено для губерний остзейских.

    2) Освобождение с известным, большим или меньшим, количеством земли в виде свободных хлебопашцев и с разру- шением всех прежних отношений к помещику.

    3) Учреждение крестьян обязанных. Рассмотрим каждое:

    1) Естественно, что помещики лучше всего желали бы освобождения крестьян без земли: им хотелось бы дать им сво- боду и поставить их в полную от себя зависимость, основанную на слишком неравном между богатым землевладельцем и бед- ным бобылем договоре, в зависимость большую даже, нежели зависимость теперь существующая, ибо она не смягчалась бы даже влиянием чувства нравственного, которое теперь играет также важную роль в отношениях между помещиком и крестья- нином. Но едва ли кто-нибудь может серьезно подумать о по- добном предположении: достаточно вспомнить, что такое поло- жение вещей существовало у нас уже 250 лет тому назад; чтобы найти исход из него Россия принуждена была пожертвовать даже свободой большинства народа. История не возвращается к од- нажды исчерпанным формулам. Что касается до более или менее остроумных видоизменений того же самого плана, придуманных в начале настоящего столетия изобретательным умом немцев, горький опыт остзейских губерний достаточно обнаруживает всю важность и обманчивость слишком корыстных расчетов.

    2) Гораздо возвышеннее во всех отношениях другой
    план – учреждение свободных хлебопашцев. К несчастью, в первообразном своем начертании он едва ли имеет большую практическую исполнимость: слишком немногие помещичьи крестьяне довольно богаты, чтобы воспользоваться открыв- шейся для них возможностью откупаться с достаточным коли- чеством земли от господ своих.

    Впрочем, план этот нашел сочувствие в благородном тульском дворянстве: на выборах 1843–44 года несколько

    гг. дворян входили к г. начальнику губернии с проектом – от- пустить каждый в имении своем крестьян на волю с награж- дением их землей по 1 дес. на ревизскую душу и освобожде- нием их от всех прежних отношений к господам. За это они просили только перевода на вновь освобождаемых крестьян из долга опекунскому совету 45 руб. сер. С самого первого взгляда представляются следующие недостатки в предложен- ном плане: а) вознаграждение, требуемое гг. дворянами, может быть несколько уменьшено без значительного для них ущер- ба. b) Уступаемое ими крестьянам количество земли слишком мало: ибо считая даже по 3 души на тягло, на каждое тягло по этому расчету приходилось бы, следовательно, только по 3 каз. дес. – исключая отсюда необходимую для крестьян деся- тину лугов и землю, находящуюся под дворищем, конопляни- ком и огородом, остается немного более 1/ дес. тридцатной в поле на тягло, или менее половины того, что теперь в Тульской губернии составляет минимум оставляемой на долю крестья- нина земли. С этого бездельного клочка земли тягло на трех душах решительно не может прокормиться при теперешнем состоянии земледелия. Следовательно, подобным распоряже- нием значило бы поставить крестьянина в полную денежную зависимость от соседа-землевладельца у которого он должен бы был принанимать себе землю. Конечно, количество усту- паемой крестьянам в собственность земли не должно превы- шать меры необходимого для его содержания, – иначе сосед- ний помещик не будет в состоянии найти наемных рук для обработки собственной земли, а равно и отдавать собственные порожние земли внаймы жителям близлежащих селений. Но тем не менее эта необходимая мера должна быть соблюдена. с) Этот план мгновенно разрывает все связи между помещи- ком и крестьянами и лишает их той естественной опоры, того, так сказать, воспитания, которое они от него легко и удобно принять могут при продолжении, даже в состоянии свободы крестьян, нравственно-юридических отношений между ними и бывшим владельцем. С другой стороны, с осуществлением этого плана правительство становится в непосредственное со-

    прикосновение со всей нимало не приготовленной к свободе массой помещичьих крестьян, чрез что все государственное и местное управление должно было бы неимоверным образом осложниться. На это предложение свое господа дворяне по- лучили следующий ответ: что правительство принять его не может, ибо оно прямо противоречит основной мысли его – со- хранить за дворянством поземельную собственность.

    3) Учреждение крестьян обязанных довершает пятый

    год своего существования*; в течение этого уже довольно продолжительного срока осуществились только два примера установления этого сложного отношения, и то под влиянием совершенно случайных обстоятельств. Уже этого одного до- статочно, чтобы понять, как далеко оно не соответствует по- требностям народным. Ближе всматриваясь в учреждение это, мы открываем в нем следующие два главные неудобства: во- первых, отсутствие для помещика всякого возможного внеш- него обеспечения, что заключенные условия будут свято со- хранены; отношение слишком сложное заставляет сильно сомневаться, чтобы при несколько возвышенном оброке, в на- туре или деньгами, он мог быть легко взыскиваем с почитаю- щих себя почти свободными крестьян; во-вторых, учреждение это не могло быть принято, как последнее слово законодатель- ства для устроения судьбы низшего сословия, ибо, с одной сто- роны, оно приковывает крестьянина к земле, к одному месту, не менее состояния крепостного, с другой – освящает навеки в крестьянском быту общинное владение землей, эту самую первообразную и несовершенную форму поземельной соб- ственности. Зато, рассматриваемое только как ступень пере- ходная между крепостным состоянием и полной свободой, учреждение обязанных крестьян представляет ту огромную выгоду, что значительно облегчает этот переход и постепен- но воспитывает крестьян для этого нового состояния, мало- помалу заменяя для него власть помещика властью общины.

    * Так как кн. Черкасский полагал, что указ об обязанных крестьянах был об- народован в 1841 году (см. стр. 1), мы можем предположить, что настоящий проект написан в 1846 г. – Прим. издателя в издании 1901 года.

    Итак, для начертания плана дóлжно избрать средний путь между свободными хлебопашцами и обязанными кре- стьянами, стараясь совместить выгоды тех и других и избег- нуть их недостатков.

    На это возразят: но правительство решительно объяви- ло, что оно не сочувствует плану наделения крестьян землей в собственность – следовательно, всякое подражание проекту тульских дворян становится невозможным...

    В деле столь важном и новом позволено всякому челове- ку заблуждаться, лишь бы он заблуждался добросовестно и бескорыстно. Нам кажется, что едва ли в ответе, сообщенном правительством гг. тульским дворянам, не скрывается более глубокая мысль. Действительно, насчет продолжения за дворян- ством собственности поземельной уже самый предложенный проект достаточно должен был успокоить правительство: он из дворянской собственности выделял крестьянам слишком не- значительное количество, которое притом, как замечено выше, скорее ставило их в еще большую зависимость от помещика, нежели обеспечивало им независимую участь. Итак, можно по- лагать, что более глубокая мысль руководила правительством в его отказе: смеем догадываться, что Высочайшего утвержде- ния не воспоследовало потому, что план этот не представлял достаточных ручательств с другой стороны; он разрывал все связи нравственного порядка между договаривающимися сто- ронами и таким образом лишал государственное управление необходимого на время посредствующего звена между им и крестьянином – власти помещичьей. Сохранись она в той мере, в какой она изложена в Положении об обязанных крестьянах, и правительство будет едва ли не равнодушно – получит ли по- мещик от крестьянина единовременное вознаграждение, или будет взимать с него годичный оброк. На этом основании сме- ем предложить следующий план. Помещик выделяет крестья- нам своим на каждое тягло (считая тягло по 3 ревизских души) по сор. десятине в поле и еще сор. десятину на луга, огороды, дворище и проч., итого на тягло 4 сор. дес., или 51/ дес. казен- ных, что составляет на душу 1 дес. и 1866 саж. = 1 д. 31/ . Цен-

    ность десятины можно положить в 37 руб. сер. Итого ценность уступаемой земли = 65 руб. 68 коп. сер.

    На крестьян с землей приходится долга Опекунскому со- вету 50 руб. сер. Итак, каждое тягло должно в течение 37 лет платить в оный по 9 руб. сер.

    Остальная за тем часть ценности уступаемой земли с крестьян не взыскивается помещиком, но они под названи- ем крестьян обязанных облагаются годовым оброком – по

    1 четв. ржи и по 2 четв. овса с тягла или со всего количества сор. дес. в поле.

    Отношения между помещиком и крестьянином остаются так, как они изложены в акте гр. Воронцова.

    Хлеб собирается помещиком натурой по примерному за- молоту в самое время уборки и в снопах привозится крестья- нами на его гумно. Дозволяются всякие сделки с обоюдного согласия для замены оброка натурой оброком денежным.

    Повинности, таким образом возлагаемые на крестьян, гораздо легче теперь существующих: оброчные крестьяне Ве- невского уезда при этом же самом количестве земли нигде не платят менее 15 руб. сер. с тягла, кроме разных поборов. Пола- гая же четв. ржи по 7 руб. 50 коп., а четв. овса в 5 руб., весь пред- положенный здесь оброк не превышает 14 руб. сер. Крестьяне, состоящие на запашке, конечно, еще гораздо более отягчены.

    При этом в течение 37 лет обязанные крестьяне освобож-
    даются от казенного долга. От правительства зависит дозво- лить им откупаться от него и прежде означенного срока, буде они на то могут собрать нужный капитал.
    Помещик же при таком далеко не излишнем наделении крестьян землей легко может с выгодой отдавать им свои по- рожние земли внаймы, или, и сам занимаясь обработкой их, найти между ними вольных работников.
    Правительство без всякого пожертвования со своей стороны содействует освобождению крестьян, и продолже- ние власти помещичьей, в законных пределах ограниченной, служит ей лучшим ручательством сохранения спокойствия общественного.

    От правительства может зависеть постановить:

    1) Чтоб по истечении 37-летн. срока и уплаты казенного долга, но не прежде, крестьяне могут откупиться окончательно от помещика и платимого ему оброка, единовременно внести ему известную наперед назначенную сумму денег по оценке уступаемой земли.

    2) Чтоб, откупившись окончательно от помещика, они могли, наконец, приступить и к внутреннему межеванию от- дельных участков волостной дачи.

    записка о лучших средствах к постепенному исходу из крепостного состояния

    Уже более девяти месяцев Россия пользуется выгода- ми ценой большой крови и пожертвований купленного мира. Общественная молва, согласная в том и с официальными удо- стоверениями, возвещает, что правительство после двухлет- ней напряженной борьбы России с целой Европой решительно хочет направить ее на путь временно покинутый внутренне- го преуспеяния вещественного и духовного. Сам собой есте- ственно возникает в общественном сознании целый ряд вопро- сов внутренней политики, ожидая от правительства и отчасти от общественного мнения разрешения своего в том или другом смысле. Между ними первое, самое яркое место занимает во- прос о продолжении, видоизменении или коренном уничтоже- нии крепостного права.

    Самое возникновение этого вопроса в той силе, в какой
    слышится он в сознании каждого человека, как бы, впрочем, ни был он лично к нему расположен, избавляет беспристраст- ного созерцателя от праздного и ни к чему не ведущего труда доказывать, что учреждение это в настоящем развитии своем стало вредно для общества и государства и что необходимо ис- кать средств для врачевания этого зла.

    Поэтому и мы оставим без внимания эти общие рас- суждения, способные лишь раздражать умы и излишние для всех тех, кто признает несомненную потребность в настоящее время разрешения вопроса о крепостном праве, и осмелимс